"Помню, как-то раз, когда мы, несколько человек, осматривали новый комплекс, строившийся вокруг Моссовета, Каганович указал на институт Маркса-Энгельса и спросил:
- Кто, черт возьми, проектировал это "страшилище"?
...Плоская приземистая серая глыба института Маркса-Энгельса (и Ленина, чье имя мемуарист не хотел поминать всуе в этом контексте. - Л. К.) и в самом деле, представляла собой сооружение чрезвычайно мрачное".
Проектировал возмутившее Кагановича здание лет за десять до описываемого осмотра архитектор Чернышев, Сергей Егорович, хорошо известный автору мемуаров. Именно он при Хрущеве исполнял должность главного архитектора города Москвы. И я думаю, Чернышев стоял где-то вблизи Лазаря Моисеевича, когда тот задал сакраментальный вопрос. И он же, Сергей Егорович, значится в числе главных авторов сталинского Генплана 1935 года, исключавшего всякий намек на авангард.
Конструктивизм невзлюбил Сталин. С ним это чувство разделили его соратники. Именно вождь в сложившейся системе координат, в сущности, играл роль главного архитектора Москвы.
(Когда Никита Сергеевич вернулся на Старую площадь, 4, первым секретарем ЦК, то возлюбил "плоские серые глыбы", которыми возмущался прежде. Хрущев, будучи в роли главного зодчего столицы, заполонил коробками из плоских стен новую Москву.)
Другой парадокс истории состоит в том, что Хрущев, раскрыв двери сталинских лагерей, в эти самые лагеря и на казнь отправлял вместе со Сталиным, Кагановичем и соратниками тысячи заключенных. В их числе оказались 35 из 38 бывших секретарей МК и МГК. Отвечая на вопрос, как такое могло случиться, Хрущев, с трудом подбирая слова, дал невразумительное объяснение: "Когда заканчивалось следственное дело и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление... те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был". Подписывал безоговорочно все жуткие приговоры и "тов. Хрущев".
За два года до пуска метро взлетела в небо под Москвой первая наша ракета. И ее история связана с Китай-городом. Мимо него носил ракету на плече молодой человек в форме летчика-инженера Сергей Королев. Она весила больше пуда, напоминала трубу сигарообразной формы. Выйдя из трамвая, будущий Главный конструктор космических ракет приносил это "изделие" под индексом "09" в "Деловой двор" напротив Варварской башни. Там ставил трубу посреди коридора Наркомата тяжелой промышленности СССР и давал объяснения любому, кто останавливался возле ракеты, в надежде найти высокопоставленных покровителей.
Тогда в Китай-городе опять нечем стало торговать. ГУМ второй раз ликвидировали. Кого только не разместили в опустевших линиях! Наркомат зерновых и животноводческих совхозов СССР со всеми главками и трестами заимел адрес - улица Куйбышева, 1. Ильинку переименовали в честь покойного члена Политбюро, как все улицы Китай-города. Они получили названия, ласкавшие слух большевикам: 25 Октября - вместо Никольской, в честь Николая Угодника; атамана Разина - вместо святой Варвары. На третьем этаже линий в помещении № 246 пульсировало "Главмолоко". Сколько тогда главков наплодили, чтобы крутить забуксовавшие колеса социализма: "Главсоль", "Главсахар", "Главчай", "Главхлеб", "Главспирт", "Главтабак", - все были там при деле, а страна не могла вдоволь поесть и попить.
В малом корпусе ГУМа в Ветошном переулке, 17, одно помещение досталось курсам по реактивному движению. Историки науки считают их первым университетом космонавтики. Слушателям, мечтавшим о полетах на Луну и на Марс, читали лекции будущий академик Стечкин, профессор Ветчинкин, инженер Цандер. То были не беспоченные романтики, хотя помянутый инженер и мог во время лекции бросить в массу слушателей лозунг: "Вперед, на Марс!" Каждый тезис лекторы курсов подкрепляли математическими расчетами, техническими решениями. Цандер кроме теории занимался практикой, руководил бригадой Группы изучения реактивного движения, сокращенно ГИРД. Ее начальником назначили 25-летнего Сергея Королева. Не верившие в ракеты авиаторы называли ГИРД - Группой инженеров, работающих даром. Хлебные карточки у ракетчиков, как тунеядцев, отнимали. А они, несмотря на голод, безденежье, делали свое дело в подвале Садовой-Спасской под лозунгом "Советские ракеты победят пространство!".
Там еще одной бригадой ГИРДа руководил инженер Михаил Тихонравов, как Королев, ходивший по Москве в форме летчика-инженера. Его ракета стартовала первой 17 августа 1933 года. Полет длился 18 секунд, но запомнился всем, кто видел запуск "09", на всю оставшуюся жизнь. Второй взлетела ракета конструкции Фридриха Цандера.
(Профессор Тихонравов, главный конструктор первого советского спутника, отрецензировал в рукописи мою книжку "Земная трасса ракеты". Вышедшую двумя изданиями большим тиражом эту маленькую книжку я успел подарить Сергею Павловичу Королеву, чье имя цензура вымарала. Фундамент всех достижений космонавтики СССР заложили молодые московские инженеры и механики за тридцать лет до 12 апреля 1961 года - триумфа бывшего первого секретаря МК и МГК Никиты Хрущева.)
Хотя пишут, что в Китай-городе никто не жил, это не совсем так. На доме в Старопанском переулке ходячее утверждение опровергает мемориальная доска с образом жившего здесь с 1931 по 1968 год художника Алексея Измалкова. Скульптор-маринист в годы Великой Отечественной войны служил главным художником наркомата по военно-морским делам. По долгу службы без устали ваял моряков рядового и начальствующего состава. Не выходил никогда за круг тем, милых Старой площади, лепил без конца Ленина, одного и с матросами. Увековечил Чапаева и "Анку-пулеметчицу". Но над могилой Измалкова на Введенском кладбище установили бронзовую "Марфу". Этот образ вдохновлен не морем, а пением Надежды Обуховой, исполнившей на сцене Большого театра роль Марфы в "Хованщине".
На Старую площадь после Кагановича и Хрущева пришли другие люди. Им не пришлось заниматься строительством с прежним размахом. Кабинет первого секретаря МК и МГК занял фаворит вождя Александр Щербаков. Бывший красногвардеец учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, институте красной профессуры. Он секретарствовал в Союзе писателей СССР, разных обкомах партии, прежде чем "сел на Москву". А на Тверской, 13, "отцом города" назначили бывшего стрелочника и токаря, выпускника института красной профессуры, секретаря МГК Василия Пронина.
Никто Генплан 1935 года не отменял. Но Сталин утратил интерес к тому, что строилось в Москве, его внимание приковал театр военных действий на Западе. По инерции вождь совершил последний объезд новостроек, ему показали, как преображается улица Горького. Пронин решил, настал подходящий момент попросить у правительства средств на жилье. И услышал в ответ:
- ЦК знает, у многих москвичей тяжело с жильем. И все же, несмотря на это, придется потерпеть. Вы видите, Польша растоптана Гитлером. На Западе идет война. Теперь, видимо, все больше и больше надо отдавать средств и материалов на оборону. Пора москвичам и ленинградцам основательно заняться укреплением противовоздушной обороны. Вносите предложения об укреплении противовоздушной обороны Москвы. ЦК вас поддержит.
На следующий день машина первого секретаря МК и МГК рванулась со Старой площади к Спасским воротам Кремля. Город начал готовиться к грядущей войне.
СЕКРЕТ "ПОДЪЕЗДА № 3"
Германские самолеты разворачивались, чтобы сбросить бомбы на Москву, над стрелкой, хорошо видимой с высоты. Они падали на Кремль, Большой театр, Арбат, улицу Горького, Китай-город. 28 октября 1941 года здание на Старой площади, 6, "словно подскочило". Фугас весом в 1000 килограммов попал точно в цель, разрушив МК и МГК партии, погубив людей. В тот злосчастный день воздушная тревога объявлялась два раза ночью и четыре раза днем. Вечером загрохотали зенитные орудия, когда шло совместное заседание бюро МГК партии и Военного совета Московской зоны обороны.
- По какой цели ведется стрельба? - запросил по телефону военных, выйдя из зала заседания, встревоженный председатель исполкома, глава городской власти.
- Над Москвой летает самолет противника...
Спустя миг с грохотом вылетели окна и двери. Все руководство Москвы, секретари горкома, генералы чудом избежали гибели. Бомба пролетела в нескольких метрах от стола, где они заседали. Пострадавших вывели из горящего дома задним ходом во двор. А все, кто ждал в приемной встречи с руководством - погибли. В их числе оказался драматург Александр Афиногенов. Его пьесы шли на сцене лучших театров, одна из них, "Машенька", пользовалась небывалым успехом. В дни войны писателя назначили заведовать литературным отделом Советского информационного бюро, игравшего роль рупора правительства СССР. Ежедневные сводки с фронта "от Советского информбюро" слушала по радио вся страна и мир. Драматург пришел на Старую площадь к непосредственному начальнику. Александр Щер- баков, будучи секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК, руководил по совместительству Совинформбюро. Сталин считал его идеологом, поручал роль 1-го секретаря Союза писателей СССР, когда советских литераторов возглавлял Максим Горький.
Уехавшего из Москвы на Украину Хрущева заменил в МГК Александр Угаров, секретарь Ленинградского горкома, "хороший и умный человек, которого я уважал", по словам Никиты Сергеевича. Но Угаров ничего не успел. Со Старой площади вождь отправил его погибать на Лубянку. Москву возглавил Щербаков. Кроме всего прочего, он в годы войны занимал посты заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии, имел погоны генерал-полковника. Такая колоссальная нагрузка раздавила его в 44 года. Отпраздновав Победу 9 мая 1945 года, на следующий день Щербаков внезапно умер.
О нем Хрущев отзывался так: "Подстраиваясь под Сталина, он псевдоруководил Главпуром РККА, спился и вскоре после войны умер. Остался один Попов - неумный человек и грубый администратор. Он настроил против себя многих людей. Но за это Сталин его не прогнал бы. Однако на него пришла анонимка, в которой Попов изображался заговорщиком. Конечно, никаким заговорщиком он не был". Георгий Попов, бывший любимец вождя, чуть было не разделил вместе со своей командой участь руководителей Ленинграда, уничтоженных с клеймом "заговорщиков". Бывшего первого секретаря МК и МГК отправили в провинцию руководить заводом , благодаря Хрущеву, посчитавшего донос клеветой. Он хорошо знал всех, помянутых в анонимке.
Ни о ком так плохо не высказывался Хрущев, как о Щербакове, "гнуснейшем человеке", "подхалиме", "цепном псе", который "грыз людей и буквально на спинах своих жертв выдвигался". В подтверждение всем обвинениям он приводит единственное происшествие, случившееся на "Ближней даче". Тогда три друга, Маленков, Берия и Хрущев, чтобы не спиться во время ночных застолий у Сталина, сговорились вместо вина наливать в бокалы подкрашенную воду. Ее для них подавали в винных бутылках. Щербаков случайно отпил подделку и громогласно разоблачил "заговорщиков", отделавшихся тогда легким испугом. (Я был свидетелем того, как Хрущев искоренял память о "гнуснейшем человеке". После митинга на "ВДНХ" по случаю открытия новой линии метро поезд с почетными пассажирами во главе с Никитой Сергеевичем остановился на следующей станции - "Щербаковской". А дальше почему-то долго не отправлялся. По перрону забегали люди. Рабочие получили приказ - сбить со стен литеры с именем Щербакова. Так, на следующий день все узнали об "Алексеевской".)
Правил Москвой "один Попов", пока Сталин не вернул на прежнее место испытанного Никиту: "Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились там в украинского агронома". Начался последний московский период деятельности Хрущева. Первые три года пришлось ему достраивать высотные дома и пышные станции метро. А после смерти Сталина, став первым секретарем ЦК, он произвел революцию в градостроительстве.
Москва деревянная и каменная при нем стала железобетонной. У первого секретаря родилась идея фикс: собирать дома из деталей, как автомобили на заводе. Вручную, кирпичной кладкой, сделать это было невозможно. Пришел конец кирпичу, из которого строили со времен Ивана III. Наперекор мнению всех авторитетов, Хрущев сделал ставку на сборный железобетон. Ему страстно хотелось дать людям достойное жилье, решить задачу, которую коммунисты не могли выполнить с 1917 года, пообещав народу светлое будущее. Поэтому Хрущев долгое индивидуальное проектирование заменил молниеносным типовым. За год Москва начала строить вместо 400 тысяч квадратных метров жилой площади - 5 миллионов! Пятиэтажные панельные дома с малометражными, но отдельными квартирами на одну семью, стали благожелательно называть "хрущевками", прощая им низкие потолки, крохотные передние и кухни, прочие недостатки. В новостройки с радостью перебрались из бараков, подвалов, развалюх и коммуналок - миллионы. Спустя четверть века "хрущевки" в сознании всех превратились в "хрущобы". Но город обязан Хрущеву не только типовыми домами. Москва в новых границах, МКАД, Лужники, Дворец съездов и Новый Арбат, гостиница "Россия", Останкинская телебашня - все это связано с именем Хрущева.
Он передал ключи от Москвы Екатерине Фурцевой, первой в истории женщине, правившей городом. Она стала первой и последней в составе Президиума ЦК, откуда ее неожиданно и без всякой видимой причины вывели. Фурцева вскрыла себе вены и чуть не погибла после предательства тех, кого считала друзьями. При Хрущеве она избиралась вторым секретарем МГК. По Москве ходили слухи, что Екатерина чуть ли не любовница Никиты. Ее красота и жизнелюбие давали повод любым сплетням. Дочь текстильщика и сама недолгое время ткачиха поднялась по ступенькам партийной лестницы до пятого этажа Старой площади, 4, где располагались кабинеты секретарей ЦК. Сейчас часто вспоминают о ее деятельности в должности министра культуры СССР. В этой роли она пребывала четырнадцать лет до внезапной смерти. Министерство помещалось рядом с ЦК, на Ильинке, 10, в бывшем роскошном частном банке. В этих стенах Фурцева принимала мастеров культуры нашей страны и Запада, приезжавших в Советский Союз, благодаря ей, на гастроли, фестивали и конкурсы.
Приняла она здесь Арманда Хаммера, американского миллиардера-долгожителя. Молодым миллионером приехал он в голодную Россию и доставил пароходом хлеб, удостоившись приема у Ленина. Из его рук получил концессию, первым начал инвестировать капиталы в экономику социализма. Делал это и при Владимире Ильиче, и при Леониде Ильиче. За выручку скупал в "пролетарской Москве" по дешевке на аукционах и в комиссионных магазинах музейные ценности. В Америке - перепродавал за истинную цену. Я встретил Хаммера в приемной Фурцевой. В тот приезд он подарил портрет кисти Гойи, как пишут, поддельный, и автограф Ленина, истинный. А получил право построить деловой центр с залом на 2000 мест на Пресне. С Ильинки проехал с ним на Кузнецкий мост в магазин "Подписных изданий" и купил неизвестный Хаммеру том Ленина, где речь шла о давнем приеме в Кремле. В толстом бумажнике миллиардера, данном мне у кассы, рублей не оказалось. Заплатил я своими. А на следующий день брал у Арманда интервью в роскошном номере 107 "Националя", где Ленин жил.
Пишут, какой Екатерина Алексеевна была обаятельной, как дружила с Людмилой Зыкиной, посещая с подругой Сандуны. Вспоминают, как поддержала того или иного творца. (От себя добавлю, благодаря Фурцевой Илья Глазунов получил мастерскую в башне дома "Моссельпрома". Она же по просьбе Джины Лолобриджиды позволила беспартийному командировку в Италию. С Рима началось триумфальное шествие художника по столицам Запада, где ему позировали короли, президенты и премьеры. Что породило злобные выдумки на московских кухнях, где страдали в изоляции от мира московские интеллектуалы.)
Главный поступок жизни, не оцененный по достоинству, "Екатерина III", она же "первая леди СССР", как называют Фурцеву сегодня, совершила до службы в министерстве. Будучи секретарем ЦК, она присутствовала на судилище, где соратники Хрущева решили снять его "с вышки". Неизвестно, чем бы закончилось обсуждение, если бы эта женщина не вышла под благовидным предлогом из зала заседания. Фурцева обратно не вернулась, а села за телефон и вызвала в Москву членов ЦК, верных Хрущеву. За что могла поплатиться головой. Слетевшиеся в столицу сторонники вернули Никите Сергеевичу власть, что позволило ему еще семь лет бурно управлять великой страной, пока те же соратники путем заговора не отправили его на пенсию.
(В Китай-город, бывший Никольский переулок, называвшийся "проездом Владимирова" в честь забытого ныне большевика, меня пригласили в "Московский рабочий". И предложили написать о Московской кольцевой автомобильной дороге. По совершенно пустой МКАД я промчался за час, преодолев 109 километров в кабине грузового ЗИЛа, как только замкнули круг, ставший границей Москвы. Рецензировал рукопись неизвестный мне Б. С. Земенков, сделавший на полях новичка сотню замечаний. Не успел я с ним познакомиться, потому что суровый рецензент вскоре умер. То был выдающийся знаток города, поэт и художник, собравший массу сведений о "Памятных местах Москвы". Так называлась его классическая книга о том, где и кто из замечательных людей жил на московских улицах.)
Никто не выпускал столько макулатуры, как "Московский рабочий", знавший некогда лучшие времена. Издательство при жизни Ленина, ставшего пайщиком, основал бывший матрос Балтики Федор Раскольников в перерыве между фронтами и дипломатическими миссиями. При нем начали выпускать "Роман-газету". Сюда принес рукопись "Тихого Дона" молодой автор, встретивший восторженный прием. Бывшему литературному консультанту издательства Евгении Левицкой, члену партии с 1903 года, Михаил Шолохов посвятил "Судьбу человека".
Став издательством МК и МГК, "Московский рабочий" завалил книжные магазины и библиотеки бесполезной литературой о "передовом опыте" новаторов заводов и полей, бригадах коммунистического труда, партийной и советской работе. Их продавали в нагрузку. Единственной, чьи книги букинисты берут поныне, была редакция краеведческой литературы, выпустившая "Из истории московских улиц" Петра Сытина. В этой редакции выходили все путеводители Москвы, книги Сергея Романюка, Нины Молевой, серия "Биография московского дома". Печатали краеведов со скрипом, им всегда не хватало бумаги, авторам приходилось годами ждать очереди, прежде чем они попадали в заветный план выпуска.
В годы "застоя" ни министерству культуры СССР, ни "Московскому рабочему" не осталось места на Ильинке. Домов улицы и Старой площади не хватало распухавшему аппарату партии. В нарушении закона о заповедной зоне "Китай-город" ЦК возвел на задворках два больших дома. Под индексом "подъезд № 6" появилось 12 этажей протяженного корпуса. Его хорошо видно с тыла, Никольского переулка. "Подъезд № 20" представляет собой девятиэтажный дом у Безымянного переулка. Все здания подземными и надземными переходами, тоннелями связаны в единый комплекс. (Войдя в "подъезд № 20" с провожатым, я дошел до первого подъезда, кабинета помощника Генерального секретаря, чтобы сообщить Горбачеву о найденных рукописях "Тихого Дона". Помог Георгий Пряхин, известный журналист, писатель, заместитель заведующего идеологическим отделом ЦК. С его помощью пытался я издать книгу о рукописях и притормозить "Пятое колесо" ленинградского ТВ, представлявшего истинного автора романа в роли вора.)
В "подъезде № 1" в кабинете номер 6 на пятом этаже находился кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС. Но самое секретное партийное заведение помещалось в "подъезде № 3", доме международного отдела ЦК. За дверью № 516 насчитывалось еще 14 секретных комнат. Денег партии в августе там не нашли. Увидели сотни печатей разных государств, штампы, бланки, бумагу, чернила, мастики, технику для подделки документов. Целый шкаф заполняли накладные усы, бороды, лысины, бакенбарды, грим, используемые для изменения внешности агентов секретных служб. Все это хозяйство принадлежало не разведчикам, а "группе парттехники". Она продолжала криминальные традиции, заложенные в бытность члена ЦК Ленина и секретаря ЦК Стасовой. Фальшивых долларов здесь не печатали. Фабриковали фальшивые паспорта, визы, меняли внешность, кому приказывала партия. Делали пластические операции. Творили "легенды", экипировали за казенный счет. Такую операцию произвели с вождем чилийской компартии Луисом Корваланом, переправив на родину, где даже мать родная его бы не узнала.
В Москве ЦК начал с гостиницы "Петергоф". Перед концом занимал 24 здания. По данным Ю. Лужкова, нежилая площадь "подъездов" равнялась 170 тысячам квадратных метров. Много это или мало? Конечно, очень много. Но сейчас парламент, как пишут, нуждается в комплексе площадью 200 тысяч квадратных метров...
Первый секретарь МГК входил в подъезд Старой площади, 6. Там 18 лет правил Москвой Виктор Гришин, о котором сегодня не вспоминают. А между тем, благодаря ему, появился для детей великолепный музыкальный театр Сац, единственный в своем роде театр зверей Дуровой. Гришин любил детей и построил для них республиканскую библиотеку на Калужской площади, художественную школу академии на Крымском валу, а еще ранее - кукольный театр Образцова. После опального Гришина властвовал в городе Борис Ельцин. Воспоминание о нем вызывает зубовный скрежет у всех, кто трудился под его началом в МГК. Менее чем за два года он сместил 23 из 33 первых секретарей райкомов Москвы, в некоторых райкомах проделал дважды эту болезненную операцию, которая порой завершалась летальным исходом. Со Старой площади Борис Николаевич намеревался перебраться на Трубную площадь, в новое здание, отдалившись, таким образом, от ЦК. Это новоселье не произошло, остались нереализованными все другие проекты бывшего заведующего строительным отделом ЦК, задумавшего соорудить трудящимся Москвы Народный дом.
Прошло мало времени, чтобы оценить объективно деятельность каждого Генерального секретаря ЦК и первого секретаря МГК. Их роль сегодня играют президент России и мэр Москвы. Юрий Лужков не дал ворваться в резиденцию поверженной партии разгоряченной толпе, которая начала бить стекла. С мегафоном в руках он поднялся на лестницу и зачитал экстренное решение городской власти, тогда единственно-реальной: "Опечатать входы в здание! Отключить водопровод! Отключить электричество! Отключить все системы снабжения!" От себя добавил: "Кроме канализации! Чтобы не наложили в штаны!" После покрытых овацией слов милиция начала опечатывать двери парадных подъездов ЦК, МК и МГК.
Из других подъездов попавших в западню выводили двумя путями, поскольку в одних и тех же зданиях помещались сотрудники двух аппаратов: и ЦК, и президента СССР. Первых - демократы подвергли пытке, провели сквозь строй толпы, осыпавшей несчастных плевками, проклятьями и более весомыми предметами. Вторым дали возможность уйти достойно. На лифте опустили в залитый ослепительным светом перрон "спецметро". Даже помощник Генерального секретаря не знал о такой оказии. Тайный путь начали сооружать в годы войны, проложив маршрут между кабинетом Сталина и "Ближней дачей". Пишу не с чужих слов. Видел на этой даче бункер, откуда вождя можно было доставить с "Ближней дачи" в Кремль, используя линию метро от Киевского вокзала до бывшей библиотеки имени Ленина. Эту линию "неглубокого заложения" вернул городу Москве Хрущев.
Вагон "спецметро" доставил спасенных от расправы в Кремль. Это случилось 23 августа 1991 года. Сегодня все "подъезды" ЦК, все 170 тысяч квадратных метров занимает администрация президента России. Зачем ей столько нежилой площади?
НИКОЛЬСКАЯ
НА "СОКРОВЕННОМ МЕСТЕ"
Среди улиц старой Москвы Никольская считалась самой духовной и просвещенной. Как во всем Китай-городе, здесь процветала торговля, но сюда шли за товаром особым: иконами и книгами. Такое положение вещей считалось "искони установившимся обычаем". Продавцы икон теснились вдоль улицы, заполняли проезжую часть, образуя толчею. Царь Алексей Михайлович упорядочил рыночную стихию, отвел Иконному ряду "сокровенное место" в деревянных лавках. Они тянулись перед двумя монастырями - Никольским и Спасским.
Поэтому назвали Заиконоспасским монастырь за Иконным рядом. По обету князя Федора Волконского построен был в нем в царствование Алексея Михайловича каменный собор. Можно годами ходить по Никольской и не заметить храм, потому что от тротуара его отделяют два трехэтажных дома под номерами 7 и 9. Они оба - начала ХХ века. Их фасадам в память о прошлом придан образ палат ХVII века. В стену втиснута башня со срубленной звонницей. В верху ее, где в пышной каменной оправе помещалась икона Спаса Нерукотворного, пробито уродливое окно. Железная дверь электриков вделана в замурованные ворота, которые прежде с улицы вели в монастырь. Через другие ворота попадаешь в просторный двор. Из него видны зубцы стены Китай-города. А во дворе тянется к небу, как высокая красная башня, собор. У него под одной главой две церкви. Нижняя - в честь иконы Спаса Нерукотворного, Спаса на холсте. (По легенде, лик Христа запечатлелся на холсте, когда Спаситель отер им лицо.(Верхняя церковь - во имя иконы Богородицы Всех Скорбящих Радость.
Образ собора относят к лучшим образцам московского барокко. Храм за сотни лет не раз обновляли, переделывали, но не сломали. Хотя поиздевались над ним большевики всласть.
На короткой Никольской сосредоточилось к началу ХХ века, не считая часовен, три собора и пять церквей! Но улицей просвещения ее называли по другой причине - на ней возникли Государев Печатный двор и Славяно-Греко-Латинская академия. Огонь в обоих очагах культуры зажгли и поддерживали цари и патриархи. Они часто наведывались в академию, чтобы увидеть и услышать племя "младое, незнакомое". Студенты разыгрывали перед ними пьесы, приветствовали стихами на латыни, греческом, древнеславянском, поражая красноречием и ученостью. В академии преподавали не только богословские, но и "свободные науки". В "Действе о семи свободных науках", разыгранном перед Петром, они перечислялись в таких словах:
Первая грамматика с правописанием,
Вторая же риторика с красным вещанием,
Еще диалектика, давша речь полезну,
С нею же музикия, певша песнь любезну.
В-пятых арифметика, щет свой предложивша,
В-шестых, астрология, небеса явивша,
В-седмых философия, вся содержащая.
Яко мати сущи тех наук владящая...
Прошло четыреста лет со дня основания в Китай-городе первого монастыря, где русских мальчиков начали учить греческие монахи, прежде чем в соседнем Заиконоспасском монастыре возникла высшая школа, совмещавшая духовное и светское образование. В 1630 году побывавший в Москве Адам Олеарий помянул "общенародную школу", где монахи учили греческому и латинскому. Греческий язык был необходим церкви для перевода и исправления богослужебных книг. Латинский играл роль международного в ХVII веке, прежде чем его заменил в ХVIII веке французский язык.
В келье монастыря за Иконным рядом поселился приглашенный в Москву царем Алексеем Михайловичем иеромонах Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович, белорус родом из Полоцка. Он обучался в Киево-Могилянской академии и польско-иезуитской коллегии, получил, таким образом, два высших образования, православное и католическое. Иеромонах учил молодых подьячих Посольского приказа так хорошо, что царь доверил ему образование наследника престола - Федора и царевны Софьи. Этот наставник первый преподнес царю поэтические "Метры", опередив всех будущих российских стихотворцев. Неутомимый творец жил по принципу "ни дня без строчки", беспрестанно занимался переводами, сочинял проповеди, пьесы, стихи. Его тяжеловесные "метры" вызывали признательность царя и лютую неприязнь патриарха. Стихи иеромонаха святейшему казались сплетенными "не из прекрасных цветов богоносных отец словес, но из бодливаго терния на Западе прозябшаго новшества, от вымышлений, еретических блядословий". Как видим, патриарх Иоаким умел доносить мысли в яркой форме.
В литературу иеромонах Самуил вошел под псевдонимом Симеона Полоцкого как основоположник поэтических и драматических жанров русской литературы. На его стихи впервые в Москве была написана музыка. Его имя я увидел на каменной плите в сводчатой трапезной нижней церкви. Под камнем могильным нашел успокоение первый русский поэт, "иеромонах честный". Другая плита посвящалась никому неведомому дворовому человеку князей Голицыных, живших вблизи на Никольской.
Третья каменная плита с эпитафией на латыни оказалась в тесном средневековом проулке между сохранившейся стеной Китай-города и стеной церкви. Латынь хорошо знал погребенный здесь Василий Выговский, не успевший прославить свое имя по причине, изложенной в эпитафии. Привожу ее полный перевод, сделанный давно, когда нашли в этой земле глиняные курительные трубки, бывшие в ходу у студентов и наставников.
"Благочестивый путник! От сего философа познай неизбежность смерти. Василий Выговский, породою Украинец, по званию философ, похвально проходивший путем жизни и философии, преткнувшись об этот надгробный камень насредине поприща, окончил тот и другой путь. Тогда как на логическом ристалище превзошел умы многих, у Москвы-реки погиб от немногих разбойников. Истинно для сего Логика свайный мост сделался мостом боевым, на котором хоть не избежал ухищрений смерти, но избежал соблазнов настоящей жизни. В лето спасения 1718 на двадцать пятом году своего возраста между терниями Логики и жалом смерти неожиданно утрачен для юношества. И так быстро окончивши жизнь, он всем показал, как следует жить".
Раскуривали трубки "логики" в просторном дворе, где сейчас торчит какая-то техническая будка. В левой части двора над стеной Китай-города нависает корпус, построенный после пожара Москвы на месте Коллегиума. В ряд с ним тянется здание бывшего Учительского, Братского корпуса. В его стенах жили и ученики, и учителя. На этом клочке земли произросли ярчайшие цветы русской культуры ХVII-ХVIII веков.
Понятно, увлеченному "латинскими силлогизмами" иеромонаху патриархия доверить воспитание православной русской элиты не могла. В Москву выписали других профессоров - ученых греков. Ими были братья иеромонахи Иоаникий и Софроний Лихуды, получившие высшее образование в Падуе. Они успешно учили латыни, физике, другим наукам, писали учебники, составили словарь "Лексикон трехязычный". За латынь и физику церковь изгнала братьев, которых считают основателями академии.
Петр не обошел ее вниманием, придал академии статус государственной, сделал более светской. При нем обучение пошло на латыни, расширилось число "свободных наук", за физику не преследовали. Император наведывался сюда не раз, бывал на диспутах, представлениях, поручал академии переводы нужных книг. После Полтавской битвы на Никольской установили Триумфальные ворота с картинами на античные сюжеты, с латинскими, греческими надписями в честь победителей. Их уподобляли героям древней Греции и Рима. Ученики в белых хитонах встретили царя и войско с венками и ветвями, пели канты, произносили "орации". В другой раз во дворе академии при большом стечении народа одиннадцатилетний князь Антиох Кантемир произнес на греческом языке похвальное слово императору.
Однажды в Астрахани Петру представили девятнадцатилетнего сына священника, преуспевавшего в науках. Пораженный услышанным, царь назвал его "вечным тружеником". Спустя год добрался тот с Каспийского моря до Никольской, где проучился два года. Из академии - попал с приключениями в Сорбонну. И там учился. "Вечного труженика", Василия Тредиаковского, избрали членом Петербургской Академии наук. Этот академик реформировал нашу поэзию, внедрил "силлабо-тоническую" систему стихосложения, основанную на регулярном чередовании ударных и неударных слогов. Его слова: "Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй", - послужили эпиграфом "Путешествия из Петербурга в Москву". Стихи посмевшего писать о любви поэта были понятны не только его ученым современникам. И нам, потомкам, они ясны без словаря:
...Скончу на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Сто мне языков надобно было
Прославить все то, что в тебе мило.
Другим дальним путем от Белого моря добрался до Никольской с обозом земляков столь же великовозрастный ученик Ломоносов. Как известно, он выдал себя за дворянина, чтобы поступить в "Спасские школы". Непонятно, зачем ему понадобился маскарад, ведь в классах сидели за партами по 12-15 лет не только аристократы, но и люди самого разного звания, разных народов.
В классе пиитики 20-летний Михайло сочинил первые стихи:
Услышали мухи
Медовые духи,
Прилетевши, сели,
В радости запели.
За ними последовали другие, которые сегодня учат в школе. Вспоминая молодость, Ломоносов писал: "Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодолимую силу имели...
С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше, как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом, жил я пять лет и наук не оставил". Эти московские пять лет пали на 1731-35 годы.
Зачем привожу все эти известные сведения? Затем, чтобы повторить давно сказанные слова, мы ленивы и нелюбопытны, не дорожим прошлым. Даже мемориальную доску в честь Славяно-Греко-Латинской академии составили с ошибкой. Похоронили в ней здания, которые сохранились в неприглядном виде. Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов, Баженов - птенцы из этого гнезда. Магницкий, сочинитель первой "Арифметики", Крашенинников, первооткрыватель Камчатки, Поповский, первый русский профессор философии Московского университета, Костров, первый переводчик "Илиады", Волков, основатель первого профессионального публичного театра - все вышли отсюда. Нет нигде указания, какие великие люди учились в этих стенах, слушали проповеди в Спасском соборе. В его трапезной большевики устроили туалет. Демократы, вернув собор верующим, завели в Братском корпусе ресторан "Борис Годунов".
Во времена первых Романовых напротив Государева Печатного двора существовал монастырь, увядший сам собой без злодейства власти. На Николсьской, 8, в каменном мешке белеет одиноко церковь. Вернувшийся в Москву из ссылки боярин Салтыков в память о счастливом исходе дела получил разрешение построить в своей усадьбе каменную церковь Успения. Ни в одной из фамилий не насчитывалось столько бояр, фельдмаршалов как из Салтыковых. Пятеро из них служили наместниками царя в Москве со времен Петра. Построенная боярином церковь служила приделом деревянной церкви Жен Мироносиц. В нее через дорогу с Печатного двора приносили святить книги. Рядом стояла деревянная церковь Михаила Малеина. Обе они сгорели, монастырь упразднили, а Успение в стиле нарышкинского барокко - чудом сохранилось. Теперь это приходский храм, куда вернулась жизнь.
Книги Печатного двора после освящения шли на продажу. Улица стала самой книжной в Москве. На Никольской завел в конце ХVIII века дело купец Матвей Глазунов, торговавший книгами, в том числе изданными типографией Новикова, известного масона. По его процессу попал на четыре года в острог и купец, став, таким образом, первым заключенным, пострадавшим за распространение крамольной литературы.
Глазунов выкупил у графа Шереметева дом на Никольской рядом с Печатным двором. Здесь открылся самый крупный книжный магазин Москвы. При нем помещалась библиотека для чтения. Сюда захаживали самые известные писатели, включая Пушкина. За Глазуновым потянулись на улицу другие книготорговцы. В первой четверти ХIХ века из тридцати московских книжных магазинов на ней насчитывалось 26! В их числе была лавка Академии наук, "где всякие книги продаются". И ее дом перешел в руки преуспевавшего Глазунова. Матвей с младшими братьями Иваном и Василием основал книготорговую и издательскую фирму, известную всей читающей России. (Она погибла в конце 1917 года.)
Сын Ивана Илья Глазунов в конце жизни Пушкина тиражом 5000 экземпляров издал "Евгения Онегина". После гибели поэта весь тираж раскупили до последней книги в один день. Сын Ильи Александр Глазунов открыл в 1859 году книжный магазин на Кузнецком мосту, 20, ставший одним из лучших в Москве. На этом месте торгуют литературой до наших дней, сюда переместился центр книжной торговли.
На Никольской перед революцией насчитывалось два книжных магазина Ивана Сытина и еще с десяток других, торговавших всеми новинками России и Европы. За домом Глазунова (на его месте аптека Феррейна) у стены Китай-города шла торговля старыми книгами. Лавки букинистов в Никольском тупике были такой же достопримечательностью старой Москвы ,как лавки букинистов на набережной Сены.
С этой традицией покончили недавно, построив за спиной Ивана Федорова на месте последнего букинистического магазина шикарный бутик, где продавцов всегда больше, чем покупателей. Вопрос - знали ли те люди в управе, префектуре и мэрии, принявшие такое решение, что они творят?
Бывшая усадьба Салтыковых попала в руки Федора Михайловича Чижова.
"Мужем сильного духа и деятельного сердца", - назвал его Иван Аксаков. Имя "мужа" перешло к построенному им на месте боярской усадьбы капиталистическому подворью, казавшемся огромным зданием. "Я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье", поражался герой рассказа Салтыкова-Щедрина, увидевший город после 1848 года. В подворье помещалась гостиница, конторы, магазины.
О жизни Чижова век назад вышел "Краткий биографический очерк", но она достойна книги серии "Жизнь замечательных людей". Бедный костромской дворянин, отказавшийся в пользу сестер от родового имения, сам себе проложил путь. Блестяще закончив Петербургский университет, он преподавал студентам математику, защитил диссертацию "о теории равновесия" на степень магистра философии. И вдруг издал книгу "Паровые машины" с чертежами. На другом крутом повороте перевел с английского языка "Историю европейской литературы ХV-ХVII веков". Математик, магистр философии несколько лет корпел в библиотеках Венеции и Ватикана над четырехтомной историей Венецианской республики. В Риме сдружился с Александром Ивановым, исхлопотал ему деньги, позволившие дописать "Явление Христа народу". На свои средства профинансировал три посмертных издания Гоголя, с которым дружил, как и с другими московскими славянофилами.
"Опять я сбился с пути - прочь история искусств, принимайся за политическую экономию, за торговлю и промышленность. И то сказать, это вопрос дня, это настоящий путь к поднятию низких слоев народа", - писал Чижов, затеяв издание журнала "Вопросы промышленности". Он издал "Приблизительные соображения о доходности предполагаемой железной дороги от Москвы до Ярославля". Они оказались точными. Чижов нажил миллионы, построил железные дороги из Москвы в Вологду, из Москвы в Курск, организовал товарищество пароходства по Белому морю и Ледовитому океану. Его биография - иллюстрирует понятие - "широкая русская натура". Другая такая широкая натура жила на Никольской в ХVIII веке. Но о нем - в другой раз.
ДОМИЩЕ НА ДОМИЩЕ
Было время, когда Никольская начиналась у Ивана Великого. Она уводила из Кремля через Китай-город в столицы русских княжеств. Древней улице семь веков, семьсот лет! Где эти столетия, камни далекого прошлого?
Их было много на холме, одном из семи легендарных, где улица выходит на Лубянку. Это место любили снимать фотографы для почтовых карточек. В одном углу сгрудились башня, ворота и три храма. На фоне стены они создавали прелестную картину средневекового города, достойную и объектива, и кисти. По фотографиям видно, какие невосполнимые утраты понесла старая Москва, по праву именовавшаяся "Третьим Римом". Француженка Сталь назвала ее "татарским Римом".
Башня встала у дороги, по которой с великими почестями доставили икону Владимирской Божьей Матери. Ее пронесли на руках из Владимира, чтобы укрепить дух защитников Москвы, ожидавших страшного нашествия. По невыясненной историками причине хромой Тимур развернул конницу. Это случилось 26 августа 1395 года, в тот самый день, когда москвичи встретили Владимирскую. Нечаянное избавление приписали чудотворной иконе, самой чтимой в русском царстве. На воротах башни висел список, точная копия оригинала, хранившегося в Успенском соборе.
Владимирскую Богоматерь считала своей покровительницей Наталья Нарышкина, жена царя Алексея Михайловича. Рядом с башней царица возвела церковь в честь иконы. Одноглавая, небольшая - она была в стиле, в каком любили строить Нарышкины, названном в их честь - нарышкинским барокко. Храм поражал великолепием. Икону Спаса написал "жалованный иконописец Оружейной палаты" знаменитый Симон Ушаков, современник Нарышкиных. Царица прислала сюда дорогую церковную утварь; шитую шелком по серебряной парче пелену внесла Елизавета Петровна. Икона Богоматери представала в золотой ризе, окладе, усыпанном жемчугами и драгоценными камнями. Ее подарил живший на Никольской граф Николай Шереметев.
Все пошло прахом. Изгнав верующих, советская власть передала церковь, словно в насмешку, милиции под клуб. От него милиционеров вскоре избавили, когда прокладывали первую линию метро. Тогда же полетел под откос под колесами локомотива партии Ленина-Сталина, мчавшегося на всех парах к коммунизму, храм Троицы в Полях. Впервые он помянут в 1493 году. Поле в данном случае означает судебный процесс особого свойства. Важные запутанные дела, которые не поддавались уразумению судей, решались путем боевого поединка. Тяжущиеся, как некогда богатыри, сходились у церкви, уповая на помощь Бога, поэтому поединок назывался "судом Божеским". Сражались дубинами в доспехах, решение принималось по принципу "кто одолел, тот прав". Порой истца и ответчика уносили мертвыми. Выясняли отношения и менее кровавым способом - кто кого перетянет за волосы. Побежденный переносил победителя через соседнюю реку - Неглинку, на плечах... При Иване Грозном поле заменили крестным целованием, проходившем на Никольской, куда мы сейчас подойдем.
Название Троицы в Полях пережило дерево и камни. Последний раз на прежнем месте храм возвели в стиле ампир. Строили десять лет, завершили в 1834 году. Спустя ровно 100 лет разрушили до основания. Священник церкви Николай Соловьев составил в 1887 году "Летопись Московской Троицкой, что в Полях, церкви". (Эту книгу c автографом автора мне подарил Эммануил Филиппович Циппельзон. Последний из могикан племени московских букинистов, известный коллекционер, купил "летопись" у Троицы, где сотни лет торговали книгами.) Священник детально описал сделанные прихожанами вклады, иконы "замечательные по древности и искусству", библиотеку, хранившуюся в "ясеневого полированного дерева шкафу" в алтаре Никольского придела. Там среди сотен изданий берегли "Требник Петра Могилы" Киевской печати 1646 года, переживший пожар 1812 года. Что пощадил огонь, французы - не пожалели "молодые хозяева земли".
Соседствовала Троица на Никольской с часовней, самой большой в Москве. В ней хранились привезенные с Афона мощи святого Пантелеймона, жившего при мучителе христиан императоре Максимилиане. Казненный врач прославился исцелением слепого, растратившего имение на безрезультатное лечение. На открытках часовня выглядит большим собором, настолько высок и велик ее купол, паривший над округой. Под ним постоянно толпились верующие, вымаливавшие исцеление "немощным и не спящим". Часовне Пантелеймона придал в 1883 году невиданный масштаб преуспевавший московский архитектор Каминский, ученик Тона. Им построена масса зданий Москвы во второй половине ХIХ века. Вся русская архитектура того времени в глазах разрушителей никаким памятником не являлась. Часовня разделила судьбу Троицы, Владимирской, стен и башен Китай-города.
Никольская выглядит почти одной высоты и одного времени цельной улицей, исключительной в своем роде. Фасады, известные нам, появились "всего ничего", на рубеже ХIХ-ХХ веков. Они-то и придали улицам за стенами времен Ивана Грозного облик московского Сити.
"Домище на домище, дверь на двери, окно на окне", - писал Иван Кокорев в журнале "Москвитянин" о Китай-городе. Процесс сжатия, уплотнения начался до отмены крепостного права, "великих реформ". Не дожив до них, этот замечательный публицист в "Московских рынках" назвал Китай-город местом "самой многозначительной деятельности столицы", где представлена товарами вся Россия, все сопредельные с нею страны:
И все, чем Лондон щепетильный
Торгует, прихотьми обильный,
И по балтическим волнам
За лес и сало возит к нам.
В одном из рассказов Салтыкова-Щедрина Никольская и соседка Ильинка удивляют героя: "Дома на этих улицах стояли сплошною стеной и были испещрены блестящими вывесками". Уже тогда здесь никакой "Москвы - большой деревни" не осталось! Ни тебе садов, ни заборов, как в Замоскворечье, никаких парадных дворов за оградой, как на Мясницкой и Покровке. Какие сады и ограды, когда дерева на улице днем с огнем не найдешь. А зеленый островок Никольской, 6, всплыл после того, как рухнул с неба сбитый в дни войны "Юнкерс". Павший самолет разрушил трехэтажный дом. Восстанавливать его не стали, разобрали и на пустыре посадили несколько деревьев, когда-то росших здесь в изобилии.
В здешнем бору сын Александра Невского Даниил, приняв в 1296 году титул московского князя, на радостях основал Богоявленский монастырь, первый в Москве. Закинув в бору сети, чтобы поймать птиц, услышал юный боярский сын Елевферий голос: "Алексий! Что напрасно трудишься? Ты будешь ловить людей". С этим именем вошел в историю церкви и государства митрополит Алексий. Двадцать лет он жил в монастыре, получил в его стенах замечательное образование. Отсюда переселился в Кремль, где правил, пока подрастал Дмитрий Донской.
На месте деревянного собора Богоявления Иван Калита заложил, как писал летописец, "церковь каменну и сияет же отовсюду и всеми православными народы видима аки зерцало". Сегодня это зеркало светит золотым куполом над алыми восьмигранными башнями. Под одной его главой два храма - верхний и нижний в стиле барокко. Украсился Китай-город этим большим собором, возведенным на месте обветшавшего - времен белокаменной Москвы в конце ХVII века. На 30 сажен, свыше 60 метров, поднялся над землей золоченый купол. Кто возвел это великолепие? Неизвестно. Два надгробия Голицыных исполнил знаменитый француз Гудон. Артель итальянцев под руководством Фонтана украсила собор скульптурным декором. Сотни лет храм служил усыпальницей знатных фамилий, живших рядом с монастырем князей Голицыных, Долгоруких, Юсуповых, графов Шереметевых... Их имена не помогли, когда закрывали церкви и разрушали древнюю Москву. Одни мраморные надгробия разбили, другие вывезли в Донской монастырь, когда в нижний храм засыпали зерно, а верхний превратили в общежитие.
Со времен Алексия в монастыре переписывались и переводились книги, которые привозили из "Второго Рима" греческие монахи. Они жили в кельях обители, когда приезжали к московскому митрополиту. Колония греков отсюда перебралась в монастырь, возникший рядом на Никольской. Одним концом она выходила к Никольским воротам Кремля, другим - к Никольским (они же Владимирские) воротам Китай-города. Все три названия утвердились после основания Николы Старого. Так называется монастырь, помянутый летописцем в 1390 году. В нем, перед тем как занять престол в Кремле, "облечеся в святительский сан ... у Николы у Старого и поиде во град Москву" митрополит Киприан, много лет добивавшийся этой чести. У монастыря было и другое название - Никола Большая глава у крестного целования. Сюда после отмены поля у Троицы приводили целовать крест, присягая судьям говорить "правду и только правду".
У монастыря есть третье название - Никольский Греческий. Русские цари пожаловали его грекам-монахам в знак особых заслуг перед православной Москвой. Иван Грозный отдал им жилые строения под подворье. Тогда здесь обитали и русские. Подворье называлось Афонским, в нем останавливались монахи, приезжавшие с Афона, полуострова в Греции, где сосредоточено множество православных монастырей. При Алексее Михайловичем монахи привезли список иконы Иверской богоматери, величайшей святыни Афона. За этот бесценный дар царь передал грекам монастырь со всеми строениями в вечное пользование и разрешил вести службу на греческом языке.
Рядом с монастырем Петр подарил дом верному союзнику Дмитрию Кантемиру, бывшему господарю Молдавии, осевшему с большой свитой в России после неудачной войны с турками. Император пожаловал ему титул российского князя, богатые имения. В Москве князь стал прихожанином и вкладчиком Николы Старого. Поражение не сломило его волю к жизни. Он неустанно занимался не только политикой, но и наукой, избранный членом Берлинской академии. Будучи советником императора, князь управлял походной канцелярией Петра. На родину ему не суждено было вернуться. Господаря-князя погребли в церкви Николы рядом с могилой жены. На деньги Кантемира над нижней церковью возвели верхний храм Успения. Тогда уже в Китай-городе было тесно.
Сын Кантемира, член многих академий мира, вписал свое имя в историю русской дипломатии как посол в Лондоне и Париже. И в историю русской литературы как поэт-сатирик Антиох Кантемир. В нашу речь он ввел такие слова, как "идея", "природа", "материя", "депутат"... Антиох прожил всего 35 лет. Его похоронили рядом с отцом и матерью в нижней церкви Никольского собора, ставшей родовой усыпальницей Кантемиров.
Куда возлагать венок в связи с грядущим 300-летием со дня рождения классика? Войдя во двор трехэтажного дома с башней на Никольской, 11, можно потоптаться на костях Антиоха Кантемира и его семьи. Как раз в центре двора стоял Никольский собор, сломанный в те же годы, когда обрушили стены и башни Китай-города. Прах Дмитрия Кантемира перезахоронили в Яссах, могилу сына сровняли с землей, как все другие захоронения.
От Николы Старого сохранились построенные на монастырской земле доходные дома с башней часовни над крышей. Не земле места ей не хватило. Неистребим след, оставленный монастырем в русском просвещении. В его кельях жили хорошо образованные люди, прошедшие курс наук в университетах и академиях Европы, когда их не было в первопрестольной. Живший в Москве в 1670-1673 годы Якоб Рейтенфельс в донесении Тосканскому герцогу о Московии обратил внимание на "Греческий двор, уступающий, впрочем, несколько, пожалуй, Греческому подворью в Риме". На Никольской задолго до этого свидетельства образовался очаг высокой европейской культуры. В монастыре переводили и переписывали книги. Это обстоятельство взял в расчет Иван Грозный, когда решил "изложити печатные книги", основать в своем царстве Государев Печатный двор рядом с Никольским греческим монастырем.
"И явились некие хитрые мастера печатному делу званием Иван Федоров да Петр Мстиславец и начаша быти печатные книги". В отстроенных специально для типографии хоромах Иван Федоров 19 апреля 1563 года начал и 1 марта 1564 года закончил печатать, на радость Ивану Грозному, красочно изданный "Апостол" с гравюрой апостола Луки. Это первая русская точно датированная печатная книга, до нее выходили другие, но без выходных данных. К ним, как полагают, Иван Федоров тоже руку приложил, иначе вряд ли бы мог так лихо начать, выпечь не первый блин комом, а издать сразу полиграфический шедевр. На царское дело Иван Васильевич не жалел денег, "нещадно даяше от своих царских сокровищ", потому что знал, типографии давно есть при дворах других государей Европы. И еще потому, что больше не хотел терпеть "растленных" рукописных книг, с грубыми ошибками, допущенными переписчиками, "ненаученых сущих и неискусных в разуме и хитрости" грамматической.
Чтобы увидеть древнюю типографию, нужно войти во двор Никольской, 13. В его глубине видна Правильная палата, где занимались текстом и набором правщики, игравшие двойную роль - редакторов и корректоров. Их обязанности доверялись хорошо образованным людям. Служил правщиком монах Сильвестр Медведев, знавший латынь, греческий и польский, поэт и писатель, составитель первого "Справочника книг, кто их сложил". Его издали полтора века спустя после того, как Сильвестру отрубили буйную голову за приверженность царевне Софье. В другой сохранившейся Книгохранительной палате помещалась первая публичная библиотека Москвы.
Обе эти палаты в ансамбле Печатного двора времен Ивана Грозного появились в царствование Алексея Михайловича. Его сын начал на этом месте издавать первую русскую газету "Куранты", печатать книги придуманным им гражданским шрифтом. Первая из них была "Геометрия".
После пожара 1812 года появилось на месте разобранных строений здание Синодальной типографии в готическом стиле. Ее образ напоминает исчезнувший фасад ХVII века. В новые стены вживлены белокаменные резные колонны сломанных палат. Над воротами распростерлись лев и единорог - герб Государева печатного двора. Издавали здесь книги до 1918 года. Тогда эта типография, одна из лучших в Москве, перебралась отсюда от ленинского Кремля подальше - в Троице-Сергиеву лавру.
Пройдя по Никольской, трудно увидеть древние храмы. Одни - сокрушили воинствующие безбожники, другие прикрыты фасадами доходных домов. Ими плотно застроены владения, приносившие большие деньги монастырям. Поэтому башни часовен взлетали на крышу, поэтому соборы оказывались в каменных мешках. В одном, где стоял Никола, мы побывали. Другой знаменитый собор Спаса во дворе - нас ждет.
СТРАСТИ ГРАФА НИКОЛАЯ
Улицы Китай-города вдвое короче тех, что тянутся от Кремля к Садовому кольцу. Ночью они безлюдны. Никто в домах не живет. Но в прошлом картина была иная. До революции здесь насчитывалось около 20 тысяч постоянных жителей. Вечером окна не гасли. Свет зажигали постояльцы гостиниц, меблированных комнат. От них остались забытые названия - "Калязинское подворье", "Суздальское подворье", "Славянский базар"... Нет их больше. Когда еще улицы Москвы запестрят, как встарь, названиями, притягательными для приезжих. Должны и у нас появиться не только сногсшибательные отели, но и сотни гостиниц каждому по карману. Как в Париже и Риме...
Что такое подворья? В средневековой Москве они служили постоялыми дворами и принадлежали монастырям, расположенным далеко от столицы. Назывались их именами. Троицким подворьем владела Троице-Сергиева лавра, Иосифовским - Иосифо-Волоколамский монастырь... Остановиться в них могли не только монахи. Со временем подворья превратились в гостиницы или торговые дома.
На Никольской, 8, по одному адресу "Чижовского подворья" значились магазины, конторы и гостиница. Нужда в подобных комплексах была велика, прибыль настолько большая, что даже такие богатые и знатные аристократы, как графы Шереметевы, сдали в аренду родовое владение и фамилию "Шереметевскому подворью". Оно сегодня - в лесах, возрождается. Бывшее графское владение на Никольской, 10, тесно застроено. Иван Кондратьев в "Седой старине Москвы", изданной в 1893 году, с грустью писал:
"Теперь дом Шереметева далеко не тот, каким был ранее даже до шестидесятых годов. Самый дом находился в глубине, и перед ним расстилался обширный двор, огороженный прекрасной решеткой. Дом имел огромное крыльцо, на котором сверкали огромные граненые фонари. Здание представляло три стороны квадрата, примыкая с одной стороны (с запада( к владениям Чижовых. С этой именно стороны и были жилые помещения палат. В шестидесятых годах по линии Никольской улицы на порожнем месте дома было выстроено новое трехэтажное здание, которое и заслонило старинные палаты".
Прекрасная решетка, сверкающие фонари и старинные палаты не устояли под напором "железного века", уступили место доходным домам. Точно такая история произошла в других владениях, принадлежавших знатным фамилиям. В лучшем случае аристократы сдавали в аренду здания, где сами не жили, в худшем - продавали все: и недвижимость, и землю.
...У палаты на Никольской зимой 1730 года заливалась слезами Наталья Шереметева. Мимо нее везли гроб с телом юного Петра II, умершего внезапно от оспы. Орден Андрея Первозванного нес ее жених и ближайший друг покойного императора князь Иван Долгорукий, которому оставалось недолго жить до лютой казни - четвертования.
Среди "птенцов гнезда Петрова" Пушкин помянул героя Полтавской битвы фельдмаршала "Шереметева благородного". Его потомки жили на Никольской в роскошных палатах, которых нам никогда больше не видать, как всех других старинных зданий, превратившихся в современные обычные дома.
Сыну Полтавского героя Петру Шереметеву Москва обязана Кусковым, музеем-усадьбой. Внук фельдмаршала Николай оставил другой памятник фамилии - в Останкине. Там сохранился замечательный музей-дворец, тогда как подобные усадьбы (в Кузьминках, Люблине) разграблены толпой и государством. От отца Николай унаследовал страсть к искусству, особенно - театральному. Она проявлялась сильнее жажды власти и богатства, поскольку накалялась любовью к женщине.
Вечор поздно из лесочка
Я коров домой гнала.
Лишь спустилась к ручеечку
Возле нашего села,
Вижу: барин едет с поля,
Две собачки впереди.
Два лакея позади.
Лишь со мной он поравнялся,
Бросил взор свой на меня:
"Здравствуй, милая красотка,
Из какого ты села?"
"Вашей милости крестьянка,
Отвечала ему я".
"Не тебя ли, моя радость,
Егор за сына просил?
Он тебя совсем не стоит,
Не к тому ты рождена.
Ты родилася крестьянкой,
Завтра будешь госпожа!"
Есть разные варианты этой старинной народной песни, приписываемой Прасковье Жемчуговой. Все могло быть так, как в песне. Но вышло иначе. Прежде чем стать госпожой, невестой богатейшего жениха империи, девочка, дочь горбатого деревенского кузнеца прошла школу, основанную графом. Она научилась под руководством лучших педагогов петь и танцевать, актерскому мастерству, итальянскому и французскому, светским манерам. В 11 лет сыграла роль служанки, еще через год - главную роль. Девочка стала примой театра и возлюбленной графа, забывшего прежние ночные хождения по спальням актрис. Связь с крепостной, "une de esdaves", одной из его рабынь, как говорили в высшем свете, превратилась в смысл существования, цель жизни.
Ради возлюбленной граф покинул Кусково, чтобы никто из ее деревенских знакомых не мог попрекнуть крепостным прошлым. Николай Шереметев построил в Останкине по последнему слову архитектуры и техники новый театр, где заблистала звезда Параши. Талантом, умом и женским обаянием она очаровала не только графа, но и многих современников, включая Павла Первого, друга детства Шереметева. Император и митрополит Московский Платон поддержали графа, решившего пренебречь сословными предрассудками и жениться на крепостной актрисе. Графиней она стала, по его словам, "после двадцатилетней привычки друг к другу", в 33 года. Значит, "привыкать" к будущей жене тридцатилетний Николай Петрович начал, когда ей исполнилось 13 лет. После венчания семья переехала в Петербург. Там Прасковья Шереметева недолго прожила и умерла через двадцать дней после родов сына, унаследовавшего Кусково, Останкино, владения в Москве.
На Никольской существовал еще один музыкальный театр графа, который, как пишут, соперничал с Петровским (будущим Большим) театром, поражал иностранцев игрой, декорациями и техникой. Антрепренер Меддокс, плативший в казну налог со сборов, жаловался царю на Шереметева, что тот отнимает у него зрителей. (Крепостных театров в Москве тогда насчитывалось свыше 50!)
В холода в городском театре играла та же труппа, которая летом выступала в подмосковной усадьбе. Артисты на зимние квартиры переезжали на Никольскую, где хватало места всем, настолько велико простиралось владение Шереметевых. В их руки перешло после женитьбы Петра Шереметева соседнее владение князей Черкасских, о чем напоминает название Большого Черкасского переулка.
В графской усадьбе жили артисты, художники, музыканты. Их роднило крепостное состояние. Судьбой всех распоряжался граф, и не всегда жизнь талантливых людей складывалась хорошо при всех достоинствах Шереметевых. Они отменили телесные наказания, давали крепостным высшее образование, возможность совершенствоваться за границей. Но не давали свободы. Так поступил Николай Шереметев со Степаном Дегтяревым, оперным певцом, артистом, дирижером и композитором, выступавшим под фамилией Дегтяревского. Учиться музыке граф отправил его в Италию, назначил главным дирижером оркестра, хормейстером театра и певческой капеллы, доверил обучение певцов и музыкантов. И повелевал письменно своей канцелярии: "У учителя концертов Степана Дегтярева за давание им посторонним людям концертов вычесть из жалования пять рублей и отдать певчему Чапову за объявление об оном". В год платил крепостному маэстро 177 рублей 70 копеек, тогда как приглашенным из-за границы музыкантам - на порядок больше, по 1225-1800 рублей! Слава к Дегтяреву пришла после исполнения написанной им первой русской оратории "Минин и Пожарский или Освобождение Москвы". Успех был столь велик, что пришлось выступление повторить. Газеты тогда писали: "Рукоплескания ...сопровождали каждую пиэсу оратории". Оркестром и хором в 200 человек управлял композитор, так и не получивший вольной. О ней не помянул в завещании покойный граф. Дегтярев умер в бедности в Шереметевском Странноприимном доме (ныне - Институт скорой помощи имени Склифосовского), построенном безутешным графом в память о любимой жене.
Ее музейный портрет в красной шали написал Николай Аргунов. В историю русского искусства вошли шесть художников и архитекторов Аргуновых, родившихся в неволе. Их работы выставлены во дворцах Кускова и Останкина, где они выполняли многие заказы. На этом основании при советской власти усадьба в Останкине называлась "музеем творчества крепостных". Хотя, конечно, это большое преувеличение, поскольку ни Кампорези, ни другие известные в Европе мастера, сотворившие ансамбль мирового класса, не родились крепостными.
Ивана Аргунова граф назначил управляющим, доверил ему хранение драгоценностей, но времени на искусство не оставлял. Его сын, архитектор Павел Аргунов, руководил строительством в Останкине. В отношении его осталось такое повеление: "...покуда не отделается вся в покоях моих работа, в скатертной стола Аргунову не иметь". Ему приходилось исполнять обязанности надсмотрщика в саду, следить за "гуляльщиками", чтобы они "фруктов, вишень, смородины и малины не рвали". Николай Аргунов и его брат Яков получили вольную спустя годы после смерти графа.
Грандиозный театр для Параши чуть было не возник на Никольской. Вот как пишет об этом Игорь Грабарь:
"Перед тем как приступить к постройке Останкинского дворца, Николай Шереметев задумал строить в Москве огромный дворец-музей на месте одного из своих домов, носившего название "Китайского", по Китай-городу, или "Никольского", по Никольской улице. Затеянный как своего рода "дворец искусств", он, по мысли создателя, должен был явиться собранием лучших произведений живописи, скульптуры и декоративного искусства. Великолепные залы предназначались для концертов, а в специально построенном театре должны были даваться спектакли".
Эта идея сменилась другим проектом, который реализовался в Останкине. А на Никольской театр возник спустя двести лет. Но прежде чем это произошло, случилось много событий и эпизодов, связанных с другими славными людьми. Соседом графа одно время был автор "Бедной Лизы" Николай Карамзин. Полжизни, самые лучшие годы прожил великий историк, писатель, журналист, поэт в Москве, где так плохо чтят память о нем. В городе нет монумента, нет ни одной мемориальной доски в его честь. Засыпан "Лизин пруд" у Симонова монастыря, сломаны дома, где он жил. Именем Карамзина названа улица в Ясеневе, тогда как дачу в черте современного города он снимал в Свиблове. Почти все сочинения и многие дела, прославившие его имя, связаны с Москвой. В ней Карамзин учился, дважды женился, издавал журналы и альманахи, где напечатал "Бедную Лизу", оплаканную не только автором, но и современниками. Восемь томов (из двенадцати) "Истории Государства Российского" написаны в период жизни в Москве. "Записка о московских достопримечательностях" считается первым московским культурно-историческим путеводителем.. В "Путешествии вокруг Москвы" проложен первый маршрут по родному краю. (Под впечатлением прочитанного спустя века я три года "путешествовал" пешком вокруг Москвы и написал книгу о всех московских окраинах.)
"Бедную Лизу" Карамзина изучают школьники. Не все знают его стихи о другой Лизе, написанные до рождения Пушкина. Эта девушка отказала богатому барину, "полному генералу", отдала руку и сердце "суженому":
Лизе суженый сказал:
"Чином я не генерал
И богатства не имею,
Но любить тебя умею.
Лиза! Будь навек моя!"
Тут прекрасная вздохнула,
На любезного взглянула
И сказала: "Я твоя!"
На Никольской Карамзин поселился летом 1800 года перед женитьбой. Молодая любимая жена скончалась год спустя после рождения дочери. Несчастный шел пешком за гробом из Свиблова до Москвы. Став вдовцом, сменил квартиру. Дом тот сломали, когда рушили стоявшие рядом церкви и стены Китай-города. Пустырь в самом конце улицы недавно заполнил торговый центр "Наутилус".
Неизвестно, где именно на Никольской обитал гениальный артист Мочалов. И он, как Жемчугова, сын крепостных. Его отец, Степан Мочалов, получивший вольную, приводил в "изумление и восхищение" знатока и критика театра Сергея Аксакова, автора "Семейной хроники" и "Детских годов Багрова-внука". Трудно назвать всех знаменитых современников, которые оставили восторженные отзывы об игре его сына в Малом театре. Природа наделила Петра Мочалова великолепной внешностью, темпераментом и чудным голосом, завораживавшим, гипнотизировавшим, возбуждавшим публику. Им сыграны в великих трагедиях Шекспира заглавные роли - Отелло, короля Лира, Ричарда III, Ромео. Но, по словам Белинского, "торжеством его таланта был Гамлет", где мочаловский "гений разделил с Шекспиром славу создания Гамлета". Мочалов играл в сочиненной им драме "Черкешенка", занимался теорией театра и писал лирические стихи.
Сочинял, публиковал стихи и философ Николай Станкевич, еще один недолгий житель Китай-города.
Сыны отечества, кем хищный враг попран,
Вы русский трон спасли, - вам слава достоянье!
Вам лучший памятник - признательность граждан,
Вам монумент - Руси святой существованье.
Не стихами в честь Минина и Пожарского, не трагедией "Василий Шуйский", признанными слабыми, вписал их юный автор свое имя в летопись русской культуры. Станкевич, погибший от чахотки в 27 лет, успел оказать влияние на умы самых известных современников - московских литераторов и ученых. По словам Белинского, он "всегда и для всех был авторитетом, потому, что все добровольно и невольно сознавали превосходство его натуры над своей".
В кружке Станкевича все подпадали под духовное влияние этого молодого философа, "харизматической личности", как теперь говорят. Он жил в 1835 году на Никольской, 23, в сохранившемся, но перестроенном доме. Пять лет спустя Николай Станкевич умер в Италии, где ему не помогли ни Средиземное море, ни ослепительное солнце.
... Пишу и все вспоминаю покойного редактора, Юрий Михайловича Давыдова, эрудита и книжника. Однажды в его номере шел мой очерк с заголовком "Китай-город". Как раз тогда разразилась маленькая война с "братом навек" за некий остров на границе. Посмотрел редактор на меня свирепо и росчерком пера вырубил заголовок: "Какой еще в Москве Китай!" Но очерк опубликовал.
ГУЛАГ НА НИКОЛЬСКОЙ
Вереница одноэтажных строений заполняла исток Никольской до конца ХIХ века, пока не появились Верхние торговые ряды. Впервые камень, стекло и металл слились в невиданный прежде вид торжища, царящего на этом месте со времен основания Москвы. "На покрытие стеклом каждого пассажа пошло 20 000 стекол 12 вершков длины и 10 вершков ширины, не считая почти 4000 штук корабельных стекол. Вес железных стропил и перекрытий достигает 50 000 пудов, хотя по своему виду железная сетка перекрытий представляется легкой и тонкой". Так по горячим следам описывал эту достопримечательность города путеводитель "По Москве" 1894 года.
Она появилась вслед за новым зданием Московской городской думы, созданной усилиями одного лица - Николая Алексеева. До него никому не удавалось убедить тысячу купцов, испокон века торговавших в Китай-городе, что им пора объединиться в акционерное общество и построить взамен обветшавших - новые лавки под одной крышей, с автономным водопроводом, электростанцией, канализацией и отоплением. Молодой "отец города" страстной речью убедил "толстосумов" и первый бросил деньги на бочку. Купцы собрали около десяти миллионов рублей и выпустили акции, по сто - каждая.
Под девизом "Московскому купечеству" неожиданно победил представленный на конкурс проект здания в русском стиле архитектора Андрея Померанцева, строившего в Петербурге. Фасады предстали без привычных портиков и колонн, напоминая боярские хоромы, но в масштабе конца ХIХ века, рассчитанном на массу посетителей. Под улицами-пассажами помещался подземный этаж складов. Здание заложили 21 мая 1890 года. Спустя три года все устремились в распахнутые двери, чтобы прогуляться между ярко освещенными салонами, заполненными модными товарами с ценниками. Так впервые покончили с азиатской привычкой торговаться с покупателем, заламывать цену. Восторжествовал девиз "покупатель всегда прав". Тогда же появилась книга жалоб и предложений. В салонах и на антресолях обосновались 1200 магазинов лучших фирм. Рядом открылось отделение Международного Московского банка, граверная и ювелирная мастерские, парикмахерская, зубоврачебный кабинет, почтовое отделение. Магнитом стал подземный "Мартьяныч". Владимир Гиляровский в "Москве и москвичах" отнес его к самым интересным московским ресторанам, поставив в один ряд со знаменитым русским трактиром Бубнова в "Казанском подворье" Китай-города, в Ветошном переулке. "Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи купцы, загуливавшие вовсю, на целую неделю. Более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии в подвалах Городских рядов "Мартьяныча".
Сюда, в отличие от трактира Бубнова, допускался "женский элемент", что придавало разгулу убойную силу и безудержное веселье".
В Верхних торговых рядах впервые не только торговали, но устраивали выставки и концерты, музыкальные вечера. Придя сюда, можно было поговорить по телефону, отправить телеграммы, решить денежные дела. Появилось и то, чего и сейчас нет: гардероб, комната отдыха, носильщики, переводчики. На этот европейского типа универсальный магазин подравнялись все. Естественно, пошли на слом стоявшие напротив ветхие строения Никольской, попавшие на снимки фотографов конца ХIХ века. На их месте появились "Никольские ряды" и другие здания, создавшие образ улицы, дошедший до наших дней.
На Никольской за годы советской власти ничего не построили, за исключением одного дома, о котором пойдет речь ниже. ХХ век улица встретила огнями роскошных магазинов и гостиниц. Рядом с Верхними торговыми рядами на Никольской, 4, помещалась "Большая городская гостиница". На четной стороне приезжие хорошо знали "Чижовское подворье", "Торговую" на Никольской, 8. Замыкало гостиничный ряд соседнее "Шереметевское подворье". В начале века в городе насчитывалось 250 подворий и меблированных комнат, не считая пятидесяти гостиниц! Так что принятая программа строительства двадцати гостиниц - малая часть того, что Москва потеряла под властью большевиков...
К числу лучших гостиниц относился "Славянский базар" на Никольской, 17. "В ней завтракает весь богатый торговый люд Москвы", - так характеризовал ее ресторан путеводитель "По Москве" за 1915 год. Это подтверждает Владимир Гиляровский, описавший великолепие московского застолья и гостеприимства. Из его очерка "Трактиры" явствует, то были завтраки особого рода. Они начинались в полдень и продолжались до трех часов. "Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часа уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями" и перекочевывали к "Яру" или на бега и скачки". О каких "журавлях" речь? Так назывались хрустальные графины, разрисованные золотыми журавлями и заполненные отборным коньком ценой пятьдесят рублей. На память опорожненный графин получал тот, кто оплачивал счет.
Без больших денег в "Славянском базаре" делать было нечего. По словам "дяди Гиляя", здесь "останавливались и петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах".
Неизвестно, какой номер гостиницы и по чьему паспорту заняла 2 февраля 1905 года красивая молодая женщина, приехавшая с небольшим багажом. В тот год террористами решено было казнить великого князя Сергея Александровича. На попечении красавицы был динамит. В номере гостиницы она приготовила две бомбы. В семь вечера к гостинице подошел одетый как лондонский франт господин с английским паспортом в кармане. Им был великий террорист и писатель, будущий товарищ военного министра Борис Савинков: "В 7 часов я пришел на Никольскую к "Славянскому Базару", и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В Большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы....". Как видим, прелюдия террористического акта происходила на улицах Китай-города. В тот день он не состоялся. И вот по какой интересной причине. Снова приведу цитату: "Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла - Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Подойдя ко мне, он сказал:
- Думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?.."
Такими были русские террористы, не убивавшие детей, в отличие от арабских террористов, без колебаний стреляющих из снайперской винтовки по младенцам в колыбели.
Есть еще один памятный день в летописи Никольской - 25 октября 1917 года. Тогда орудия красных взяли на прицел Никольские ворота Кремля. И открыли артиллерийский огонь, расчищая дорогу войскам Ленина, бравшим власть "всерьез и надолго". Никольская до 1990 года называлась улицей 25 октября.
"Купеческие сынки", завсегдатаи "Славянского базара", петербургские министры, прочие обитатели гостиниц, ресторанов, трактиров не смогли противостоять напору большевиков. Взяв власть, те покончили враз со всеми "буржуазными" заведениями, закрыли Верхние торговые ряды. Их заняли расплодившиеся советские учреждения, в частности , наркомат продовольствия во главе с недоучившимся агрономом Александром Цюрупой. Он вошел в историю тем, что на заседании "правительства рабочих и крестьян" упал в обморок, случившийся с ним по причине недоедания. То был пример легендарного альтруизма, бескорыстия, не нашедшего подражания в наши дни у министров рыночной революции. Профиль Цюрупы заполняет камень большой мемориальной доски на входе в ГУМ со стороны Никольской.
Можно на его стене установить много других досок в честь тех, кто побывал в Верхних торговых рядах, когда они служили не по прямому назначению. В годы новой экономической политики опустевшие салоны снова заполнили товары. В 1922 году открылся Государственный универсальный магазин, ГУМ. После нэпа его еще раз закрыли. В справочниках Москвы 30-40 годов значится много управлений, секторов, комиссий, обитавших в бывших лавках. Сюда осенью 1932 года пришел проститься с молодой женой Сталин. Она покончила жизнь выстрелом в себя.
"Я что-то поняла лишь тогда, когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, - пишет Светлана Аллилуева, дочь вождя, в "Двадцати письмах к другу", - а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом и происходило прощание".
По словам дочери, отец был потрясен самоубийством, разгневан, и когда пришел прощаться, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками, и, повернувшись, ушел прочь. Поступок жены Сталин счел по отношению к себе предательством, ударом в спину.
На Никольскую, в бывшее "Шереметевское подворье" ходил на службу перед арестом и казнью бывший наместник Ленина в Москве Каменев. Он же - бывший соратник Сталина, вместе с которым отбывал ссылку в Туруханском крае. Оттуда друзья весной 1917 года вернулись брать власть. Пути бывших единомышленников круто разошлись. После изгнания из Кремля Каменев три года директорствовал в издательстве "Academia", выпускавшем замечательные книги. В коридорах подворья размещались до войны редакции журнала "Октябрь", издательства "Художественная литература", доживших до наших дней, и канувшей в лету "Красной Нови". Так назывался первый советский толстый литературно-художественный журнал, где печатались классики литературы ХХ века. Они знали дорогу на Никольскую, 10.
А в бывшее "Чижовское подворье", в глубь двора, в годы перестройки переехал с Тверского бульвара журнал "Знамя" во главе с Григорием Баклановым. Он прошел войну и пишет о войне. Смелости на фронте Бакланов не занимал. В дни мира ее не хватило. Не решился опубликовать статью о найденной мною в Москве рукописи "Тихого Дона" Михаила Шолохова. Не пошел против "общественного мнения", заклеймившего Шолохова тавром "плагиатора". И другой писатель-фронтовик, Анатолий Ананьев, главный редактор "Октября", не посмел обострять отношения с "демократической общественностью". Смелости хватило у бывшего зэка, отсидевшего в лагерях десять с лишним лет, писателя Леонида Бородина, главного редактора журнала "Москва". Там и появилось первое сообщение о найденных рукописях гениального романа, написанных рукою Михаила Шолохова.
Гостиница "Славянский базар" поныне захвачена учреждениями. Больше повезло ресторану, его снова открыли. А бывший "Русский зал" передали режиссеру, драматургу и музыканту в одном лице, Наталье Сац. Она прославилась рано, создав в 1918 году (в пятнадцать лет!) первый в мире детский драматический театр. "Здравствуй, Миша!" - сказала она, вскинув в приветствии руку, войдя в редакцию, где на стене висел портрет ее друга, Михаила Кольцова. Его расстреляли. Ее отправили в лагерь. Я познакомился с Натальей Ильиничной, когда она вернулась в Москву из ссылки, не сломленная, полная идей. И сумела их осуществить. Сац основала на Никольской первый в мире детский театр оперы и балета и построила для него замечательное здание на Воробьевых горах. Она и мне пыталась помочь издать первый детский путеводитель по Москве, написала ходатайство в "Детскую литературу", но этот проект не увенчался успехом. Сейчас в старинном зале играет камерный музыкальный театр Игоря Покровского, также не имеющий аналогов.
"Чижовское подворье" одно время служило общежитием Реввоенсовета. В нем жили молодые Блюхер, Новиков, Рокоссовский, Тимошенко, Тухачевский будущие маршалы. За исключением Тимошенко, все они побывали в застенках Лубянки, откуда вырваться и прославиться во время войны удалось Рокоссовскому на земле, а Новикову в небе.
На суд после пыток обреченных доставляли на Никольскую, 23, в неприметное здание, ныне занятое городским военным комиссариатом. Одной стороной дом выходит на улицу, другой - в сторону Лубянки. Некогда в нем жил Николай Станкевич, у него, как мы знаем, собирались любители пофилософствовать. Близость к Лубянке предопределила местоположение зловещей структуры, где слов не тратили попусту. В годы "большого террора" здесь заседала Военная коллегия Верховного суда СССР. Председательствовал на ней Василий Васильевич Ульрих, член партии с 1908 года. Биография у него ясная - родился в семье ссыльных, отец - немец, мать - русская, дворянка. Окончил политехнический институт, служил в армии и ВЧК. Не имея юридического образования, судил. Вынес приговор Борису Савинкову. В истории нет более кровавого судьи. За два года, с октября 1936 по сентябрь 1938 года он вынес 30 тысяч смертных приговоров! Пишут, Ульрих за стенами судилища был тихим, добродушным, коллекционировал бабочек, носил, как Чарли Чаплин, усы. Жил в разводе в "Метрополе", куда водил проституток, пасшихся у гостиницы.
Военная коллегия заседала на третьем этаже. Процедура суда длилась в среднем 15 минут. Что бы ни говорил в последнем слове осужденный - его слова ничего не значили. Ульрих с подручными удалялся в совещательную комнату, откуда троица выходила с приговором, который обжалованию не подлежал. Расстрел приводился в исполнение немедленно. Каким образом? Заключенных конвоировали вниз по узкой лестнице. У нее, как подсчитали, 136 ступенек. Она приводила в подвал, к расстрельной стенке.
Об этом невесело писать. Но знать надо. И помнить всегда. Зал, лестница, подвал - все в наличии. Метрах в ста от места казней в сквере Лубянской площади лежит камень, привезенный с Соловецких островов. Кто его видит? Разве это монумент? Где памятник нашей Катастрофе, равной "Холокосту"? Где национальный музей злодеяний большевизма? Лучшего места для него, чем в бывшем здании Военной коллегии, - не знаю.
...А единственное здание в стиле сталинского ампира, построенное за годы советской власти, красуется на Никольской, между Богоявленским монастырем и сквером. Его разбили на месте дома, разрушенного павшим с неба германским бомбардировщиком. Построил шедевр архитектор Алексей Душкин, при Сталине главный архитектор Министерства путей сообщения. Он прославился вокзалами и станциями московского метрополитена. По словам архитектора этот дом он построил для администрации ГУЛАГа. Облицованный серым камнем, он похож на наземный вестибюль метро, отсюда, как рассказывал мне покойный автор проекта, эскалатор был способен опустить воинство глубоко в землю. У дома я увидел дорожный указатель Федеральной службы охраны. Ничего общего с проклятым ГУЛАГом она не имеет.
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ
СТРАСТИ У ЛОБНОГО МЕСТА
До недавних пор считалось, что впервые помянул "Красную площадь" не Пимен, а заезжий барон, Августин фон Мейерберг в 1662 году. Он побывал тогда в Московии и в донесении австрийскому императору назвал площадь перед Кремлем всем нам известным именем. Изданные в наши дни летописи отодвинули эту дату на год раньше. До того площадь именовалась Торгом, а после одного грандиозного опустошительного огня - Пожаром.
Да, прошло пятьсот лет со дня основания Москвы, прежде чем главная рыночная площадь стала Красной, то есть красивой, как красна девица. Этот титул дан не царским указом, а молвой, народом, заполнявшим простор, где кипела жизнь и решалась судьба не только подданных, но и самих царей. Бориса Годунова объявили государем здесь. Отсюда толпа хлынула в Кремль и убила его сына Федора. Кровавый Соляной бунт устрашил Алексея Михайловича казнью приближенных на этом месте. Три дня стрельцы и "черный люд" убивал имущих. "Красная площадь упиталась кровью многих бояр, и думных и ближних, и иных чинов людей". Первым памятником стал не монумент Минину и Пожарскому, а "почетный столб" с именами убитых бояр, описанием их вины и заслуг стрельцов. Он простоял четыре месяца до бунта, известного под названием "Хованщины", (увековеченной Мусоргским в музыке гениальной оперы).
Суд и расправа вершились у Лобного места. Его название толкуется по-разному. Одни связывают его с латинским словом - lobium, что значит возвышенное место, кафедра. Историк Москвы Михаил Снегирев видел в этом названии связь с Краниевым местом Иерусалима. На греческом языке- kranionозначает череп. Его напоминало в "святом граде" возвышение, служившее одновременно судом, местом исполнения приговоров и трибуной, где оглашались указы и известия. В Москве перед одними из шести ворот, как в Иерусалиме, возникло подобное видное место. Письменно оно помянуто в начале царствования царя Ивана, вскоре проявившем себя во всем ужасе Грозным. Явившихся к нему с жалобой жителей покоренного Пскова он обливал кипящим вином, палил им бороды и волосы, укладывал голыми наземь. Случившийся после той экзекуции страшный пожар 1547 года царь посчитал небесной карой за злодеяния, после чего покаялся перед народом на Лобном месте. Растроганные красноречием юного Ивана Васильевича москвичи слушали со слезами на глазах его речь, достойную Цицерона:
- Люди Божьи и нам дарованные Богом! Молю Вашу веру к Богу и к нам любовь... Оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых делах я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать!"
Расправа над псковичами падает на первую "эпоху казней" Ивана Грозного. Кроме нее насчитывают три других, одна другой страшнее. Последняя эпоха казней пала на жителей Новгорода. На Красной площади установили 18 виселиц, зажгли костры под котлами с кипящей смолой, в руках палачей засверкали топоры. Обреченных вешали, рубили, кололи на глазах царя, собственноручно пронзившего копьем старика. Двести трупов устлали в тот день, 23 июля 1571 года, залитую кровью площадь. Детально описаны страшные экзекуции в "Истории государства Российского" Карамзина, трудах других русских историков до революции. При Сталине лютые казни Ивана IV исчезли под пером советских ученых и литераторов, выискивавших всяческие оправдания "борьбе с изменниками боярами". Находили они оправдание и репрессиям вождя, видевшего себя неким пролетарским Иваном Грозным.
По словам помянутого Августина, на самом Лобном месте "совершались торжественно священные обряды, обнародовались царские указы и царь или боярин обращал слово свое к народу". Один из таких обрядов вошел в силу после дворцовых переворотов Смутного времени. "Когда царевичу исполняется 16 лет, его ведут на площадь и ставят на возвышенное место, чтобы весь народ его видел и мог предохранить себя потом от обмана, ибо в России явилось много самозванцев. До сего обряда царевича видят только представленный для его воспитания и некоторые из главных прислужников", сообщал другу в Лондон придворный врач царя Алексея Михайловича Коллинс, служивший в Москве десять лет.
К Лобному месту направлялись по церковным праздникам крестные ходы во главе с патриархом и государем. Ежегодно, в память о входе Христа в Иерусалим на "осляти", совершалась церемония, напоминавшая театральное действо с участием сотен исполнителей, включая царя и народ. К Лобному месту подводили белого коня, "снаряженного как осла". На него боком усаживали патриарха, и таким образом, подобно Иисусу, он следовал через Спасские ворота к Успенскому собору. Под копыта коня, которого вел на поводе царь, подстилали красное сукно, а московские дети, по примеру иерусалимских, снимали с себя одежды и бросали их к стопам святейшего.
Попытки захватить трон в Кремле не раз начинались и заканчивались у Лобного места. Здесь духовенство и бояре сообщили толпе после освобождения Москвы Мининым и Пожарским, что на царство избран малолетний Михаил Романов. Чему все были рады и, как сказано, прокричали: "Да буде царь и государь Московскому государству и всей Московской державе!" Но до этого выбора произошло много кровавых событий. И все - на Красной площади. На Лобном месте выставляли убитого царевича Дмитрия, чтобы народ мог удостовериться в его неожиданной смерти. И здесь же вскоре князь Василий Шуйский обманул москвичей: "Борис послал убить Дмитрия-царевича, но царевича спасли, а вместо него погребли сына попа". Эта ложь открыла самозванцам путь к высшей власти.
У Лобного места, встреченный духовенством и "всем клиром московским", гениальный авантюрист Григорий Отрепьев сошел с коня, приложился к иконам, присягнув православию. Сопровождавшие его литовские музыканты заиграли на трубах и ударили в бубны, заглушая пение молебна. Недолго музыка играла. Все тот же князь Василий Шуйский, увидев, что творит Самозванец, отрекся от недавних признаний, взбаламутил Москву. У Лобного места над его головой палач занес топор. Та казнь не состоялась. Самозванец, коронованный в Успенском соборе, проявил великодушие и на свою голову пощадил князя. И он во главе заговорщиков сверг Лжедмитрия с престола. Три дня в шутовской маске, с дудкой и волынкой в руках, чья музыка не пришлась по душе православным, валялся зарубленный царь на Красной площади. А у Лобного места, где чуть было не полетела на плаху голова князя Василия, толпа избрала Шуйского на царство. Четыре года (президентский срок!) продержался "боярский царь" на шатком московском престоле под ударами изнутри и снаружи.
Выдав себя за "главного воеводу" якобы спасшегося Лжедмитрия, на Москву пошел холоп князя Телятевского. Усадьба князя стояла в Китай-городе, где сейчас дом Федеральной службы охраны, на углу Никольской и Богоявленского переулка. "Главный воевода" попал в историю под именем Ивана Исаевича Болотникова. Этот самозванец "был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне, и мятежники выбрали его главным атаманом или предводителем своего войска". Так охарактеризовал этого самозванца современник. Командуя стотысячным войском, "детина" подошел с боями к селу Коломенскому, ныне оказавшемуся в черте Москвы на правах музея. Там он потерпел от воевод царя Василия поражение, возглавив посмертно список вождей "крестьянских восстаний".
При царе Алексее Михайловиче сотрясал основы Московии Степан Разин, разбойничавший на Волге и Дону. "Из-за крутой излучины вырываются десяток легких лодок и уже с веселыми прибаутками, разгуливает жигулевская вольница по остановленному каравану, выносит на берег дорогие товары и тащит в лесную глушь хозяина с приказчиком". Так живописует разбой ватаги Разина советский историк в книге о Москве. Трижды атаман приезжал в столицу, прежде чем решился на войну с царем, дважды совершал богомолье в Соловецкий монастырь, ходил в походы на крымских татар, турок, персов "за зипунами", то есть награбленным. Прославился взятием волжских городов. Впереди него летела молва, что в его войске находится царевич Алексей Алексеевич, идущий на Москву по приказу отца "побить за измену".
Самый знаменитый самозванец, Емельян Пугачев, выдавал себя за Петра III, наводя ужас на дворян при Екатерине II. При живой жене и трех детях заимел этот "царь" вторую жену в качестве "императрицы Устиньи". Захватывая крепости, учинял расправы, всем известные по "Капитанской дочке": "Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице...и через минуту увидел я бедного Ивана Кузьмича, вздернутого на воздух". Цитирую эпизод казни нескольких офицеров. А вот картина массового террора из документальной "Истории Пугачева": "Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни проводились каждый день. Овраги были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев". "Триста человек дворян всякого пола и возраста были им тут же повешены". Пушкин вынес самый справедливый приговор всем народным восстаниями: "Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный".
Степана Разина пытали и судили в здании Земского приказа на Красной площади. Четвертовали у Лобного места на эшафоте, то есть отрубили руки и ноги, потом - голову.
Емельяна Пугачева содержали в клетке на Монетном дворе на Красной площади. Члены Сената, Синода, президенты всех коллегий и "особы первых трех классов" единогласно приговорили "учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь". Что и было сделано, но в просвещенный ХVIII век, чтобы ускорить муки казнимого, изменили последовательность ударов топором - сначала отрубили голову.
"Крестьянским восстаниям" при советской власти посвящались романы, научные труды, диссертации. Именами главарей названы поныне улицы Москвы. Болотниковская, Пугачевские 1-я и 2-я улицы - как сказано в советском справочнике "Имена московских улиц", названы в честь вождей этих восстаний. "Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и другие", - заявлял Сталин, объясняя их поражения тем, что восстания крестьян не "сочетались с рабочими восстаниями".
Не только большевики питали слабость к вождям из народа. "Личность Разина глубоко поразила народное воображение и породила цикл сказаний и песен", - констатировал в 1909 году либеральный энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Творили лживые сказания и песни люди вполне образованные и имущие. Знаменитую песню "Из-за острова на стрежень" сочинил фольклорист, этнограф и поэт Дмитрий Садовников, наставник юношества, автор сборника "Загадки русского народа", умерший в Санкт-Петербурге в 1887 году. В ней, как известно, воспевается Степан Разин, бросивший за борт "персидскую княжну", после того как услышал в свой адрес упрек казаков: "Нас на бабу променял".
Поэму "Казнь Стеньки Разина" сочинил сын лавочника житель Китай-города Иван Суриков, автор вечных песен "Что шумишь, качаясь, тонкая рябина", "Степь да степь кругом"...
Точно море в час прибоя,
Площадь Красная гудит.
Что за говор? Что там против
Места Лобного стоит?..
Вот толпа заколыхалась,
Проложил дорогу кнут:
Той дороженькой на площадь
Стеньку Разина ведут...
Издатель газеты, знаменитый журналист и театрал, житель респектабельного Столешникова переулка Владимир Гиляровский сочинил поэму "Стенька Разин".
Утро ясно встает над Москвою,
Солнце ярко кресты золотит,
А народ еще с ночи толпою
К Красной площади к казни спешит...
Лютый палач, поменявшийся крестом с атаманом, неожиданно отказывается рубить Стеньку. В толпе тот увидел красавицу, которой послал воздушный поцелуй.
Оттого умирал он счастливый,
Что напомнил ему ее взор,
Дон далекий, родимые нивы,
Волги-матушки вольный простор,
Все походы его боевые,
Где он сам никого не щадил,
Оставлял города огневые,
Воевод ненавистных казнил.
Действительный статский советник академик Сергей Коненков изваял Степана Разина с ватагой. Монумент 1 мая 1919 года установили перед Лобным местом. И сам вождь пролетарской революции товарищ Ленин произнес отдаленную от истины речь, что именно "Лобное место напоминает нам, сколько столетий мучились и тяжко страдали трудящиеся массы под игом притеснителей, ибо никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием и надругательством". Улицу Варварку переименовали в честь Степана Разина. В наши дни грезил образом Степана Разина Василий Шукшин, мечтая создать о нем фильм.
Пристрастие Ленина и Сталина к самозванцам понятно. В вождях "крестьянских восстаний" вожди пролетарских революций видели предшественников, беспощадных к классовым врагам, способных на массовый террор. Непонятно другое. Поэты Садовский и Суриков умерли до революции, не успев расстаться с недвижимостью. Гиляровского уплотнили, превратив в жителя коммунальной квартиры, лишили газеты. Коненков уехал в Америку. Шукшин потерял в годы репрессий отца. Другие певцы атаманов и вождей превратились в "лагерную пыль". Что-то притягивало наших интеллигентов к образам разбойников, ходивших за зипунами", вешавших комендантов, тащивших в лесную глушь хозяев и приказчика? То же чувство, что превалирует сегодня на экранах Си-Эн-Эн, "Евроньюс", в эфире "Свободы" и "Эха Москвы". Прежде проявлялось сострадание к "борцам с самодержавием", а ныне - к "чеченским бойцам", палестинским самоубийцам и прочим кровожадным субъектам новейшей истории.
...Последние массовые казни вершились при Петре. Одна всем известна по картине Сурикова "Утро стрелецкой казни". Другой казни подверглись жители Астрахани, не желавшие жить под властью "подменного царя" без бород, которые у них были "резаны с мясом". После пыток одним отсекли головы, других повесили, третьих колесовали. У Лобного места Петр топором проложил дорогу к высшей власти. Укрепившись на троне, он превратил Красную площадь в полигон европейских нововведений, о чем - рассказ впереди. А последняя гражданская казнь здесь произошла при Екатерине II. Тогда за подлог наказали дворянина Истомина. Палач сломал над ним шпагу и ударил его по щеке. А тот вскочил и сбросил служивого на землю. Так трагедия обернулась фарсом, став еще раз иллюстрацией известного правила истории, установленного вождем мирового пролетариата Карлом Марксом.
КРАСНАЯ, ЗНАЧИТ КРАСИВАЯ
Красная площадь не раз меняла образ. Два века назад на ней торжествовал классицизм. Колоссальные здания украшали колоннады и портики. А прежде в Москве строили не так, как в Европе. Каменщики подражали плотникам и плели на фасадах узоры. Они обрамляли окна белокаменными "теремками, городками, рожками, кокошниками и звездами, жгутами, валиками, столбиками со всевозможными подвесками". Цитирую художника и историка Москвы в одном лице - Аполлинария Васнецова, назвавшего этот неповторимый стиль - русским. Но сами русские, как свидетельствует печальный опыт, свои сказочные каменные изваяния ни в грош не ставили - ломали и переделывали. Только по картинам былого видишь, какую красоту мы потеряли.
Очарование Красной площади придавали не только Кремль и Василий Блаженный. С востока возвышались государевы торговые ряды. С севера площадь замыкали Земский приказ и ворота Китай-города с башнями. Церкви "на крови", пролитой у Лобного места, снесли до Петра. Целились дулами на восток давно замолкшие пушки. Самое известное питейное заведение называлось "Под пушками". Над всем многообразием царила башня с курантами, чей циферблат вращался вокруг единственной часовой стрелки. Минуты не брались в расчет. Заморские часы боем отмеряли время царствования первых Романовых. Они пожинали плоды победы над лживыми доморощенными царями, польским королевичем. И украшали Москву. Грозную Спасскую башню увенчал шатер, отчего она стала несказанно чудной, высокой, как Иван Великий. В чем каждый может убедиться, придя на площадь. С недавних пор проезд в башню закрывают не только ворота, но и сетка, готовая рухнуть на каждого, кто решится повторить таран доведенного до безумия водителя "москвича".
Первым руку приложил к тому, чтобы площадь стала Красной, Иван Грозный. Его жизнь подтверждает непреложную истину, с которой трудно смириться - в политике гений и злодейство - совмещаются вполне. За этим царем - бессмысленные казни, убийство сына. За ним же - книгопечатание, собор Василия Блаженного.
Летопись гласит: "Того же месяца (июня 1555 года) великий государь велел заложити церковь Покров каменy о девяти верхех, который был преже древян, о Казанском взятии". Ничего похожего в архитектуре на земном шаре нет. Кажется, реализован проект абстракциониста, разбрызгавшего на купола яркие разноцветные краски. Гроздь луковиц, одна другой причудливее, висит над землей. В память всех решающих битв под Казанью Иван Грозный велел воздвигнуть восемь церквей вокруг самой высокой Покровской церкви. Она дала первое название храму - Покрова Богородицы на рву.
Но знают все храм под именем Василия Блаженного. Так звали юродивого, похороненного всей Москвой, патриархом и царем у церкви, стоявшей на месте собора. Даже Иван Грозный страшился его "яко провидца сердец и мыслей человеческих". Василий родился в Елохове, подмосковном селе, существовавшем там, где теперь Елоховская церковь. Сапожником, как хотели родители, не захотел быть. Он ушел из мирской жизни, скитался без крова и одежды, отягченный веригами. Прославился проповедями и предвидениями, среди которых грандиозный пожар, испепеливший город в 1547 году. Василия видели тогда плачущим и молящимся у церкви на Воздвиженке, где вспыхнул на следующий день огонь, рванувшийся по всей деревянной Москве.
Иностранцы, бывавшие в столице Московии спустя век после сооружения собора, слышали от русских и с охотой плодили легенду, что Иван Грозный якобы ослепил мастера, создавшего невиданное нигде в Европе и Азии столь буйное великолепие. Советник германского герцога Адам Олеарий писал: "Вне Кремля в Китай-городе, по правую сторону от больших кремлевских ворот стоит искусно построенная церковь... которую немцы зовут Иерусалимом, строитель которой по окончании ее ослеплен был тираном, чтобы уже впредь ничего подобного не строить". Этот же путешественник правдоподобно нарисовал вид собора, окруженного толпой в длиннополых одеяниях.
Кто автор шедевра? Был один строитель или два - вопрос. В Румянцевской библиотеке в ХIХ веке некий знаток Москвы некто Кузнецов, о котором кроме инициалов "И. И." ничего не известно, нашел древнюю рукопись, пролившую луч света на темную историю. Из записи в ней явствовало, что Ивану Грозному "дарова Бог дву мастеров русских по реклу Посник и Барма", которые "быша премудрии и удобни таковому чудному делу". Позднее нашли в Казани другой старинный письменный источник. В нем речь шла о единственном мастере с именем и прозвищем, что дало основание видеть творцом храма одного Посника Барму, чья жизнь в потемках. Наше прошлое хранит имена заказчиков более цепко, чем зодчих. Не только авторство Василия Блаженного ХVI века, но и авторство "Пашкова дома" ХVIII века не разгадано.
При сыне Ивана Грозного, Федоре Иоановиче, отлили гигантскую Царь-пушку, что сегодня всех удивляет в Кремле. Но прежде пугала она иностранцев на Красной площади. При Борисе Годунове, много строившем в доставшейся ему столице, поднялись Верхние, Средние и Нижние ряды, где сегодня ГУМ и другие современные здания для купли-продажи. Приезжие поражались размахом площади, многолюдьем. И шумом, исторгаемым толпой. "Не горит ли город, не случилась ли большая беда?" - подумал Адам Олеарий, побывавший здесь в царствование Михаила Романова.
Можно воображать, как гудела площадь, когда в царствование его сына и внука на ней "расходилась, разгулялась сила молодецкая". Но если сложить все дни, когда полыхали под стенами Кремля бунты и восстания, то все они едва ли составят месяц. Все остальное время, а это столетия, происходило то, что зовется словами - мирная жизнь. Века украшали Красную площадь.
Застраивали ее не только цари. На свой вклад князь Дмитрий Пожарский поставил из дерева храм и внес в него с почестями икону Казанской Богоматери. Найденный в Казани на месте пепелища чудом уцелевший в огне образ Девы Марии русские чтили как величайшую святыню. Этот образ восходит к иконе, написанной евангелистом Лукой и попавшей из Иерусалима в Константинополь. Икона считалась чудотворной, исцелявшей слепых. С нее снимали множество копий. Одна из них принадлежала князю, освободителю Москвы. С Казанской Богоматерью князь не расставался в боях и походах, он и построил для нее достойный дом на Красной площади.
На месте той сгоревшей церкви неизвестный зодчий создал Казанский собор. Кажется, над белокаменными волнами высится маяк под золотым куполом. Если Василий Блаженный - памятник победе над Казанским ханством, то Казанский собор - памятник победе над Польским королевством. К Казанской Богоматери в день освобождения Москвы, 22 октября, направлялся из Кремля крестный ход, ведомый царем и патриархом.
Есть еще одно имя, связанное с Казанским собором. Протопоп Аввакум служил в нем в возрасте Христа, пока не восстал против патриарха и царя Алексея Михайловича. С ними этот деревенский священник сблизился, когда попал в Москву, сбежав после схватки с местным "начальником" из села, где его били, "до смерти задавили", даже стреляли за неистовство. Что случалось не однажды. Во время экспедиции в Даурию, за озеро Байкал, куда его отправили священником, Аввакума избил воевода Афанасий Пашков до потери сознания.
Сельский священник, в академии не обучавшийся, мог так вдохновенно и ярко говорить, что, попав в столицу, быстро сблизился с элитой, боярами, самим царем. Это позволило ему занять место в Казанском соборе. О встречах с Алексеем Михайловичем Аввакум вспоминал: "В походы мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: благослови-де меня и помолися о мне! И шапку в ину пору мураманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом! А из кареты высунется бывало ко мне".
Но ничто не остановило его в борьбе с патриархом Никоном, земляком и недавним единомышленником. Аввакум стал знаменем старообрядцев, главой раскольников. Его сажали в тюрьмы, ссылали на край земли в самые холодные уголки Сибири. Полтора месяца он просидел в башне Братского острога, в той самой, что перевезена в ХХ веке в Коломенское, где служит экспонатом музея.
Не раз Аввакума возвращали в Москву, его селили в Кремле, с ним вели диспуты отцы церкви, увещевали. Но никто не мог его переубедить, смирить. Преданного анафеме, лишенного сана, фанатика сослали в Пустозерск. И там спустя пятнадцать лет после заточения сожгли живым в земляной тюрьме "за великие на царский дом хулы". Сожгли после смерти Алексея Михайловича, который не раз спасал его от лютой казни.
В Пустозерске Аввакум, не имея, как в Москве, многочисленных слушателей, взялся за перо и стал писателем, которого единственного называют гениальным в русской литературе ХVII века. "Житие протопопа Аввакума", написанное им о самом себе, считается шедевром, первым классическим сочинением в жанре автобиографии. Оно начинается словами "Рождение же мое в нижегородских пределах за Кудмою рекою, в селе Григорове..." Никто до него не писал так просто и понятно на русском языке для "природных русаков". Аввакум Петров вошел в историю государства и историю литературы. Однако имени его на Красной площади нет ни на мемориальной доске, ни на пьедестале памятника.
Десять лет назад на месте Казанского собора зиял пустырь, известный общественным туалетом. Понадобилась революция 1991 года, чтобы возродили храм, измеренный и сфотографированный перед сносом, когда Красную площадь лишили собора, ворот Китай-города и часовни, где хранилась самая почитаемая икона Москвы - Иверская Богоматерь.
Ее доставили с Афона при патриархе Никоне. Там сделали копию, "новую аки старую" икону Богоматери. Точно такую, что хранилась в Иверском монастыре у ворот, выбранных Девой Марией, матерью Христа. Отчего икона называется "Вратарницей". Первый ее "список" отправили в Валдайский монастырь. Второй список установили на Воскресенских воротах Китай-города. Было это в царствование Алексея Михайловича.
Прожил этот государь, отец Петра, сравнительно недолго - всего 47 лет, но царствовал долго, свыше тридцати лет. За это время успел украсить башни Кремля шатрами, возвел чудо света - деревянный дворец в Коломенском. (Его намерен воссоздать по примеру Казанского собора Юрий Лужков.) Царь Алексей устраивал спектакли при дворе, завел в Измайлове образцовое сельское хозяйство с мануфактурами, туда же на пруды завез бот, попавший на глаза его сыну, загоревшемуся мечтой о море и флоте.
Петр поднимал Россию на дыбы с Красной площади. 1 января 1700 года загромыхали двести пушек, что стояли безмолвно без малого век у стен Кремля. Пальба длилась неделю! Так артиллерийским салютом царь дал знать всем подданным московитам, что наступил новый 1700 год от Рождества Христова. А не 7208 год "от сотворения мира", как до того вели летоисчисление в Москве с 1 сентября. Салют сопровождался "потешными огнями", фейерверком. У Спасских ворот выставили манекены в "образцовых одеждах" французского, немецкого и венгерского кроя. А тому, кто не хотел избавляться от длиннополого платья и бороды, приходилось раскошеливаться, иначе стража не пускала в Кремль.
Задолго до парада Победы Красная площадь стала ареной торжества русского оружия. В "Трумфальной светлице" праздновали первую победу над шведами господа офицеры. По случаю Полтавской виктории воздвигли Триумфальную арку у Казанского собора. Через ворота, украшенные картинами и статуями, возвращалась на щите петровская гвардия. Царь шествовал впереди войска в форме моряка по случаю окончательного мира со шведами. Время его царствования отмеряли привезенные из Голландии новые куранты с музыкой. Циферблат на часах с римскими цифрами делился на 12, а не 17 частей, как прежде.
Эпоха Петра видна на возрожденных воротах Китай-города. Их сломали при Сталине, чтобы дать дорогу на Красную площадь танкам, громыхавших гусеницами на военных парадах по брусчатке. Эти восстановленные ворота дают представление, что значит "русский" стиль, о котором писал Васнецов. Все отмеченные им признаки - на фасаде палат, шатрах, квадратных оконцах. За ними над арками размещалась "Пробирная палатка" Монетного двора. Его красного кирпича стены с изразцами скрывают преградившие с недавних пор путь ворота с "глазками", напоминающими воинскую часть или тюрьму. Что там сейчас при "федеральной власти" - не скажу, чтобы не выдать служебную тайну. А изначально на этом месте чеканили и хранили деньги. Потом заседало Губернское собрание.
Монетный двор - с одной стороны ворот. С другой стороны при Петре возвели Земский приказ с башней. Этот приказ с давних пор, в отличие от других, расположенных в Кремле, ведал делами города, сбором местных налогов, охраной порядка на улицах. Тут судили и рядили жителей Москвы. Петр все эти рутинные обязанности передал другому приказу, а в новом здании учредил более близкие его сердцу "Медицинскую контору" и "Главную аптеку". Доктора и аптекари, жившие и служившие здесь, ведали здравоохранением города, армии и флота. В каменных стенах помещалась кладовая лекарственных трав, лаборатория, медицинская библиотека. Сюда из Китая привезли заказанную там фарфоровую аптекарскую посуду с гербом и вензелем царя. Повидавший аптеку датский посол, восхищенный виденным, оставил нам такую запись: "Она поистине может считаться одной из лучших аптек в мире, как в смысле обширности комнат, так и в отношении снадобий и царствующего в ней порядка и изящества кувшинов для лекарств".
К аптеке пристроил Петр невиданное прежде в Московии заведение "Казанскую австерию", получившую название из-за близости Казанского собора. Австерия служила рестораном, гостиницей и клубом, куда захаживал пообщаться с публикой молодой Петр. В ресторан доставляли с Печатного двора свежие номера "Ведомостей", затеянной царем газеты. Чтобы приохотить народ к ее чтению, издатель распорядился кормить каждого, кто прочтет "Ведомости", бесплатно.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги