КЛИНКИ ПРЕДАТЕЛЯ Внемли зову Магистра Войны

THE HORUS HERESY®

Это легендарная эпоха.

Галактика объята пламенем. Великий замысел Императора относительно человечества разрушен. Его любимый сын Гор отвернулся от света отца и принял Хаос.

Его армии, могучие и грозные космические десантники, втянуты в жестокую гражданскую войну. Некогда эти совершенные воители сражались плечом к плечу как братья, защищая галактику и возвращая человечество к свету Императора. Теперь же они разделились.

Некоторые из них хранят верность Императору, другие же примкнули к Магистру Войны. Среди них возвышаются командиры многотысячных Легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец творения генетической науки Императора. Победа какой-либо из вступивших в битву друг с другом сторон не очевидна.

Планеты пылают. На Истваане-V Гор нанес жестокий удар, и три лояльных Легиона оказались практически уничтожены. Началась война: противоборство, огонь которого охватит все человечество. На место чести и благородства пришли предательство и измена. В тенях крадутся убийцы. Собираются армии. Каждый должен выбрать одну из сторон или же умереть.

Гор готовит свою армаду. Целью его гнева является сама Терра. Восседая на Золотом Троне, Император ожидает возвращения сбившегося с пути сына. Однако его подлинный враг — Хаос, изначальная сила, которая желает подчинить человечество своим непредсказуемым прихотям.

Жестокому смеху Темных Богов отзываются вопли невинных и мольбы праведных. Если Император потерпит неудачу и война будет проиграна, всех ждет страдание и проклятие.

Эра знания и просвещения окончена. Наступила Эпоха Тьмы.

Крис Райт ДЕМОНОЛОГИЯ

Мир Тераталион назывался так из-за разновидностей драгоценных камней, найденных в его экваториальном поясе под горами из меди и железа. Эти переливающиеся зелено-оранжевые камни добывали, гранили и полировали еще во времена долгого межзвездного безмолвия, до того, как Сам заявил о себе. Ими украшалось главное сокровище планеты — книги.

Ведь Тераталион был миром слов. Здесь сверялись, анализировались, комментировались и каталогизировались собранные документы на тысяче человеческих языков.

Миром-библиотекой назвали его позже. Местом, где объединялось знание под благородным руководством далеких повелителей Просперо. На протяжении сотни лет после включения планеты в Империум магистры в ярко-красных доспехах были частыми и желанными гостями, побуждаемые любопытством или командируемые их почитаемым примархом в поисках бесчисленных фрагментов знаний. Но нужды Великого крестового похода привлекали все больше воинов XV Легиона из разбросанной Проспериновой империи, и визиты постепенно сокращались, пока, однажды, не прекратились полностью.

Во время новой изоляции временные повелители мира не сильно волновались и не искали особых объяснений случившемуся. Галактика стала безопасной для исследований, поэтому неутомимая работа Тераталиона шла безостановочно. Они знали, что Легионы со временем вернутся, так как было широко известно, что космодесантники не оставляют дела незавершенными.

В этом смысле временные правители были, конечно, абсолютно правы, за исключением того, что корабли, в конце концов, прибывшие от точки Мандевилля в 007.М31 по имперскому летоисчислению и рассеявшиеся по местной системе были не стройными и великолепно украшенными внутрисистемными скороходами XV Легиона, но серыми огромными левиафанами.

Более того, прибыла не всего лишь флотилия, но целая боевая группа. И когда боевые корабли заняли позиции над смехотворно слабой орбитальной защитой Тераталиона, даже самые доверчивые смотрители планеты встревожились.

Они отправили сообщения на флагманский линкор — колоссальное чудовище типа «Глориана» с тактическим обозначением «Стойкость», но ответа не получили. Спешно были отправлены приказ о привидении в боевую готовность оборонительной сети, но к тому времени даже этот шаг оказался слишком запоздалым.

Мирное население Тераталиона никогда не сталкивалось с полной огневой мощью флота Легиона, поэтому их было сложно упрекнуть в незнании последствий. И когда началась бомбардировка, от которой побелели небеса и испарились облака, они продолжали смотреть на небеса. Рельсовые ускорители уничтожили внешнее кольцо обороны, а затем прицельные удары лэнсов разрушили все узлы управления в северном полушарии. Дождь зажигательных снарядов час за часом беспощадно поливал городские центры, едва ли оставив камень на камне. То немногое, что уцелело, было выжжено дотла стеной огня.

Книги пылали. Изолированные в вакуумных камерах тысячелетние тома обращались в прах, как только разбивались оболочки из армостекла. Архивы превратились в раскаленные туннели, в которых незаменимые творения рассыпались в клубы пылающей пыли.

Когда бомбардировка, наконец, стихла, немногие выжившие медленно выползли из тех убежищ, что смогли найти. В ушах звенело, а глаза слезились. Какое-то время им казалось, что произошла ужасная ошибка, и худшее осталось позади, а нападавшие, удовлетворившись совершенным апокалипсическим разрушением, причины которого по-прежнему были совершенно неясны, направятся к следующей цели.

Но затем затянутое дымом небо рассекли грязные конденсационные следы десантных капсул. В только что истерзанную поверхность Тераталиона врезались грозди адамантиевых капель, извергавших отделения космодесантников в светло-серых доспехах. Приземлялись все новые и новые подразделения, и вот уже целые батальоны воинов шагали в стремительно отравляемой атмосфере, их лица скрывали скошенные шлемы с решетками. С ужасающей эффективностью космодесантники прокладывали путь от одного разрушенного квартала к другому.

Они не задавали вопросов и не выдвигали требования. Когда по разрушенным городам прокатились грозовые валы, и по неостывшему металлу забарабанили капли насыщенного кислотными оксидами дождя, на выживших обитателей Тераталиона, словно на диких зверей началась охота.

В Гериядхе, некогда пятом по численности городе планеты и родине фонтанных садов и рощ атласных деревьев, концентрация сил космодесанта была самой высокой. На главном бульваре, превратившемся в котлован из дымящихся рокритовых обломков, сам воздух замерцал и раскололся, испуская неоновые дуги. Змейками закружилась пыль, покатились каменные блоки. Вдруг вспышкой возникла серебристая сфера, внутри которой извивались темные энергии. Раздался резкий треск, от которого рассыпалась хрупкая оболочка шара, и по развалинам разлетелись ее осколки.

В центре стояло восемь фигур. Семеро тут же шагнули наружу, подняв длинные косы. Толстые доспехи были иссечены и опалены, словно их хозяева только что вышли из яростной битвы против более стойкого врага, чем мир-библиотека был в состоянии призвать.

Восьмой возвышался даже над этими гигантами. С поверхности древнего доспеха, покрытого ржавчиной и глубокими, оставленными мечом зарубками, поднимались варп-испарения. Из-под капюшона белого савана блестели желтоватые глаза, худое лицо окружали трубки дыхательной маски и склянки питающего механизма. У него было обеспокоенное выражение лица, хотя на планете не было никого, кто мог бы навредить ему. Пальцы дернулись, когда он поднял огромную косу в боевую позицию.

Вдалеке гулко потрескивало пламя, прерываемое глухими выстрелами болтеров. Над разрушенным городским пейзажем проносились порывы горячего ветра, подпитываемого бушующим в опустошенных жилых шпилях пеклом.

Примарх Мортарион шумно вдохнул задымленный воздух Тераталиона и окинул взглядом бульвар.

— Найдите его, — проскрежетал он.


Семьюдесятью годами ранее на расстоянии в полгалактики от Тераталиона занятый делами Малкадор Сигиллит услышал сигнал тревоги. Первый лорд Терры всегда был занят, так как гражданские дела расширяющегося Империума были не по силам одному человеку.

В определенном смысле он, конечно же, был гораздо больше, чем один человек. Малкадор был отклонением, так же как и все могущественные создания галактики. Случайное колебание в психических волнах, аномалия среди квадрильонов, что составляли разрастающуюся массу человечества.

Тем не менее, ему не удалось избежать бремени всех империй. Место одного подписанного указа занимали следующие девять. С каждым приведенным к согласию миром возникали новые потребности в итераторах, культурных ассимиляторах, летописцах, терраформерах, торговых договорах. Первый лорд взглянул на длинный список поступивших дипломатических коммюнике, и его древнее сердце упало.

Поэтому мигнувший на дисплее срочный вызов стал для него желанным.

— Милорд, — раздался голос из бусины в воротнике, предназначенной для неотложных сообщений. — Милорд, он здесь и отговорить его не удастся.

Малкадор встал из-за старинного письменного стола и протянул руку к посоху с навершием в форме орла.

— Понятно. Я скоро буду у вас.

Он быстро прошел через личные покои и вышел в коридоры Императорского Дворца. Придворные и государственные служащие уступали ему дорогу, то ли не представляя, кто он и не желая встречаться с ним взглядом, то ли хорошо зная его, и поэтому не осмеливаясь смотреть ему в глаза. Тихо ступая в обуви с мягкой подошвой, Малкадор миновал колоннады с картинами, оранжереи и библиотеки.

Постепенно группы неаугментированных придворных исчезли, сменившись представителями Механикума и Легио Кустодес в красном и золотом цветах соответственно. Никто не преграждал ему путь — на подземных уровнях все знали имя Малкадора и что означал его простой посох с аквилой.

Он добрался до уровня раскопок, и ему навстречу поспешил вызвавший его чиновник с виноватым выражением лица.

— Прошу прощения, милорд, — начал служащий.

— Все в порядке, Сефел, — ответил Первый лорд. — Где он?

— Во внешнем портале.

— В таком случае тебе следовало вызвать меня раньше.

Малкадор заторопился, не обращая внимания на возвышающиеся вокруг него своды, тихий рокот машин и вспышки сварочных аппаратов. Температура воздуха повысилась. В скором времени регент Империума, переступая через извивающиеся под ногами кабели в бронзовой оболочке, оказался среди голых камней, на которых все еще оставались следы от буров.

Малкадор нашел его внутри первых врат. Через эти темные арки разносился грохот макромолотов. Он, погрузившись в раздумья, пристально смотрел на незаконченный портал.

Первый лорд остановился рядом, проследив за его взглядом. Восьмиугольные врата достигали трехсот метров в поперечнике и были усиленные адамантиевым поясом, а по периметру покрыты рунами Древней Земли.

Через эти врата мог пройти титан. Возможно, в свое время, так и случится.

— Для чего они? — спросил гость.

Вопрос казался преждевременным. На завершение портала потребуются десятилетия. Его громадная конструкция выходила просто на голую скалу. Это была дверь в никуда, созданная ценой колоссальных затрат и в условиях абсолютной секретности.

— Почему ты здесь, Мортарион? — спросил как можно мягче Малкадор.

— Для чего они? — повторил примарх.

Первый лорд положил сухую руку на спину Мортариона, собираясь выпроводить его, но при этом прекрасно понимая, что того не стоит подталкивать.

— Пойдем со мной. Нам надо поговорить.

Примарх сердито взглянул на него, на обезображенном токсинами лице отчетливо читалось презрение.

— Однажды, старик, — сказал он, сжав кулак, — один из нас заставит тебя глотать пыль. Возможно, это буду я.

— Ты, несомненно, прав. А теперь, пожалуйста, уйдем отсюда.

— Почему? Врата опасны?

Малкадор не взглянул на них. Ему это никогда не нравилось.

— Пока нет, — ответил регент.


Лермента не бросилась тут же бежать. Как только она увидела подтверждение первых авгурных данных, то сразу поняла, что это конец. В качестве одного из высокопоставленных чиновников архивного отдела администрации она была посвящена в недоступные другим дела, хотя сегодня поняла, что не находила в этом никакого удовольствия.

Женщина быстро спустилась по главному статистическому шпилю, миновала многочисленные ряды книжных шкафов, позволив себе мимолетный приступ сожаления, глядя на исчезающие во мраке названия книг. К моменту, когда зазвучали сирены предупреждения, Лермента вышла наружу. Она посмотрел вверх, словно знала, что может увидеть корабли, которые занимали позиции над планетой. Утреннее небо было обычного для сезона десятины тускло-зеленого цвета. Как и многое на Тераталионе, оно всегда отличалось редкой красотой.

Сейчас ее стерли окаймленные пламенем грозы, проливавшие кислотные слезы. Все смердело кордитом вперемешку с запахом раскаленного металла, свойственного плазменным разрядам. Женщина кралась в тени разрушенного медицинского блока, коченея от холода даже среди пожара. Сильный ветер трепал прилипшую к ее телу блузу научного сотрудника.

Лермента видела истребительные команды космодесантников, продвигающихся через городские зоны и уничтожающих выживших с пугающим мастерством. За исключением хруста сапог по костям и грубого лая их огромных болтеров, воины не издавали ни звука.

Они не пугали ее, но вот остальные люди от страха сходили с ума. Те, кто продолжали бежать к границам города, наверняка надеялись, что у них появится шанс, если они смогут выбраться из зон высадки.

Лермента следила за ними из своего жалкого убежища. Люди шли на поводу своих инстинктов, хотя из-за этого становились ужасающе легкими мишенями. Она могла только наблюдать за тем, как мужчин, женщин и детей расстреливали, вырезали или же давили гусеницами танков, доставленных огромными грузовыми судами. Тераталион был домом для миллиардов людей, и даже Легионес Астартес понадобится время, чтобы выследить их всех.

Она шла, пригнувшись и прижимаясь к остовам уцелевших зданий. Нагретый рокрит обжигал через подошвы сандалей. У женщины не было плана. Когда всю планету разрывали на куски, возможностей что-нибудь придумать было очень мало, и все, что оставалось — животное желание чуть дольше оставаться живой.

Лермента отправилась на юг к старому руслу реки, где находились промышленные бункеры для торговли драгоценными камнями. Строения соорудили из пластали и адамантия, благодаря чему они выдерживали температуру плавильных печей, так что некоторые из них должны были быть целыми. Пробегая между участками пустотелой стены, Лермента чувствовала, как короткими и быстрыми ударами стучит в груди сердце.

Она так погрузилась в выбор маршрута, что слишком поздно услышала звуки шагов. Выругавшись про себя, она сделала то же, что и остальные — бросилась бежать. Оборачиваться женщина не стала.

Возможно, они не увидели ее. В таком случае у нее был шанс выбраться отсюда, пробираясь в тени зданий.

«Возможно, они не увидели ее».

Абсурдность мысли вопреки тому, что она предвещала, позабавила женщину. Они же космодесантники. Они слышали и видели все. И все же Лермента продолжала бежать, задыхаясь в насыщенном пеплом воздухе и петляя через руины заводского склада. Она резко повернула за угол, заскользив на мокрых от дождя камнях.

Перед ней уходила вдаль длинная аллея, вдоль которой тянулись пустые оболочки механизмов.

В дальнем конце Лермента увидела его.

Он был огромен, намного больше, чем она себе представляла, и излучал ауру такой ошеломляющей психической власти, что ей захотелось сказать об этом вслух. Казалось, сама стихия избегает его, хотя по энергетическому лезвию его косы стекала кипящие струи дождя. Ей хотелось отвернуться, но желтые глаза приковали ее взгляд к себе. Он медленно шел к женщине, вырисовываясь через колышущуюся пелену дыма и раскалывая поверхность дороги тяжелой поступью.

Пристально следя за его приближением, Лермента на миг особенно поразилась одной детали.

Боли. Серое лицо примарха скривилось в постоянную гримасу боли, частично скрытую шипением вдыхаемого через дыхательную маску воздуха.

— Что тебе нужно здесь? — смогла она выпалить, услышав, как за спиной приближаются Гвардейцы Смерти.

Мортарион метнул в нее испепеляющий взгляд, словно желая сказать: «Не пытайся проделать это со мной». Он взял пальцами в искусно сделанной перчатке ее подбородок и поднял, несколько секунд пристально глядя ей в глаза. У женщины возникло ощущение, будто ей в легкие погрузили ножи. Затем отпустил. Он сделал знак свите, и Лермента почувствовала, как ее схватили за плечи.

— Она у нас, — заявил Повелитель Смерти своим воинам. Его голос звучал так, словно по ржавому железу провели цепью. — Я возвращаюсь на корабль. Вы можете уничтожить то, что осталось.


Малкадор отвел Мортариона в личные покои на высоких склонах, что возвышались над огромным скоплением величественных залов и шпилей дворца. Сигиллит провел больше времени, чем отмерено смертному, чтобы украсить это место и превратить в святилище, но Мортарион, казалось, едва обратил внимание на содержимое покоев. Примарх просто стоял на полированном мраморе, издавая грубый скрежет дыхания и источая испарения.

— Я хочу увидеть отца.

— Император недоступен, — ответил Малкадор.

— Где он?

— Я не знаю.

Мортарион фыркнул.

— Ты знаешь все, о чем он думает и что делает.

— Нет. Это никому неведомо.

Мортарион начал шагать по комнате, отбрасывая попадающие под ноги бесценные образцы старинной мебели.

— Он больше не может удерживать меня здесь. Мое терпение на пределе.

— Твой Легион ждет тебя, сейчас осуществляются последние приготовления. Ты присоединишься к нему очень скоро.

Мортарион повернулся к нему, глаза сверкали бессильным гневом.

— Тогда зачем неволить меня? Он поступал так с кем-нибудь из братьев?

Малкадор уловил проблеск безумия в лице гостя и задумался, стало ли тому хуже. Все генетические детища Великого проекта пострадали, когда их разбросало по галактике, но Мортарион — сильнее остальных. Ангрон получил физические увечья, а разум Кёрза погрузился во тьму, но Мортарион, видимо, унаследовал оба недуга. Желание Императора держать его некоторое время на Терре, прежде чем отправить в крестовый поход, было продиктовано высшими побуждениями, так же как и все решения, которые Он принимал совместно с Сигиллитом. Это не означало, что решение было верным, как и то, что безумие можно было излечить.

— Вы все получили разные таланты, — терпеливо пояснил Малкадор. — И у всех были разные испытания.

— Никому не досталось больше, чем мне, — пробормотал Мортарион.

— Я знаю, что ты так считаешь.

Мортарион вернулся к созерцанию панорамы дворца, сощурившись от яркого света.

— С тех пор, как меня доставили сюда, ты только и делаешь, что поучаешь. Говоришь об Имперской Истине, и, в то же время, по уши погряз в колдовстве.

Он скривился, от чего серая кожа на висках сморщилась.

— Я чувствую его в тебе. Как только я уйду, ты вернешься к своей книге заклинаний.

Малкадор подавил вздох. Снова об этом.

— Никаких заклинаний нет, Мортарион. Ты знаешь об этом.

— Что за врата вы здесь строите?

— Я не говорил, что это врата.

— У них восемь сторон. Они окружены нумерологическими символами. Я почувствовал ладан.

— У твоего отца много проектов.

Примарх кивнул.

— Верно. Он начинает много дел и забрасывает их, когда теряет к ним интерес. Иногда я думаю, что Он, возможно, начал слишком многое и потом пожалеет об этом.

— У Него есть цель, — ответил Малкадор. — План. Кое-что он может объяснить сейчас, остальное — позже. Все, что мы просим и всегда просили — это немного доверия.

Мортарион отреагировал удивительно быстро.

Он развернулся и молниеносным броском руки схватил хилого лорда за шею, крепко сжав ее. Малкадор задыхался, глядя на маску внезапно вспыхнувшей ненависти, которая нависала над ним. Доспех примарха все еще смердел Барбарусом.

— Доверия? — прошипел Мортарион. — Я вижу твою грязь так же отчетливо, как и солнце. Ты — колдун, старик, и от этого смрада меня тошнит.

Теперь Малкадору пришлось подбирать нужные слова. Он мог воспользоваться в целях самозащиты своим искусством, но это еще больше бы разъярило примарха. На кону было столько нюансов — природа псайкера, должное использование человеческого разума, но такие аргументы было сложно сформулировать, когда твое горло сжато в генетически созданном кулаке.

Мортарион отпустил Первого лорда так же неожиданно, как и схватил. Примарх презрительно фыркнул, видя, как Малкадор едва удержался на ногах.

— Ты, должно быть, считаешь меня глупцом, — прорычал он. — Деревенщиной с Барбаруса, не достойной идти тем же путем, что и мои прославленные братья. Но я вижу тебя насквозь, старик. Я вижу, каков ты, и скажу тебе вот что: я никогда не стану служить в твоем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны.

Изуродованный ядами голос Мортариона дрожал от ярости, но Малкадор был спокоен. В разное время все примархи играли в его присутствии мускулами. Им, видимо, нравилось демонстрировать физическое превосходство над регентом, словно из-за постоянного недовольства его привилегированным положением подле их отца. Он привык не обращать внимания на пренебрежительное отношение к себе.

— Ты и… в самом деле… так считаешь? — сумел спросить Малкадор. Свирепый взгляд Мортариона стал тем подтверждением, в котором он нуждался. — Хорошо. Я рассчитывал показать тебе это позже… когда степень готовности будет выше… но, возможно, подойдет и этот момент.

Он поправил одежду, пытаясь не показывать, сколько боли причинила ему удушающая хватка Мортариона, и указал на двери из красного дерева, которые вели в комнату, в которую обычно могли входить только он и Император.

— После тебя. Думаю, тебе это будет… интересно.


В каюте примарха на «Стойкости» царил беспорядок. Лермента пробежалась глазами по помещению, обратив внимание на груды старых устройств, разбросанных по полу из черного спрессованного металла. Наверное, раньше оно было превосходно оборудовано и украшено великолепными предметами, больше подходящими личным покоям сына Императора. Теперь же оно походило на владения человека, балансирующего на грани безумия. Скомканные свитки пергамента лежали разбросанными среди собраний предметов с тысячи миров — набитых голов ксеносов, астролябий, гадальных досок из палисандра и железа, переплетенных кожей рукописей по нумерологии и перевязанных бечевкой кремневых ножей разных размеров.

На полу были вытравлены концентричные круги, каждый из которых отмечала отдельная руна. Со сводчатого потолка свисали на цепях так же маркированные железные ромбы, тихо поворачиваясь в тусклом свете мерцающих факелов. Воздух был спертым и горячим, как кровь.

Кисти, шею и лодыжки Лерменты крепко приковали к железной раме, которая стояла лицом к кругам в дальнем конце комнаты.

Женщине пришлось сильно повернуть голову, чтобы взглянуть на примарха. Слева от нее находился иллюминатор в форме глаза, занимавший почти всю высоту стены. Через бронестекло был виден Тераталион, все еще ярко светящийся в пустоте и почти не выдававший продолжающуюся агонию. Мортарион стоял перед окном, глубоко дыша и наблюдая за смертью планеты. Время от времени он дергался, или же сжимал руки, а дыхательная маска издавала тихий хрип выдыхаемого воздуха. Примарх стоял там больше часа. С момента, как слуги Легиона приковали ее к раме и оставили их наедине, он не произнес ни слова.

— Так значит, ты все это устроил, чтобы найти меня? — спросила Лермента, устав от вынужденного молчания.

Мортарион медленно повернулся к ней. Каждое его движение было неторопливым, словно отягощенное ужасной усталостью. На таком близком расстоянии Лермента заметила в тени капюшона едва зажившие раны.

«Кто мог ранить его? Да даже поцарапать такого?»

— Не все, — прохрипел он, дыхательная маска щелкала, отфильтровывая слова. — Уничтожение мира полезно. Оно очищает душу.

Лермента подняла бровь. Голос примарха как-то странно дрожал.

Прихрамывая, он прошел мимо нее и остановился в центре рунических кругов. Сложив руки, примарх посмотрел на нее.

— Долгое время, — начал он, — я верил в то, что говорил мне мой новый отец. Я убедил себя, что вы были мифом.

— Что ж, ты видишь, что это не так.

— Я вижу смертную женщину, — сказал Мортарион. — И могу сломать твою шею кончиками пальцев.

— Просто очаровательно.

Мортарион подошел к ней, его измученное лицо выглядело необычно встревоженным. Он уставился на нее, как человек на только что найденную опухоль.

— Сколько времени ты провела здесь?

— Двадцать пять лет, — ответила она.

— А смертная, которую ты сожрала?

— Я забыла и не могу ее больше спросить — она быстро сошла с ума.

— Зачем тебя прислали?

— Меня не присылали, — резко ответила Лермента. — Я сама пошла на это. Здесь были бесценные вещи, а теперь вы все уничтожили. Когда твой брат Магнус вернется, он будет зол.

— Не говори мне о моих братьях. Ни об одном из них.

Мортарион внимательно изучал ее. На таком близком расстоянии Лермента почувствовала химический запах систем доспеха, уловила оттенок зловония в дыхании примарха, увидела крошечные черточки зрачков и легкое, едва заметное подергивание вокруг рта.

— Ты мне омерзительна, — наконец, заявил он.

Лермента поклонилась, насколько ее позволили оковы.

— А вот ты меня просто изумляешь. Я восхищена. Я и в самом деле не ожидала протянуть настолько долго, чтобы увидеть тебя в такой… обстановке.

Лесть не подействовала — Мортарион настолько привык презирать все и вся, что больше не видел ничего, кроме скрытого презрения. Лермента почти слышала, как пульсирует в разуме изводящая его паранойя, вцепившись в могучую израненную душу.

— Мои братья уже используют твоих сородичей, — сказал Мортарион. — Они говорят, что Лоргар охотно заражает своих воинов. А еще Фулгрим.

Мортарион вздрогнул.

— Я поразился этому лицемерию.

— Не стоило. Они увидели естественный порядок и приняли его.

Мортарион безрадостно улыбнулся за своей маской. Он повернулся и указал на собрание эзотерики в своих покоях.

— Это обереги, — сказал он. — Защита против тьмы. Колдовство — болезнь. Мы должны защищаться от него. Избавиться.

Он подошел к одному из свитков и лениво провел пальцем по тексту.

— Древние терране верили в одного бога. Бесконечного. Всемогущего. Вера обернулась головоломкой — как описать совершенство? Какие слова могли быть для этого достаточны?

Мортарион сжал пергамент в кулаке. Пальцы почти дрожали.

— Все, на что они согласились — это негативная теология, отрицающая все определения бога. И когда люди исчерпали все, что было неистинно, неизученным осталась его природа.

Примарх снова взглянул на женщину, и неприкрытая ненависть вернулась.

— Я окружаю себя всем, что не имеет отношения к варпу, потому что он ненавистен мне. То, что остается — это порча. Я выискиваю ее. И уничтожаю.

— И, тем не менее, — сказала Лермента, — из всех людей этого мира ты решил спасти меня.

Правый глаз примарха дернулся.

— Пока что.

— Почему?

Он снова приблизился, и все, что могла сделать скованная Лермента — не отпрянуть.

— Я окружен проклятыми, — сказал он. — Джагатай был прав — я сам по себе. Эфир оскверняет все, к чему прикасается. Но я пойму его. И одолею.

— О, сочувствую. Никому это не под силу.

— Все можно одолеть, — прошипел он. — Твое последнее задание, демон — показать мне как.

Примарх навис над ней, затененное лицо горело очень старым негодованием.


Малкадор провел Мортариона в узкое помещение. Единственным предметом мебели был длинный низкий стол, накрытый черным шелком. Когда за ними закрылась дверь, комната погрузилась в мягкую темноту.

Одно движение указательным пальцем Малкадора и над столом появился гололит. В воздухе засветились крошечные, напоминавшие бриллианты точки света. Гололит показывал трехмерную карту галактического сектора.

— Нам понадобилось много времени, чтобы найти подходящее место, — сказал Малкадор, пока изображение постепенно увеличивалось. — Очень много.

Он наблюдал за тем, как проницательный и недоверчивый взгляд Мортариона оценивает каждую деталь — отметки траектории прибывающего корабля и данные полетного листа, которые мерцали в прокручиваемых списках.

— Затем последовали переговоры с Марсом. Я рассчитывал, что они с удовольствием помогут, но всегда появляются трудности. Но рад сказать, что работа продвигается.

Вращающийся гололит продолжал увеличивать масштаб. Появилась планета, ее поверхность была изрезана тектоническими разломами.

— Где это? — спросил Мортарион.

— Ты говорил, что откажешься служить, если в Легионах сохранится психический потенциал, — сказал Малкадор, следя за увеличением масштаба изображения. — Я верю тебе. Многие поколения Император размышлял над этой проблемой. Преодолевая сложности, Он посвятил ей значительную часть своих трудов. То, что ты видишь — часть из них.

Мортарион пристально взглянул на планету. На низкой орбите зависли зернистые образы огромных пустотных машин Механикума, а через бурную атмосферу спускались терраформирующие краулеры. Замерцали новые проекции: из пустынного вулканического ландшафта поднимался огромный комплекс, основой которой была громадная центральная арена.

— Представь, — продолжил Малкадор. — Если бы нашли способ исключить варп из коммуникаций Империума. Если бы армии человечества могли перемещаться без использования гена навигатора. Если бы из Легионов постепенно и осторожно удалили псайкеров. Мы уже начали готовиться к этому дню. Это будет непросто, так как нам противостоят могучие силы, как внутри, так и вовне.

Малкадор остановил увеличение масштаба, гололит показывал недостроенную арену. Строение было колоссальным, вполне себе дворцом, высеченным из вулкана другого мира.

— Это Никея, Мортарион. Судьбоносный мир, и ты сыграешь там свою роль.

Мортарион, по-видимому, оказался перед сложным выбором — вечное недоверие уравновешивалось бесспорным любопытством.

— О чем ты говоришь? — неохотно спросил он.

— О том, что тебя ценят, Мортарион. Ты будешь могуч, силен, как кости земли, и станешь оплотом мечты своего Отца.

Малкадор рискнул положить руку на огромное запястье примарха.

— Будь верен нам, и Он дарует тебе такую возможность. Ты выступишь там, изложишь свои доводы перед глазами всего Империума, сбросишь бремя, которое сейчас несешь в одиночку. Сейчас мы в силу сложившихся обстоятельств должны строить империю запретными средствами. Но настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости.

Глаза Мортариона не отрывались от арены. Он словно уже представлял себе, как стоит на ней.

Долгое время он молчал. Затем его поведение постепенно изменилось.

— Расскажи мне больше, — потребовал он.


— Ты глупец, — заявила Лермента, желая посмотреть, как далеко сможет подтолкнуть примарха. Она догадывалась, что осталось недолго — он уже балансировал над пропастью. Ей доводилось слышать, что с ним сделали на Барбарусе, и не удивлялась чудовищу, которое из него сотворили. В какой-то мере было чудом, что он все еще сохранял рассудок.

— Я многому научился, — прохрипел Мортарион, указав на разбросанные по полу мистические предметы. — От твоих сородичей можно защититься. Вас можно связать. Использовать, как клинки, а затем отправить обратно в пекло, которое породило вас.

У Лерменты было ощущение, что она смеется ему в лицо. На протяжении эпох она слышала подобные нудные речи от тысяч смертных. Каждый из них уверял, что он один нашел способ договориться с богами, при этом ничего не заплатив.

— Позволь мне рассказать тебе об эмпиреях, — сказал она. — В эфире обитает множество могучих сил, и на ржавеющем троне одной из них выгравировано твое имя. Он ждет, и осталось недолго. Сколько ни тряси безделушками, тебе ничто не поможет. Ты принадлежишь ему.

— Я никому не принадлежу! — зарычал Мортарион. — Даже мой Отец не смог подчинить меня! Меня, виновного в отцеубийстве задолго до того, как семена предательства посеяли в сердце Магистра Войны. Я всех их пережил — тиранов, колдунов, ксеноотребье. Останусь только я — чистый и непорочный.

— Для меня ты не выглядишь непорочным.

Примарх свирепо взглянул на нее.

— Я могу подчинить тебя, демон. Я знаю слова, численные константы, которые связывают тебя, переводят из одной формы в другую. Я изучил все это. Это не колдовство, но научное обоснование.

В этот момент Лермента почувствовала к нему искреннее презрение. Ущербный человек перед ней обладал не истинным познанием, а всего лишь ложными надеждами и крупицами знаний. Фаворит ее хозяина — ах, этот Магнус — единственный, кто понимал тайны эмпиреев, и даже того обманули.

— Ты желаешь узнать истину? — спросила она.

Мортарион приблизился и прошипел:

— Я узнаю истину.

— Я могу показать тебе ее.

— Я уничтожил мир, чтобы найти тебя. Дай мне эти знания.

Лермента ласково улыбнулась.

— Отлично.

Задействовать свою силу было проще простого. Большинство оберегов и заклинаний, собранных Мортарионом, чтобы удерживать ее на месте, были смехотворно слабыми, и только один из них обладал силой, которая по-настоящему могла навредить ей.

Вот она истина.

Ее оковы лопнули. Человеческая оболочка сошла, сброшенная, словно окровавленный плащ, и обнажившая гладкую насекомообразную «естественную форму». Она бросилась на примарха, отвратительно широко распахнув челюсть и размахивая клешнями.

Лермента застигла его врасплох. Это было ее единственным преимуществом, и она сполна воспользовалась им, разрывая доспех с потеками смазки и пытаясь впиться в плоть внутри него.

Он попытался ударом тяжелого кулака снести ей голову, но Лермента легко увернулась. Она вонзила клешню глубоко в живот примарха, вызвав у него рев боли.

О боги, как же она наслаждалась этим.

Мортарион обладал колоссальной физической силой, но это не помогало ему, так как Лермента была созданием антифизическим, скованным только законами того, что примарх страшился вызвать. Она снова ранила его, понукая им, словно громадным тауродоном, и разжигая гнев до состояния помешательства.

— Сгинь! — заревел примарх смеющемуся демону. — Изыди!

Он без устали размахивал кулаками, пытаясь зацепить ее, сбить с ног. Лермента как угорь проскальзывала меж пальцев, пуская ему кровь, добавляя новые зарубки уже потрепанному доспеху. Они отступили к кругу, и Лермента ощутила, как в воздухе накладываются друг на друга силы оберегов, впиваясь в ее плоть, когда прорывалась сквозь них.

— Давай! — дразнила она, влепив ему пощечину. — Делай то, за чем пришел!

Мортарион сопротивлялся, по-прежнему рассчитывая на огромную силу постчеловеческой мускулатуры и пытаясь разорвать ее на куски голыми руками.

Лермента плюнула в примарха, и кислотная слюна ослепила его на один глаз.

Это сработало.

— Барбарои! — заревел он, и выгравированные в комнате руны засветились. Из центра кругов неожиданно задул горячий ветер, цепляясь за открывшуюся истинную форму и терзая ее. — Гхараз! Бегхаммон’эчжаза!

Она не могла не закричать, хотя боль смешалась с холодным удовлетворением от удавшейся провокации.

Мортарион продолжил чтение, и теперь удары кулаками, окутанными варп-молниями, наносили настоящие увечья. Он отшвырнул ее на железную раму, нанося удары в защищенный панцирем живот.

— Ну вот он, наконец, пришел за тобой, — прошипела Лермента сквозь окровавленные клыки и усмехнулась. — Ты не смог воспротивиться.

Восхитительное зловоние усвоенного колдовства и тайной магии стало резким и неотвратимым. Ворожба была внутри примарха, и он использовал ее, вопреки своим же заявлениям.

— Никогда не насмехайся надо мной, — прорычал Мортарион, брызжа слюной через отверстия дыхательной маски. — Хейджаммека! Никогда не зли меня!

Лермента осела у стены, чувствуя, как ее душу затягивает в эмпиреи. Примарх разрывал ее на куски, яростно работая кулаками, изливая весь свой гнев на изломанную физическую оболочку. Было сложно не прийти в ужас от этого — она первой увидела фрагмент того, что, в конце концов, произойдет.

Здесь — над пылающими останками Тераталиона — зарождалось будущее Повелителя Смерти.

И когда Лермента умирала, а ее подлинное тело затягивало обратно в пасть эфира, она сумела насмешливо отсалютовать Мортариону.

— Приветствую, Владыка Чумы! — выкрикнула демон изувеченной пастью. — Клянусь богами, ты учишься быстро.

Затем смертная вселенная раскололась, и Лерменту захлестнул подобно приливу варп.

Тяжело дышавший Мортарион стоял над ее изувеченным телом и чувствовал запах ихора на перчатках, который оставлял такие же следы, что и кровь.

Сердца примарха бились в унисон, но он чувствовал отвращение от боя. Ему хотелось вырвать, извергнуть леденящую тошноту, которая давила тяжестью на желудок.

Но было что-то еще. Он вспомнил обещания Малкадора: казалось, регент произносил свои сладкие речи вечность назад.

«Настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости».

Сигиллит был неправ: ошибался или же просто лгал. Теперь этот день никогда не настанет, и притворяться не было никакого смысла. Возможно, теперь придется отвергнуть все прежние убеждения, даже самые ранние, сформировавшиеся в газовых облаках воспитавшего Мортариона мира, который он и любил, и ненавидел.

Он вспомнил и свои собственные слова.

«Я никогда не стану служить в вашем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны».

Слишком долго его все использовали — Никея осталась в прошлом, а все данные там обещания оказались пустыми. Сейчас космос кипел колдовством, более смертоносным, чем когда-либо, и примарх чувствовал на себе хватку его щупалец.

Он посмотрел на покрытый гравировкой пол, на обереги, символы и руны. Он должен узнать больше. Он должен освоить все пути погибели. Он должен, возможно, давно зная об этом, стать тем самым существом, которое всегда ненавидел.

— Да будет так, — прорычал он, вернувшись в центр колдовского круга. — Здесь все и начнется.

Джон Френч ЧЕРНОЕ ОКО

За краем неба всегда ждет новый горизонт,

Всегда можно сделать еще один шаг и увидеть новое солнце.

— из «Стихов о зените Великого крестового похода» (Песнь XIX), автор Кэл Квинт


Я знаю, что ты здесь. Я вижу тебя в темноте твоего сна. Мы пока не встретились и не встретимся еще какое-то время. Ты даже меня не слышишь, но это неважно. Можно не слушать, но все же услышать правду. Поэтому я объясню тебе. Объясню, потому что не могу показать. И тебе придется понять, потому что иначе я останусь наедине с этим даром — и этого я не выдержу.

Все началось с трех слов, произнесенных примархом.

— Мы идем внутрь.

Мы.

Идем.

Внутрь.

— Вот мой приказ. Выполнять. Немедленно.

Я должен подчиниться. Таковая моя функция. Такова моя жизнь. Я и корабль, и его курс, я направляюсь туда, куда прикажут. Я занял свое место и кожей ощутил тепло в металле навигационного трона. Мои поры сочились потом, ставшим розовым от крови.

Я был не один — соседние троны заняли мои братья. Их тела казались влажными и скользкими, словно у рыб, которые на солнце покрываются слизью.

Видишь ли, нужны были трое — трое таких, как я, чтобы направлять «Железную кровь» сквозь игольное ушко пути через варп. Один смотрит и следит, а другие следят за тем, что проследил первый. Первым был я. Я был старшим навигатором, и в варпе этот корабль принадлежал мне в той же мере, что и Железному Владыке. Да, он произнес приказ, но именно я отдал корабль черной звезде.

Я сел на трон, и заслонки смотрового экрана раскрылись.

Я увидел солнце.

Плоская белизна.

Звук. Осколки стекла звенят, ударяясь друг о друга.

Диск, сотворенный из ночи.

Черное солнце росло, а я сжимался на своем троне. Чувствовал, как звук вибрирует в горле. Резь в моих человеческих глазах. Едкие слезы на щеках.

Мы идем внутрь.

Я смотрю своим истинным зрением.

Не-свет этого солнца проникает в зрачок моего третьего глаза.

И я вижу.

Нас создали, чтобы видеть. Я навигатор из дома Тал, и наш дом лишь один из многих. Мы выглядим как люди, но ими не являемся. Мы — боковая ветвь, искусственные создания, продуманная реакция на необходимость, если угодно. Навигаторы могут смотреть в варп, различать его течения и вести корабли на расстояния, пересечь которые при соблюдении законов пространства и времени можно было бы лишь за тысячи лет. Ради этого мы и выведены, ради этого защищается наш генетический фонд, а дома получают привилегии. Третий глаз в моем черепе — портал между безумием варпа и человеческим сознанием. Мой разум способен смотреть на невозможное и не сломиться при этом.

Мне доводилось видеть кошмары и даже более страшные вещи — и я выжил. Я оставался собой.

До тех пор, пока служение IV легиону Астартес не привело меня к черной звезде в самом сердце раны, которую создало рождение бога.

Да, я говорю «бог».

Как еще мне их назвать? У нашего разума, у нашего понимания и языка есть предел. Поэтому я говорю «бог», зная, что он существует — что они существуют, — но все же понимаю, что этим словом не передать полностью их сущность. Они — сокрытая истина, закономерность в варпе, которую я так и не разглядел. Они — то, что ждет за порогом.

И я увидел их. Увидел самую суть.

Черная звезда приняла нас.

«Железная кровь» скользнула в жерло тьмы. Реальность истончилась до линии, проведенной на черном листе. Я слышал тишину, и она кричала. Свет обрел твердость. Твердость породила фигуры из света и отражений. Координаты, измерения — все рухнуло из реальности в бездну. Одно мгновение, быстрее мысли и бесконечнее времени, тянулось и тянулось, пока не обратилось в звук, всегда существовавший, но до сих пор неслышимый.

Пока он не стал смехом. Целой вечностью смеха.

А потом он закончился, и я вопил на стальном троне, и мир, сложенный из противоестественных ощущений и резких граней, все летел кувырком. Ревели сирены, стены сочились алым. Металась команда. Потеряв направление, вращался корабль — и мысли, и звезды. Медики бросились ко мне, они держали меня, и в их глазах был крик — крик страха. Я слышал слова — или «алхимические формулы», — и эти слова казались мне облачками красного пара. А потом в мою плоть вошла первая игла.

Красный свет. Визг машин. Иглы…

…и потом тишина.

Теперь я вижу сны. Они приходят на волнах успокоительных на дне бездны в глубинах мертвой планеты, называемой Талларн. Здесь меня держат сыны Пертурабо. Здесь держат нас всех — тех, кто проник в черную звезду с открытыми глазами. Нас будят, когда им нужно, чтобы мы видели для них, чтобы вели их и дальше по дуге круга, который они хотят завершить.

Они думают, что понимают.

Но они не способны понять, и не поймут никогда.

Чтобы понять, нужно видеть.

Я вижу тени в глубинах этого мира. Целую жизнь я путешествовал в царстве нереального, смотря на него глазами человека. Теперь я тот, кто смотрит на мир смертных глазами бога.

И я всегда вижу.

Я вижу и теперь. Вижу, даже паря во сне и тишине. Вижу тебя, сына железа, как ты прячешься в темноте под слоями земли и камня. Я вижу тебя и рассказываю тебе о тайнах, но ты никогда не услышишь моих слов. Эта последняя тайна — мой дар тебе, дар из самого сердца черной звезды, где сходятся смертность и вечность.

Если смотреть отсюда — с другой стороны тонкой, не толще кожи, завесы реальности, — вы все не сильны и не слабы, не благородны и не жестоки.

Вы не герои.

Вы слепцы.

А вселенная видит вас.

И смеется.

Ник Кайм ХИРУРГЕОН

Воздух холоден и воняет антисептиком. Почти ничто не нарушает сумрак апотекариона: я ослабил свет люминесцентных ламп, чтобы мои подопытные не шумели, пока я буду заниматься исследованиями. В темноте немногочисленные лучи света, которым я позволил проникнуть, фокусируются, становятся острыми, как скальпель.

У меня много лезвий, много дрелей и ножниц, крючьев, пил и шприцов. Каждый инструмент — это важная часть моего хирургического арсенала. Каждая конечность надетой на меня конструкции необходима мне не меньше, чем собственные руки. Мои инструменты не просто режут плоть; они ищут истину. В плоти таятся секреты, — секреты, которая я намерен извлечь и изучить. И только здесь, в этом апотекарионе, могу я быть тем, кем на самом деле являюсь.

В уединении этих залов я свободен от эмоций и вижу в телах, оказывающихся на моем столе, просто туши. Союзники, противники — все они становятся одинаковы, когда ножи и химикаты разделяют их на составные части. Я становлюсь своей конструкцией. Ее разрезы — это мои разрезы, ее ампулы и зелья — это неотъемлемая часть моего организма. Когда я работаю, я прекращаю быть трансчеловеческим существом, которое видят во мне братья, я становлюсь чем-то иным. Я становлюсь хирургеоном.

Порой пациенты возвращаются ко мне в виде трупов. Изломанные тела, даже мертвые, еще могут поделиться знанием. Однако иногда их травмы так велики, что восстановление невозможно, — или же, если мне необходимо, я делаю так, что оно становится невозможно. Совсем немногих я могу действительно спасти, однако подобные занятия интересуют меня меньше всего.

Апотекарское дело — моя профессия, но не моя страсть.

Меня в первую очередь интересует то, из чего складывается сущность подопытных, ибо в их генетическом коде хранится ключ к божественности или же какой-то другой подобной силе: силе создавать и соединять, породившей мозаику человечества, открывающей путь к вершине научного прогресса, где лежит панацея всей жизни. Совершенство — не менее. Я не считаю, что мной движет гордыня или что я ставлю перед собой недостижимые цели. Я понимаю, что представляю из себя и что пытаюсь сделать.

Я Фабий, и я — предвестник эволюции.

Очередной объект исследования лежит на хирургическом столе, живой, но онемелый ниже шеи. Его ждет экстремальная инвазивная операция. Я вынужден признать: мысль о ней заставляет меня дрожать от возбуждения. В этом теле, лежащем под ножами моего хирургеона, таится болезнь, которую я намерен найти и вырезать.

— Начать аудиозапись: A461/03:16.

Бобины аналогового магнитофона начинают с глухим щелканьем вращаться, а я, услышав свой хриплый, скрипучий голос, вдруг осознаю, как давно не разговаривал с другими.

Последним был мой отец, попавший в ловушку собственной игры, в плен… чего? Вины? Возможно.

Я оставил его с братом — или, скорее, существом, очень на него похожим, если не считать наличие головы на плечах. Меня та работа развлекла, но не удовлетворила и не ответила на вопрос, который задает лежащее на столе тело.

Можно ли это вылечить?

Я до сих пор не знаю ответа, и это злит. Но теперь, когда Фулгрим оставил меня в покое, я хотя бы могу продолжать свои исследования почти без помех.

Лабораториум отделен от апотекариона, и о его существовании известно только мне. Моему разуму он служит убежищем не в меньшей степени, чем моим инструментам и образцам. Самые ценные из них — резервуары с амниотической жидкостью и несовершенными отродьями, которые в ней плавают. Я храню все результаты провальных экспериментов, зная, что каждый цикл станет уроком и позволит адаптировать подход. Каждый клочок плоти служит определенным целям. В поисках человеческого совершенства ничего нельзя терять.

Здесь я, погруженный в исследования, одержимо проводящий эксперименты, перестаю ощущать ход времени. Я знаю, что уже провел тут несколько часов или даже дней, но мои приготовления требуют тщательности. Я не могу позволить себе быть небрежным, ибо данное дело слишком важно.

Как всегда, все записывается.

Я фиксирую рост, вес и все, что обнаружу в процессе осмотра. Сбор этих данных — скорее формальность, для моего обследования они не критичны. По-настоящему оно начинается, когда я принимаюсь резать.

— Я начинаю с Y-образного надреза, сначала от центра в латеральном направлении, а затем вниз вдоль срединной сагиттальной плоскости по фронтали, от шеи к низу живота.

Хирургеон реагирует мгновенно. Пока большая часть металлических рук с арахнидской неподвижностью висит над ледяной плотью пациента, одна шипастая конечность опускается и делает первый надрез. Она погружается глубоко — до самого черного панциря, находящегося под эпидермисом и дермой, в подкожных тканях. Нож совершает Y-образное рассечение, как было указано, но кровь почти не течет. Следом за первой рукой опускаются еще две, снабженные зажимами; они осторожно разводят в стороны кожу и плоть, обнажая поверхность панциря.

Взгляду открывается блестящая черная пленка, покрытая круглыми передатчиками крови и нейросенсорами.

Извлечение сложно, но не невозможно.

Когда сегмент черного панциря отделяется, на пикт-экран над операционным столом выводятся новые данные, касающиеся влажной от крови грудной клетки, до сих пор скрывавшейся под пленкой.

— Визуальный анализ токсичности крови показывает, что со времени последнего осмотра состояние ухудшилось. Открыть запись V460/04:18.

Изображение ненадолго прерывается статикой, пока когитатор ищет указанный файл. На экране отображается тусклый снимок, подтверждающий мои первоначальные выводы.

Я моргаю, отдавая дальнейшие распоряжения, а руки хирургеона делают все остальное: вводят иглу в бледную кожу на плече пациента и извлекают образец для дальнейшего подробного изучения. Запись операции возобновляется, а я замечаю, что жидкость, всасываемая в стеклянный приемник шприца, водяниста и полна мелкой воскообразной взвеси.

Мощный металлический запах крови перебивает вонь антисептика, и я еще больше понижаю температуру, чтобы сохранить оптимальные рабочие условия.

— Дополнение к результатам беглого осмотра: на грудной клетке присутствуют костяные наросты, что позволяет предполагать риск деформаций для всех костей скелета. Возможные нарушения работы оссмодулы.

Мутации на ребрах незначительны, но видны и без микроскопа. Они напоминают мне крючья или небольшие когти.

Костная пила громко жужжит. Я вижу периферийным зрением, как она опускается, как свет преломляется стремительно вращающимся лезвием. Мономолекулярная сталь легко разрезает трансчеловеческую кость, а осколки сбрасываются в лоток и помещаются в ромбовидную емкость для последующего анализа.

— Приступаю к инвазивному исследованию костной ткани, для чего совершаю продольное рассечение грудины.

Я закрепляю пласты кожи зажимами, после чего стернотомом разрезаю центральную кость надвое. На это уходит несколько минут. Трансчеловеческая кость отличается прочностью и толщиной. Я молча и терпеливо наблюдаю за процессом до самого конца. В ноздри бьет тошнотворный запах горелого. Частицы измельченной в порошок кости пылинками парят в ярких столбах света, падающего на операционный стол.

— Дополнительные разрезы по фронтали от центра в стороны, чтобы отсоединить костные пластины, открыть доступ к органам и приступить к детальному анализу.

Я документирую все глазами и голосом.

Разделив грудину, пила начинает вырезать из грудной клетки подопытного два равных квадрата. В операциях над транслюдьми, в отличие от аутопсии или инвазивных вмешательств у смертных, реберные расширители практически бесполезны. Костяной панцирь слишком прочен и негибок. Вместо этого в сплошном костяном каркасе, закрывающем уязвимые органы легионера, необходимо проделать отверстие. От ребер нужно целиком отделить костяную пластину, загибающуюся к позвоночнику, и поднять ее, как жуткое подобие люка. Я прекрасно знаком с процедурой и провожу ее, почти не задумываясь.

На это требуется время, и когда вой бритвенно-острых зубьев, рассекающих кость, превращается в белый шум, я решаю вернуться к исследованиям, проведенным в далеком прошлом, когда я только принял символическую спираль своего ордена.

— Остановить запись. Открыть архив.

Я моргаю, выбирая нужный файл из длинного списка, выведенного на второй пикт-экран.

Спустя несколько секунд когитатор находит запрошенную запись и начинает воспроизведение.

Я узнаю собственный голос и усмехаюсь тому, как молодо и наивно он звучит.

— Личный журнал. Фабий, Третий легион, Апотекарион. Нас постигло ужасное бедствие. В гордыне своей мы считали себя совершенными, и теперь пали жертвами несовершенной системы…

Слова отправляют меня в прошлое и скоро заменяются воспоминаниями.


Я вытер клинок гладия об обрывок плаща, все еще спадавший в наплечников.

Очередная битва, очередное приведение к Согласию. Очередная разрушенная цивилизация лежит под пятой Крестового похода. Во имя Терры, во имя Императора и во имя Имперской Истины.

Воспоминания о кровопролитии и убийстве медленно тускнели. Воспоминания о преследованиях в пылевых облаках среди развалин, о звоне болтерных взрывов в ушах… Некоторые мои собратья хотели лишь одного: чтобы этот день повторялся без конца. Я же жаждал большего.

— Отличная победа, Фабий, — прозвучал позади знакомый голос.

Я стоял на горном хребте, бывшем когда-то городом, — на обломках гигантской статуи его властителя, ставшую теперь всего лишь удобным наблюдательным пунктом.

С высоты его я видел танки и многочисленные генокогорты Имперской армии. Я видел дисциплинарных надзирателей, выкрикивавших приказы, но слова их заглушались предсмертными конвульсиями погибавшего города.

— Да, Ликеон. Возможно.

Переведя взгляд на поле прошедшего боя, я увидел дым, которым можно было бы заслонить полуденные солнца, и огонь, которого хватило бы, чтобы сжечь мир. В сущности, именно это мы и сделали.

— Как ты грустен, брат, — сказал Ликеон, добродушно стукнув меня кулаком по руке. Сегодня он спас мне жизнь. Опять. Немногие владели мечом лучше моего вассального брата.

Я убрал гладий в ножны, в то время как Ликеон свой поднял, пытаясь поймать золоченым клинком солнечный луч.

Когда дымовые облака ненадолго разошлись, ему это удалось, и он встал, купаясь, как всегда, в лучах триумфа.

— Разве вкус победы не должен улучшать настроение воина?

Он повернулся ко мне, вкладывая меч в ножны, и наши взгляды встретились.

Локулус в седьмом поколении, Ликеон родился в одном из древних домов Терры еще до того, как их подчинили. У него, как и у меня, были фиолетовые глаза, а его волосы сияли тем же золотисто-желтым, что свет солнца, который он так старательно пытался поймать пластальным клинком.

Будучи воинами Третьего легиона, известными некоторым как Его герольды, мы носили силовую броню, украшенную символами молнии и лучистого солнца.

В отличие от меня, Ликеон активно стремился к командным чинам и демонстрировал все черты военной аристократии, от которой происходил.

— Мое настроение улучшится, если появится возможность увеличить наши ряды. Еще с Проксимы…

Ликеон зашипел и отвернулся, встав ко мне в профиль.

— Довольно, Фабий. Наслаждайся победой, как я. — Он указал за развалины, на раскинувшееся внизу поле боя, где до сих пор радостно кричали генокогорты. — Как они.

Простые смертные, рекруты и терранские «воины» в искусственной котловине, образовавшейся при предварительной бомбардировке, выли и кричали. Я не решился напомнить Ликеону, что их было так много именно потому, что наши ряды сильно сократились после селенитского заговора. Культисты ненавидели Императора и его армию. Ассимиляцию техно-варварских племен старой Земли они воспринимали как тиранию, а не как объединение.

— Вспомни Проксиму, — сказал Ликеон и с гордостью выпятил грудь при мысли, что сражался рядом с Императором. — Вспомни тот триумф… Когда-нибудь мы вновь такое увидим, брат.

— Но здесь я триумфа не вижу, Ликеон. Только нарастающие потери.

Ликеон нахмурился.

— Селениты мерещатся тебе за каждым углом. На Терре есть хранилища, с помощью которых нас восстановят. Во имя Трона Земли, мы с тобой — тому доказательство.

Он был прав. Многие легионеры сейчас были здесь лишь благодаря тем резервам. Им быстро провели имплантацию и отправили на войну. Пожалуй, даже не быстро, а торопливо до отчаянности.

Ликеон видел, что я не убежден.

— Поговори с магистром легиона Тралласом, — сказал он. — Пусть он успокоит тебя, как успокоил меня. Придут новые воины. Наши ряды разрастутся.

Он отдал честь, ударив кулаком правой руки по левой стороне груди.

— Надеюсь, ты прав, — сказал я, отвечая тем же жестом, после чего начал спускаться к развалинам, чтобы обобрать лежавших там мертвых.


Жадный визг костной пилы возвращает меня в реальность. Вращающееся лезвие отодвигается, и мне предстает содержимое грудной клетки пациента. Сердца, легкие, почки, печень, кишечник и желудок показываются на пикт-экране. Немало смущают незначительная аритмия в основном сердце и оттенок легких. Результаты наблюдений помещаются в мою эйдетическую память, а аудио между тем продолжается. Я уже не различаю запись и голоса из воспоминаний, и они начинают сливаться.


— …И есть горькая ирония в том, что война же лишает нас триумфа из-за полной неспособности легиона сносить потери. После Проксимы прошел всего один солнечный год, а мы уже оказались на грани вымирания. До сих пор все усилия, направленные на замедление деградации легиона, включая мои собственные, были тщетны. Единственное, что мне остается делать — это продолжать вести лексикон зараженных. Слабое утешение; должен признаться, я боюсь за славных сынов Европы.

Я закончил запись в тот самый момент, когда на входе в мой апотекарион возник силуэт.

Впрочем, «апотекарион» был слишком громким словом. Уместнее было назвать его полевой палаткой, однако он отвечал моим нуждам и, что самое важное, позволял собирать генетический материал прямо с поля боя. Я был вороной, собиравшей с мертвых то, что было мне нужно. Драгоценное геносемя. На данный момент у нас отсутствовали другие способы пополнения.

— Входи, раз собирался, — сказал я вместо приглашения.

Ликеон вступил под свет натриевой лампы, висевшей над головой. Меня его появление не удивило. Прошло уже несколько месяцев с нашей последней встречи, с моего нового назначения.

Он постучал по лампе пальцем.

— Тебе нужно почаще бывать на солнце, брат, — сказал он с той самой улыбкой, которая у него была признаком вежливого подтрунивания. — Лицо землистое, кости видны… Такой образ жизни тебе не подходит, Фабий.

— Прекрасно подходит, и ты это знаешь. Может, тебе стоит пойти в апотекарии? — пробурчал я, возвращаясь к исследованиям.

— Брат… — произнес он.

Я не отнимал глаз от работы.

— Фабий!

После этого я поднял на него взгляд и увидел боль в его глазах.

Одну руку он положил на навершие гладия, а на сгибе второй держал шлем. Мой старый товарищ хмурился. Тогда я в последний раз почувствовал сожаление.

Погрузившись в молчание, Ликеон принялся бродить в тенях, словно пытаясь найти что-нибудь, на чем можно будет остановить внимание.

Через некоторое время я отложил документы.

— Тебе что-то нужно?

— Немного любезности от старого друга, — бросил он, не смотря на меня.

Я склонил голову, извинился и, обойдя стол, обнял Ликеона.

— Я раб своей работы, Ликеон. Я почти перестал узнавать своих братьев. Они стали для меня лишь именами, которые надо внести в списки, наборами тканей, анализ которых надо сделать. Должен признать, что она меня обесчеловечила.

Ликеон хлопнул меня по плечу, тепло улыбаясь, но в глазах застыл невысказанный вопрос. Он заметил в дальнем углу шатра трупы, до сих пор облаченные в броню, и направился к ним.

— Тебе удалось извлечь их геносемя?

Даже Ликеона, этого слепого оптимиста, теперь беспокоила наша беда.

— Не в целом виде, — ответил я, вставая рядом с ним у безжизненных тел. — Кроме одного.

Он обрадовался было — я понял это по взгляду, искоса брошенному на меня, — пока я не покачал головой.

— Скверна?

— Скверна.

Вот почему он пришел. Ликеону была важна наша дружба, но собственное выживание было ему важнее.

Стоя рядом с ним, я видел, до чего побита его броня. Я уже знал, как нынешняя кампания изматывала легион. С каждым разом на бой выходило все меньше и меньше воинов Третьего. В результате потери били по нам все сильнее.

— Никто не знает, откуда она пришла и скольких из нас коснулась. На данный момент большая часть пораженного геносемени — из недозревших резервов, хранившихся на Терре, но есть исключения.

Мы оба вполне могли происходить из тех резервов с испорченным геносеменем. Записи таинственным образом исчезли.

Голос Ликеона был немногим громче шепота.

— Фабий, каковы ее эффекты?

— Они разрушительны. В запасы геносемени Третьего легиона проник какой-то вирус. Я не знаю, как широко он мог распространиться.

Он указал на документы на моем столе.

— Это списки зараженных?

— Да. Я близок к открытию метода проверки на болезнь.

Его настроение опять улучшилось.

— Лекарство?

Я во второй раз покачал головой и во второй раз почувствовал боль от того, что вынужден разочаровать брата.

— Пока нет.

— Но надежда есть?

— Если не принимать во внимание возможность чуда, гибель легиона не просто вероятна, она неотвратима. Не стоит рассчитывать на другие варианты, не стоит тешить себя надеждой.


Слова меня прошлого ободряют не лучше, чем вид разрушающихся органов, которые я теперь описываю.

— Во всех ключевых органах наблюдаются метастазы и опухоли. Основное сердце, дополнительное сердце, мультилегкое и оолитическая почка демонстрируют различные степени поражения. Забор образцов для биопсии из всех…

Кюретка собирает со всех органов немного тканей для последующего анализа, а я под действием идущей записи возвращаюсь к воспоминаниям.


— Для того, чтобы попытаться очистить легион от скверны — как ее стали называть, — все зараженное геносемя должно быть немедленно уничтожено. Этот очищающий эдикт касается всех принесших клятву воинов легиона, в которых обнаружатся какие-либо базовые признаки генетических патологий или заражения.

Передо мной сидело трое воинов, живых, лишенных брони.

Они были также закованы и находились под надзором облаченных в доспехи легионеров, державшихся у входа в палатку.

Я уже знал, что их ждет, но решил, что и они достойны это знать.

— Гай, Этиад, Вортексис, — раздался мой искаженный дыхательной маской голос. — Вы нечисты. В вас скверна.

Этиад попытался встать, но тут же возникшие руки в латных перчатках удержали его. Когда их повели прочь, я закрыл глаза и мысленно отгородился от возмущенных речей Этиада.

— Мне понадобятся их тела после того, как вы с ними закончите, — сказал я стражникам, записывая в лексикон имена зараженных.

Они не ответили мне и повели приговоренных наружу, но я знал, что меня услышали.

Я дал им четкие инструкции. Никаких болтеров, только клинки. Масс-реактивный снаряд размягчает органы и разрывает ткани. Мне же их плоть нужна целой, если я хочу создать лекарство. Достаточно будет удара в сердце, уничтожения главного органа. Эти воины погибали почти неслышно, но на коленях, как предатели.

Эта мысль была неприятна.

Я вел лексикон, а значит, я был палачом. Я определил научным методом, присутствует ли в них болезнь. И, может, я не держал в руках гладий, лишивший жизни Гая, Этиада и Вортексиса, но я подписал им смертный приговор.

Я верил, что для лучшего понимания болезни нужны дальнейшие исследования. А потому затребовал несколько подвергшихся эвтаназии братьев для тестов и экспериментов. Я рассудил, что если найду генетические причины скверны, то смогу остановить ее воздействие. Разумеется, теперь, когда запасы геносемени проходили тотальную очистку, вернее всего, любое открытие будет уже неактуально, но меня бы устроил и правильный диагноз с рабочим планом лечения.

Тяжелые шаги вернувшихся стражников возвестили о поступлении новых образцов.

Я не поднял глаз, когда они внесли первое из тел.

— Оставьте там, — произнес я, указав на пустые столы.

Я отнял взгляд от работы только после того, как они ушли. Один из воинов, выходя, харкнул на пол. Я это проигнорировал.

Я смотрел в глаза Этиада и не чувствовал под взглядом мертвеца ни сострадания, ни вины. Положив автоперо, я подошел к стеллажу с инструментами, стоявшему рядом с телами.

Бормашины, пилы, дрели — в моем распоряжении было множество инструментов, но внимание привлекло устройство, созданное мной самим.

Конструкция с четырьмя механическими многосуставными конечностями, отходившими от блока питания. Я носил ее на спине, как панцирь, так что конечности, по аналогии с броней управлявшиеся автомнемоническими командами, поднимались из-за плеч.

Она была тяжелой, но подъемной для моего трансчеловеческого тела. Ноша стоила усилий, ибо с ней моя эффективность как хирурга возрастала экспоненциально.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал я мертвому Этиаду, в то время как конечности щелкали и стрекотали, как разумные, — что кроется в твоей плоти.


Я мечусь между прошлым и настоящим: аудио погружает в воспоминания, но позволяет выплыть к реальности в переходах от одной записи к другой.

На время я возвращаюсь в апокатерион корабля, где моего внимания ждет частично открытая система органов.

Погружаясь в организм подопытного все глубже, я беру образцы тканей из бископии, гемастамена, ларрамана и преомнора. В каждом из них обнаруживаются небольшие новообразования и отклонения. Мокрая от пота бровь дергается в напряжении. Я надеялся, что результаты будут лучше.

В данных обстоятельствах я не могу провести анализ омофагии, уха Лимана, при-ан мембраны, каталептического узла, нейроглоттиса или железы Бетчера.

Но могу определить возможный источник болезни — созревшие прогеноиды в грудной полости подопытного.

Они тоже имеют признаки мутации, медленного разрушения тканей и структуры, которые мне, к сожалению, так хорошо знакомы. Слова аудиозаписи накатывают на меня, заставляя осознать всю важность того, что я вижу на операционном столе.

На моем столе лежит не павший воин, а больной, — реликт, который должен был умереть несколько веков назад, но который выжил благодаря науке и изобретательности. Это, без сомнения, мой самый ценный образец.

— Анализ тканей, взятых у случайным образом выбранных легионеров, показывает, что болезнь покинула наши ряды, однако нас так мало, что можно говорить о вымирании. Для полноты генетического каталога я включил в него свои образцы. Результаты предварительного анализа неутешительны. Необходимы дальнейшие исследования. Если я хочу продолжить изыскания, я должен скрыть собственные результаты, чтобы не попасть под чистку.

Я прекрасно помню, что тогда сделал, как разорвал узы братства, потому что того требовала мечта и холодный, аналитический разум.


Ликеон сидел передо мной, лишенный брони. В его глазах сверкала ненависть. Я держал руку на лексиконе, куда уже было внесено его имя, и старался не думать об узах, которые сейчас разорву.

— И каков же твой вердикт, брат? — спросил он, и я увидел в его глазах, как умирает наша дружба.

Скоро это перестанет иметь значение. Дружба все равно утратила всю ценность, когда на второй чаше весов оказались мои исследования.

Позади щелкал и жужжал хирургеон. Теперь я почти не снимал его и без конца искал способы еще прочнее связать себя с устройством.

— Ликеон, — говорю я. Ты нечист. В тебе…

Ликеон встал и отдал старое легионерское приветствие. Я не ответил, распознав в жесте издевку, но больше не видя в нем смысла. Затем он повернулся к своим палачам, так ничего и не сказав.

Я некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя, как слабо дергается нерв под правым глазом, после чего вернулся к исследованиям.

Поразмыслив, я обратился к уходившим стражникам:

— Мне понадобится его тело. Принесите его, когда закончите.


Хирургеон берет последний образец ткани для биопсии, и моя работа завершена. Мне не нужно видеть результаты анализов, чтобы знать: прогноз неутешителен. Разрушения тканей во всех органах. Ожидаемый срок дожития — меньше солнечного года.

Паучьи лапы замирают, ожидая дальнейших указаний.

Я с горечью уступаю.

— Зашейте меня.

Я подсоединил конструкцию к своим нейроимплантатам с помощью нескольких кабелей. Это обеспечило мне полный контроль, а сильный анестетик избавил от боли на время операции.

Однако она длилась долго, и я уже ощущаю по всему телу едва заметное покалывание.

К счастью, конструкция работает быстро. Я чувствую запах сплавливаемых костей, а затем — биоклея, с помощью которого заново собирают мой черный панцирь. И кости, и панцирь со временем восстановятся — точнее, восстановились бы, если б у меня еще оставалось это время, а регенеративные способности функционировали нормально.

На все уходит несколько часов, и к концу процедуры я уже стискиваю зубы и едва не кричу от боли.

— Все напрасно… — хриплю я, садясь.

Спуская ноги с операционного стола, я слышу, как проигрываются последние секунды аудиодневника.

— Крестовый поход привел нас к Хемосу и нашему генетическому прародителю, Фулгриму. В нашем примархе хранится способ получения обновленного геносемени для Третьего легиона. На Хемосе мы нашли немало выносливых субъектов, достойных имплантации. Легион, очевидно, спасен, однако эмпирические данные указывают на то, что моя собственная скверна, путь и скрытая от прочих и находящаяся на стадии незначительной дегенерации, вернее всего не может быть излечена. Я продолжаю…

Я выключаю запись, не в силах больше слушать ее и терпеть воспоминания, которые вызывает голос себя молодого.

Когда я встаю со стола, меня вновь окатывает боль проведенных над самим собой операций, и я морщусь, ковыляя по холодному полу апотекариона к зеркалу.

С помощью него я провожу полный осмотр. Пока зеркало не активировано, его поверхность представляет собой мутную пластину, похожую на одну из плит серой стены. Я моргаю, и оно показывает мне отражение собственного голого тела.

Кожу, тонкую и желтоватую, пересекают широкие швы. Лицо выглядит еще хуже: с выступающими костями и натянутой кожей, как у трупов, которые я вскрываю. Запавшие глаза с темными кругами измученно смотрят на меня. Обессиленный, я тяжело прислоняюсь к зеркалу и провожу дрожащей рукой по волосам. В пальцах оказывается клок.

Эликсир уже приготовлен. Он восстановит часть моих жизненных сил и скроет от других мое состояние.

— Ликеон, — шепчу я в темноту, — твоя жертва не будет напрасной.

Мне отвечает лишь эхо собственного слабого голоса.

Я решаю, что должен отыскать иной путь. И вспоминаю о скверне, затронувшей моего отца, и о существе, делящем с ним тело.

Раз наука оказалась бессильна, мне следует обратиться за ответами к сверхъестественному.

Я протягиваю руку к эликсиру — дистиллированной смеси из укрепляющих ферментов и иных белков, полученных от трансчеловеческих доноров. Их смерти служат достойной цели. Мне нужнее, моя работа важней.

Я ввожу состав в кровь, и его мощь ошеломляет меня. Нервные окончания кричат кинжально-острой болью, синапсы в мозгу вспыхивают, как протуберанцы. Я пошатываюсь, под действием эликсира едва не теряя контроль над собой. Но скоро все утихает, оставляя ощущение жизненной силы, обновленности. Мыслительные процессы, физические способности, выносливость, острота осязательных ощущений — все улучшается. Вот только это обман. Паллиатив для неизлечимой болезни, развитие которой мне не затормозить, какие бы меры я ни принимал.

Понимая, что долго эликсир работать не будет, а скоро и вовсе перестанет давать эффект, я решаю обратиться к демону. Это будет также значить, что мне придется признаться во всем отцу. Но не в таком виде.

— Броня, — кидаю я теням.

В ответ ко мне шаркает медленное, но по-прежнему одушевленное и верное своему долгу существо.

Мне протягивают наголенники того же фиолетового цвета, что глаза автоматона. Мой помощник — еще один секрет от легиона. Его броня старше моей, символ молнии на ней истерся и потускнел. В нагруднике, напротив сердца, все еще зияет щель от меча, от раны, которую не излечить. Швы на шее и лице идентичны моим. Идентично и его лицо.

Он отдает честь, касаясь левой стороны груди правой рукой, сжатой в кулак. Жест неуклюж, но по-прежнему преисполнен верности долгу.

Я на него не отвечаю.

— Спасибо, Ликеон, — говорю я своему вассальному брату и чувствую, как мне становится лучше.

Гай Хейли КРИВОЙ

«Мстительный дух» изменился, как и сам Гор, но утомительные премудрости управления боевым флотом остались прежними. Война есть война, и неважно, ведется она по распоряжению Совета Терры или по воле завывающих богов. В конечном итоге, всё всегда упирается в числа.

Пятьдесят восьмым просителем на сегодня оказался невысокий логистик, в основном состоявший из страха и жира. Постоянно моргая, он бормотал о своем деле, каждую секунду — если не чаще — бросая взгляд на пару юстаэринских терминаторов, стоявших с обеих сторон базальтового трона в центре Двора Луперкаля.

Престол пустовал — он принадлежал примарху, и никто иной не мог взойти на него.

Гор не принимал просителей, у Магистра Войны не было времени на мелкие заботы.

Малогарст, его советник, вершил правосудие именем повелителя, сидя на стуле у подножия трона — и, если бы не величественный вид самого легионера, он мог бы показаться смешным. Престол предназначался полубогу, высоко было его подножие, а зал вокруг него — головокружительно высок и пышно изукрашен. Ветерок из вентиляционных отверстий шевелил знамена с именами славных побед, звезды безжалостно взирали из пустоты через бронестекло иллюминаторов, а голубоватые тени ревниво стерегли статуи и оружие, укрепленное на стенах.

Гора здесь не было, но зал пропитался сутью Магистра Войны.

В сравнении с господином Малогарст выглядел незначительным. Хуже того, он был далеко не самым безупречным из сыновей Гора, с вечно сгорбленной спиной и посохом, всегда остающимся на расстоянии руки — падший ангел, недостатки которого ещё резче выделялись в тени повелителя.

Но, пусть хребет воина был сломан, его интеллект уцелел. Имя Малогарста, обладателя искривленного тела и разума, стало синонимом страха.

Наконец, жирдяй перестал шлепать губами.

— Через три дня мы должны начать атаку на Ламрис, — произнес советник, — и ты решил отвлечь меня подобной мелочью? Сейчас?

Респиратор превращал его голос в рык — Малогарст с некоторых пор почти не снимал броню и дыхательную маску. Доспех стал костылями воина.

Но логистик всё равно побледнел от ужаса.

— Простите, мой господин, но составление точного расписания заправок до атаки — крайне важный момент. График необходимо разработать до того, как мы пройдем срединную линию системы. Я не могу выполнять свою работу, когда…

Малогарст оборвал смертного, с силой ударив посохом о мраморный пол. Отражаясь от стен, по залу разнеслись многократные отзвуки громкого треска.

— Мы все несем свою ношу. И что же, ты решил, что твое бремя тяжелее, чем у Магистра Войны?

— Нет, мой господин!

— Это — Двор Луперкаля, — легионер указал на широкую арку. — Дальше находятся дворцовые покои Магистра Войны, а я — его советник. Здесь ты стоишь в одном шаге от уха самого Владыки Гора, поэтому тщательно обдумывай то, что собираешься произнести в него.

— Мой господин, простите меня. Я буду стараться пуще прежнего и прошу только о небольшой помощи, — жирный человечек сглотнул, уже не отводя глаз от юстаэринцев.

Малогарст обхватил череп, служивший навершием посоха.

— Не смотри на них. Я и сам могу убить тебя без труда.

Опершись на длинную, тонкую эбеновую трость, советник тяжело поднялся и, прихрамывая, подошел к логистику. Жирдяй рухнул на четвереньки, но Малогарст, нагнувшись к полу, схватил смертного за клок волос и аугментических интерфейсных кабелей. Затем легионер рывком вздернул адепта в воздух — постчеловеческие мускулы легко справлялись с тяжестью, но кости Кривого стонали от нагрузки. Логистик хватал воздух, открывая и закрывая влажный рот, изо всех сил пытаясь не закричать. По щекам смертного из-под плотно сжатых век катились слёзы.

— Что сделал бы Магистр Войны, — спросил Малогарст, глядя прямо в лицо человечку, — окажись он в столь затруднительном положении?

От жирдяя воняло тухлятиной, омерзительной смесью кислого пота и отчаяния. Советник уже не ожидал услышать хоть что-то — похоже, логистик боялся, что неверный ответ будет стоить ему жизни.

И правильно делал.

Однако же, смертный оказался умнее, чем представлялось с виду.

— Магистр Войны в любой ситуации нашел бы способ достичь желаемого результата, — прохрипел он.

Малогарст оценил спокойствие человека пред лицом смерти, и это спасло жизнь логистика даже в большей степени, чем его ответ.

— Именно! И неважно, идет речь о свержении лживого Императора или доставке необходимых припасов четырем маловажным эскадрам крейсеров! — легионер выпустил жирдяя. — Убирайся, и впредь выполняй свой долг без жалоб. Если увижу тебя снова — вырву сердце своими руками.

Отвернувшись, Малогарст направился обратно к стулу возле трона, и с каждым шагом в позвоночнике, сросшемся с тазом, раздражающе вспыхивала боль. Сжав зубы, советник вновь занял свое место.

Боль была одной из постоянных, последнее время присутствующих в жизни Малогарста. Второй неизменной величиной стала ответственность.

А совсем недавно он понял, что возникла и третья.

Незащищенность.

С каждым уходящим днем советник становился всё уязвимее. Его всегда уважали, но никогда особо не любили, а сейчас в легионе царили дикие нравы. Давно подавляемые старые обычаи вновь всплывали на поверхность — жестокий лик Хтонии выступал из-под видимой цивилизованности, навязанной Императором. Война заставила сбросить маски, соперничество среди космодесантников стало более явным и жестоким.

Близость Малогарста к Магистру Войны вызывала зависть, а «умствования» Кривого в сообществе воинов порождали только насмешки.

Итак, с одной стороны, советник отдалялся от своих братьев. Невеликое дело, если бы в то же время не рос разрыв между ним и Гором — конечно, ни один человек или постчеловек не мог и надеяться близко сойтись с примархом, но двести лет дружбы хотя бы перекинули мостик через гигантскую, фундаментальную пропасть различий.

Но с недавних пор Магистр Войны слишком вознесся над заботами смертных — особенно после Молеха.

Никто не рискнул бы оспорить авторитет Гора, но многие осмеливались бросать вызов Малогарсту в борьбе за расположение примарха и шанс повлиять на его решения. Кривой ощущал растущее чувство беззащитности, неведомое прежде — теперь он стал целью.

Но опасность не помешает воину исполнять долг.

— Следующий, — тяжело вздохнув, произнес Малогарст.

Прием шел без пышных церемоний и называния имен просителей — очередного смертного, дождавшегося своей очереди, просто вызывали из вестибюля.

Появился Ракшель, посланник давинитов, разместившийся на борту «Мстительного духа». Мягко ступая по проходу, ведущему к трону, он остановился в десяти метрах от Кривого и низко поклонился.

Малогарст смотрел на посланника без приязни — звезда давинитов давно закатилась.

Затем советник заговорил, не дав получеловеку начать привычно долгую и раболепную литанию восхваления.

— Я сохраню нам немного времени, Ракшель. Если ты собираешься просить о том же, что и в прошлые четыре раза, то ответ прежний: «нет».

Давинит изобразил понимание, что придало комическое выражение его широкому мохнатому лицу. Когда-то Малогарст с презрением смотрел на дикарей-вырожденцев, но с того момента, как Гор объявил о независимости от Императора, легионеру довелось увидеть куда худшие отклонения; к тому же, Кривой узнал, что за уродливой маской часто скрывается мощь.

Теперь советник презирал давинитов в основном за их слабость. Трусливые и коварные, дикари постоянно шептали в уши сильнейшим и всюду искали выгоду для себя. В Эребе они явно нашли родственную душу.

— Этого стоило ожидать, — проглатывая звуки, ответил Ракшель. — Я обязан вновь передать вам, что жречество скорбит, чувствуя себя отвергнутым.

— Твои люди наставляли мерзавца Эреба, — холодно ответил Малогарст. — Радуйся, что ты ещё жив.

— Мы исцелили Магистра Войны и наставили его на путь, скрытый от вас ложным Императором. Не пренебрегай нами — ты должен признать, какое значение я придаю своему предложению, если всё равно явился сюда, даже предвидя вероятный отказ. Существуют силы, известные нам, знание о которых мы передали Эребу. Давиниты могут поделиться этим и с Магистром Войны — мы обладаем серьезным влиянием на владык творения.

Ответ легионера оказался кратким.

— Силы? Влияние? — Малогарст презрительно усмехнулся. — Магистр Войны неизмеримо выше вашего жалкого колдовства.

— Да, силы. Да, влияние. Порой силы бывают пагубными. Порой влияние может использоваться во вред. Варп танцует в тревожном возбуждении, и могучие создания делают свои ходы.

— Нет никого могущественнее, чем великий Луперкаль.

— Неважно, насколько ты силен, всегда найдется кто-то сильнее, — возразил посланник. — Позволь оградить нашего повелителя от могучих врагов, позволь нам предстать перед Гором. Ни ты, ни я не пожалеем об этом.

Советник наклонился вперед, обвивая пальцами рук навершие посоха.

— Это угроза, Ракшель? Слишком много группировок вне легиона плетут интриги, стараясь обратить на себя внимание примарха. Не раздражай Магистра Войны, не становись проблемой для меня. Просто уходи.

Давинит склонил голову, повинуясь без возражений.

— Вы исполняете свой долг, как это делаю и я. Сожалею, что мы оказались в тупике.

— Иди.

Снова поклонившись, посланник удалился.

— Затворите двери, — повелел Малогарст юстаэринцам, — на сегодня хватит. И скажите остальным, чтобы они тщательно обдумали прошения перед тем, как вновь придти завтра. Возможно, несколько казней научат смертных держать их жалкие проблемы при себе.

— Да, мой господин, — проворчал терминатор, не скрывая презрения. Пусть Кривой и обладал могуществом, но не того рода, что признавали бойцы Фалька Кибре.

Советник больше не мог сражаться, а новое поколение рекрутов легиона даже не помнило, когда Малогарст в последний раз шел в битву. Сыны Гора едва ли уважали политиков, и лишь немногим лучше относились к командирам, неспособным выйти на поле боя.

Кривой направился к дверям, ведущим на командную палубу, избегая встречаться с просителями в вестибюле. За исключением светлого участка возле стула, зал озаряло только сияние звезд — очищенный от влияния Эреба, он выглядел более цельным, более подходящим по статусу такому лидеру, как Гор.

Но впечатление оказывалось обманчивым — в тенях «Мстительного духа» творились тайные дела. Душа этого места была какой угодно, но только не чистой. В тихих уголках звучали худшие шёпоты, скрывавшиеся там со времен Давина. Сперва незаметные, теперь они наводнили весь корабль, и недавно Малогарст услышал тихое бормотание даже в личных покоях Магистра Войны.

Несмотря на расширяющиеся знания о первобытных тайнах, советник торопился преодолеть зал Двора, нетерпеливо ожидая, когда в распахнувшиеся двери ворвется гвалт голосов с капитанского мостика.

Малогарст… Кривой…

Не удержавшись, легионер оглянулся через плечо. Конечно, он ничего не увидел, но вполне определенно что-то почувствовал. Ощущение, сжавшее сердца космодесантника.

Не страх — никогда! — но беспокойство, это уж точно.

Советник пробормотал заклинание, выпытанное у одного умирающего колдуна, после чего ощущение чуждого присутствия немного ослабло.

Свет и шум окончательно развеяли шёпоты — войдя на мостик, Малогарст с радостью зашагал среди старших членов экипажа. Мерный стук увенчанного черепом посоха возвещал о его прибытии, равно заставляя офицеров, трэллов и легионеров вставать, когда советник проходил мимо их постов. Он приветствовал треск вокс-переговоров, бесконечную череду докладов и неразумное гудение сервиторов. Человеческие тела согревали помещение, в нём пахло людьми, потом и мылом; от машин струились теплые, пыльные потоки воздуха. Машинный разум корабля по-прежнему принадлежал обыденной реальности, пусть этого и нельзя было сказать о его душе.

Малогарст…

Он сжал зубы под дыхательной маской — голос, начавший являться легионеру шесть недель назад, всегда звучал прямо за левым плечом.

Советник придал лицу застывшее, надменное выражение. Никто не должен видеть, что он обеспокоен, любое проявление слабости может оказаться смертным приговором.

Тем не менее, Малогарст зашагал быстрее.


На следующий день, выйдя из своих покоев в командных шпилях, Кривой пошел по проспекту Славы и Скорби. Следом топал юстаэринец-телохранитель, возвышавшийся над стаей поспевавших за ними сервов. Мимо проносились коридорные поезда, перевозившие персонал из конца в конец огромного корабля. На проспекте мало отразились изменения, принесенные войной, кругом, как и прежде, царила суматошная и торопливая эффективность.

Расстояние между шпилями и дверью, к которой направлялся Малогарст, было невелико, но ходьба быстро утомила легионера, смещенные кости принялись тереться одна о другую. Советник запер боль в гримасе под респиратором, не позволяя ей отразиться в глазах.

Большинство встречных спешили убраться с дороги, будь то космодесантники или трэллы. Из-за своего болезненного состояния Кривой медленно продвигался по грандиозному проспекту «Мстительного духа», но делал он это беспрепятственно.

Малогарста грызло раздражение, вызванное утомлением от ежедневных дел по управлению флотом. Легионер жаждал новой битвы — Гор всё чаще предпочитал руководить боевыми действиями с передовой, оставляя Кривого командовать флагманом. Увы, но сражения всегда выходили огорчительно короткими: неделя-другая, и очередной мир сгорал.

«Нет, — упрекнул себя советник, — это высокая честь».

Кому ещё мог довериться Магистр Войны? В рядах прежней 63-й Экспедиции ещё не выявили всех сочувствующих Империуму, и Малогарст, проницательнее которого не было во флоте, занимался поиском нелояльных лиц — никто иной, окажись он на месте Кривого, не справился бы с задачей. Теперь легионер оценивающе смотрел на всех, кто проходил мимо: немногие храбрецы решались взглянуть ему в глаза, большинство поскорее бежали дальше, поглощённые своими делами. Совсем малая часть не испытывала такого страха — старшие офицеры корабля и братья-легионеры приветствовали советника с различными степенями энтузиазма.

Братья — как мало сейчас значило это слово для Малогарста. Он остался в одиночестве, если не считать Гора.

Возможно, так даже лучше. Одинокий хищник, всё время следящий за своим окружением, делает меньше ошибок.

Советник вновь услышал шёпоты сквозь шумную суматоху проспекта. Их источниками служили психическое переполнение, отпечатки душ мертвых и преданных, и, всё чаще — медовые посулы обитателей варпа. Их бесконечные искушения ужасали чернорабочих и сервов, у которых явно приугас религиозный пыл в отношении нового кредо. Если же смертный, поддавшись нашептанным соблазнам, обращался против своих товарищей, голоса обязательно заливались ехидным смехом.

Они всегда оставались рядом, на краю слуха, порой сопровождаемые запахами, похожими на аромат теплой крови или вонь прокисшего молока. Смрад оказывался настолько сильным, что застревал в глотке.

На мгновение Малогарсту представился он сам, объятый яростью.

Разве это не славно?

Советник увидел себя, обнаженного до пояса, с руками, обагренными чужой кровью.

Разве это не грандиозно?

Он увидел, как выхватывает болт-пистолет и приставляет оружие к глазной линзе одного из юстаэринцев во Дворе Луперкаля.

Прими меня в себе, именуемый Кривым. Стань подобным Тормагеддону. Познай истинное могущество. Ты создал его, ты видел силу луперков, как никто иной. Забери её себе.

Отбросив нежеланное видение, Малогарст понял, что смотрит прямо в глаза матросу-артиллеристу. Лицо смертного над высоким броневоротником оказалось нездорово бледным, а белки — водянисто-розовыми. Под глазами обнаружились чёрные круги, а святой октет, вытатуированный на щеке, полиловел и вздулся, словно шрам.

В воздухе витали перемены, подпитываемые тёмным величием Гора.

Почему бы и тебе не измениться? — спросил голос.

«Пока нет, — подумал Малогарст. — Пока ещё нет».

Он бы солгал, сказав, что никогда не обдумывал возможность встать на путь луперка. Это сдваивание душ обещало великое могущество, но требуемая цена оказалась слишком велика для легионера.

Советник был кукловодом, а не марионеткой.


Кривой и его свита спустились по широкой спиральной лестнице, изнемогая от адского жара и давящего чувства клаустрофобии. Шахта в её центре простиралась в чёрную бесконечность, как вверх, так и вниз, плотно обвитая ступенями, будто стальной спиралью ДНК. Горячие ветра доносили из глубин корабля сиплые механические вздохи, следующие за бестелесными голосами машин. Послышался крик, разорвавший слабый напев молитвенной песни.

И голоса… К любому звуку здесь цеплялся паразитический шёпот.

Наступила тишина.

В глубине простучали едва слышные шаги бегущих ног. Затем остановились, и зашипел герметичный замок. Потом — ничего, шёпоты умерли, и сохранилось лишь дыхание корабля. Малогарст остался наедине с собственными неверными шагами и хрипом в респираторе, скулением силовой брони, жалующейся на неестественную походку легионера, и ровным лязгом подошв юстаэринцев, идущих следом.

Они добрались до цели. Советник отомкнул дверь ключом-жезлом, и ввысь по шахте унесся металлический стон.

Круглая комната, центр занят рядами труб, многочисленных, словно у церковного органа. Двадцать индивидуальных спальных ячеек, встроенных в стены. Сбоку находится дверь, ведущая к скромным удобствам — столовой и туалетному блоку.

Обитатели комнаты, одетые в перепачканную и рваную светло-серую униформу, ждали гостей и собрались у двери. С некоторых пор Сыны Гора начали украшать доспехи амулетами, и Малогарст всё чаще замечал, как трэллы по-своему следуют примеру хозяев. Кто-то сделал талисман, нацарапав грубый октет на куске металла, и носил его на шее, как медальон; другие рисовали тёмными жидкостями те или иные символы на грязной ткани. Когда-то «Мстительный дух» был чистым кораблем, но некоторыми вещами пришлось пожертвовать, когда легион избрал путь, всегда предназначавшийся ему.

Могущество всегда имеет цену, Малогарст понимал это.

Трэллы, стоявшие перед ним, служили курьерами и принадлежали к нижайшим слоям корабельного общества, но их работа была жизненно важной. В круговороте битвы отказывали вокс-системы, терялись инфоструи, от электромагнитных выбросов сгорали когитаторы. Посыльный, несущий сообщение, двигался медленно, но более надежно — достойный запасной вариант. Малая часть курьеров обладала инфоразъемами, через которые им могли загружать данные в хирургически изолированные участки мозга. Таким образом, эти посыльные знали, не осознавая.

С этим делом советник решил разобраться лично, поскольку видел в нем возможность преподать курьерам полезный урок. Да, они занимали скромное положение, но люди, переносящие слово Магистра Войны, должны знать, что око Гора постоянно взирает на них. Малогарст напомнит сервам, как близки они к Луперкалю, и смертные падут ниц, вновь осознав, какая им выпала честь.

Один из курьеров, весь в синяках и закованный в цепи, стоял на коленях. Друзья-тюремщики опустились на пол рядом с ним, как только легионеры вошли в их тесный мирок. Не встал на колени лишь серв, находившийся ближе всего к Сынам Гора, с яркими и безжалостными глазами, покрасневшими от недосыпания.

Видимо, он был зачинщиком дела, обвинителем. Малогарст спросил себя, о чем думал смертный, обращаясь напрямую к владыкам корабля — привлекая внимание легиона, курьер мог плохо кончить. Такой исход все ещё оставался возможным.

Человек с безжалостными глазами опустил взгляд и молча указал на пленника.

— Ты отвергаешь Магистра Войны, — сказал тому Кривой.

Пленник не поднял голову, но заговорил в ответ.

— Не отвергаю, а прошу его. Нам не хватает воды. Мы умираем.

На плечах смертного оказались знаки различия — нижестоящий крепостной офицер. Вокруг, должно быть, стояли его подчиненные.

Малогарст понимал, в чем дело: флот наступал без единой передышки, непоколебимо держа Терру в прицеле. Не было времени на ремонт и пополнение припасов, многие части «Мстительного духа» лишились самого необходимого. Начальник курьеров пытался облегчить страдания своих людей — возможно, вчера он ждал в вестибюле Двора Луперкаля, когда Кривой объявил об окончании приёма. Сервы, запаниковав, отдали себя на милость легиона, готовые скорее медленно умереть от жажды, чем вызвать гнев своих повелителей. Тем хуже для офицера.

Советник улыбнулся под респиратором. Истинное могущество зиждилось на страхе, и прямое подтверждение этому было прямо перед ним, такое же неоспоримое, как лживость Императора. Если бы начальник курьеров попал к Малогарсту, всё могло сложиться иначе — но сервы сделали свой ход, и легионер не собирался давать пощады.

Вытащив священный кинжал, Кривой перерезал им горло офицера, и ярко-багряная струя оросила палубу. Пусть клинок кормится, он давно уже не вкушал крови.

— Ваша просьба услышана, и теперь вас на одного меньше. Остальным достанется больше воды.

Прозвучал замысловатый, извилистый смешок, и советник быстро обернулся к его источнику. С левого края группы курьеров высилось нечто огромное, столп, сотворенный из темного дыма и ощутимой злобы.

Малогарст, произнес он. Приди. Открой путь.

У создания не имелось видимых органов чувств, но оно определенно взирало на Кривого — легионеру казалось, что колонна прозревает его насквозь, смотрит прямо в душу. На мгновение из дыма сформировалась рука, и длинный палец провел по щеке стоявшего рядом серва. Тот содрогнулся, но ужас перед Сынами Гора не позволил смертному поднять голову.

Кто-то коснулся локтя советника, и он дернулся от неожиданности.

— Мой господин?

Опустив взгляд, Малогарст увидел, что кровь исчезла с палубы, словно жадно впитанная самим кораблем.

Подчиненные убитого не поднимали глаз от пола. Советник осмотрел углы комнаты, но теневого столпа нигде не оказалось.

— Мой господин, — повторил юстаэринец, в тоне которого звучало скрытое недовольство тем, как Малогарст потерял контроль над ситуацией.

— Мы здесь закончили, — пробормотал советник, со щелчком убирая клинок в ножны. Затем он указал на человека с безжалостными глазами. — Ты. Теперь ты возглавляешь эту группу.

— Слушаюсь, мой господин, — прошептал курьер.

Малогарст ушел, предоставив сервам право решать, как избавиться от тела прежнего командира. Желание оглянуться через левое плечо казалось почти неудержимым — но легионер сдержался.


По изначальному замыслу, космические десантники не должны были спать, как смертные. Сны обычных людей представляли собой неуклюжий способ привести в порядок воспоминания и что-то усвоить. Легионеры, напротив, не нуждались в упорядочивании памяти, поскольку она и так напоминала библиотеку с очень точным каталогом. Соответственно, их сновидения не имели аллегорического содержания, как у смертных, а воспроизводили дневные события. Благодаря этому, овладение новыми умениями шло быстрее, ускоряясь за счет тщательно продуманного обучения во сне.

Но этой ночью Малогарст спал, как обычный человек.

Сын Гора оказался в огненной обители, и пламя опаляло его. Рядом стоял Магистр Войны в невозможном окружении — колдун в лазурном наряде, пародии на облачение Алого Короля; Фулгрим, за спиной брата, в своем прежнем, неизменившемся теле; несколько вырожденных созданий и тварей варпа, шумно голосящих вокруг, и вернувшийся Эреб, надевший вместо лица маску мрачной злобы. Перед Гором висел голографический шар Терры.

С ними был и сам Кривой — советник видел себя извне, словно наблюдал за сценой из чужих глаз. О, каким старым и сломленным он выглядел, скрывая изуродованное лицо за вечным респиратором! Глаза другого Малогарста сверкали безумием, и поверх доспеха он носил лоскутный плащ из человеческой кожи.

Всё было неправильно, и жарко горящее пламя наступало со всех сторон. Похоже, что только он, Малогарст-наблюдатель, знал об огне, а его двойник — или это был истинный Малогарст, а спящий стал кем-то иным? — совершенно не обращал внимания на жар.

Остальные столь же спокойно продолжали обсуждение. Гор демонстрировал планы захвата Терры, а его подчиненные, помощники и адъютанты высказывали свои мнения, говоря кратко и по существу. В комментариях звучали только детали и разъяснения, никто бы не стал возражать против безупречной стратегии Магистра Войны.

Никто бы и не смог.

Гор посмотрел прямо на Малогарста-наблюдателя; величественный лик примарха сиял неудержимым интеллектом и грандиозным могуществом варпа.

— Малогарст! Вот и ты присоединился к нам, — повелитель обращался к легионеру так, словно присутствие двух копий советника в одной комнате было совершенно нормальным явлением.

— Мой господин… — произнес Кривой, барахтаясь в болоте сомнений. Сон. Он изо всех сил ухватился за эту уверенность. — Прошу прощения.

Доппельгангер, стуча зубами, произнес идиотскую тарабарщину на забытом языке, его покрасневшие глаза закатились, а из-под респиратора потекла чёрная жидкость.

За плечом Гора возвышалось нечто.

Оно не походило на дымную колонну, но Малогарст знал, что именно это создание явилось ему в казарме курьеров. Длинные, многосуставные пальцы гладили мех на плаще Гора, и существо мурлыкало колыбельную, которую пели над кроватками мертвых детей. Советник отступил на шаг.

Магистр Войны смотрел прямо на него, и тяжесть этого оказалась невыносимой.

— Что-то не так, Мал?

— Мой господин, я…

Создание взирало на Кривого — маслянисто-чёрная тварь с жидким телом, сгустившимся из дыма. Легионера изучали сотни неморгающих глаз, смотревших с вытянутой лошадиной морды, а бессчетные лапы, рожденные кошмарами насекомых, неустанно терлись друг о друга.

Гор положил руку на плечо Малогарста.

— Такое поведение не к лицу моему советнику.

— Нет, господин.

— Война берет свое с каждого из нас, Мал, — произнес примарх с неопределенным выражением лица. За непроницаемыми глазами ярко полыхала сверхъестественная сила, овладевшая Магистром Войны.

— Возможно, тебе стоит отдохнуть, — добавил он, взглянув на посох Кривого.

— Я в порядке, мой господин, — ответил Малогарст и выпрямился, бросая вызов увечьям. Взгляд советника по-прежнему метался между лицом Гора и ужасом варпа, стоявшим у него за спиной. Почему Луперкаль не видел демона? В этот момент кто-то вложил в разум легионера образ жирного логистика, с ужасом посматривающего на юстаэринца, и у Малогарста перехватило дыхание от внезапного вторжения.

— А я говорю — не в порядке. Уходи, советник, отправляйся к апотекариям, пусть тебя осмотрят. Потом вернись в свои покои и отдыхай.

— Мой господин, я способен исполнять свой долг, — запротестовал Малогарст. — Разве я когда-нибудь подводил вас?

Гор сжал плечо легионера, и лезвия силового когтя слегка проскрежетали по доспеху.

— Никогда, друг мой. Но ведь всё работает безотказно — до первого сбоя. Приближается твой черед.

— Мой господин…

— Делай, что велено! — повысил голос примарх, и изменившееся выражение его лица позволило Малогарсту на мгновение увидеть то, что таилось в глазах Магистра Войны. Советник отшатнулся, едва не упав.

Демон шелково засмеялся и любяще обнял Гора за шею длинными чёрными руками.

Взгляд Кривого метался по лицам присутствующих, встречая лишь безразличие и, время от времени, ненависть. Малогарст отступал перед ними.

А затем он побежал, хотя тело позволяло советнику двигаться лишь позорным, смешным галопом. Скуление силовой брони, пытавшейся уловить и усилить его движения, звучало издевательским хохотом.

Легионер пришел в себя, оказавшись в коридоре, до которого никак не мог добраться из Двора Луперкаля. В металле, бурлившем, словно кипящая вода, появлялись кричащие лица. Коридор содрогнулся, полностью утратив форму, изломанные ноги Малогарста подогнулись, и он рухнул — но не на пол, ведь палуба исчезла под ним. Советник несся сквозь ад неестественных цветов, а внизу, на поверхности беспокойного океана, клубки чёрных нитей свивались в маслянистую накипь.

Из неё вырастал демон, всасывая в себя темноту. Пятно подпитывали тысячи чёрных жил, тянущихся по варпу, поэтому оно уменьшилось совсем ненамного.

Когда чудовище впитало остатки мрака, оно уже выросло до размеров титана. Каким-то образом демон вдруг оказался прямо под Кривым.

Приди ко мне, Малогарст! Стань моим… Сделай нас единым целым…

И легионер беспомощно влетел в раззявленную пасть.

А потом вскочил на своем скромном ложе, сев прямо и на мгновение забыв об увечьях. Из-за резкого движения по нервам пронеслась режущая боль, сорвавшись c губ грубым и хриплым стоном. На коже выступил пот; в тусклом свете люмена дверного замка советник едва различал очертания своих мышц и шрамов. Взглянув на руку, Малогарст увидел вместо неё маслянистую конечность демона. Отдернувшись и заморгав, он посмотрел вновь, на сей раз обнаружив обычную ладонь космодесантника.


Среди тысяч вещей, слепо собранных на борту «Мстительного духа» в качестве военных трофеев, обнаружилось несколько артефактов истинной веры — в том числе, объекты, обладавшие определенной силой. Кривой как раз тянулся за одним из них.

Металл оказался холодным и жирным на ощупь. Сжав вещицу в руке, Малогарст поднес её к глазам: маленькую горгулью, взятую на одичавшем человеческом мире. Его выродившиеся обитатели так прочно позабыли все технологии, что не могли изготовить из свинца даже это уродливую штуковину, поэтому её происхождение осталось неизвестным. Как бы то ни было, горгулья оказалась эффективным оберегом от демонов, и сейчас советник сдвинул вверх пластинки век, скрывающих её глаза из цветного стекла.

Они пылали тревожным красным огнем.

— Нерожденные, — прошипел Малогарст.

В комнате сгустился поганый удушливый смрад, и с кривых губ советника потекла слюна.

Задыхаясь, он вдохнул воздух, не пахнущий ничем, кроме теплого металла и химикатов систем рециркуляции.


Логово Ракшеля располагалось глубоко в недрах «Мстительного духа», неподалеку от великого транзитного каньона, проходящего по всей длине корабля. Здесь размещались трэллы, и многие из помещений давно пустовали — Малогарст проходил мимо пустых общежитий и трапезных, заваленных разбросанными оловянными тарелками, на которых гнило что-то органическое. Сервы больше не жили здесь, война опустошила эти залы — список смертного экипажа флагмана включал десятки тысяч имен, слуги легиона сновали по коридорам-артериям, многочисленные, будто кровяные тельца. И, словно кровь из раны, они фонтаном уносились в пустоту из пробоин в корпусе.

Здесь, глубоко под командной палубой, шёпоты звучали намного отчетливее. Путник на мгновение замечал боковым зрением мелькающие очертания чего-то. От тёмных мест стоило держаться подальше даже таким сильным созданиям, как Малогарст.

Но сегодня у него не было выбора.

Вентиляционные потоки приносили странные запахи — одновременно сладкие и фекальные, слишком сильные, чтобы оказаться реальными, и слишком реальные, чтобы махнуть на них рукой. Повсюду вокруг советника бросались в глаза повреждения, полученные «Мстительным духом» в бесконечных битвах. Целые секции были плотно закрыты, переборочные двери заварены. Палубное покрытие вздымалось буграми, на смятых стенах оставались засохшие потеки от рек сгустившегося герметика, напоминавшие окаменевшую лаву из вулканических разломов. Искусственная гравитация и освещение на этом участке были величинами непостоянными.

Кривой добрался до полости, оставленной в борту корабля попаданием из «Новы». Брешь перекрывали ровные металлические листы, каждый размером с крепостные ворота. Над пробоиной висел покачивающийся мостик, подвешенный на канатах, закрепленных где-то вверху, в мешанине расколотых труб и пустотного льда. Вектор искусственной гравитации изменялся, принимая то одно, то другое направление. Обхватив поручень мостика, Малогарст потащился к двери на противоположной стороне — полость под ногами советника мерцала предупредительными огнями, а огромные сервиторы растаскивали целые тонны искореженных, спаявшихся обломков. Сияли дуги электросварки, из-под которых сыпались дожди жёлтых искр, но без стоянки в сухом доке такую брешь нельзя было залатать, только сдержать от расширения. На бортах «Мстительного духа» имелось ещё много подобных ран.

Миновав истерзанную секцию, легионер оказался в коридоре — как ни странно, почти неповрежденном. Там ему встретились сервы-ремонтники, направлявшиеся к своему рабочему участку — многочисленные, вооруженные и одоспешенные. Слугами легиона командовала триада механикумов с красными аугментическими глазами, мигающими под черными капюшонами; замыкающий техножрец вел за собой «Таллакса», скованного цепями, на звеньях которых мерцали сдерживающие руны. На выхлопных трубах машины искрились коронные разряды.

Когда Малогарст проходил мимо, из-под гладкой лицевой пластины автоматона раздалось ворчливое рычание — органические компоненты создания не принадлежали к обыденной реальности.

Несмотря на то, что их сопровождало чудовище Тёмных Механикумов, ремонтники тревожно озирались по сторонам. Бойцы корабельной милиции, сопровождавшие их, со страхом глядели из-под стеклянных визоров.

Они боялись не советника, а того, что скрывалось в тенях.


Давиниты обитали на разрушенных палубах и в опустевших складах боеприпасов. Малогарст учуял запах дикарей за сотню метров до того, как зашел на их территорию — прокисший животный смрад, несомый вздыхающими корабельными ветерками; вонь мочи, дерьма, готовки и дыма, сопровождающая любой примитивный человеческий лагерь с начала времен.

Следуя примеру предков, давиниты время от времени мигрировали по кораблю. Нынешней обителью вырожденцев оказался широкий бункер, совершенно опустевший, как и многие другие. После того, как война забирала со складов всё содержимое, они привлекали новых жителей, которые редко оказывались безобидными.

Советник вошел в раскрытые взрывозащитные двери. Внутри горели костры, разожженные прямо на палубе, давиниты сидели на корточках вокруг огней. Жили они в шалашах, сложенных из кусков металлолома, или просто под тканевыми навесами. На Давине существовали целые города аккуратных глинобитных хижин, но Изначальную Истину принесли на корабль равнинные племена — поэтому Малогарст сейчас оказался посреди сборища кочевников, ставших лагерем в металлической «пещере».

Улучшенные глаза легионера быстро приспособились к полумраку. Он насчитал тридцать одного давинита, остатки группы, явившейся на борт по приглашению Эреба. Когда их благодетеля изгнали, число дикарей уменьшилось, но те, что не покинули лагерь, как будто не были подвержены воздействию изменений, охвативших «Мстительный дух». На лицах и телах дикарей едва удавалось разглядеть следы голода, терзавшего чернорабочих; давиниты вели себя так, словно корабль подстраивался под них.

Кочевники не обращали внимания на Малогарста, молча глядя в огонь, словно охотники каменного века Старой Земли, окруженные ночью, полной чудовищ. Советник направился к самому крупному тенту, ожидая найти внутри Ракшеля — и не ошибся.

Посланник, к которому прижималась свернувшаяся калачиком плоскогрудая давинитка, спал на куче драных подушек. Ракшель всегда выглядел растрепанным, но, судя по нынешнему виду дикаря, для приёмов во Дворе Луперкаля он ещё как-то прихорашивался.

Кривой потыкал посохом в импровизированную постель, и давинит открыл сначала один глаз, потом другой. В полумраке его зрачки оказались даже больше обычных.

— Ты пришёл, — произнес Ракшель.

— А ты ждал меня? — спросил Малогарст без всякого удивления. За последние годы легионер разучился удивляться.

— Самый никчемный из нас может учуять варп-порчу на тебе. Да, я ждал.

Посланник сел, разбудив женщину. Та улыбнулась Ракшелю, но вождь дикарей кивнул на космодесантника у постели, и с давинитки мгновенно слетела сонливость. Вскочив, она завернулась в грязное одеяло и убежала прочь.

Малогарст посмотрел ей вслед.

— Хорошо ты тут устроился…

Пожав плечами, Ракшель тут же экстравагантно потянулся и зевнул.

— Я знавал тяжелые времена, а это место не хуже любого иного. Условия здесь лучше, чем те, в которых живут большинство твоих слуг, именуемый Кривым. Боги не жадничают, награждая истинно верных последователей.

Советник усмехнулся, но респиратор издал лающий звук.

— Да уж, отличная награда.

— Нерожденный охотится на тебя, а не на меня, — посланник уперся волосатыми руками в колени. — Я в безопасности, а ты — нет.

— Я мог бы возразить, — ответил Малогарст, — но не стану. Ты прав, я вижу во сне демона, рожденного из маслянистого дыма, слышу его голос, когда просыпаюсь.

— Значит, он близок. Лучше примирись с охотником — тогда твои мучения в следующей жизни, возможно, будут не такими ужасными.

— Это меня не устраивает.

— Нет? — Ракшель наслаждался происходящим, даже не скрывая этого.

— Ты часто рассказывал мне о твоей власти над варпом — настало время перейти от слов к делу. Ты избавишь меня от нерожденного.

Посланник задумчиво поджал губы.

— Хорошо, будут тебе дела, но не мои.

Малогарст вопросительно наклонился к давиниту, опершись на посох.

— Здесь нужен кое-кто могущественнее меня, — объяснил Ракшель. — Я покажу тебе, где найти Цефу, который был послушником Акшуб и остается величайшим среди живущих жрецов.

Не стыдясь наготы, кочевник слез с постели, и, подняв край тента, указал на костер, разведенный поодаль от прочих.

— Отыщешь его там.

— А ты не проводишь меня?

Широко улыбнувшись советнику, Ракшель покачал головой и опустил за ним навес.

Пока Малогарст пробирался среди груд хлама и ящиков, приспособленных в качестве мебели, давиниты не обращали на него никакого внимания, неотрывно следя за танцующими языками пламени — что бы ни открывалось им в огне.

У самого дальнего костерка сидел грязный, почти обнаженный, но совершенно обычный с виду мальчик. С головы до ног его покрывали тайные знаки, вырезанные во плоти, волосы росли отдельными пучками.

Истинную природу жреца выдали кроваво-красные глаза и хриплый голос.

— Именуемый Кривым явился просить о помощи. Я польщен.

— Цефа? Послушник Акшуб?

— Я — это он, — ответил мальчик.

— Ты не давинит.

— Давинит, терранец, хтониец… Какая разница? Все души равны в глазах богов. Я принял их истину и обрел бессмертие — ухожу, и затем возвращаюсь. Раньше был давинитом, а сейчас стал хтонийцем. Тебе нравится мой нынешний сосуд? — жрец поднял руки, покрытые язвами, и улыбнулся, демонстрируя кровоточащие десны.

— Тебя вернули обратно?

— Если хочешь, называй это так, — произнес одержимый мальчик, глядя в костер и вороша угли человеческой бедренной костью, вершину которой облизывали синие язычки пламени. Под кожей создания шевелились образы, повторяющие пляску огней. — Ты думаешь о своих призванных, но я не такой, как луперки. Я — один, сам по себе.

Вокруг остальных костров молча сидели на корточках давиниты.

— Где твоя госпожа? — спросил Малогарст, оглядев их.

— Ушла.

— Призови её, мне надо поговорить с ней.

— Ты не сможешь — её больше нет. Акшуб поглотили, Эреб уничтожил её. Если хочешь помощи, проси меня.

— Меня преследуют, — сказал советник.

— Нерожденные цепляются к тем, в ком видят потенциал. Ты талантлив, но необучен, и твой господин наделяет тебя слишком великим могуществом. Выходит, что ты не можешь справиться со своей силой. Создав луперков, ты подвергся опасности — существо, что выслеживает тебя, учуяло дорогу в твой разум. Оно пройдет по ней, и это уничтожит тебя.

— Ты поможешь мне, — утвердительно произнес Кривой.

Мальчик резко поднял голову, изогнув шею под неестественным углом.

— Помогу? А что великий Малогарст сделает для меня? Ты — слуга избранного, но даже такой человек не вправе чего-то требовать от Цефы.

Легионер воззрился на жреца сверху вниз.

— Если ты откажешься, то поплатишься жизнью.

В ответ мальчик сипло ухмыльнулся.

— А если так, то и что с того? Разве ты пропустил мои слова мимо ушей, гордый воин? Тебе не убить меня.

Сжав посох в латной перчатке, Малогарст потянулся к кинжалу.

— Святой нож, — взглянув на клинок, произнес жрец. — Ты узнал многое, но недостаточно.

— Ты поможешь мне, — прохрипел советник, — или я проверю твое бессмертие на прочность.

— Но ведь я не умру, а ты не получишь помощи. Как грустно закончится жизнь, полная стольких возможностей — провалившимся экспериментом… Все мы только зря потратим время.

— Тогда назови свою цену.

Отложив бедренную кость, Цефа сунул в огонь обнаженную руку. От обугливающейся плоти начали подниматься завитки жирного дыма, но жрец всего лишь внимательно следил за происходящим, не выказывая беспокойства.

— Мы получим то, о чем просили все последние месяцы — доступ к Магистру Войны.

— Почему я должен предоставить его?

— Потому что иначе ты умрешь.

— Я — расходный материал, — ответил Кривой, — пешка на доске. Приведи более основательный аргумент, чем заботу о моей судьбе.

— Что ж, тогда ты знаешь, что тебя ждет — вечные муки. Это достаточно основательно? Ты споришь неискренне, — добавил жрец, — ведь, если бы тебя не волновала собственная судьба, ты не пришел бы сюда.

— Я не говорил, что не волнуюсь. Отвечай на вопрос.

Встав на ноги, мальчик поднял кроваво-красные глаза. Малогарст не разбирался в возрасте неулучшенных людей — пожалуй, «сосуд» Цефы ещё не стал подростком, но был близок к этому. Возможно, чуть младше мальчишек, становящихся рекрутами легиона? Голова ребенка доставала только до пояса космодесантника.

— Мы — народ единственной истинной веры, — объявил жрец. — Это мы открыли Магистру Войны глаза на ложь Императора. Как глупо, должно быть, ты почувствовал себя, увидев то же самое… Ложь была очевидной, истина лежала прямо перед вами, всё вокруг указывало на Его фальшь — но вы закрывали глаза, цепляясь за кредо столь же догматичное, что и религии, сокрушенные вами. Сколько раз вы сталкивались с правдой? А теперь, став новообращенными, ты и твои братья пылаете истовой верой людей, которым открыли глаза. Но мы служим богам с давних времен и можем научить вас много большему.

— Я слышал эти посулы и раньше, в особенности от змея-Эреба. Ты ищешь влияния и могущества, которые связаны с доступом к Гору Луперкалю. Этого я позволить не могу — война ведется не ради возвышения культов Давина.

Мальчик пожал плечами.

— Тогда ты умрешь, и будешь вечно гореть, а мы всё равно получим свое.

По обугленной конечности Цефы пробежала дрожь, и плоть вновь стала бледной и нетронутой, не считая мокнущих ритуальных порезов на коже. Подняв руку, жрец улыбнулся окровавленным ртом.

Малогарст молчал, а из окружающей темноты доносилось странно умиротворенное бормотание давинитов. Здесь, в этой металлической пещере, легко было забыть, где ты находишься. Шёпоты исчезли, ощущение нависших над головой миллионов тонн «Мстительного духа» отступило.

— Что я должен сделать? — в конце концов спросил легионер.

Мальчик ухмыльнулся, молча празднуя победу.

— Реализовать свой потенциал. Есть ритуал, который возможно исполнить: он оборонит твою душу от посягательств нерожденного. Твое собственное могущество возрастет — думаю, это честная сделка.

— Когда?

— Поскорее, или тебе конец. Сегодня?

— Пусть так, — хмыкнул Малогарст.

— Значит, в полночь по корабельному времени. Есть одно подходящее место…

Его расположение ворвалось в разум легионера.

Погрузочное углубление, причальная зона лихтеров снабжения, в нескольких сотнях метров от текущей позиции.

— Я буду там.

— Знаю, что будешь, — отозвался Цефа.


Стоя в круге, тщательно выведенном кровью и костяной мукой, Малогарст завершал собственный ритуал. Советник восемь раз поклонился огромному святому октету на стене, держа в руке болтерную гильзу на цепочке. В цилиндрике, запечатанном чёрным воском, хранилась собственная кровь легионера. Кривой пробормотал слова, которые ему передал сам Гор, и гильза испустила поток странного излучения, не принадлежащего материальной реальности — а когда Малогарст открыл глаза, то вещица исчезла. Изуродованное лицо воина попыталось, как смогло, изобразить улыбку.

В круге царила абсолютная тишина — ни звуки корабля, ни шёпот демонов не беспокоили советника. О том, что он находится на звездолёте, напоминала лишь слабая дрожь палубного покрытия.

Открылась дверь, нарушив концентрацию легионера. Задрожали язычки пламени на чёрных свечах.

— Аксиманд, кто тебя впустил? — спросил советник.

— Я из Морниваля, Мал, и могу идти куда захочу. Где ты был? Луперкаль хочет тебя видеть.

— Не могу — как видишь, у меня неотложные дела.

Маленький Гор неравномерно поднял брови на перекошенном лице, которое в определенные моменты выглядело просто гротескным. Воин некогда был живым отражением своего генетического отца; казалось, что увечье разрушит их сходство, но вместо этого Аксиманд стал ещё более напоминать примарха. Он превратился в карикатуру на полубога.

Теперь оба легионера были кривыми, каждый по-своему.

— Ты отвергаешь призыв Гора? — переспросил морнивалец. — Дерзко. Или в твоем запутанном разуме творится нечто иное?

— С чего ты взял? — набросился на него Малогарст.

Аксиманд скорчил немного удивленную гримасу.

— Наверное, ошибся — услышал, как ты что-то мямлишь богам. Ты становишься таким же двинутым, как весь лоргаровский Семнадцатый.

— Ты же видел силы, которыми теперь подчинены мне.

— Верно. Луперки — впечатляющее зрелище, Мал, но доходить до такого… — морнивалец с абсолютным безразличием оглядел приспособления для ритуала. — Мы ведь воины, а не жрецы.

— А я и не жрец, Маленький Гор. Луперки — это оружие, и вот ещё одно, — советник поднял невидимую гильзу.

— У тебя в руке ничего нет, — нахмурился Аксиманд.

— Есть. Я тоже не вижу артефакт, но знаю, что он там. Силы варпа действуют намного эффективнее любого маскирующего устройства — и ты мог бы овладеть подобным могуществом, если бы не был столь зашоренным.

— Мал, может, я и зашоренный, но не настолько тупой, чтобы нарушать прямой приказ Гора.

— Скажи, что я предстану перед ним позже, — Кривой схватил посох.

— Нет уж. Скажи ему сам.

— Аксиманд, я занят, Луперкаль поймет.

— По-моему, это немного самонадеянно, даже для тебя.

— Наш господин в курсе всего, что происходит на этом корабле, Маленький Гор. Он поймет, — взяв трубку пневмопочты, внутри которой лежала туго свернутая полоса пергамента, Малогарст опустил туда же болтерную гильзу. Затем советник закрутил крышку, закрыл гено-замок и протянул послание морнивальцу. — Передай мои распоряжения сержанту Грыбену из 43-й.

— Я тебе не мальчик на побегушках.

— Выполняй приказ, капитан, — произнес Кривой. — И это не просьба. Скажи сержанту, чтобы он аккуратно открыл трубку, вытянул объект за цепочку и повесил на шею.

— Я не вижу там ничего подобного, — возразил Аксиманд.

— В этом-то и дело. Грыбен тоже не увидит артефакт, поэтому настоятельно посоветуй сержанту не потерять его…

Протянув руку, Маленький Гор взял послание.

— И что ты туда засунул? — морнивалец повертел в руках трубку, на которой не было никаких обозначений.

— Своего рода страховку. Не беспокойся об этом, просто доставь сообщение, и немедленно. Никому не говори о нем.

— Что ты задумал, Мал? — пробормотал Аксиманд, сгоравший от любопытства.

— Увидишь. А может, и нет, это совершенно неважно. Имеет значение лишь то, преуспею ли я.

Малогарст вышел из круга, и несмолкаемое ворчание «Мстительного духа» снова зарокотало в ушах воина. Вместе с ним вернулись и шёпоты.


На нижних палубах они уже изменились, став множеством нечестивых голосов, произносящих неоспоримо четкие слова. Однако же, среди них не было того, который пытался услышать советник. Каждый новый голос заставлял его помедлить — знать, где сейчас твой враг, было куда лучше, чем не знать.

По дороге Кривому попалась горсточка трэллов и сервов-чернорабочих. Смертные искоса поглядывали на него, удивляясь, почему легионер так часто появляется в подобном месте. Со временем становилось всё легче отличать верных слуг от потенциальных предателей, поскольку все носили метки преданности старым богам, и совсем немало оказывалось тех, кто выдавал своим поведением страх перед шёпотами. Истинно верующие волновались, но одновременно радовались происходящему — только сервиторы как будто ни на что не обращали внимания, беспечно, как и всегда, топая куда-то по своим делам.

То, верны сервы делу Магистра Войны или нет, мало что значило, пока они продолжали трудиться. Рабочие были ресурсом, и никто ведь не интересовался мнением, например, болт-зарядов.

Малогарст свернул в редко используемый проход. Часть люменов на потолке перегорела, остальные мерцали с частотой, раздражающей глаза. Голоса здесь безупречно вливались в громыхания и постукивания живого звездного корабля, «Мстительный дух» определенно что-то говорил.

С шипением поднялась переборка, за которой стало холоднее. Впереди лежала последовательность из семи небольших причалов для челночных судов, соединенная короткими участками коридора. Убрав подвижные задние стены ангаров, можно было увидеть проход к большим погрузочным воротам, которые перекрывали пути подвоза материалов, уходящие вглубь корабля. Сейчас все они были закрыты. По периметру отсеков шли продольные мостки, предназначенные для обслуживания подъемных кранов, перемещавшихся на рельсах вдоль помещений. В остальном причалы ничем не выделялись и выглядели совершенно утилитарными.

По пути к цели советник миновал четыре заброшенных ангара, лишь в одном из которых нашелся корабль. Длинные пусковые трубы двух отсеков оказались поврежденными; вентиляционные ветерки развевали полосы пластека, перемазанные в пыли и потрепанные от интенсивного использования.

Открыв дверь на пятый причал, Малогарст услышал песнопения и грубую музыку. Задняя стена ангара была опущена, и отсек заполнили давиниты.

«Почти все собрались, — подумал легионер. — Хорошо».

Грубую шерсть, растущую на телах дикарей, покрывали многочисленные символы, нанесенные кровью. Культисты замерли посередине какого-то танца, словно изображая жутковатую немую сцену, и глаза всех присутствующих обратились на космодесантника.

Подошел Ракшель, и улучшенное обоняние Малогарста уловило сладкие химические следы наркотиков в дыхании и поту давинита.

— Так ты пришел, благородный воин.

— Почему бы и нет?

Посланник пожал плечами.

— Ты не снял доспех.

— Я всегда ношу его. Не могу нормально передвигаться без брони.

— Неважно, — отозвался Ракшель, — мы должны снять её.

На стене обнаружился неровный октет со стрелами, выполненными из листовой латуни, платины с извилистой гравировкой из зеленой меди и тусклого железа. Со знака свисали прочные цепи и кандалы.

— Меня необязательно приковывать, — заметил Малогарст.

— О, очень даже обязательно, — возразил посланник.

— Я не позволю заковать себя.

— Твой род не знает страха, так что же пугает тебя? Или ты окажешься в цепях, или оставишь нас.

Кривой издал глубокий грудной звук.

— Что ж, ладно.

Ракшель жестом подозвал сородичей, державших в руках необходимые инструменты, и давиниты кое-как стащили с Малогарста доспехи. Когда с легионера сняли респиратор, он хрипло, шипяще вздохнул — без маски Кривой дышал с затруднениями.

Поддерживая огромного воина, полулюди подвели его к октету.

Малогарст. Приди ко мне.

Все присутствующие услышали эти слова, и дикари подняли головы.

— Нужно действовать быстрее, — объявил посланник. — Нерожденный уже здесь!

Давиниты торопливо защелкнули кандалы, и, убедившись, что советник закован, отступили и вперились в него взглядами. Легионер неуверенно подергал цепи.

Взревели предупредительные сирены, загорелся поворотный сигнал над левой погрузочной дверью, и пластальной прямоугольник, выкрашенный в чёрно-желтые полосы, открылся, впуская в ангар наружную тьму.

Вошел Цефа, вновь-рожденный шаман; тело мальчика, в котором он пребывал ныне, поблескивало, словно покрытое известью. Сквозь белизну просвечивали кровавые линии порезов и нечеловеческие, ярко-багровые глаза. Жрец, одетый только в набедренную повязку, держал в руке стеклянисто-чёрный нож, испускавший струйки тёмного дыма.

— Ты пришел, глупец, — злорадно произнес Цефа. — Кривой, как именуют тебя Сыны Гора — искаженный для них, но не для меня. Раса гигантов, выведенных для войны, и ты, неизысканный клинок.

Остановившись перед Малогарстом, мальчик быстро взмахнул ножом, оставив порез на покрытом шрамами торсе космодесантника. Советник едва сдержал вскрик — рана пылала холодом пустоты.

— Гор стал богом. Каждое око эмпиреев следит за его возвышением, и кровь создания, столь высоко ценимого Магистром Войны, окажется достойным даром.

— Он убьет вас всех! — прорычал Малогарст, натягивая цепи во внезапном приступе бессильной ярости.

Ракшель улыбнулся, оставаясь за спиной Цефы.

— Нет. Ты сам назвал себя пешкой. Это верно для всех нас, и любое могущество, обретенное нами, требует чего-то взамен. Эреб знал об этом, но ты не слушал его, и настало время расплачиваться за твои жалкие заклинания и созданных тобою луперков. Пришел твой последний час. Гор нуждается в сильной руке, которая будет направлять его, и мы возьмем это на себя.

Улыбаясь окровавленным ртом, мальчик завел низкое, грудное песнопение. Температура резко упала, и давиниты вновь начали свой омерзительный танец. Ритм им задавал медленный грохот барабанов, непрерывно и плавно ускоряющийся.

Цефа водил ножом перед Малогарстом, резко опуская клинок в унисон со своим песнопением. Изогнув спину, легионер издавал рев после каждого выпада, и паутина холода расползалась по коже, втекала в кости, сопровождаемая омерзительным шевелением в теле.

МАЛОГАРСТ, Я ПРИШЕЛ! — взревел голос, обретший телесность. Теперь он волновал не только душу, но и воздух.

У плеча мальчика возник чёрный силуэт.

— Прими это достойное подношение, о Квильцак-Икар! Раздвинь завесу, окружающую мир, и войди к нам. Присвой облик и плоть Малогарста Кривого!

Тёмная фигура уплотнилась, превратившись из колонны извивающегося дыма в круговорот светящейся чёрной жидкости. Кратко появлялись намеки на конечности, но тут же исчезали, изгнанные непрерывным вращением. Вытягивались длинные ложноножки, касавшиеся лица космодесантника.

Прикованный легионер начал смеяться. Ракшель потрясённо взглянул на него, а Цефа запнулся на полуслове.

— Мой ход, — объявил Малогарст. — Спасибо за имя демона!

Советник завел песнопение на грубом и древнем языке, сначала едва слышно, затем всё громче и громче. Колдовской наговор Кривого смешивался с барабанным боем давинитов и заклинаниями жреца, угрожая подорвать их изнутри.

— Он знает речь нерожденных! — прошипел Цефа.

Сперва мальчик боролся, повышая голос, но затем заскрежетал зубами. Из глаз жреца потекла кровь.

— Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! — кричал Сын Гора, и древние слова, срываясь с его уст, отбрасывали тянущиеся щупальца проявлявшегося демона.

Нерожденный перенес внимание на Цефу. Теперь шаман угрожающе размахивал ножом вокруг себя, издавая воющие и лающие звуки, которые не могла породить человеческая глотка.

— Заткните его! — заорал Ракшель, указывая на Малогарста.

Давиниты бросились к пленнику — двое обхватили руками голову легионера, но тот яростно задергался и стряхнул дикарей. Третий культист кинулся к советнику, держа шипастый намордник.

На мгновение прервав заклинание, космодесантник повел челюстью и смачно харкнул в лицо получеловека. Завизжав, давинит отшатнулся, прижимая руки к вытекающим глазам; из-под пальцев заструился кислый дымок, и культист рухнул на пол. Подбежал ещё один дикарь, но Малогарст остановил его взглядом.

— Нет! — завопил посланник.

С кривых губ легионера слетели последние звуки песнопения, и жрец, упав, словно от удара, свернулся на палубе возле маслянистой колонны.

— Возьми его, — произнес Малогарст.

Да, — отозвался демон.

Жидкость рванулась к Цефе, протискиваясь в глаза, рот, уши и нос. Одержимый мальчик забился в конвульсиях с такой силой, что ударился головой о пол, оставив кровавый отпечаток.

А затем украденное тело взорвалось, и куски сырого мяса, парящего в прохладном воздухе ангара, шлепнулись о стены.

Нечто иное заняло место жреца. Нерожденный.

Квильцак-Икар проявил себя — нескладного монстра вдвое выше космодесантника. Развернулись многочисленные руки, разжались пальцы с когтями-клинками. Демон встряхнулся, очищаясь от крови, будто пёс, вышедший из реки.

Свободен, — прошипел нерожденный. — Я свободен, и ты мне не господин.

— Что ты наделал? — вскричал Ракшель. — Он неуправляем!

— А я и не собирался управлять им, — ответил Малогарст, с презрительной легкостью разрывая звенья цепей. Освободившись, легионер шагнул вперед от октета, и демон зарычал, выбрасывая в сторону Кривого полдюжины лап. Советник произнес имя твари, выплюнул пять слогов, которые больно было произносить, и поднял руки.

Квильцак-Икар замер на месте, издавая яростный рёв.

Дикари, что-то испуганно бормоча, царапались в запертые двери.

Ракшель отступил было назад, но Малогарст, по-прежнему сдерживая демона одной рукой, другой схватил посланника за шею и поднял над палубой.

— Глупо было недооценивать меня, давинит, — прорычал легионер. — Отделение Грыбена, покажитесь!

Реальность исказилась, и на мостках ангара возникли пятнадцать Сынов Гора с болтерами, направленными на демона и паникующих культистов.

— Ракшель, как ты вообще мог подумать, что эта смехотворная интрига сработает? — поинтересовался Малогарст. — Призвать демона, чтобы он беспокоил меня день и ночь, а затем попытаться завладеть моим телом под видом помощи? Как может смертный вырожденец вроде тебя перехитрить Сына Гора? Твой план основывался на страхе, посланник.

Космодесантник поднес давинита ближе.

— А мы не знаем страха.

Получеловек судорожно вздохнул, не в силах ответить.

— Может, я и калека среди моих братьев, но всё равно превосхожу тебя во всем, — добавил Кривой.

Тем временем Квильцак-Икар принялся вопить, изрыгая жуткие угрозы на всех языках, звучавших от начала времен. Скрючив пальцы правой руки, Малогарст сжал кулак, и демон заверещал от мучительной боли. После этого советник снова обратил внимание на Ракшеля.

— Я в последний раз отклоняю твою просьбу об аудиенции у Магистра Войны. А теперь ты умрешь.

Сын Гора медленно сдавил горло давинита, и тот бешено забился в руке мучителя, отчаянно и беспомощно пиная легионера болтавшимися ногами. Вскоре последний вздох Ракшеля перешел в предсмертные судороги, и Малогарст довольно ухмыльнулся.

— Грыбен, открыть огонь! — скомандовал советник.

Все звуки исчезли, уничтоженные громыханием пятнадцати болтеров, стреляющих одновременно.

Культисты взрывались, их конечности разлетались в стороны, скользя по тронутому инеем металлу. Кровавые ошметки со шлепками осыпали Малогарста и тело посланника, а демон визжал, разъяренный невозможностью поучаствовать в резне.

Затем воины Грыбена перевели огонь на Квильцак-Икара. Нерожденный извивался, пока заряды один за другим исчезали в его теле; разрывы болтов выбрасывали потоки чёрного ихора, смешивающегося с алой кровью на полу. Демона мотало вперед-назад, лапы, отделяемые от тела, падали на палубу и превращались в зловонный дымок.

Не устояв под мощными залпами, тварь рухнула. Слепленное варпом тело Квильцак-Икара выламывалось и извивалось на полу, скользком от замерзшей крови, а половина бойцов отделения Грыбена уже спустились с мостков и наступали на нерожденного, шпигуя его масс-реактивными снарядами и останавливаясь только для смены магазина.

Чудовище пыталось встать, неестественная жизнетворная сила варпа собирала вместе его растерзанное тело, но легионеры снова и снова отстреливали возрождающиеся конечности. Наконец, демон рухнул и уже не поднялся.

— Хватит! — бросив труп Ракшеля на палубу, приказал Малогарст.

Грохот болтерного огня умолк, но его отголоски стихали целую вечность. В помещении не осталось ни единого живого существа, кроме Сынов Гора. Хромая, Кривой подошел к нерожденному и ступней прижал его шею к полу. Под поверхностью чёрной, как ночь, кожи плавали глаза, открываясь в случайных местах на вытянутом лице; из каждой раны вздымались щупальца теней, ищущие себе подобных, чтобы, схватившись друг за друга, стянуть края отверстий. Эти отростки слабели на глазах.

— Я не считаю себя великим чернокнижником, нерожденный, но, на счастье, мой господин готов делиться частичками своих знаний, — Малогарст вытянул руку, в которой сжимал болт-пистолет. — Согласно нескольким чрезвычайно разнообразным источникам, с которыми я ознакомился, в случае, если злой дух будет изгнан из материального мира, то он проведет в мучениях сто лет и один день, прежде чем сможет вернуться.

Советник загнал болт в камору пистолета и с холодным наслаждением в глазах навел оружие на тварь. В это время Квильцак-Икар уменьшался, теряя в размерах и силе, его тело уносилось струйками дыма. Теперь демон уже был не больше ребенка — только голова осталась прежней, огромной и комично уродливой на крохотном туловище.

Заключим сделку! — прошипел нечистый. — Ты обретешь невообразимую власть, тебя станут называть не Кривым, а Могучим! Я могу излечить тебя, сделать целым!

— Ты что, не видишь? — спросил космодесантник. — Я равно ценю это прозвище и состояние моего тела. И к чему мне порабощать тебя, если ты только выиграешь от этого — окажешься рядом с Гором, в чем и состоит твоя цель? В отличие от этих простаков, я не верю обещаниям демонических созданий. Проведи следующие сто лет и один день, думая вот над чем: ты хотел править нами, но выйдет так, что мы будем править тобой.

Заряд из пистолета Малогарста разнес в клочья голову нерожденного, и кругом растеклась лужа чёрной жижи. Сынов Гора обвила вонь ила, поднятого со дна гнилостных рек, а затем смрад исчез.

Для верности легионеры вонзали в трупы давинитов клинки и переворачивали тела жестокими, сокрушительными пинками.

— Все мертвы, мой господин, — доложил Грыбен.

Одобрительно кивнув, хромающий советник направился к своему посоху. Подобрав трость, он заметно увереннее и быстрее направился к погрузочным воротам, выбрав те, через которые вошел Цефа. Так было правильно — даже в мельчайших нюансах таилась сила.

— Отправьте это обратно в варп, — приказал Кривой.

Вперед шагнул легионер с огнеметом, а прочие отступили, держа фрагменты доспехов Малогарста. Подождав, пока товарищи выйдут, воин залил ангар пламенем, а затем ретировался и сам. Нажав кнопку, советник закрыл гермодверь.

Позволив огню полыхать в течение минуты, Малогарст открыл створки пусковой трубы, и воздух из отсека улетучился в космос.


Кривой бросил на стол тряпичный узелок. Упав, тот развернулся, и наружу высыпались десятки кинжалов, среди которых не было двух одинаковых. Ножи из оббитого камня, заточенные куски металла и прекрасно откованное старинное оружие.

— Клинки предателей, сир.

— Всё кончено?

— Всё кончено.

Примарх смотрел на кинжалы, и мощь Магистра Войны, всегда внушавшая благоговейный ужас, окружала его ореолом божественной силы. Сотворенный, чтобы стать примером для всех людей, Гор совершенно вознесся над человечностью и был способен тысячекратно превзойти амбиции Императора. Несколько долгих секунд Малогарста не отпускала твёрдая уверенность в том, что, если эти двое встретятся вновь, то отец преклонит колено перед сыном и взмолится о прощении.

Ощущение длилось, пока советник был в силах смотреть в лицо примарха. С того момента, как Гор прошел по Фульгуритовому Пути, Малогарст выдерживал недолго. Целые десятилетия он принадлежал к числу немногих, способных общаться с Луперкалем, в некотором роде, почти на равных, но те времена прошли.

— А имя демона? — спросил Магистр Войны.

— Давиниты называли его Квильцак-Икар — вероятнее всего, одно из nomina major[1], возможно, имя со смыслом. Этого хватило. Узнав имя, я немедленно подчинил духа своей воле; он оказался мелким созданием, совершенно неспособным реализовать задуманные планы влияния на вас.

— С угрозами со стороны нерожденных нужно разбираться так же основательно, как и с теми, что исходят от смертных, и неважно, значительны они или нет, — подняв короткий нож, Гор повертел оружие в руке. — Ты провел ритуал сокрытия…

— Одинаково хорошо работает против смертных и бессмертных, сир.

— А ты быстро учишься.

— Мои способности — ничто по сравнению с вашими, сир.

— Ну, разумеется, Мал, — с улыбкой ответил Магистр Войны. — Но их вполне достаточно. Пусть имя запишут, сообщат всем моим служителям, общающимся с варпом, и запретят им иметь дело с Квильцак-Икаром.

— Обитатели имматериума научатся уважать вас.

— Белые Шрамы, Сигиллит, Гарвель Локен… а теперь это. Покушения на мою жизнь, предпринимаемые отцовскими лакеями, сами по себе достаточно утомительны, так что я не позволю ещё и нерожденным действовать против меня. Я сам себе господин.

— Да, сир.

Положив нож, Гор взял другой и, оценив его качество, пренебрежительно фыркнул.

— Извини, что тебе пришлось вынести такое унижение, Мал.

Слова застряли в глотке Кривого, и он сумел вытолкнуть их только после второй неудачной попытки. Величие Магистра Войны парализовало советника.

— Служение вам не может быть унизительным.

— Знал, что ты так ответишь, Мал, но мне не повредит признать, что я ценю твою преданность.

Опершись на посох, Малогарст слегка поклонился. Гордость, всколыхнувшаяся в нём после слов господина, почти сумела одолеть скорбь, вызванную растущей между ними пропастью.

Почти.

— Благодарю вас, сир.

Гор отвлекся от изучения клинка в руке.

— Что-то не так, Мал?

— Всё в порядке, мой господин. С вашего позволения, я вернусь к исполнению своих обязанностей.

— Позволяю, как и всегда.

Болезненно развернувшись, Малогарст вышел из парадных покоев. Утихающий стук посоха о камень эхом разносился по коридору.

Грэм Макнилл ВОЛЧИЦА

Женщина споткнулась, и на окрашенных пурпуром губах Ксисана заиграла жестокая улыбка. Несчастная взглянула на него наполненными ужасом глазами.

— Пожалуйста, моя дочь, она…

Ксисан ударил ее наотмашь по лицу.

— Тебе не позволено говорить.

Она сплюнула кровь и с ненавистью взглянула на него снизу вверх.

Ксисан рассмеялся. Он нашел женщину в темном переходе «Просвещения Молеха», где она, обезумев от страха, звала по имени девочку.

Такую возможность нельзя было упускать.

Она бросилась к нему с полными слез глазами и надеждой на помощь.

Ксисану поручили привести детей, но на боевом корабле, который был перегружен людьми, бегущими с Молеха от победоносного Магистра Войны, найти одиночек было непростой задачей.

Ксисан сбил женщину с ног и связал ей руки веревкой, после чего воспользовался шприцом со снотворным зельем. Доза было недостаточной, чтобы усыпить ее, а вот сделать послушной — вполне.

Она невнятно молила о пощаде, не для себя, но для своей дочери. Возможно, она знала, благодаря психической связи матери и ребенка, что это Ксисан похитил ее.

Ее страх возбуждал Ксисана. Придавал ему сил.

Он вспомнил девочку. Женщина называла ее Вивьен.

Змеиные Боги предпочитали невинные жертвы, но во времена невзгод приветствовались любые подношения.

Шаргали-Ши будет приятно принести в жертву Змеиным Богам мать и дочь. Связанные кровными узами люди обладали большей ценностью, нежели незнакомцы.

Ксисан пропустил мимо ушей невнятные протесты женщины, волоча ее по тайным коридорам корабля. Вниз во тьму ниже ватерлинии. Туда, где ждал Шаргали-Ши.

Змеепоклонник слышал в своих ядовитых фугах шипящие голоса Змеиных Богов и распространял их мудрость среди Врил-яал. Только очень немногие из избранных сбежали на борту «Просвещения Молеха», и они использовали темноту, чтобы возродить свою веру.

Дом Девайн пал на Молехе, но уцелело достаточно Врил-яал, чтобы нести свою веру к звездам. «Подобные испытания были необходимы, — заявил Шаргали-Ши. — Ведь только благодаря этой проверке проявляется истинная сила».

Чем глубже они спускались в скрипящие, неосвещенные трюмы «Просвещения Молеха», тем сильнее становился страх женщины. Ржавые трубы булькали и стонали, выпуская зловонный пар и жидкости. Утроба корабля, во всех смысла этого слова.

Кое-кто из Врил-яал заявлял, что слышит шепот этой тьмы или же видит, как проносятся бесшумные нечеловеческие тени. Ксисану однажды показалось, что он заметил серого гиганта с голубыми глазами. Он так и не узнал, было ли это нечто реальное или следствием большого количества поглощенной спорыньи.

Вдруг женщина остановилась, глаза расширились, а лоб нахмурился.

— Нет, — сказала она. — Не смей.

— Тебе не позволено говорить, — повторил Ксисан.

За его спиной что-то врезалось в палубный настил. Что-то настолько массивное и тяжелое, что смяло металлическое покрытие.

Ксисан обернулся и увидел огромную фигуру, заполнившую коридор. Тусклые лучи света отразились от полированного доспеха, испускающего едва слышимый гул, от которого по коже забегали мурашки. Ксисан почувствовал запах едкого притирочного порошка и маслянистого пота.

Он услышал тяжелое дыхание, как у накаченного гормонами быка.

— А тебе не позволено жить, — прорычал гигант.

Сверкающий клинок вонзился в живот Ксисана и вышел из позвоночника. Гигант провернул меч и вырвал внутренности Ксисана, забрызгав палубу кровью.

Змеепоклонник упал на колени, потрясенный смертельным для него количеством вытекающей крови. Над ним стояла женщина. Все признаки страха исчезли. Она держала непонятно откуда взявшийся пистолет у головы Ксисана. Оружие из хромированной стали было инкрустировано изображением белой змеи, обвившей ствол.

— Не умирай, черт тебя подери, — выкрикнула она. Из ее голоса исчезли все следы умоляющего тона, как и невнятность речи. Взгляд стал ясным и острым, как бритва.

Она держала умирающее тело Ксисана прямо, с силой вдавив теплую анодированную сталь оружия в его шею.

— Где Вивьен? — спросила женщина. — Где моя дочь? Скажи и я прикончу тебя быстро.

Ксисан усмехнулся полным крови ртом.

Аливия Сурека швырнула труп на палубу и направила оружие на космодесантника, оттянув большим пальцем курок. Воин шагнул к ней, не издав ни звука, что для ему подобных казалось невозможным.

— Какого черта тебе нужно было его убивать? — выпалила Аливия, целясь в неприкрытую голову. Космодесантник он или нет, одна пуля пробьет его череп навылет.

— Пожалуйста, — ответил он.

— Он мне нужен был живым.

Легионер улыбнулся.

— Хочешь сказать, что не была его беспомощной пленницей?

Аливия вздохнула и покачала стволом пистолета.

— Едва ли.

— А выглядело именно так.

— Я хотела, чтобы он так и думал.

— И почему же?

— Он забрал мою дочь, — сказала Аливия, едва не сорвав голос при мысли, что Вивьен в руках банды этого питающегося падалью хищника. — Он вел меня в свое логово.

— А, так значит, ты дала себя схватить.

— Быстро соображаешь, — заметила Аливия. Воин наклонился, чтобы вытереть клинок о куртку мертвеца. Гладий с золотой рукоятью подходил рукам трансчеловека и, тем не менее, казался маленьким для такого богатыря. За свою жизнь Аливия видела много космодесантников, но их совершенно нечеловеческие размеры всегда вызывали у нее отвращение.

Из всех Его созданий их она не любила более всего.

У этого была борода и коротко стриженные темно-рыжые волосы. Загрубелую кожу отмечало множество свежих шрамов. Щеки украшали темные татуировки изогнутых клинков и капель крови. Бандитские метки вились вокруг глаз и на лбу. Плохо различимые в тени, они были пугающе знакомыми.

К одному бедру был примагничен болт-пистолет пепельного цвета, а к другому привязан зазубренный боевой нож и связка из трех гранат.

— А у тебя интересное оружие, — отметил он, выпрямившись во весь рост и вложив гладий в висевшие на поясе темно-синие ножны.

— Могу сказать то же самое о твоем, — возразила Аливия, почувствовав силу, случайным образом скованную в клинке. — Это необычное оружие. Оно пролило могущественную кровь.

— А это необычный пистолет.

— Серпента Ферлаха, — сказала Аливия.

Космодесантник кивнул.

— Мило.

— Изготовленная лично леди Ферлах по моим техническим требованиям.

— Вряд ли.

— Почему же? — спросила Аливия.

— Терезия Ферлах умерла при Сожжении Каринтии.

— Откуда ты это знаешь?

— Я зажег пламя, которое спалило ее оружейные кузни.

Аливия чуть сильнее надавила на спусковой крючок.

— Кто ты? — спросила она. — И как космодесантник попал на борт этого корабля?

— Я — Севериан, — сказал он с мрачной усмешкой, татуированные клинки изогнулись на его загрубелой коже. И Аливия, наконец, вспомнила, где видела эти бандитские знаки раньше — тогда она в последний раз по-настоящему боялась за свою жизнь.

— Хтония… — вымолвила она. — Ты — Сын Гора.

Аливия нажала спусковой крючок.


В помещении было холодно, со свисавших с потолка ржавых крюков капала влага. Из-за сырости и коррозии стены покрывали пятна желто-зеленого налета.

Вивьен считала место обитания своей семьи — под вентиляционным отверстием по правому борту корабля — неприятным, но здесь было по-настоящему жутко. Она сидела у стены напротив двери, крепко сжав колени. На синих губах клубился пар дрожащего дыхания.

Вместе с ней в комнате содержалось семеро растерянных детей, от Ивали и Оскара, которым было по одиннадцать, до Урии, утверждавшего, что ему семнадцать. Вивьен решила, что мальчику, наверное, только четырнадцать, но он выглядел старше, поэтому не стала спорить.

Совсем недавно их было десять, но пришли две женщины, одна с выжженными глазами, а другая с пурпурными губами, и забрали троих. Вивьен гадала, что они хотели от детей, но те так и не вернулись. Она могла только догадываться, но все ее предположения вызывали у нее желание закрыть глаза и закричать.

Близнецы Чаллис и Веспер с момента, как попали сюда, плакали и молились Богу-Императору. Урия ходил взад и вперед, размахивая руками, чтобы согреться. Он что-то бормотал под нос, но Вивьен не могла расслышать. Возможно, что-то гневное. Как и проповедник, в честь которого он был назван, Урия всегда был зол.

Вивьен скучала по отцу и Миске. И по Аливии. А также по Ноаме и Кьеллу, хотя те не были ей родней. Они спасли их по дороге из Ларсы в Луперкалию, и, по словам Аливии, сделали им больше добра, чем многие настоящие родственники.

Когда орбитальный шаттл покинул Молех без Аливии, Вивьен выплакала все слезы, и когда ее мама — во всем, кроме крови — вернулась, это были самые счастливые мгновения ее жизни. Аливия сказала, что все будет о'кей, и некоторое время так и было.

Пока человек с пурпурными губами не забрал Вивьен.

Оскар съежился возле нее, шевеля глазами под веками. Вивьен держала его за руку. Мальчик был младше нее, практически ребенком в сравнении с ее немалыми двенадцатью годами.

— У него снова кошмары? — спросила Лалик. Она сидела с другой стороны, положив голову на плечо Вивьен.

— Да, думаю так и есть, — ответила та.

Дыхание Лалик приятно согревало Вивьен. Сейчас была ее очередь сидеть посредине, и она ненавидела себя за радость от того, что Оскар все еще спал. Как только он проснется, наступит черед Лалик наслаждаться скудным теплом, сидя между ними.

— Надеюсь, он скоро проснется, — сказала Лалик. — Мне холодно.

Вивьен вздохнула, желая, чтобы у нее был талант Миски думать в первую очередь о себе.

— Не волнуйся, я знаю, как подняться, не разбудив спящего.

— Правда?

— Моя сестра всегда засыпала на мне, — пояснила Вивьен, отстранившись от Оскара и используя свободную руку, чтобы не дать ему упасть. Девочки поменялись местами, и Лалик с благодарностью скользнула в середину.

— Ты лучше всех, Вивьен, — сказала Лалик с робкой улыбкой. Подруга Вивьен, если так можно было назвать только что встреченную в мясохранилище девочку, была дочерью стеклодува, который когда-то создавал фантастические изделия для благородных домов Молеха. Лалик рассказывала, что некоторые из его творений занимали почетные места в башнях Дома Девайн.

Судя по одежде девочки, ее отец был богат, но Вивьен решила, что состояние было потрачено, чтобы попасть на борт «Просвещения Молеха». Кем бы Лалик ни была раньше, сейчас она была одинока и испугана, как и остальные дети.

— Я хочу, чтобы они заткнулись, — сказала Лалик, бросив ядовитый взгляд на молящихся близнецов. — Я уже к семи годам выросла из подобных молитв.

Вивьен пожала плечами.

— А мне нравятся. Они практически единственное утешение, которое у нас осталось.

— А что за книгу ты читаешь? — спросила Лалик. — Если сборник рассказов, то может быть, прочтешь нам один из них?

Вивьен почувствовала желание защитить книгу, спрятанную в платье. Ее она получила от Аливии, которая сказала, что это особенная книга. Она не была новой или дорогой, но принадлежала ей. Рассказы был написаны на мертвом языке, но это не имело значения. Вивьен знала их все наизусть и могла рассказать любой по желанию.

Мысль поделиться рассказом казалась опасной, пока она не поняла, что хочет его прочитать. Или же он хотел быть прочитанным? Благодаря рассказам девочка не так сильно боялась, и если, прочитав один из них остальным детям, она поднимет им настроение, то быть посему.

— Кто-нибудь хочет послушать историю? — спросила она.

Урия сердито взглянул на нее.

— Тебе не кажется, что у нас и так достаточно проблем, чтобы не слушать твои детские рассказы?

— Заткнись, Урия, — сказала Лалик. — Что еще нам остается делать?

— Искать выход отсюда, — ответил мальчик, оскалившись.

Лалик указала на дверь.

— Да вот он. Но ты нескоро им воспользуешься.

— Я бы хотела послушать историю, — призналась, робко улыбнувшись, Ивали.

— Я тоже, — пробормотал Оскар, который как оказалось, не спал.

— Отлично, — отозвался Урия. — Рассказывай свою чертову историю.

Они собрались вокруг Вивьен. Лалик замерла посредине, а Оскар с другой стороны от нее. Чаллис и Веспер сели перед ней, между ними устроилась Ивали.

Вивьен засунула руку за пазуху и вытащила книгу. Она помялась еще больше, страницы были пожелтевшими и истрепавшимися. Девочка понятия не имела, сколько лет книге, а на ее вопрос Аливия только подмигнула.

— Как называется рассказ? — спросила Чаллис.

— Да, что за история? — отозвалась ее близнец.

— Не знаю, — ответила Вивьен, листая страницы. — Я никогда не выбираю, просто ищу ту, которая хочет быть прочитанной.

— Не будь дурой, — отозвался Урия. — Рассказы не хотят быть прочитанными. Это просто слова на бумаге.

— Конечно, они хотят, — возразила Вивьен. — Какой смысл быть историей, если никто тебя не читает?

Урия не ответил, продолжая ходить со скрещенными на груди руками, но Вивьен видела, что он ждет начала рассказа. Девочка просматривала быстро переворачиваемые страницы, пока книга не открылась на картинке жирного мужчины в толпе. Он был без одежды и над ним все смеялись.

— Вот эта хороша, — объявила Вивьен и рассказала им историю глупого императора, которого двое мошенников убедили в том, что сшили магическую одежду, которую могли видеть только обладатели острого ума. Абсолютно глупые и лишенные воображения не смогут оценить ее, а, следовательно, и самого императора великолепия. Конечно же, все придворные, не желая казаться глупцами, заявили, что новое одеяние повелителя невероятно прекрасно.

И вот император шествует перед подданными, демонстрируя новую одежду. Народ, уже прознавший о заявлениях жуликов, также аплодировал голому императору, уверяя, как великолепно он выглядит.

Все было хорошо, пока один маленький мальчик, не побоявшись, закричал, что на императоре нет вообще никакой одежды. И тогда чары пали, толпа зашлась смехом, а император убежал в замок с покрасневшим от стыда лицом.

Вивьен закончила историю, вернувшись в действительность, как только оторвала глаза от книги. У девочки было ощущение, будто слова сами по себе перестроились на странице. Иногда они так делали.

Дети вокруг нее улыбались, и Вивьен ответила тем же, радуясь, что дала им надежду и вселила в них мужество. Даже Урия выглядел менее злым и более решительным.

— Следующую! — попросила Веспер, захлопав в ладоши.

— Да, прочти еще одну, — добавила Чаллис.

— О'кей, — согласилась Вивьен.

— Что такое «о'кей»? — спросила Лалик.

— Это старое слово я слышала от Аливии, — пояснила Вивьен. — Оно как будто означает «да», но иногда то, что дела не так плохи или же они станут лучше.

Дверь открылась, и Оскар тут же встал, сжав кулаки. Сердце Вивьен подскочило от мысли, что там будет стоять Аливия, сжимая серебряный пистолет с выгравированной на металле белой змеей. Из ствола будет виться дымок, и мама скажет, что все будет о'кей.

Но это была не Аливия, а мужчина в длинной белой одежде. Как и женщина до него, он был искалечен. Кожу покрывали шрамы, один глаз выжжен, а губы были нездорового пурпурного цвета. Незнакомец был вооружен грязным ножом, с которого стекало что-то желтое.

Дети закричали и забились в угол комнаты. Они хныкали и рыдали, пока незнакомец рассматривал их здоровым глазом, словно покупатель на мясном рынке. Даже гнев Урии испарился перед лицом явного ужаса.

— Ты, — сказал он, указав на Вивьен. — Идем.

Вивьен покачала головой, слишком испуганная, чтобы ответить.

— Сейчас же.

— Нет, — отказала Вивьен, вспомнив об отваге маленького мальчика из только что прочитанной истории.

— Я сделаю тебе больно, — пообещал он, поднимая нож.

— А я вам, — пообещала Вивьен. — Я знаю, что вы ударите меня этим ножом, но не раньше, чем мои ногти выцарапают ваш последний глаз.

Мужчина задумался над ее словами, а затем усмехнулся.

— Думаю, ты так и сделаешь.

Вивьен хотела выпустить весь воздух из легких одним горячим выдохом. Облегчение сменилось ужасом, когда она поняла, что мужчина не признал поражение, а просто собрался взять кого-то другого. Он сделал три уверенных шага и схватил Чаллис за худую ручку, вырвав из кучки детей.

— Нет! — закричал Урия. — Не смейте!

Мальчик бросился на мужчину. Для своего возраста Урия был крупным мальчиком, но по-прежнему оставался всего лишь подростком против взрослого человека. Мелькнул нож, и Урия упал, завыв от боли.

Из его плеча струей ударила кровь, и от ее вида дети закричали.

— Не хочешь идти? Отлично, тогда я возьму ее, — сказал мужчина.

Он выволок Чаллис из комнаты и закрыл дверь за собой, оставив шестерых детей наедине с их горем. Веспер упала на пол, рыдая и визжа от потери близнеца. Оскар и Лалик опустились на колени возле Урии с влажными от слез лицами. Ивали стояла молча, не понимая, что происходит.

У Вивьен было ощущение, будто нож ударил ей в живот. Она посмотрела на свернувшуюся калачиком и плачущую Веспер, и чувство вины придавило ее свинцовой тяжестью.

Вивьен взглянула на книгу, но слова были бессмысленными.

Они не могли ее утешить, не сейчас.

— Пожалуйста, Аливия, — всхлипнула Вивьен. — Пожалуйста, помоги нам.


Ноги Аливии болтались в метре от палубы. Космодесантник сжимал ее шею одной рукой, а кисть с оружием — другой. Он мог вмиг сломать и то и другое.

— Это больно, — признался он. Из царапины, оставленной пулей сбоку черепа, текла кровь.

— А должно было быть смертельно, — прохрипела Аливия.

— Признаю, ты быстра, но Ясу — единственный смертный, которому я бы дал шанс увидеть мою кровь. Даже Локен не успел выстрелить.

— Кто?

— Еще один сын Хтонии.

— Еще один предатель.

Севериан разочарованно вздохнул.

— В другой жизни, я бы уже убил тебя и был в полукилометре отсюда, — сказал он. — Но теперь я сражаюсь на стороне ангелов, и поступки, бывшие для меня такими же естественными, как дыхание… теперь вызывают неодобрение.

Севериан чуть сжал руки.

— Так скажи мне, кто ты такая? На самом деле?

У Аливии от давления глаза вылезли из орбит.

— Аливия, — произнесла она между судорожными вдохами. — Аливия Сурека, я ищу дочь.

Она почувствовала его недоверие, такое же ощутимое, как холод или боль. Также она почувствовала правдивость его слов о новом предназначении, которое все еще плохо уживалось со старыми инстинктами.

Севериан наклонился, его бородатое, татуированное лицо оказалось в миллиметрах от Аливии. Он словно зверь принюхался и покачал головой, взгляд холодных глаз метнулся к ее плоскому животу.

— Ты не мать, — заявил космодесантник. — Это чрево так же пусто, как и поверхность Хтонии.

Аливия удивленно моргнула, наконец, разглядев, что скрывается под дикостью, которую подразумевали татуировки банды убийц: гибкий ум, терпение хищника и инстинкт прирожденного охотника. И вдобавок личность, абсолютно отличная от прямолинейных и грубых разумов, встречающихся среди легионеров.

— Моя приемная дочь, — сказала она, борясь с желанием придать словам психический толчок. Внутри разума Севериана находилась стальная ловушка, только ждущая, чтобы захлопнуться.

— Уже лучше, — заметил Севериан.

Она сняла курок серпенты со взвода и разжала хватку, позволив оружию повиснуть на указательном пальце.

— Хорошая девочка, — похвалил Севериан, опустив ее на палубу и вырвав оружие из руки.

— Верни его, — потребовала Аливия, массажируя помятую шею.

— Чтобы ты снова выстрелила в меня?

— Я не собираюсь стрелять в тебя, Севериан, — заверила женщина.

— Ты чертовски права.

— Я не стану стрелять в тебя, потому что ты поможешь мне.

Севериан рассмеялся.

— Что-то мне подсказывает, что ты не из тех людей, которые обычно нуждаются в помощи.

— Верно, но сейчас я хочу, чтобы ты мне помог.

— Почему?

— Потому что мы оба служим одному хозяину.

Севериан прищурился, и она почувствовала, как меняется его суждение о ней. Инстинкты говорили воину, что она нечто большее, чем кажется. Что она опасна. Поначалу Лунный Волк решил, что она просто быстра, но теперь понимал больше. Он не мог знать, кто она такая, но ему было любопытно.

И для такого, как Севериан, этого было достаточно.

— Итак, мы собираемся найти твою дочь? — спросил он.

Аливия кивнула.

— Откуда ты знаешь, что она не просто потерялась?

— Потому что он сказал мне, — ответила Аливия. — Он схватил ее прошлой ночью, и я не думаю, что она была первой. И пока я не найду, где скрываются эти чудовища, они будут красть детей.

Она наклонилась к трупу и плюнула ему в лицо.

— Он привел бы меня прямо к ним, если бы ты его не убил.

Севериан пожал плечами и присел рядом с ней. Он повернул голову мертвеца. Дряблое лицо больше не кривилось в насмешливой ухмылке. С пурпуровых губ продолжала капать кровь.

— Что это? — спросила Аливия. — Какая-то форма хронической гипоксии?

— Возможно, но я сомневаюсь, — ответил Севериан, наклонившись над покойником, словно собираясь сделать ему искусственное дыхание. Аливия поморщилась, когда воин провел кончиком языка по губам Ксисана. Легионер прокрутил пробу во рту, после чего сплюнул грязную слюну на стену. Она задымилась, стекая по стальной панели.

— Что это? — спросила Аливия. — Наркотик?

— Да, и к тому же сильный. Смесь разновидности спорыньи и дистиллированного змеиного яда, — сказал Севериан.

— Тебе это поможет узнать, откуда он пришел?

— Возможно, — ответил космодесантник. — Есть более быстрый способ, но он тебе не понравится.

— Если поможет найти Вивьен, тогда понравится.

— Разумно, но предупреждаю, это неприятно.

Севериан ударил вытянутыми словно ножи пальцами в бок головы мертвеца, пробив кость точно отмеренной силой. Раздвинув пальцы, он вскрыл череп и обнажил серо-розовую мякоть внутри. Легионер отбросил покрытый волосами кусок кости и погрузил кончики пальцев во влажную и мягкую плоть мозга.

Аливия знала, что произойдет далее: Лунный Волк исполнит варварский обычай тысячелетней давности, воскрешенный наукой и предназначенный действовать согласно верованиям древних воинов. Это был Его неизменный дар: придавать новый смысл воинским обычаям и подчинять их своей воле.

Она заставила себя не смотреть, как Севериан зачерпывает горсть желеобразного мозгового вещества. Легионер понюхал и отшатнулся от запаха и вида.

— Что? — спросил он, заметив удивление Аливии. — Это то, что мы можем делать, но неужели ты думаешь, что нам это нравится? То, что человек увидел, остается в его памяти. Навсегда.

— Пожалуйста, — ответила Аливия. — Если бы был другой способ…

Севериан вздохнул и закрыл глаза, затолкав мозговое вещество себе в рот. Он жевал целую минуту, прежде чем проглотить его.

Лунный Волк резко открыл глаза, но взгляд стал стеклянным и рассеянным, как у опиумного наркомана или лживого пророка в бессознательном состоянии. Челюсть отвисла, и Аливия затошнило от вида окровавленных кусочков, застрявших в зубах воина.

— Севериан?

Он согнулся, и его вырвало на пол. Аливия прикрыла рот и нос от аммиачной вони, когда Севериан сплюнул и вытер рот тыльной стороной руки.

— Ты видел, где они находятся? — спросила женщина.

Севериан кивнул и сжал гладий с золотой рукоятью. Аливия заметила, что его навершие из слоновой кости украшал темно-синий ротный номер, обрамленный венком. Клинок XIII Легиона.

— Я видел их.

У Аливии сжалось горло.

— Вивьен жива?

— Да.

Чувство облегчения быстро сменилось новой болью от краткого ответа Севериана.

— Они обижают ее? Дела плохи?

— Хуже, чем ты думаешь, — ответил Севериан. — Это варп.


До откровения Белой Наги, Шаргали-Ши всегда рассматривал страдания, как нечто происходящее с другими. Он избегал боли, принимая все более экзотические смеси, чтобы притупить свои чувства к ее жгучему прикосновению.

Откровения Змеиных Богов изменили его невероятно разными способами, но главным из них было стремление к все более особенным ощущениям. Никакое унижение не могло быть слишком оскорбительным, никакая боль слишком сильной, и никакое насилие не нарушало нравы цивилизации слишком вульгарно, чтобы отказаться от него. Шаргали-Ши преступил все пределы смертного тела, соединив технологии сакристанцев с плотской алхимией змей.

Таинственно мудрые змеи хранили ключи к бессмертию.

Кто еще мог сбрасывать свою кожу и при этом оставаться в живых?

Их яды были священными жидкостями, открывавшие разум для сфер ощущений, о которых знали только безумцы. Каждая токсичная капля передавала знания, выжатые из каждого соприкосновения с царством смерти.

Его возлюбленная Ликс знала это. Измена искалечила ее первого мужа, человека, чья наполненная ненавистью кровь создала яды ужасающей смертоносности и красоты. Похоть дала ей последнего мужа, армию боевых рыцарей и ресурсы целой планеты.

Но Ликс умерла, а Магистр Войны забрал Молех в качестве приза. Шаргали-Ши проклинал Гора Луперкаля до тех пор, пока «Просвещение Молеха» не вошло в эмпиреи и не открылись замыслы Змеиных Богов.

Шаргали-Ши следовало стать их пророком погибели, клинком, несущим ядовитое семя на Терру, чтобы отравить источник в самом сердце Империума.

В сводчатом помещении, в котором он устроил свой Змеиный Дом, было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Влага капала с решетчатых балок и блестела на ржавых колоннах, испарялась с сотен корчащихся, сплетающихся руками и ногами тел, что лежали пред ним.

За развратными плотскими утехами присматривала полудюжина таллаксов — бронированных киборгов с безликими стальными головами, внутри которых сохранились агонизирующие частицы удаленных нервных систем. Некогда связанные с домом Девайн, теперь таллаксы служили воле Змеиных Богов, и на стволах их молниевых орудий плясало изумрудное свечение. Хорошенько прислушавшись, он мог расслышать безумные вопли несчастных внутри их бронированных темниц.

Подвешенный за раскинутые костлявые руки Шаргали-Ши напоминал древнего распятого бога. Кожа цвета ветхой бумаги обтягивала тощие конечности, а кости превратились в вязкий шлам. Соединенная с гремящими шкивами проволока заканчивалась зазубренными крючьями, которые рваными лоскутами растягивали бледную кожу похожего на нелепую марионетку человека. Из раздутого брюха свисал полупрозрачный маточный мешок, содержимое которого постоянно дергалось.

Яйцевидная голова Шаргали-Ши обладала растянутыми челюстями и кривыми зубами, с которых капал яд. Несмотря на отсутствие зрения из-за молочной катаракты, его гипертрофированный разум видел все и поддерживал в Шаргали-Ши жизнь, в то время как природа старалась вырвать ее из изувеченной плоти.

Он испытывал агонию с каждым шипящим вздохом, но мирился с болью, преобразуя ее в акт поклонения силам, что пребывали в ночи. Белая Нага научила его, как использовать эту боль, обращать ее в себя и проникать за пелену в царство, в котором обитали Змеиные Боги.

Тайно проникнув на борт военного корабля в последние дни битвы за Молех благодаря влиятельным членам его культа, Шаргали-Ши еще больше приблизился к богам. Пока корабль бороздил нематериальный океан, он слышал их шипящие секреты в каждом покорном вздохе, каждом вопле наслаждения, каждом предсмертном хрипе.

Приближалось благоприятное время. Движение в туго натянутом маточном мешке становилось все неистовее, словно жизнь внутри него чувствовала неотвратимость своего рождения.

— Да, мое дитя, — прошипел Шаргали-Ши. — Шестеро Избранных будут твоими, и Белая Нага получит их ядовитую плоть. Она заново создаст их тела, чтобы они могли нести сияние ее божественной формы.


Севериан вел их все дальше в жуткое чрево боевого корабля, следуя обрывочным воспоминаниям, вырванным из головы мертвеца. Карта была неточной, и космодесантник с женщиной много раз поворачивали не туда и часто возвращались по собственным следам. Аливия старалась не показывать своего разочарования, зная, чего стоило Севериану съесть плоть падшего человека.

Даже на таком прославленном корабле, как «Просвещение Молеха», находиться ниже ватерлинии было страшно.

Отбросы здесь были повсюду.

Стаи трюмных крыс следовали за ними по пятам, но страх перед Северианом удерживал от нападения даже самых отчаянных.

Только за одно это Аливия была благодарна присутствию легионера.

Они спускались все глубже и глубже, молча пересекая палубы, где рыскали сломанные сервиторы, бессмысленно активирующие ритуализированные функции, которые больше не могли выполнять. Они обходили закрытые помещения, где смертоносная радиация медленно разрушала защитные обереги. Закрывали уши, когда пересекали брошенные храмы машины, в которых испорченный код бормотал ереси Древней Ночи.

Аливия не выпускала серпенту Ферлаха, сняв с предохранителя и держа палец на спусковом крючке.

— Терезия Ферлах и в самом деле сделала это оружие? — спросил Севериан.

— Да, — ответила Аливия, решив предвосхитить следующий вопрос. — И да, это было сто восемьдесят семь лет назад.

Севериан отреагировал спокойно.

— Выходит, тебе больше двухсот лет.

— Верно, — подтвердила Аливия.

— Но я полагаю, что это даже не близко к истине.

— Правильно, но ты и в самом деле хочешь ее знать?

— Нет, храни свои секреты, — сказал Севериан. — Так галактика только интереснее.

Несмотря на странную ситуацию, Аливия почувствовала теплоту к космодесантнику.

— И как же один из сынов Магистра Войны оказался, как ты сказал, на стороне ангелов? И в броне без опознавательных знаков?

Севериан не ответил, и когда Аливия решила, что он не собирается, воин заговорил:

— Один князь церкви Древней Земли как-то сказал: «предательство — это всего лишь вопрос времени».

— Что это значит?

— Когда Лунным Волкам нужно было что-то решить, мы обычно тянули жребий, — ответил Севериан. — Командование авангардом, состав почетной стражи и тому подобное. Когда пришло время Гору Луперкалю отправить одного из сынов в Воинство Крестоносцев, выпало мое имя.

— Ты не хотел уходить?

— А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Севериан. — Покинуть крестовый поход? Отсиживаться в каком-то золотом дворце на Терре, пока человечество ведет величайшую войну в своей истории? Конечно же, я не хотел, но какой выбор у меня оставался? Мой примарх дал мне приказ, я должен был подчиниться.

Аливия почувствовала, как по телу поползли мурашки, когда поняла смысл изречения давно умершего церковника.

— Скажи, — обратился Севериан. — Ты когда-нибудь видела Гора Луперкаля?

Аливия неохотно кивнула.

— Я однажды встречалась с ним, — сказала она. От воспоминаний у нее вырвался судорожный вздох.

Проклятые клинки Магистра Войны рассекли ее позвоночник и раскромсали ребра. Ее кровь брызнула на черные врата. Последнее, что он сказал ей…

Не стоит верить святым…

— Тогда ты знаешь, что ему практически невозможно отказать, — продолжил Севериан. — Маленький Гор Аксиманд как-то сказал, что знает только один способ общения с Луперкалем — смотреть на его ноги. Посмотришь ему в глаза и забудешь обо всем.

Севериан прервался, прежде чем продолжить, словно взвешивая цену того, куда привел его жизненный путь.

— В момент предательства моих братьев с Шестнадцатого, меня не было там, но я всегда думаю, если бы я был…

— Тогда что? — спросила Аливия, когда он замолчал. — Ты по-прежнему был бы с ними?

— Нет, тогда, возможно, я смог бы остановить их, — сказал Севериан. — А потом я смотрю на Локена и думаю, что, наверное, я не прав.

От этой грандиозной шутки, что сыграла с ним вселенная, Севериан заворчал, наполовину мучительно, наполовину весело.

— Ты спрашиваешь, как я оказался на стороне ангелов? Удача.

— Неправда, Севериан, — высказала Аливия догадку, основываясь не на своих способностях, а из той боли, которая слышалась в словах воина. — И ты это знаешь. Ты прибыл на Молех, чтобы остановить Магистра Войны. Ведь так?

— Я никогда не ступал на Молех, — ответил Севериан.

— Тогда почему ты здесь?

Лунный Волк покачал головой.

— Как я говорил, галактика интереснее, когда в ней остаются секреты.


Они сгрудились в самом дальнем от двери углу мясохранилища. Шестеро испуганных детей, цепляющихся за последние обрывки храбрости, которую им даровал рассказ Вивьен.

Вивьен думала, что Урия все еще жив, но не знала наверняка. Его веки дрожали не так давно, хотя это, возможно, не играло большой роли, так как она слышала, что люди иногда дергаются и отрыгивают после своей смерти.

Оскар и Лалик перевязали плечо мальчика. Тряпка пропиталась кровью, а его кожа стала белой, как у призрака.

— Почему они так поступают с нами? — в сотый раз спросила Ивали. — Что мы сделали не так?

— Ничего, — ответила Лалик. — Мы ничего не сделали.

— Тогда почему они обижают нас? Мы должны были что-то сделать.

У Лалик не было ответа для самой младшей девочки, и Вивьен еще больше возненавидела похитивших их людей. Даже если бы пленникам удалось каким-то образом сбежать, вред уже был нанесен. Ивали лишилась своей невинности, которая сменилась извращенным чувством вины за то, что произошло.

— Это не твоя вина, — пояснила Вивьен, пытаясь подражать тону Аливии, когда та действительно хотела ясно выразиться. — И не вина кого-то из нас. Мама говорила мне, что некоторые люди сломаны внутри, и из-за этого совершают плохие поступки. Это как болезнь или что-то в этом роде. Когда плохие люди делают нам больно, это их мы должны винить. Даже если они не были плохими, то, что они делают с нами — неправильно, поэтому я хочу, чтобы ты помнила: во всем, что происходит, нашей вины нет.

— Тогда зачем они это делают? — спросила Веспер, ее лицо опухло от слез. — Зачем они забрали мою сестру? Они делают ей больно, я чувствую это.

— Я не знаю, — сказала Вивьен, вынимая из одежды книгу. — Здесь есть рассказ о злом зеркале, которое разбилось на крошечные осколки. Когда кому-нибудь попадает кусочек стекла в глаз или в сердце, то он видит только плохое и чувствует плохое.

— Думаешь, у этих людей в сердцах и глазах стекла?

Вивьен почувствовал, как слезы колют глаза.

— Думаю, да.

Лалик пожевала нижнюю губу и сказала:

— А в этой книге во всех историях плохие люди получают по заслугам?

— Эта книга не совсем об этом, — ответила Вивьен, переворачивая мятые страницы.

— Что это? — спросил Оскар. — Выглядит потрясающе.

Вивьен посмотрела на книгу и ее глаза расширились при виде гравированной чернилами ксилографии. Она прочитала имя под картинкой и нахмурилась от удивления.

— Я раньше не видела ее, но она похожа на…

Прежде чем она продолжила, дверь в камеру открылась, и внутрь вошли шесть человек в белых одеждах. По одному на каждого ребенка. Как и у того, что забрал Чаллис, их кожа была обожженной, а губы окрашены пурпуром.

Веспер и Ивали закричали. Оскар обнял Урию, а Лалик встала и сжала кулаки. Вивьен вскрикнула, когда первый мужчина быстро взвалил Лалик себе на плечо с легкостью человека, привыкшего поднимать тяжести. Второй сгреб Оскара, который ревел и отбивался, как безумец. Третий потащил раненного Урию, а женщина с мечущимися и налитыми кровью глазами схватила за руку Ивали. Девочка не издала ни звука, пока ее вели наружу.

Визжащую Веспер поднял на плечи мужчина, а тот, кто увел раньше Чаллис, направился к Вивьен.

Она забилась в угол помещения, прижав к груди книгу. В прошлый раз она испугалась этого человека, но не сейчас. Она ненавидела его, но страха не было. Его сменила вера в то, что кто-то рискнет всем, чтобы спасти ее.

— Собираешься попробовать сделать мне больно, девочка? — спросил мужчина. В уголках его рта собралась слюна, а глаза были испещрены розовыми жилками.

— Нет, — ответила Вивьен. — Не собираюсь, но знаю, кто это сделает.

— О? — заинтересовался мужчина. — И кто же?

— Она, — сказала Вивьен, вытянув перед собой книгу и позволив им увидеть картинку женщины с огромным пистолетом, ствол которого обвивали белые змеи.

— Госпожа Призрачная Змея? — прочитал имя мужчина.

— Моя мама, — сказала Вивьен.


На такой глубине воздух был насыщен химическими компонентами, запахом немытых тел, неочищенных масел и расплавленного металла. Аливию мутило от вони, но на Севериана, похоже, она не действовала.

За последние полчаса температура заметно снизилась.

— Мы недалеко от вентральной обшивки, поврежденной в пустотных боях над Молехом, — сказал Севериан, словно прочитав поверхностные мысли женщины. Вероятно, у него были скрытые способности.

— Хорошее место, чтобы спрятаться, — заметила Аливия.

— Недостаточно хорошее, — отозвался Севериан.

— Мы близко?

— Даже лучше, — ответил Севериан, приложив палец к губам. — Мы на месте.

Он толкнул ее к стене, в нишу, которую она даже не заметила, и встал перед ней. Из теней появились два человека, каждый небрежно держал у груди стаббер с перфорированным стальным стволом.

Грубое оружие, со сплошными пулями, но простое и шумное. Средство предупреждения в той же мере, что и оружие.

Как и тот, которого Севериан убил раньше, у них губы тоже были пурпурного цвета, и Аливия уловила терпкий запах сильных наркотиков.

Один повернулся к Лунному Волку, глядя прямо на него, но почему-то не видя.

— Прямо здесь, — прошептал Севериан.

У мужчина от шока отвисла челюсть.

Клинок космодесантника пробил ее. Севериан провернул гладий, перемолов мозг жертвы в кашу. Удерживая несчастного словно пойманную рыбу, воин вышел из теней и схватил второго человека за шею.

Давление усилилось, и кости треснули. Голова отделилась от тела. Вторая жертва рухнула хлещущим кровью куском мяса, а первую, нанизанную на клинок, Севериан оторвал от пола и оттащил с глаз долой.

— Спрячь этого, — приказал Севериан, указав на останки второго убитого им человека.

— Ты серьезно? — опешила Аливия. — Да тут кровь повсюду. Не думаю, что есть разница, спрячем мы его или нет.

Севериан отвлекся от вытирания клинка об одежду мертвеца. Кровь забрызгала стены коридора и капала с изогнутого потолка.

— Сила привычки не оставлять за собой трупы, которые легко найти, — пояснил он, поднявшись и спрятав клинок в ножны. — В любом случае на это уйдет немало времени.

— Как он мог тебя не увидеть? — спросила Аливия, следуя за Северианом по многочисленным поворотам коридора. Чем ближе были они к своей цели, тем точнее становилась карта мертвеца.

— Севериан? — снова обратилась женщина. — Как он мог тебя не увидеть?

Он пожал плечами, и Аливия почувствовала его нежелание вдаваться в подробности.

— Это мой талант, — сказал он, остановившись у подножья лестницы, частично заваленной обломками и скрученными металлоконструкциями. — И возможно единственная причина, благодаря которой Малкадор сумел убедить Дорна не убивать меня.

— Дорна? Рогала Дорна?

— Ты знаешь еще кого-то по имени Дорн?

— Тогда пошли, — заявил Севериан, поднимаясь по лестнице со сверхъестественной проворностью. Сверху моросил теплый дождь со странным запахом, от которого Аливию мутило. Влага напоминала сироп и мед, но была сладкой до тошноты.

Севериан был в три раза больше нее, и, тем не менее, взбирался по паутине из арматуры и битого стекла с легкостью, неподвластной Аливии. Его уклончивые ответы порождали сотню новых вопросов, но время для них еще не настало. Она просто следовала за Лунным Волком, пытаясь идти точно в след и копировать его движения. Женщина подняла загнутый арматурный прут, оценивая его вес для использования в качестве дубины. Довольно легок для вращения, но достаточно тяжел, чтобы убить.

Лестница привела их на широкую платформу, заваленную тряпками и разбитыми ящиками. Судя по размерам потолочных металлоконструкций помещение явно было немаленьким. Над головой шипящие трубы оплетали гигантские балки, наслаиваясь друг на друга, словно джунглевые ползучие растения. Отовсюду капала теплая влага, и Аливия сплюнула полный рот солоноватой с металлическим привкусом воды.

Блестящие от влаги колонны устремлялись ввысь, словно стволы гигантских деревьев, а стенки жесткости изгибались внутрь, образуя нижнюю часть многоярусного купола. Аливия ничего не смыслила в кораблях и не представляла, для чего это помещение могло служить.

— Это вентиляционное помещение для системы охлаждения плазмы, — сказал Севериан.

— Прекрати, — резко потребовала Аливия.

— Прекратить что?

— Читать мои мысли.

— Это непросто, — ответил космодесантник.

Аливия вдохнула теплый, с металлическим привкусом воздух, пытаясь успокоиться. Страх за Вивьен пылал в ней, словно свет маяка. Не удивительно, что Севериан слышал ее мысли.

Помещения внизу не было видно из-за прикрепленных к ограждениям платформы листов гофрированной стали. В воздухе разносились шипящие звуки голосов, повторяющих соблазнительную мантру, скрывавшую порчу, что предлагала один из легчайших путей к проклятью.

— Ты был прав, — прошептала она. — Это варп.

Они подползли к ограждениям, и Аливия прижалась лицом к листам теплой, влажной стали. Через дыру в гофрированном металле, они увидела помещение, которое полностью оправдывало первое слово, пришедшее ей на ум.

Храм.

Внизу толпились несколько сот людей, одни в белых одеждах, прочие совсем без нее. На подвешенных широких чашах пылал огонь, наполняя воздух извивающимися узорами дыма. Напротив платформы пустовало возвышенное пространство, в центре которого находилась сложенная из металлических ящиков шестиугольная площадка, сильно напоминавшая Аливии алтарь.

Женщина оглядела толпу, выискивая в ней Вивьен.

— Ты ее видишь? — спросил Севериан.

Она покачала головой.

— Я не знаю, хорошо это или плохо.

— Есть только один способ узнать.

— Спуститься?

Он кивнул.

— Внизу сотни людей, — заметила Аливия.

— Я разберусь с ними.

— А как на счет них? — поинтересовалась женщина, указав на притаившихся с краю киборгов. Одного с Лунным Волком роста они обладали серьезной огневой мощью и были защищены многослойной сталью.

— Таллаксы, — пробормотал Севериан. — Почему это должны были быть таллаксы?

Аливия заметила движение в конце зала, и отвлеклась от распевающих гимны людей и кибернетических убийц. У нее перехватило дыхание, когда она увидела появившихся из темноты шесть фигур в белом, которые вели сопротивляющихся детей. Женщина сдержала крик.

— Вивьен, — прошептала она.

— Которая?

— Последняя девочка.

— Один из них ранен, — сказал Севериан.

Мальчик не старше четырнадцати с промокшей повязкой на плече. Аливия пожалела, что у нее нет больше патронов. Каждый мужчина и женщина в этой комнате заслуживали умереть за то, что творили здесь.

Дети заголосили, когда тюремщики подняли их на ящики и приковали к ним, обвив шеи цепям. Вивьен не боролась, и Аливия увидела неповиновение в ее позе, силу, которую она даже не подозревала в ней.

— Что это за чертовщина? — спросил, прищурившись, Севериан, когда в воздухе дернулось нечто, подвешенное на отвратительном устройстве из проводов и цепей.

— Трон! — прошептал Лунный Волк, когда на свет явилась к восторженному благоговению толпы тощая фигура. Обнаженное тело, напоминавшее измученную голодом жертву безумных экспериментов, дергалось, словно марионетка бьющегося в конвульсиях кукловода. Подвешенный человек был истощен и изувечен токсинами, на черепе практически отсутствовала кожа. Глаза не видели из-за катаракты, а растянутый в слишком широкой ухмылке рот был измазан пурпуром, как у кошмарного клоуна.

При виде этого ужаса дети закричали, неистово дергаясь в цепях, которыми были прикованы к алтарю.

Несмотря на жуткую атрофию тела, это был явно человек, и от вида корчащегося маточного мешка, что вывалился из живота, Аливии стало не по себе. Внутри полупрозрачной плоти извивалась неродившаяся мерзость. Она оторвала себя от костлявого хозяина и упала в центр алтаря под вопли перепуганных детей.

Аливия крепче сжала пистолет и арматурный прут.

Севериан почувствовал ее страх, и его пальцы сомкнулись на рукояти гладия. Воин повернулся и посмотрел прямо в глаза женщине.

— Не говори, — произнесла она. — Не смей.

— Если это то, о чем думаешь, то да, — сказал он, даже не думая извиниться за то, что прочел ее мысли. — Мы не можем позволить этому произойти.

— Знаю, — выдавила Аливия, задыхаясь от рыданий. — Но…

— Никаких но. Если мы не сможем спасти ее, то убьем. Это сделаем мы, а не они.

Аливия встретилась взглядом с Северианом, и лед в его глазах был отражением ее собственного.

— Мы спустимся, чтобы спасти этих детей, — сказала Аливия. — И если хоть один волосок упадет с головы моей дочери, я убью тебя.

— Она не твой ребенок, — ответил Севериан. — И никогда им не была.

— Нет, мой, — повторила Аливия. — Все они. Неужели ты не понимаешь? Они все мои дети.


Гнев Вивьен помогал ей бороться со страхом, но вид чудовища лишил ее последних остатков храбрости. Влажный кожаный мешок с визжащим внутри зверем упал, дергаясь и корчась среди сложенных ящиков.

Ивали завопила и дернулась на цепи, ободрав до крови шею о шероховатости. Оскар встал на колени над Урией, сжав перед собой руки и повторяя снова и снова одну фразу: Император защищает! Император защищает!

Лалик рыдала, свернувшись калачиком. Веспер со смиренным видом просто смотрела на беснующуюся, вопящую тварь.

Она дергалась, прыгала и извивалась, жаждая ворваться в мир. Подвешенный труп со злобно скалящимся, пурпурным ртом смотрел на детей мертвыми белыми глазами.

Пара иглоподобных клыков пронзили оболочку, разрывая ее.

— Пожалуйста, мама! — закричала Вивьен. — Пожалуйста, помоги нам!

Наконец, мешок лопнул, и его извивающееся содержимое в потоке кровавых амниотических жидкостей изверглось на детей.

Первые выстрелы Севериана снесли голову одного из таллаксов. Два болта попали прямо в место соединения шеи и головы. Очередь из трех снарядов прошла сквозь бедренное сочленение второго киборга, опрокинув его на палубу.

Аливия не сильно доверяла своему мастерству владения серпентой, чтобы тратить боеприпасы на такой дистанции. Она перемахнула через ограждение и спрыгнула в толпу внезапно запаниковавших зрителей.

Женщина жестко приземлилась и кувыркнулась, сбивая с ног людей. Колотя ногами и локтями, она поднялась, а затем воспользовалась пистолетом и прутом, нанося удары в незащищенные лица.

Аливия услышала оглушительные выстрелы болт-пистолета Севериана. Удары масс-реактивных снарядов о броню. Бинарные визги и хлесткие разряды молниевых орудий.

Женщина не стала обращать внимание на Лунного Волка.

На нее напали безумцы в длинных одеждах, но Аливия не тратила пули на них. Размахивая подобранным на лестнице прутом, женщина каждым ударом крушила черепа и ломала руки и ноги, оставляя за собой полосу завывающих тел.

Аливия шла вперед, выставив перед собой пистолет и подняв над головой арматуру. Вместо попыток остановить ее, люди старались убраться с ее пути.

Она увидела алтарь и окровавленное, только родившееся на нем существо.

— Трон, нет… — вымолвила Аливия.

Севериан, не колеблясь, использовал людей в качестве живого щита. Они утратили право на жизнь, став частью происходящего. Поэтому ему было абсолютно безразлично, умрут ли они от его рук или же от молниевых разрядов таллаксов.

Лунный Волк шел сквозь толпу, убивая каждого, кто был настолько глуп, чтобы не убраться с его пути. Некоторые напали на него, словно веря, что и в самом деле смогут навредить ему. Он оказывал вселенной услугу, убивая этих безумцев, прежде чем их глупость убила бы кого-то другого.

Сверкающее лезвие гладия Проксимо Тархона не уступало в остроте фотонному оружию. Ни один из известных Севериану оружейников не смог бы добиться подобного результата.

Очень жаль, что его придется вернуть.

Утверждая, что сотни людей не являются для него угрозой, Севериан не хвастался. Для облаченного в силовой доспех и превращенного генотворцами Императора в высшего убийцу это был очевидный факт.

Залитый кровью по пояс воин сбился со счета убитых. Несколько дюжин. Возможно многие десятки. Недостаточно.

Легионер сгреб троих людей и швырнул их в ближайшего таллакса. Они разбились о стальную броню, но другого воин и не ожидал. Молния превратила их тела в пепел.

Низко пригнувшись, Севериан врезался в киборга. Массы трансчеловека в броне было более чем достаточно, чтобы опрокинуть машину на спину. Гибрид из плоти и механизмов рухнул на пол, но таллакс не был роботом с набором медлительных команд и руководящих логических схем. Внутри машины находился живой разум, чьи рефлексы были связаны с фибросвязками мышц.

Таллакс быстрым кувырком поднялся на одно колено и активировал оружие. Но Севериан разрубил гладием сверкающую казенную часть орудия и вставил пистолет между сцепленными кольцами горжета.

Внутри бронированного корпуса один за другим разорвались три болта. Миг спустя частица жизни внутри робота погасла. Лунный Волк укрылся за телом киборга, и там, где он только что стоял, полыхнула зеленая вспышка.

Таллакс повалился на бок, и Севериан в тот же миг увидел трех оставшихся киборгов.

Они приближались. Но находились слишком далеко друг от друга, чтобы атаковать вместе.

— Вы умнее, чем выглядите, — заметил Севериан.

Таллаксы пробивались через паникующую толпу, и тех, кто не успевали убраться с их пути, давили ногами.

— Но не достаточно.

Взорвались три гранаты, оставленные легионером на своем пути.


Вивьен закричала, когда на них изверглась скрученная скользкая масса. Это была морщинистая змея с радужной чешуей и вытянутым черепом, напоминавшим отвратительную смесь лисы и рептилии. Красная от крови и липкой слизи, она шипела и металась от боли своего рождения.

Голова существа разделилась на четыре клиновидных сегмента, каждый из которых наполняли длинные изогнутые клыки, блестевшие ядом. Из глаз сочился гной с красными и желтыми прожилками.

Вивьен и остальные отползли насколько позволяли оковы. Дети кричали и дергались в своих цепях, обдирая в кровь ладони о металл. Голова змея метнулась и вцепилась в раненное плечо Урии. Кожистые железы на шее вздулись, и полуживой мальчик забился в конвульсиях, когда в его тело проник яд. По коже распространились пурпурные пятна, как чернила на воде, а изо рта хлынул поток зловонной вспенившейся желчи. Стремительно развернувшись, змей вонзил клыки в ногу Оскара, и ребенок закричал от боли.

Раздалась серия оглушительных хлопков, и люди завопили.

Змей проигнорировал шум и выпустил Оскара, повернув разделенный на четыре части череп к Веспер. Чудовище метнулось вперед и дважды укусило — в руку и в шею.

Лалик умерла следующей, пытаясь защитить Ивали от атаки монстра. Она завыла, когда яд проник в нее, и змей накинулся на Ивали.

Вивьен закрыла глаза, но расслышала сквозь жалобные крики боли девочки вопли из толпы…

Вивьен резко открыла глаза.

Эти крики были такими же испуганными, как и ее собственные.

Люди бежали, а по всему помещению хлестали разряды молний, отражаясь от гигантских колонн и балок. Она мельком увидела гиганта в серой опаленной броне, который бросился на высокого однорукого робота. Воин исчез из виду, когда над ней поднялся смертоносный змей, широко открыв окровавленную пасть.

— Нет, пожалуйста! — закричала Вивьен, когда чудовище бросилось на нее.

Мелькнула рука и схватила змея за шею, его клыки щелкнули в сантиметре от девочки.

Рассвирепевшая тварь изогнулась и укусила руку спасителя Вивьен.

Аливия ударила змея головой об алтарь из ящиков.

Чудовище забилось, хлеща во все стороны похожим на длинный кнут хвостом.

Аливия приставила ствол серпенты Ферлаха к черепу и нажала спусковой крючок.

Голова взорвалась фонтаном крови и костей.

— Ты не навредишь моей дочери, — заявила женщина.

Агония была невообразимой, ничего подобного Аливия не ощущала за всю свою долгую жизнь. Боль растекалась по ее телу, словно раскаленный электрический заряд. Нечеловеческий метаболизм женщины, мистический и почти бессмертный, боролся с укусом змея, с ядом, рожденным в космическом пламени.

Звуки криков и стрельбы исчезли.

От обезумевших синапсов в глазах потемнело, а мышцы ног свело судорогой. Аливия держалась за ящики, изрыгая пурпурную желчь.

— Мама! — закричал голос неподалеку.

Она подняла глаза, но увидела только размытую тень. Женщина знала этот голос, но не могла вспомнить, чей он.

— Ребека? Это ты? — прошептала она, горло словно сдавило тисками. — Милка?

— Это я, мама, Вивьен.

Аливия кивнула и из нее хлынула пурпурно-черная рвотная масса. Ее грудь вздымалась, словно кузнечные мехи, но ее снова вырвало. Струя отвратительного яда залила ящики.

Женщина сморгнула слезы, услышав тошнотворный треск и влажный звук отделяемой от костей плоти. Она судорожно вдохнула тошнотворный воздух из-за запаха некроза и свежей крови. Никогда в жизни Аливия не была такой слабой, она с трудом удерживала серпенту.

Аливия обняла Вивьен, ее отравленная плоть вспучилась и покрылась пурпурно-желтыми пятнами. Женщина крепко прижала дочь к груди, не позволяя смотреть на происходящий на алтаре ужас.

Укушенные дети менялись.

Невидимый творец их переделал.

Преобразовал.

Раздувшиеся под действием нематериальных ядов тела лопнули, судорожно и с неестественной энергией двигаясь к невидимой цели. Эмпиреи придали новый замысел их плоти, мясо стекало с костей и сливалось в одно нечестивое целое.

Второе пришествие, безупречное рождение кошмара.

Он рос быстро, превращая принесенную в жертву мертвую плоть в одновременно поразительную и отвратительную форму. Изящные конечности обтягивала мягкая розовато-лиловая кожа. Блестящее и гладкое, с когтями, рогами и кошачьими глазами существо, тем не менее, было прекрасным. Его влажный язык обещал в равной степени вершины наслаждения и невероятные пытки. Взращенный в чреве умирающей расы и порожденный запретными желаниями суккуб.

Демон.

И все же существо было незавершенным, а превращение незаконченным. Оно прыгнуло к Аливии. Одна нога была слишком тонкой, переделанная плоть и кости наполовину сформированы. Тварь потянулась к женщине хитиновыми клешнями пурпурно-черного цвета.

Аливия подняла серпенту и нажала спусковой крючок.

Пули пронзили новорожденного демона, оставляя сияющие отверстия в его теле. Тварь завопила от боли и наслаждения. Из ран лился яркий как фосфор ихор, но существо продолжало идти, испытывая нескончаемую муку.

Черные глаза демона сулили экстаз смерти.

— Твоя плоть обещана мне, — сказал он. — Отдай ее.

В пустом патроннике серпенты щелкнул ударник.

— Хочешь ее? — спросила Аливия. — Возьми. Она твоя.

Севериан согнул пылающую руку таллакса вокруг сегментированного нагрудника. По всей длине оружия потрескивал огонь. Киборг боролся изо всех сил, и даже с единственной рукой не сдавался.

Он ударил плечом, космодесантник упал и, кувыркнувшись, потянул за собой противника. Таллакс свалился, и Севериан вывернул его руку назад. Металл лопнул и рука оторвалась.

Севериан поднялся на одно колено и вдавил расширенный конец оружия в шлем противника. Яркий поток света охватил конический шлем. Он потек, словно расплавленный воск, и изнутри хлынули зловонным потоком кипящие амниотические жидкости.

Под треснутым визором завопил бескожий череп.

Заключенный в бронзовый шлем из вплавленных проводов и повышающих агрессивность нейронных шипов таллакс дернулся в последний раз и затих.

Севериан отшатнулся от отвратительного зрелища.

Чувство опасности говорило ему, что в живых не осталось никого способного навредить ему. Таллаксы были повержены, как и те немногие смертные, которые оказались достаточно глупы, чтобы напасть на него.

Севериан повернул в ту сторону, куда направилась Аливия.

И понял, что ошибся.

Там было то, что все же представляло опасность для Лунного Волка.

Аливией завладел демон.

Его когти вошли глубоко в тело женщины, и она почувствовала, как варп-материя просачивается в нее, забирая последнюю частицу того, что обещал демону живой труп.

Их слияние основывалось на боли, но также на обещании.

Силы одержимых были беспредельны, и в груди Аливии ярко пылало стремление завладеть ими. Несмотря на всю присущую человечеству хитрость, никто из его представителей не мог отказаться от подобных сделок, стать выше смертных амбиций и физических желаний.

После всего сказанного и сделанного они по-прежнему оставались людьми.

Но Аливия сумела стать выше этого.

Она была матерью.

Женщина впустила демона, позволив его сущности поглотить ее, а затем захлопнула за ним дверь.

— Назад пути нет, — заявила она.

Севериан медленно шел к импровизированному алтарю с клинками в руках. Аливия парила возле мерзкого творца этой бойни, но в то время как его белесое тело поддерживали цепи, Аливия не нуждалась ни в чем столь прозаичном, чтобы держаться в воздухе.

Ее очертания дрожали, словно два одинаковых негатива пиктера были немного несинхронизированы и пытались перенастроиться. Две сущности боролись за одно тело.

Как и труп Сергара Таргоста на борту «Мстительного духа», Аливия Сурека теперь была вместилищем для зверя варпа.

Но она сражалась с ним.

Севериан увидел в глубинах ее глаз мольбу, волнение под сверхъестественной кожей, которая могла в любой момент лопнуть.

— Прогони. Ее.

Слова были выдавлены сквозь сжатые зубы.

И в этот миг Севериан все понял. Внутри своего тела Аливия сражалась не за то, чтобы остаться человеком.

Это существо внутри Аливии пыталось выбраться.

Аливия увидела понимание Севериана и кивнула.

Лунный Волк, немного повернувшись, размахнулся и выбросил руку вперед. В воздухе мелькнул, вращаясь, гладий Проксимо Тархона и пронзил сердце Аливии.

Девочка, которую они пришли спасти, закричала ее имя, словно это могло вернуть ей жизнь.

Аливия упала на алтарь, и из ее тела отделилась форма из черного дыма. Связь с варпом разорвалась, и частицы демонической сущности завладели ближайшей из подходящих живых душ.

Но этот порочный человек оказался совершенно непригодным для роли носителя.

Тело Шаргали-Ши раздувалось по мере того, как демон проникал в него все глубже и глубже, ища в его теле необходимую ему силу.

Все, что он нашел — пустую и бесполезную оболочку.

Лунный Волк почувствовал ужас демона, когда реальность собралась изгнать его.

Шаргали-Ши мог только отчаянно вопить, дергаясь в цепях так, словно состоял исключительно из сломанных костей. Умирающие формы демона тянули жреца одновременно в сотнях направлениях.

Кожа натянулась до максимальных пределов, хрящи и связки во рту лопнули, и он превратился в раздувшуюся пустоту.

Затем тело Шаргали-Ши взорвалось, освободив своего пленника, и эфирное пламя, выпущенное на волю смертью человека, испепелило его останки.

Аливия открыла глаза и пристально посмотрела на тихо покачивающиеся цепи, которые свисали с высокого сводчатого потолка. Пятнышки затухающего света цеплялись за них, медленно опускаясь подобно уголькам гаснущего костра.

Женщина застонала от боли в груди.

Болело все тело.

Голова Вивьен покоилась на груди Аливии. Она почувствовала, как кожу увлажняют горячие слезы. Девочка была жива.

И это стоило всей боли мира.

— Вивьен? — позвала Аливия.

— Мама, — только и смогла ответить Вивьен. — Я знала, что ты придешь. Мне об этом сказала книга, но я и так знала.

— Книга?

— Госпожа Призрачная Змея, — пояснила Вивьен.

— Кто?

— Вполне подходящее имя для той, кто должен быть мертв, — сказал Севериан.

Аливия приподнялась на локте.

Лунный Волк сидел на краю ящиков, вытирая с гладия кровь женщины. Аливия поморщилась, когда вспомнила боль от клинка, пробившего грудную клетку и вошедшего в сердце. Она оглянулась через плечо. За исключением них, помещение было пустым.

— Это был отличный бросок, — призналась она.

— Почему ты не мертва? — спросил Севериан. — Этот змей укусил тебя, и я уверен, что рассек тебе сердце.

— Ты, кажется, говорил, что мир более интересен, когда в нем есть секреты, — ответила Аливия.

Севериан усмехнулся и протянул ей руку.

— Совершенно верно. Хорошо, Аливия Сурека, пока храни свои секреты, но Малкадор захочет узнать их.

Аливия приняла руку Севериана, не желая омрачать момент мыслями о том, насколько мало ее заботят пожелания Сигиллита. Она села. Ее тело пострадало на каждом уровне: физическом, ментальном и духовном, претерпев невообразимые муки ради выживания.

Аливия провела рукой по груди, почувствовав ровный разрез в ткани в том месте, где ее прошил гладий Севериана. Конечно же, на теле был шрам, но он ничего не значил в сравнении со шрамами в ее душе. Аливия будет просыпаться с криком многие годы, а может быть и до конца жизни, но сейчас она контролировала этот ужас. Вивьен нужно, чтобы она была сильной.

Кошмары могли подождать.

— Я говорила тебе, что это оружие пролило могучую кровь, — сказала она.

— Как и ты.

Аливия окинула взглядом помещение.

— Они все мертвы?

— Будут, — пообещал Севериан.

— Тогда пойдем домой, Вивьен, — сказала Аливия.

Об авторах

Крис Райт — автор романа «Шрамы» из цикла Ересь Гора и романов о Космических Волках «Битва за Клык» и «Кровь Асахейма». Кроме того его перу принадлежит роман «Ярость Железа» из серии «Битвы Космодесанта», а также «Шварцхельм и Хелборг: Мечи Императора» и «Лутор Гусс» вселенной Вархаммер. Он проживает в лесной части юго-восточной Англии и наслаждается пробежками по ее живописным уголкам в свободное от стараний уложиться в рабочие сроки время.


Джон Френч — писатель и вольнонаемный дизайнер игр из Ноттингема. Его работы для «Black Library» включают в себя несколько коротких историй, новелл «Судьбоплет» и «Багровый Кулак», а также романа «Ариман: Изгнанник». Он также работает над ролевыми играми по вселенной «Warhammer 40000». Когда он не занят мыслями о том, как тёмные и развращающие существа могут уничтожить реальность и пространство, Джон развлекается, проделывая это на игровом столе со своими легионами-предателями.


Ник Кайм — автор романа «Вулкан жив», новелл «Солнце Прометея» и «Выжженная Земля», аудиодрамы «Порицание» в серии «Ересь Гора». Его новелла «Прочность Железа», стала бестселлером в антологии «Примархи» по версии New York Times. Во вселенной Warhammer 40,000 Ник хорошо известен своей серией романов и рассказов, посвященной ордену Саламандр, сборником «Дамнос» в серии «Сражения Космодесанта». Также он пишет для вселенной Warhammer Fantasy — наиболее известен роман «Великое предательство» из цикла «Время легенд» в серии «Война отмщения». Ник живет и работает в Ноттингеме и завел кролика.


Продуктивный вольнонаемный автор и журналист Гай Хейли написал романы: Death of Integrity в серии «Сражения Космодесанта», Valedor и «Гибельный Клинок» во вселенной Warhammer 40,000, новеллы «Вечный Крестоносец», «Последние дни Эктора» и «Сломанный клинок» из сборника «Дамокл». Его восхищение, представьте себе, зеленокожими побудило написать одноименный роман Skarsnik во вселенной Warhammer Fantasy. Гай живет в Йоркшире с женой и сыном.


Грэм Макнилл написал множество романов для Black Library, в том числе и очень популярный цикл об Ультрамаринах и Железных Воинах. Его «Тысяча Сынов», роман из цикла «Ересь Гора», вошел в список бестселлеров New York Times, а роман «Империя» из цикла «Время легенд» выиграл в 2010 году премию «David Gemmell Legend Award». Выходец из Шотландии, Грэм живет и работает в Ноттингеме.

Загрузка...