Клизмой по профессионализму (рассказы и повесть)

- ГУЛАГ, - снова дятлом повторил американец.

- ГУЛАГа ты не видел! - не выдержала Александра, - девчонки так старались!

- Девочонки! - повторил, улыбаясь, Смит.

- Сами элементарный хлеб испечь не можете, а туда же - ГУЛАГ!

Александра схватила телефонный аппарат, набрала номер свахи.

- Короче, Инесса, накормлю его пельменями и забирай это американское добро откуда взяла! Сеанс окончен!

- Что случилось? - выдохнула в трубку подруга. - Приставал?

- Что-что, - сказала Александра, - ГУЛАГ!

И пошла варить пельмени, твердо решив подавать русский деликатес без водки.

"Перебьешься! - подумала. - Не хватало водку нашу обозвать по-лагерному!"

ОЧИЩЕНИЕ ПОД ЁЛКОЙ

Утром 31 декабря Инна Игоревна Сухорукова обнаружила под входной дверью разлитую воду, черные с зловещим зеленым отливом петушиные перья. В косяк двери были натыканы иголки общим количеством в тринадцать штук.

Сердце екнуло - колдовство.

С некоторых пор Инна стала суеверной. Раньше расхохоталась бы на магические атрибуты - рассказки дикостарой бабки, - теперь ухо топориком держит против темных сил. Живем на рубеже столетий, того хлеще тысячелетий, в такой период бесовщине самое раздолье.

Поддверная находка напугала в первую очередь потому, что сын в армии, вдруг в Чечню пошлют.

Чьих рук дело, Инна догадывалась. Этажом выше жила Криводубова... Не старуха с клюкой, злобой пополам скрюченная, нос клювом, глаз дурной, на обе ноги хромая. Нет, в спине прямая, в ногах ровная, нос не хуже, чем у других. Инженер. Но глаз тяжелый...

Инна, можно сказать, сама беду накликала. Две недели назад занесло в магазин второсортных рук - секонд хэнд. Поглазеть. И раз - туфли! Цвета бирюзы. Каблучок в меру высокий, как Инна любит, носочек закруглен. Абсолютно новые. Подошва ни грамма не потертая. Одна единственная царапина с внутренней стороны на каблуке. Кто ее увидит? На ноге сидят - не жмет, не трет, не давит. И цена смешная - сорок пять рублей - бутылка водки, которую Инна не пьет, а туфли отличные. В Париже, может, такую модель не носят, в Омске никто пальцем не ткнет.

Купила и вприпрыжку - вот повезло! - принесла домой, где по женскому принципу - сначала сделай, потом подумай, лоб наморщила: с чем носить? Цвет специфичный, что придется к нему не напялишь. На десять рядов перемерила все штук пять юбок и столько же платьев. Ничегошеньки не гармонировало. И вкус, будь он неладен, не позволял клоунских комбинаций.

Расстроилась, а потом думает: что сердце рвать из-за ерунды? Сорок пять рублей - не жили богато, нечего из пустого в порожнее переливать - каких-то пару пачек сигарет. Раз платье под секонхэндовские туфли покупать денег нет, значит, зная свою дурную натуру - туфли будут сидеть в голове занозой, решительно надо выдернуть ее, пока не загноилась. Взяла обутку и вынесла к мусорным бакам, на бетонную стеночку поставила. Кто-нибудь возьмет. Глядишь, Инне доброта зачтется...

Через час соседка Криводубова прибегает.

- Я такие шузы отхватила!

И выставляет ногу, на которой туфель с помойки.

- Смотри, как с этой юбкой прелестно!

И вправду. Юбка белая, туфли бирюзовые - идеальное сочетание.

Как Инна забыла про белое платье, что засунула на антресоли после летнего сезона... Его чуть перешить...

И так остро захотелось вернуть туфли. Но требовать: "Мое! верни!" - это детский сад на лужайке. А если купить?

- Сколько отдала?

- Восемьсот. В "Монархе" брала. Дорого, конечно, да не все же на себе экономить.

Ну, наглость! Восемьсот - это Инне три недели работать.

- Че ты бороздишь? Я их на помойке оставила, а ты подобрала! И несешь про "Монарх"! А теперь я передумала! Даю сто рублей, уступи...

Соседка крутанулась на бирюзовых каблуках и, аж глазок треснул, так дверью саданула.

Инне молчать бы про казус с туфлями, она дворничихе проболталась.

И вот результат: перья черные, колдовская вода в канун новогодней ночи, когда, может, судьба решится... Олега Максимовича пригласила "на елку" с дальним прицелом.

...Замуж Инна немало лет назад выскочила с такой космической скоростью, будто гнались за ней с топором и обручальными кольцами.

В институте на первом курсе как пошла в поход, так потом все пять студенческих лет рюкзак не снимала, да еще столько же после диплома таскалась с добровольным горбом. Визжала от радости, как в горы куда-нибудь залезть или сопли в лыжном походе поморозить. Чуть появилась возможность, сразу платье, туфли в угол, ботинки, свитер на себя и айда пошел на север, юг или восток. Чтобы по дороге первобытно надрываться от зари до зари с заплечной ношей. Зато каждый вечер костер, песни, гитара задушевная...

Друзей среди турья, этих самых туристов, полгорода насчитывалось.

Весело было, потом Инна глядь - самые-пресамые тихони из своих домоседных углов замуж повыскакивали, а ее даже никто не сватал. Не кривая, не косая, спереди и сзади нормальная, а получается - даром никому не нужна.

Тут-то Степа и подвернулся. И будто кто Инне глаза запорошил, нюх занавесил, анестезию на здравомыслие навел.

Степа оказался такой муж, что две извилины и те с трещинами. С порога семейной жизни против турья стал гайки закручивать. Не сомневался ничуть: в походы только за-ради позажиматься на свежем воздухе вдосталь идут. Считал, раз в палатках без разбора на половую разницу спят, значит, все друг с другом повально. Как же так, думал, мужику с бабой бок о бок ночевать и без того самого. Это дуракам скажи - и те засмеют.

Посему с первого дня пыль до небес поднималась, если Инна задерживалась в турклубе. "Ты под каждым мостом кувыркаешься!" - кричал. Хотя мостов в городе было раз-два и обчелся, на ту пору - всего четыре, не считая вооруженно охраняемого железнодорожного. При чем здесь мостовые переходы, спросите? А при том, полагаю, что Степа своими ревностными извилинами думал: если в палатках привыкли, им только в оригинальных условиях в кайф. В городе для этого лучше места, чем под мостом, не сыскать.

Степа выслеживал после работы, рылся в дамской сумочке, рюкзаке. Компромата не находил и злился: "Как конспирировать научилась!"

Инна по понятиям была строгих правил, ни под мост, ни под куст ни с кем не тянуло. Родив сына и услышав в который раз про подмостный секс, послала Степу в матершинное место.

Больше скорей-быстрей, как на пожар, замуж не выходила. Медленно, с раздумьями да рассуждениями, тоже не получалось. Знакомых мужчин среди турья было о-го-го. Холостых - тоже достаточно. Однако никто с семейными предложениями не выходил. Интимно пообщаться - это пожалуйста, а вместе лямку тянуть - увы.

Когда подрос сын, махнула рукой на замужество. Не хотите и не надо, я и одна не соскучаюсь.

Но проводила сына в армию и вернулась к много лет открытому вопросу. А почему бы и нет? Сорок пять лет. По-прежнему ни спереди не кривая, ни сзади не косая. Если на то пошло - зубы все до одного свои. Белые да ровные. Кто-то скажет, не в этом дело. Не надо. Это не дареный конь, который и беззубый пойдет.

Олег Максимович был мужчина самостоятельный. И с работой, и с заработками. Опыт семейной жизни у него имелся тоже в единственном числе. Не сошлись характерами. Слишком генеральский у жены, тогда как Олег Максимович рядовым целый день честь отдавать не хотел. Потому и не получилось у них два сапога пара на долгие годы.

А человек положительный. Инне нравился. Женатики далеко не все так ходят. И поглажен, и побрит, и в голове есть, с чем поговорить.

Его Инна пригласила встретить новое тысячелетие, а у двери перья валяются.

Инна позвонила знакомому экстрасенсу, как в их кругах говорили сенсику, Саньке Шулепову, коего в туристские времена звали не иначе как Шульберт. Не оттого, что Санька лихо играл на гитаре, песенки сочинял про горы и реки. Не от композитора Шуберта, а от шулера. Пройдошистый был Санька. В походе мог приболевшим прикинуться, чтобы рюкзак разгрузили. Постоянно на маршруте насчет работы норовил увильнуть. Но пел приятно.

Когда нагрянули времена сенсиков, заделался Шульберт белым магом. Говорили, какой-то университет колдовской закончил... По телевизору Саньку часто показывают, гороскопы составляет, лечит...

Ему Инна позвонила, обнаружив следы ворожбы.

- Колдовство, - определил Санька. - Без всякого сомнения. Надо очищаться. Сделай так. Налей литр воды из-под крана. Прочитай над ней "Отче наш". Читай прямо в банку, как в микрофон, вибрация молитвы должна передаться воде. Затем в пригоршню плесни и умойся, после чего набери в рот, тайком на порог ворожейке прысни. Оставшуюся воду до капли выпей.

- Сегодня пить-прыскать.

- Чем скорее, тем быстрее очистишься!

Днем Инне было не до борьбы с колдовством - стол надо готовить, отложила на вечер. Вариант с встречей Нового года один на один Инна сразу отмела. Слишком прозрачно. Еще подумает Олег Максимович - его заарканить хотят. Пригласила двоюродную сестру Светку с мужем. Светка это ведро с гвоздями. С ней не загрустит. Минуты не помолчит. Но не пустозвонное ведро, которое лишь бы тарахтеть. Эта рассказывать мастерица. На любую тему, только тронь, и анекдот, и случай из жизни...

- Придем обязательно, - сказала Светка. - И не боись, - подмигнула, часа в два отчалим. А ты давай, действуй-злодействуй. Надо и для себя пожить!

Гостей Инна пригласила на десять вечера. В девять наполнила литровую банку водой, впритык к сырой поверхности, как велел Шульберт, кося глаз в молитвенник прочитала "Отче наш". Омыла лицо. Затем набрала в рот воды, выглянула на площадку - есть кто, нет? Подкралась к квартире Криводубовой, прыснула, как плюнула, под дверь и домой. Где выпила да дна оставшуюся воду. От себя добавила: Господи, пронеси.

Одним словом, поставила защиту по Шульберту. После чего начала наряжаться.

Эх, сейчас бы те бирюзовые туфельки...

Олег Максимович пришел с шампанским, коньяком и цветами.

"В США, - вспомнила Инна когда-то прочитанное в газете, - если мужчина дарит цветы, значит, делает предложение. Вот бы у нас так..."

Сожаления, что не у нас иначе, тут же отлетели в сторону. В желудке ураганом открылся приступ расстройства. Просто терпежу нет. У мужчины в руках букет роскошный, а у женщины на лице одно желание - скорей в туалет. Хорошо, полумрак прихожей прикрыл выражение острого состояния.

- Проходите-проходите, - бросила Инна, - извините, у меня кипит на плите.

И бросилась, будто на кухню.

Когда все "вскипело", пришла Светка с мужем.

- Приветствую вас с трибуны мавзолея! - торжественно произнесла, вручая сумки.

- Развлекай гостя, - шепнула Инна и снова нырнула в туалет.

"За что такое наказание?" - думала в тоскливом одиночестве.

- Перец-горошек пожуй! - интимно посоветовала Светка.

Инна полную горсть запихала в рот. Казалось, внутри все расстройство должно выгореть до основания.

- Пусть плохое останется в двадцатом веке, - поднял бокал Олег Максимович, когда сели проводить старый год, и как-то особенно посмотрел на Инну, - а впереди пусть все будет хорошо.

"Дай-то Бог", - подумала Инна.

Но опять стало нехорошо.

Светка вовсю отвлекала гостя от убегов хозяйки.

За пять минут до Нового года раздала всем узенькие полоски бумаги и авторучки:

- Каждому надо написать желание, - объявила, - затем сжечь бумажку, а пепел бросить в фужер с шампанским. Как ударит двенадцать - выпить. Желание обязательно исполнится. Гарантия полная.

Инна написала на своем клочке: "Олег".

- Испортим напиток, - жег над своим бокалом "желание" Олег Максимович.

- Ни в коем разе! - заверила Светка. - Пьем обязательно до дна.

На экране телевизора президента сменили часы с секундами уходящего тысячелетия, минутная стрелка прыгнула на "12". УРА!!! Бокалы с шампанским и пеплом сошлись.

- И обязательно поцеловаться с тем, кто рядом! - опорожнив свою емкость, сказала Светка и впилась в губы мужа, подавая пример остальным.

Олег Максимович поддержал призыв. Не так рьяно, как инициатор лобзаний, нежно прикоснулся к чуть дрогнувшим губам Инны, шепнул:

- Поздравляю.

Дама не успела ответить. Нестерпимая резь пронзила живот.

"Надо было написать на бумажке "запор", - подумала Инна и сорвалась из поцелуя в туалет.

- Ох, хозяйка у нас вся в заботах, - прикрывала сестру Светка, - Олег Максимович, закусывайте. Инна редкая мастерица готовить. Я тоже вроде что-то умею. Муж не обижается. Правда, муж?

- Сущая.

- Но куда мне до Инны! И рецепты ее беру, а все равно не так выходит. Она даже в походах, как ее очередь дежурить, умудрялась вкуснятину заварганить. Не зря лучшим завхозом в турклубе слыла.

Инна насыпала полстакана плодов черемухи, залила кипятком. Может, этим удастся "завязать" расслабление.

Светка, подкладывая лучшие куски Олегу Максимовичу - про мужа тоже не забывала, - развлекала гостя.

- Мы нынче в Геленжик ездили с друзьями. Сразу договорились - водку на побережье не пить, ее и в Омске можно, у моря исключительно вино употреблять. В первый вечер наупотреблялись... Особенно мой дорогой.

- Не я один, - для порядка защитился Леня.

- Вино, как известно, - продолжала Светка, - продукт, извините, влагогонный. Особенно у моего Лени погнало из организма наружу.

- Не у меня одного.

- Гуляем по набережной, а у него влага подошла к точке терпения. На шхельду захотелось, как из ружья.

- Шхельдой, - пояснил Леня Олегу Максимовичу, - у туристов туалет называется.

На упоминание шхельды организм Инны отреагировал очередным позывом.

- Сейчас, - сорвалась из-за стола.

- Ни платных "М", ни бесплатных нет в пределах видимости, - продолжает Светка отвлекать главного гостя от поведения хозяйки. - Леня под винным градусом, море ему по коленки, видит: кусты за парапетом растут. Дело южное, вечер бархатный. Под его сенью Леня, турист тертый, решил использовать окружающий ландшафт для "М".

- А че делать, - сказал Леня, - если такой случай не предусмотрели муниципальные власти.

- Перемахнул парапет, чтобы под прикрытием кустиков на шхельду сходить. Че, думает, мне, альпинисту, тут прыгать. И энергия вина играет. Перелетел в кустики... И забыл про шхельду, вино и маму родную... За парапетом оказались не кустики, а верхушки деревьев. Метров десять летел...

- Ты скажешь - "десять"! Метров семь всего, дальше по бетонному откосу катился.

- Так шею можно свернуть, - смеялся Олег Максимович.

- Повезло, только мизинец сломал.

- Как можно кусты с деревьями перепутать?

- Темновато было, - смеялся Леня.

Инна выпила черемуховый настой, присела за стол в позе "на старт! внимание! марш!"

- У меня брат сродный на прошлой неделе на охоту ездил, - В свою очередь рассказал Олег Максимович. - Тоже учудил с пальцем. На джипе с дружком едут, брат на ходу начал ружье заряжать на тот случай, вдруг заяц по пути попадется. Дорога не асфальт, колдобины. Ружье возьми и выстрели. И прямо в ногу. Большой палец отхватило брательнику начисто. Прихожу вчера, он за голову хватается. "Я, - говорит, - себе к Новому году подарок сделал: охотничьи ботинки американские. Триста долларов влупил. Загляденье! Как валенки теплые и влагоотталкивающие. Мягкие, легкие! Подошва - на сто лет хватит! И всего один раз обул". Весь в расстройстве. И не палец жалко отстрелянный, а ботинки расстрелянные. Прямо чуть не плачет, что самолично такое богатство загубил.

- Значит, надо выпить за здоровье, - предложил Леня.

Инне тост не помог, опять унырнула на шхельду.

И получается, если подытожить арифметически новогоднюю ночь, сидела Инна не за столом.

В два часа Светка подхватилась:

- Ой, нам пора, надо еще куму поздравить.

Инне вроде полегчало. Они выпили с Олегом Максимовичем на пару. Потанцевали. И опять труба зовет, то бишь - шхельда.

Когда вышла оттуда, кавалера след простыл.

Инна бросилась звонить Шульберту.

- Ты что мне насоветовал, чудило с Нижнего Тагила? - вместо поздравления с праздником выпалила в трубку. - Я весь Новый год вместе с новым тысячелетием на шхельде встречаю. Сил никаких нет...

- Все правильно, - перебил Шульберт, - значит, хорошо подействовало. Радуйся - очистилась. С первого раза гадость, насланная соседкой, вышла. Люди годами маются от порчи.

- Ага! вышла! И ушла вместе с Олегом Максимовичем.

- Это кто?

- Друг. Первый раз пригласила, положительный мужчина...

- Приворожить что ли?

Но ответа на тему приворота не последовало. Инна бросила трубку. Очищение продолжалось...

СОЛДАТ ПРОИЗВОДСТВА

Авантюрный рассказ с грустинкой

- Неужели красивее твоей Светки была? - спрашивал Виктора Семина через много лет после нижеописанных событий хороший знакомый.

Они сидели вдвоем за столом, который украшала бутылка, рюмки тонкого стекла, веселой расцветки тарелки. Слегка портили картину сало и малосольные огурцы, нарезанные торопливыми кусками. Зато пучок петрушки лежал живописно.

- Ты когда-нибудь росистым утром наклонялся к траве? Солнце уже начинает пригревать, но трава еще влажно сверкает, лицо поднесешь - пахнет такой чистотой, такой свежестью, так обдаст ароматом луга! Такая была Алина. Кожа, будто росой омыта, светится! Эх!..

И опрокинул рюмку.

Убедительно говорил Виктор. Этим даром обладал на зависть. Стоило загореться идеей, на десять рядов вокруг себя воспламенял окружающих. Раскочегаривал цепную реакцию - не устоишь в сторонке. Одного в свою пользу склонит, тот - второго туда же переманит, который третьего в веру Семина обратит, и пошло-поехало.

Женился как? Сам из себя средне штампованной внешности, а за Светкой пол-института ухлестывало. Первейшие звезды студенческого небосклона увивались без перерыва на каникулы. Королева была лицом и остальными статьями. Но Витька как вспыхнул любовным жаром, так конкуренты скукожились на пять улиц вокруг. И не буром нахрапистым пер. Зачитал стихами, завалил цветами, окружил сумасшедшим азартом. Рядом с возлюбленной до последней пуговицы светился. Никогда, кстати, Светка не жалела о выборе.

Распределившись после института на завод, обожаемый муж стал солдатом производства. Сначала мастером, а потом начальником цеха. Был из тех, кто тянет лямку, пользуясь авторитетом и сверху, и снизу. Денно и нощно Виктор пропадал в цехе: освоение новых изделий, проблемы с планом, штурмовщина конца месяца. Некогда было королеву вниманием окружать. Хорошо, она была из принцесс рабоче-крестьянского замеса, с понятием.

На период рассказываемого случая Виктор находился в поре мужского расцвета, чуть за сорок перевалило. Как-то возвращался не ранним вечером домой. Отнюдь не угнетенный производством. Перед уходом из цеха в честь дня рождения заместителя дернул граммов сто пятьдесят коньяка. Отчего настроение рвалось в высоту, хотелось праздника, общения с девушками. А рядом в троллейбусе молодая женщина сидит, и больно смотреть, какая поникшая. Старуха горем измотанная, а не особа двадцати пяти, не более, годов от роду. Этакого диссонанса поющей душе Виктор стерпеть не мог.

Заговорил с участливым напором, и женщина поведала грустную историю. Работает в сельхозинституте, живет при нем в бараке, а там всю зиму убийственная иллюстрация к выражению: хоть волков морозь. Институт ни угля, ни дров не завозит, а у жильцов такие сумасшедшие заработки, что денег на топливо не хватает. Маленькая дочь то и дело болеет. Откуда веселью взяться? Хоть ложись и помирай, так не хочется в эту дыру.

- Вы что? - сказал Семин. - Зачем помирать в расцвете красивых лет?

И проехал свою остановку.

Зима сыпала февральским снегом. По завьюженной, сугробистой дороге подошли к бараку, где жила Алина. Вытянутое строение имело чуть жилой вид с подслеповатыми, замерзшими окошками. Никак не скажешь, что мысль преподавательская брызжет за этими стенами ключом. Какой-то семнадцатый век в дремучей спячке...

Внутри дочь укутанная на кровати сидит. Несчастнее деток Виктор только в телевизоре видел.

- Завтра дрова будут! - рубанул он кулаком холодный воздух.

На следующее утро собрал в кабинете доверенных мастеров, объяснил необычную задачу. Как говорилось ранее: убеждать был мастак. Позвонил в цех, который деревообработкой занимался, отсюда имел отходы в виде обрезок, что продавали на дрова. Параллельно договорился в транспортном цехе, друзей было ползавода, насчет двух машин.

Еще засветло они подъехали к бараку.

- Дрова привез, - зашел Виктор к Алине.

- Как это? Вы что? - не может та поверить в счастье. - Такое богатство!

- Скликай живых на разгрузку, машины надо отпустить!

Высыпали бараковские к дровам и спрашивают тактично, надеясь на отрицательный ответ:

- Алине складировать?

Оправдалась мечта замерзающих:

- Нет, всем вам.

Восторг у жильцов, будто поголовно премию отхватили. Одни с кузова дрова с шутками-прибаутками подают, другие к поленницам галопом тащат, третьи печки кочегарят, так по теплу истосковались. Детишки под ногами путаются, помогать норовят, мордашки солнышками светятся. Алинина дочь-крохотулечка схватила дрын-горбыль, длиннее себя в три раза, муравьем к крыльцу тянет, чтобы скорее мамочка тепла понаделала.

Виктор, глядя на радостную суету, сам чуть не запрыгал на одной ножке, всего ничего поднапрягся, а какой праздник всенародный.

Повторил завоз обрезков на радость сельхознауки в начале марта. Раза три без дров к Алине забегал. Надо сказать, жарких проявлений интимности не было. Где-то стеснение держало за руки обоих, где-то присутствие дочурки.

А потом и вовсе весна теплом нагрянула, в топливе необходимость отпала, на заводе свистопляска началась с новым заказом. Забыл Виктор дорожку к бараку. Однако в середине июля, золотистым субботним вечером, по дороге с завода ноги свернули в знакомую сторону и понесли, чем дальше, тем быстрее.

Толкнул Виктор в нетерпении дверь, чтобы зайти и сжать Алину в объятиях, отбросив неловкость. А дверь закрыта. Ну, что ты будешь делать? Подергал ручку. Соседка выходит.

- Вы нам дрова привозили! - узнала спасителя. - Ой, спасибо. Мы вас помним.

И сообщила пренеприятнейшее известие: Алина на практике со студентами в подсобном хозяйстве сельхозинститута под Тарой.

Но и секунды не горевал от крушения надежд Виктор. Ринулся в речной порт. И вовремя: нужное судно стояло у причала. "Везет дуракам", - весело подумал Виктор.

Никогда Виктора в старинный городок Тару не заносила судьба, но восторгаться его красотами было недосуг. Чуть причалили, помчался на почту в поисках телефонной связи с подсобным хозяйством и Алиной.

Времена стояли легендарные - начало семидесятых двадцатого века. Связь в глубинке не поражала всеохватностью и мгновенным проникновением в медвежьи углы. Подсобное хозяйство занимало один из них. Но Виктор так горячо нырнул в окошечко почты, с такими глазами попросил "край надо дозвониться!", что телефонистка чутким на любовь женским сердцем решила соединить во что бы то ни стало. А было в какие непроходимые тупики уткнуться. Прямой линии с подсобным хозяйством не было. Она пролегала через колхозную контору. Где в воскресенье на личные телефонные нужды работать не желали. Отговаривались производственным совещанием руководителей. Но не на ту напали. Тарская телефонистка нашла железобетонные рычаги, и Виктор услышал дорогой голос:

- Ты где?

В таких случаях пишут: "горло пересохло", "сердце ухнуло". Виктор помнит - вдруг географию переврал на тысячу километров:

- В Туре!

- В Таре! - уточнила телефонистка.

- В Таре! В Таре! - поправился Виктор.

- Не может быть! - выдохнула трубка.

Сбивчиво рассказала Алина, как добраться на попутках.

Щедро давая шоферам грузовых машин на бутылки, Виктор помчался на перекладных. Наконец шофер говорит: "Я сворачиваю, а ты иди по дороге в гору. Тут километра два".

Заспешил Виктор в указанном направлении. Сердце кровь девятым валом гонит, с частотой швейной машинки колотится. Сейчас, сейчас он увидит эти глаза, чуть выпуклые губы, щеки, подсвеченные румянцем.

А природа вокруг! Солнце час назад за полдень перевалило. Лето в самой поре. Все цветет, растет, соками переполняется. Дорога на подъем, и картина вдаль не передать! Поле огромных площадей, то ли овес, то ли пшеница, то ли рожь (не разбирался Виктор в зерновом вопросе) золотом до зеленой полосы леса колышется.

- Эге-гей! - приоткрыл клапан восторга Виктор. - Эге-гей! - стравил чуток напряжение в груди.

Никто не осудил за блажь, неподобающую солидному мужчине при галстуке. Некому. Одни кузнечики заливаются от восторга летней жизни.

И вдруг ухнуло сердце десятым валом. Женская фигура в кремовое платье возникла на дороге. Летяще-парящая. Сорвался Виктор навстречу, как юнец желторотый.

В этом месте рассказа и спросил друг после рюмки:

- Неужели краше твоей Светки была?

- Ты когда-нибудь росистым утром наклонялся к траве? Солнце вот-вот припекать начнет, но у земли вся трава влажно сверкает, лицо поднесешь, пахнет такой свежестью, такой чистотой, так обдаст ароматами жизни, упал бы и растворился!.. Такая была Алина. Кожа светится, будто росой омыта...

Влетели они в объятья. Слились губы. А руки еще робкие, стеснительные...

- Так хорошо ни до, ни после не было! - признался товарищу Виктор. Все сошлось... У обоих...

Кузнечики пиликали, жаворонок заливался, в высокой сини ветер толкал перистые облака... Ни звука рукотворного происхождения. Чтобы трактор тарахтел, самолет гудел или мотоцикл трещал заполошно. Будто скопом земляне отбыли в космос... Мир на двоих, и солнце на карауле...

Упали они в пшеницу (или рожь, или овес - так и не спросил Алину)...

Эх, счастье-счастье, ну почему ты как пух тополиный: чирк спичкой - и поминай как звали?

Почти сутки, забыв обо всем на свете, гнал Виктор время. Ускорял, чтобы "наклониться к росе", наполнить сердце восторгом.

И вдруг, жадно глотнув воздуха на вершине блаженства, вспомнил, как обухом по темени: завтра в девять утра директорская оперативка!!!

И будто сквозняком ликующий настрой унесло над полем ржи или пшеницы.

Человек дела до последней застежки, он отрезвел в один миг.

- Витенька! - Алину опалило резким похолоданием. - Что случилось, родной?

А "родной" про оперативку дятлом заевшим талдычит.

- Ну и пропустишь!

Много позже думал: "Дурак стоеросовый! Не остановился бы завод! А выгнали, тут же назад позвали. Один из лучших начальников цехов".

Но тогда мысли не допускал сачкануть оперативку.

- Теплоход ночью из Тары идет, - Алина успокаивает. - Часов шесть до него.

- Сколько ему против течения плюхаться? Не успею! Только самолетом!

Со слезами счастья и горечи побрела Алина в гору, а Виктор, заряженный новой идеей, рванул без всяких сантиментов в обратную сторону.

И снова Тара. Где на аэродроме сторож зевает от безделья. Никакой тебе авиакутерьмы, когда форсажно ревут двигатели, взлетают серебристые лайнеры, пассажиры с поклажей носятся. На летное поле хоть коров пастись выгоняй. Одна предприимчивая коза уже щипала травку. Аэропорт Тара круглосуточностью авиаперевозок не отличался. И пусть вечернее солнце еще светило, летный день закрыли до утра.

Да не тот Виктор человек, чтобы упасть у взлетно-посадочной полосы и грызть ее от бессилия, когда несколько самолетиков стоят у ВПП с винтами и крыльями.

- А то как же, - сказал аэрофлотский сторож, - есть летчики. Один наш, тарский, другой у вдовушки поселился.

Дал адресную ориентировку на летунов. По ней двинул Виктор реализовывать авиазатею. Случай тяжелый, это ежу понятно - не на обочине рукой попутке махнуть, довези браток. Как летчиков уломать?

У русского человека первый вариант ответа всегда на поверхности прилавка лежит. Виктор оперативно узнал, в каком направлении продмаг и повернул туда.

Но если до встречи с Алиной все шло как по маслу, здесь затормозило. Магазин встретил мрачным замком.

Напиши я дальше: "Виктор сел на крыльцо и зарыдал от невезухи", - ты, читатель, обвинил бы автора в фальсификации правды характера.

И правильно сделал. Виктор порысил к месту проживания продавщицы.

- Открой магазин, - начал умолять хозяйку торговой точки.

- Как вы мне осточертели! День и ночь одна песня: "водки!", "водки!", "водки!". Когда только зальетесь? Не дам!

- Коньяк есть? - не стал обижаться Виктор.

- Кому он сдался? Два ящика полгода из угла в угол переставляю.

- Мне нужен.

Нарисовался муж продавщицы, с ходу громко поддержал сварливое ариозо супруги. Да на третьей ноте сменил партию, узрев, что проситель не из клуба колдыряющих. Не для горящих колосников питье просит.

- Ну продай ты! Видишь, надо человеку!

- Один пузырь вам! - сказал Виктор защитнику.

- Вот ему! - соорудила кукиш жена. - Облезет и скачками обрастет! Айда!

Затаренный пятью бутылками коньяка, Виктор направился к пилоту-тарчанину.

Тот встретил в майке и трусах, этакий штангист неслабой весовой категории, что подтвердил костоломным рукопожатием.

- Слушай, Андрей, - познакомившись, приступил к делу Виктор, - позарез надо лететь в Омск!

- Соображаешь, что несешь?! - обиделся пилот. - У вас об авиации мнение, как о гужевой лошади, запряг и щелкай бичиком: но, мерин Махно! Самолет не телега с дышлом, куда хочешь туда и вышло!

Виктор не стал оглашать свои анкетные данные, что знает о летающей технике не из плакатов, сам строит самолеты и ракеты, а резко переменил направление разговора с неба на землю.

- Давай хлопнем! - достал коньяк.

- Лететь нельзя, а выпить с хорошим человеком запросто! - забыл обиду за авиацию тарчанин.

После первой бутылки Виктор вернулся к теме перелета в Омск. Начал убеждать летуна:

- К любимой женщине ездил, ты понимаешь, что это такое? А завтра директорская оперативка, голову оторвут, если не приеду! Полетели, а!

- Ты че?! Я же пьяный! Пиво перед полетом не моги циркнуть, я стакан коньяка загрузил!

Но, заметьте, категоричная позиция, что самолет - не гужевой транспорт, потеряла строгие очертания. Авиационное сознание скользнуло в сторону от неукоснительных инструкций.

- Пошли к Димке, - пилот поднялся из-за коньячного стола.

Димка - коллега по крыльям и винтам - отнюдь не вдохновился идеей чартерного рейса в Омск.

"Он на авиазаводе начальником цеха работает, - убеждал выпивший летчик трезвого, - завтра министр приезжает, а он к любимой женщине ездил и опоздал на "Ракету".

Хитрый Димка, отнекиваясь от явной авантюры, зацепился за вескую отговорку. На тот момент связи между Омским аэропортом и Тарой не было. Что-то со станцией случилось.

- Ты в воздухе свяжешься! - парировал довод нетрезвый коллега.

- И че я им буду бурагозить? Мужику запоносилось в Омск, я за бутылку везу. Меня в двадцать четыре секунды уволят, а на двадцать пятой посадят!

Прав был Димка. Самолет тарский не реактивный лайнер, а все одно - не колхозная сивка-бурка. И летный отряд - не артель по сбору березовых веников. Полувоенная организация с некоторым порядком.

Но и мужики не лыком инструкций шиты, берестой законов подпоясаны. Заряженные Виктором, нашли выход из авиатупика.

- Надо из него больного сделать! - придумал наконьяченный Андрей.

- Вы что? - заволновался Виктор. - Мне завтра на оперативку.

- Не в плане членовредительства, - успокоил Андрей.

- Понял, - сказал Димка. - С бумагой из больнички можно слетать.

Двинули втроем к медикам, и с порога дежурному фельдшеру на стол бутылку коньяка. Тот не стал кочевряжиться.

- Наливай, - махнул рукой.

После первой летчики принялись уговаривать медтарчанина в отношении справки.

На что белый рукав описал вторую призывную дугу...

Осадив и этот стакан, доктор бросил:

- Даже в бестолковых домах по три раза наливают!

А закрыв счет на "три", выдал смертельную бумагу, что Виктор - холерный больной, его следует срочно этапировать в областной центр, так как в Таре нет условий на сто процентов изолировать на корню страшные вирусы во избежании эпидемии.

До катастрофического ужаса сгустил краски.

Виктор был под коньяком, тем не менее предусмотрительно затемнил паспортные данные, назвался Телегиным в справке. Пообщавшись с летчиками, понял, затея пахнет не духами с одеколоном.

- Теперь можно лететь! - сказал Димка, забирая оправдательный документ.

Самолет У-2 с четырьмя крыльями, на деле на мотоцикл смахивал. Кабина открытая. Плексигласовый козырек перед лицом пилота - вот и вся защита от встречного потока. И всего два места, одно за другим.

Больше, собственно, Виктору и не требовалось.

Летчик сел впереди, пассажир за его спиной угнездился.

Мотор взревел, Виктор повеселел, лучше плохо лететь, да вовремя успеть. Однако в воздухе радость поугасла: гоп с оперативкой праздновать рано. Светлый вечер прошел в уговорах. На момент взлета темень обволокла Омскую область. У такого воздушного судна, как У-2, навигационные приборы в голове пилота сосредоточены. По наземной местности прокладывает курс. Ночью лесные стежки-дорожки плохо видать. Точнее - хоть глаз коли. Это не Западная Европа, где населенных пунктов с лампочками как сельдей в бочке. Здесь темнота безлунная ориентиры одной краской заляпала. А у Димки филина в родстве не было. Поэтому зацепился за Иртыш. Тот поблескивал чернотой. Иногда пароходики внизу ползли. Жалко, тек не по прямолинейному маршруту, вилял как взбредет. Димка параллельно туда-сюда виражи закладывал, заодно пытаясь связаться с аэропортом назначения.

Наконец, Омск ответил. Неприветливо. Дескать, вы что там в Таре очумели от свежего воздуха? Ночь на дворе, ни живой души на аэродроме!

В Омске местные авиалинии тоже только в светлое время функционировали. Димка не сдается, требует зажечь посадочные огни во что бы то ни стало. "На борту инфекционный больной!" - врет и не морщится. Сам прет дальше согласно Иртышу. А тот выводит на море городских огней. Вон факелы нефтезавода, вон телевышка торчит. А вот и аэропорт местных авиалиний под крылом образовался. "Гоп" можно говорить, а Виктору не до "ура!". Суета наземная не понравилась: машины "скорой помощи", милиция с мигалками.

"Сейчас сграбастают, - тоскливо подумалось в небе, - упрячут в изолятор с решетками. Заставят сдавать мочу и кал по полной программе, а потом ждать взаперти результатов". Оперативка накрывалась медным тазиком.

Самолет приземлился, снизил скорость.

"Катапультируйся!" - приказал себе Виктор.

Не прощаясь с пилотом, выбрался на крыло, спрыгнул, распластался на бетонке, чтобы не долбануло хвостовым оперением. А когда самолет удалился, шмыгнул в кусты зеленого ограждения, росшие вдоль рулежки.

И затих. Сдержал сумасшедшее желание бежать подальше от анализов. "Надо переждать, чтоб не засекли".

К самолету устремились белые халаты с носилками, люди в погонах, аэродромные работники.

- Где пассажир? - кричат.

Хотят поскорее изолировать заразу от города.

- Сзади! - отвечает пилот.

- Где "сзади"?

Димка обернулся.

- Выпал! - ужаснулся увиденному.

- Как это "выпал"? Это что мешок?

- Больной человек... Наверное, когда я над Иртышом крутил...

"Выпавший" под шумок разборок отполз в темноту, где удачно наткнулся на дорожку, которая вывела к дыре в заборе. Народную тропу для облегчения жизни натоптали аэродромные работники, дабы не делать здоровенного кругаля к проходной. Виктор нырнул в неофициальный выход...

Ровно в девять он как ни в чем не бывало сидел на директорской оперативке.

МЫШИНЫЕ ДОЙЧМАРКИ

Яша Шишкин жил в сильно северном районе, но не из тех был, кто на деревенской улице герой, чуть в город попал - тише воды, ниже любого газона. Яшу хоть в Кремль помести, хоть к американцам в Белый дом забрось - не забьется в дальний угол известку тылом обтирать. Через пять минут он как всю жизнь там обретался. Через десять - душа компании. Такой Яша экземпляр. Обожает быструю езду, чтобы спидометр дымился, хоть верхом на лошади, хоть на мотоцикле. В последнее время на машине. Возраст - сорок пять - требует соответствия. Еще Яша любит пареную калину.

Но не об этом речь.

Рост у Яши, прямо скажем, ниже скромного, зато плечи со скамейку, грудь как стол, ручищи - такими медведей душить.

Но не об этом речь.

Должность у Яши неслабая. Главный человек в районе по березам, соснам, кедрам и другой флоре. Лесничий.

Но не об этом речь.

Огород в огород с Яшей живет тетка Амалья с нерусской фамилией Штырц. Теткой Яша ее по-соседски зовет, а так бабуля семидесяти пяти годков. Объеденье, какие окорока коптит. Что уж в дрова подмешивает, когда в огороде коптильню, из железной бочки сооруженную, кочегарит? Ветчина получается исключительно знатная. По национальности тетка, как поняли догадливые, немка. Сын с семьей перебрался пятнадцать лет назад в палестины, из которых предки при Екатерине II в Россию сквозонули. В Германию. Звал мать с собой, наотрез не согласилась. Тут дочь, тут внуки, могилка мужа... Сын на исторической родине умер, а дочь Фридка в Сибири вела беспутный образ существования.

С некоторых пор тетку Амалью стал навещать внук германский Зигфрид. Заскочит на день-другой, конфет, печенья привезет, марок немецких чуток отщипнет - "купи, бабуля, что-нибудь из одежды", спросит "не продает ли кто иконы?" и опять "пока-пока".

Зигфрид - парень хваткий, в Россию не со слезой по родственникам ездил. В Германии надыбал нишу на рынке. Немцы, с их разлинованной до миллиметра страной, уважают полотна художников на темы вольных русских просторов. У кого-то ностальгия о прошлом, а кто-то, глядючи на луга и березки, о будущем России под протекторатом Германии бредит. Как бы там ни было, бюргерские стены украшают картины нашей природной действительности, с реками, полями, соснами, цветами.

В тонкостях искусства бюргеры не больно разбираются, на этом Зигфрид и организовал прибыль. Да еще на слабом денежном содержании русского рисовального населения.

Познакомился Зигфрид в Омске с восторженной любительницей живописи Людой, которая, добрая душа, вовсю бросилась помогать немецкому другу. Фроендшафт у них международный образовался. Где сама рисовала, но большей частью носила коллегам с кистью каталоги, по которым те делали нужные копии. Кто лучше, кто хуже, но для немецких "чайников" сойдет. Контингент копировальщиков постоянно менялся, так как Зигфрид вечно тянул с выдачей гонораров. Платил, надо сказать, слезы, и страсть как не обожал расставаться с дойчмарками. То придумает историю "обокрали" или другую легенду найдет потянуть с расчетом.

В Германии русские полотна, само собой, по другой цене впихивал бюргерам. Бизнес был выгоднее, чем в народной мудрости: за морем полушка, да рубль перевоз. Товар такой, что в ручной клади умещался. Себе на билет потратил, вот тебе и все расходы на перевоз. Первое время, с месяц, у Зигфрида с Людой были чисто деловые отношения на почве любви к искусству, а потом неудержимо открылся зов плоти. Месяцами Зигфрид жил в Омске у Людмилы, точнее - с Людмилой на жилплощади ее родителей, собирая очередную партию картин. Кроме березок, сюрреализм возил в фатерлянд, некоторые продвинутые немцы слюни пускали от полотен, когда без шнапса не разберешь, то ли черт с копытом, то ли ведьма с метлой, то ли почище аллегория закручена. Зигфрид систематически окучивал в Омске честолюбивый молодняк от живописи, который без ума был, что шедевры из-под его кисти в Европу отбывают да еще на пиво перепадает.

Как-то тетка Амалья в огороде завидела Яшу Шишкина:

- Яшенька, в Омск не собираешься?

- Жениха, тетка Амалья, привезти городского?

- Мои женихи давно райские яблочки кушают.

- С рогатыми?

- Да ну тебя! Игорь мне деньги немецкие привозил. В нашем магазине не берут. Я в мешочек собирала, в кладовке прятала. Фридке дай - пропьет. Думала, может, когда сама в город соберусь. А все никак. Позавчера глядь деньги мыши погрызли.

- Даешь ты, тетка Амалья! Мышей марками кормить! Много в чулок набила?

- А я разбираюсь? Поменяй на рубли, хоть конфет куплю.

Вынесла бабка "чулок". Пухленький, надо сказать. Некоторые купюры изрядно мышам понравились. Вплотную к номерам подобрались.

Взялся Яша обменять. Как не пособить соседскому горю?

- За это, тетка Амалья, окорок зимой закоптишь.

- Конечно, Яшенька.

Прикатил Шишкин в Омск по лесным вопросам, между делом заскочил в банк. За компанию взял с собой непосредственного областного начальника и одновременно хорошего приятеля. Яша знает, с кем дружбу водить.

И вот эта парочка подруливает к солидному банку. Яша впереди в парадной форме лесничего - благородно темно-зеленый китель с иголочки (Яша из дремучего леса, а одежду, когда надо, как лорд носит), в петлицах горят отличительные значки, башмаки начищены, физиономия здоровьем лоснится от лосятины, гусятины и кабанятины. Ну, генерал и генерал! Заходит беспрепятственно в банк. А сзади его областной начальник вышагивает. Тоже неслабо упакован: длинное кашемировое пальто, норковая шапка... На две головы выше подчиненного. Яшу пропускают безоговорочно, а начальника... Не успел тот глазом моргнуть, как на пути охранник грозно вырос, профессиональными руками давай шмонать по всей протяженности сверху донизу. "Сдать, - приказывает, - оружие!"

За Яшиного телохранителя принял.

Яша хохочет от такой обозначки. А в банке очередь. Ни раньше, ни позже всем понадобились валютные операции. Клиент, естественно, не базарный. Чинно стоит. Одного Яшу распирает распрекрасное настроение. Как не поделиться таким богатством. Накануне похода в банк с начальником бутылочку коньячка раскатали. Принялся Яша рассказывать посетителям финансового учреждения про тетку Амалью.

- Вот народ у нас! Бабка, соседка моя, валютой мышей кормила! Оказывается, этим грызунам только дай дойчрубли. Может, немцы шпигом их смазывают для долговечности? Бабка в чулок марки лет восемь пихала. Дочь, конечно, у бабки пьет, мужиков меняет, но ведь внуки есть. Нет, лучше в чулке пусть деньга преет. Она бы и дальше складировала, кабы мыши не почикали. Я со смеху чуть не кончился, как увидел эту торбу. Внучок у бабки в Германии дурит немецкого брата мазней русских художников. Они здесь за рублевые гроши малюют, он там за недешево впаривает. И ведь находятся лопухи, берут, валюту не жалко! Как-то подкатил: продай ему икону. Есть у меня, от бабушки осталась. Я, конечно, послал его по прямому проводу. Купец заморский! В детстве вечно сопливый бегал, по чужим огородам промышлял. Всю дорогу Игоряном звали, а теперь не хвост собачий, а собачачий исключительно Зигфрид.

Развлекает Яша публику, для наглядности рассказа достал мешочек с погрызенными марками: полюбуйтесь, люди добрые, на чудеса в "чулке". И вдруг из очереди выскакивает дама пенсионного возраста и прямо на Шишкина прыгает:

- Это наши деньги мыши жрут! - кричит в Яшу. - Отдайте!

И хвать Шишкина мертвой хваткой за руку.

У Яши, конечно, глаз выпал. Все-таки не в сумасшедшем доме, в передовом банке области. И вдруг почище базарных рядов выходка.

Через две минуты глаз в другой раз выпал. Дама, отталкиваясь от подпорченных мышами дойчмарок, продолжила Яшин рассказ с обратной стороны живописной медали.

Как ни жил Шишкин в крайне северном районе, а все одно мир тесен. Оказывается, Людмила, что пособляла немецкому любителю искусства днем и ночью, - не кто иная, как родная дочь дамы, вцепившейся в тетки Амальин "чулок". Можно сказать, произошла неожиданная смычка города с деревней на почве валюты Зигфрида.

Он, как поведала дама, на третьесортных копиях поднялся и захотел скупать полотна у без дураков художников. Компаньона подыскал, тот был тертый калач в картинном бизнесе, но без выхода за рубеж. Зигфрид говорит: чем я не выход! Бьют по рукам. Российский купец подобрал партию картин и за десять тысяч долларов предложил немецкому негоцианту. "Без базару", согласился по-новорусски тот и повез товар на реализацию. Столковались, что через пару месяцев компаньон приедет в Висбаден за американскими деньгами, параллельно расслабится по-европейски.

Прилетает наш бизнесмен от изобразительного искусства в объединенную Германию, кошелек неслабый прихватил под десять тысяч долларов. Накануне созвонился с Зигфридом. "Все абдемах, - докладывает тот, - деньги жгут мою ляжку!" И попросил гостинца - вкусной водки "Гжелки". Обрадованный партнер водчонку под мышку и на самолет. Но в аэропорту назначения никто в объятья гостя из России не сграбастал. Отсутствовал Зигфрид и по висбаденскому адресу. Неделю компаньон наугад рыскал по городу, вторую, язык на плече, с достопримечательностями знакомился - вдруг среди них наглая физиономия Зигфрида мелькнет, - нервничать начал: как вернуть картинные доллары? От перевозбуждения в одиночестве, как алкаш последний, "Гжелку" выхлестал. Вместе с водкой виза закончилась, немцам наплевать на издержки живописного производства, дранг нах остен указали.

Рассвирепел компаньон. "Ах ты, фашист! - начал обзываться в самолете. Ах ты, Геббельс! Ах ты, немчурина недобитая! Развел меня, как лоха!"

И Курскую дугу не устроишь с утюгом на животе, кирпичом, к мошонке притороченном.

На подлете к Омску чуток успокоился обманутый бизнесмен. Прямо с аэропорта к Людмиле на такси рванул. А у той сын, Александр Зигфридович, пол животом полирует, ждет, когда папка, как давно обещал мамке, заберет их на постоянное жительство в Германию. Компаньон обрадовался наличию подрастающего поколения, говорит Людмиле:

- Ты мне должна десять тысяч долларов. Через месяц не отдашь, я этого немчуренка за ноги и об стену шарахну! Ферштейн, фрау?

Никакого человеколюбия! А ведь не сивушно-водочный предприниматель, с образцами высокого искусства коммерцию имеет.

- Связывайся со своим Геббельсом, пусть шлет долг! Или квартиру продавай! Мне лично по барабану! Но через месяц деньги на бочку.

На следующий день еще раз проведал Людмилу, в компании с двумя мордоворотами, но с тем же шкурным интересом.

- Мы квартиру продали! - ревела теща Зигфрида в банке. - Купили халупу в деревне, крыша течет, туалет завалился... Это наши деньги мыши жрут! Наши! Отдайте!

И Шишкин отдал "чулок".

- Зачем? - спросил начальник в машине.

- Все одно их вроде как мыши съели!

- А соседка?

- Куплю сладостей и будет довольна.

- Она, поди, не совсем дура. Понимает, не на кило пряников в чулке было!

- Не боись, Марфута, все сходится - ребеночек не наш! - захохотал Яша и похлопал себя по карману. - В мешке только сильно погрызенные были, марок двести, остальные триста у меня. Тетку Амалью забижать нельзя, окорок обещала закоптить. Привезу на пробу, пальчики оближешь.

- О правнуке ей не трекни!

- За кого меня держишь?

- За Яшу Шишкина!

- То-то!

И они поехали в другой пункт валютного обмена.

ДЕТЕКТИВНОЕ КОЛДОВСТВО

Есть переделанная из давнишнего шлягера песенка: "Любовь-любовь, ах, чтоб ты сдохла! Ой, Жигули вы, Жигули!" Само собой, для смеху поется, но в ней намек, красным девицам урок - не всякая любовь впрок. Сколько раз было молоденькая да свеженькая втюрится в экземпляр на две головы старше, молью травленный, женой запиленный. Вцепится дуреха всеми руками в поношенное добро и не хочет отбежать на пару шагов, трезво оглядеть портретную и остальную сущность Ромео. Ладно бы он из себя Аполлон или творческого пошиба: на сцене играет, стихи в книжки пишет. Ничего рядом не пробегало: ни экстерьера, ни внутреннего интеллекта. А она рвет сердечко на клочки. Пусть бы круглый день носил благоухающий цветочек на руках... Он едва не на пинках... Нехотя завоешь: "Любовь-любовь, ах, чтоб ты сдохла!"

Катюху Алимпиеву поразила такая страсть. Двадцать лет от роду, кожа чистый атлас, щечки - маков цвет, а втрескалась в мужика, у которого вместо аполлонства и поэзии сорок лет от роду, из коих три лагерной биографии сидел, внешность из разряда пересортицы. Жена, двое детей. И с головой не дружит. Вот расщедрился, подарил белье - дорогое да шикарное. Катюха и так принцесса, тут - вообще! Хоть в газету на конкурс снимок посылай. Да не успела перед зеркалом крутнуться, трах-бах - разругались. Кавалер наезжает: отдавай подарочные тряпки! Катюха тащит презент со слезами. Не так из-за кружевных лоскутков влагу пускает, как из-за ссоры с любимым. В другой раз возвращай ему деньги, что потратил, когда в ресторан водил. Рыцарь без стыда и с упреком.

Подруга со школьных лет Люся Гавричкова не одобряла данный выбор. Но Катюха уговорила ее на разведку сбегать, узнать, что за жена у ненаглядного.

"Сходи, - канючила, - посмотри. Завтра вечером его как раз дома не будет".

Что ни сделаешь ради дружбы.

Вместо жены сам дверь отворил. Красаве-е-е-ц! Люся исплевалась на обратной дороге. Лысина в полчерепушки, в трусах семейных, на груди с одной стороны купола церковные синеют, с другой - русалка с голливудским бюстом хвостом машет.

"Он хороший!" - защищала Катюха.

И перспектив-то супружеских ни два, ни один с половиной. Вроде как обещал жениться, да все "после-после".

Люся пыталась втолковать подружке: "После будет шиш да в подоле малыш". Та или хохочет, уши затыкает: не учи ученого. Или ревмя ревет: опять у них нарастопырку, нижние подарочные тряпки в обратную сторону требует.

В тот раз Катюха веселая пришла. Она медсестрой в больнице работала. Кстати, раз пошла речь о вопросе занятости - Люся в университете уму разуму училась.

Катюха принялась рассказывать больничный прикол. Пациенту надо обследовать почки. Он пятьдесят лет розово витал в облаках - не для его органов хвори с армией врачей. В поликлинику дорогу только с кариесом знал. И вдруг здоровье беспутно вильнуло хвостом, почки развякались мочи нет - на стенки гонят. Направили бедолагу в стационар. Лежит сам не свой, думку невеселую мнет-крутит - отгарцевался, теперь пойдут клизмы, таблетки и стариковские валенки вместо тапочек.

- Знаешь, как мужики над ним прикололись? - Катюха хохочет.

Перед тем как идти дилетанту от медицины на обследование, соседи по палате принялись с умными физиономиями учить, что да как. Почки, де, исследуются зондом, что через задний проход вводится в недра организма. Придешь в кабинет, объясняют, врач скажет: идите готовьтесь. Проследуешь в соседнюю комнатку, разденешься догола и становись раком на кушетку. "Носки обязательно сними!" - наказывают. "Носки-то зонду как мешают?" - удивляется обреченный. "При этом обследовании в пот кидает, ноги шибко потеют, особенно - в носках. Врачи на вонь злятся".

- Прикинь, поверил, - Катюха хихикает. - Разделся, как учили, да от волнения носки забыл стянуть. Врач, Наталья Арнольдовна, заходит, а он на четырех костях во всей красе выставился. Кушетка так стоит, что голой задницей как раз в Наталью Арнольдовну нацелился. Она дамочка манерная, как закричит: "Вы что?" Думала, за-ради издевательства над ее женским достоинством задница. Больной подхватился: "Извините! забыл!" И давай носки с себя срывать! Ржачка!

Похохотали над больничным анекдотом, потом Катюха принялась жаловаться на судьбу-непруху. Опять у нее с женатиком нелады.

- Сдался он тебе, - в который раз просвещает задуренную голову подруги Люся. - Давай с кем-нибудь с нашего факультета познакомлю.

- Он хороший, - защищает свое добро Катюха.

Почирикали, на следующее утро вскочила Люся в университет бежать, глаза промыла-накрасила, хвать-похвать, а золотого кольца и цепочки из того же драгматериала нет. Перерыла все - увы и ой-е-ей!

"Петька что ли?" - погрешила на младшего брата. Тот "твое-мое" хорошо усвоил. Запросто мог в кошелек к сестре залезть не с празднолюбопытной целью.

"Уже до золота подрос?" - злилась Люся. И вдруг вспомнила: брат третий день с родителями на даче.

"Может, сорока украла?"

На даче белобока зеркальце может со стола умыкнуть, мыла кусок.

"Сорока не моль, - рассуждала дальше, - мимо зрения в квартиру впорхнуть-выпорхнуть. И не с ридикюлем ведь под крылом - одним приемом кольцо с цепочкой уволочь?"

В тот день только Катюха была у них.

- Что ты менжуешься! - наседала на Люсю университетская подружка Полина Шкурапет. - За горло возьми, чтоб вернула! Это не заколку невзначай прихватить!

- Вдруг не Катюха!

- А кто? Связалась с уголовником и сама по воровству пошла!

- Я когда в седьмом классе ноги ломала, мама столько не сидела в больнице, сколько Катюха.

- Ты еще времена декабристов вспомни!

Мозг Полины кипел негодованием и сварил коварную задумку - прикинуться колдуньей для разоблачения.

- Катюха, говоришь, девушка впечатлительная. Это хорошо. И меня не знает. На этом поставим комедь с нравственным уклоном...

Полина жила с родителями. В приданое имела однокомнатную квартиру. Пустующую жилплощадь выбрала для хитротонкого трюка.

Люся разрекламировала Катюхе гадалку-колдунью. Дескать, та прорицательница, ясновидящая, делегат всемирного конгресса психоаналитиков и колдунов. Корректирует судьбу, выправляет кривизну ног. Девчонки к ней табунами ходят. Одной сняла венок безбрачия, у другой на парне порча была бывшая возлюбленная-ведьма мужской потенциал на ноль с минусом свела. Колдунья исправила изъян так, что подружку за пропуски скоро из университета выпрут, полгода не могут с дружком из медового месяца выйти.

Одним словом - на все любовные случаи мастерица. Мужей от любовниц отваживает.

Полина решила во время сеанса нагнать жути на Катюху, задурить белибердой и подкинуть наживку про кольцо с цепочкой. Если ее рук воровское дело, обязательно разоблачится.

- Только не молотком в лоб действуй! - умоляла Люся Полину. - Вдруг не она.

Полина не жгучая брюнетка, как ведьме положено, и очи не выдающихся размеров, но так может стегануть взглядом, рука сама креститься дергается. Нос... для красоты лучше поменьше, для ведьмы - в самый раз. В объемах худобой не назовешь. Здоровьем пышет, с первого взгляда чувствуется: дай диск или копье, зашвырнет, с собаками не отыщешь. Представительная особа.

Чтобы веселей комедию гнать, подружку Вику Мухамедзянову призвала в подручные. "Прогоним дурочку, - с большой охотой откликнулась позабавиться Вика, - что не брала - приволокет".

Девки тумана чертячьего нагнали в "колдовской квартире". Полумраку бордовыми шторами напустили. Свечек запашистых нажгли. Разорились на сигару, углы обкурили. Заходишь с улицы, сразу ясно - не на чай с шанежками сюда ходят.

Не разбираясь в магии, постановили, чем дурнее - тем лучше.

- Пусть волос хахаля несет, - наказала Полина.

- Он же лысый, - хохотнула Люся.

- Тем хлеще! Но строго-настрого накажи: волос добывать незаметно! О ворожбе зек не должен знать ни под каким гарниром! А то еще прищучит ножичком!

Любовь у Катюхи была с абортом. "Пойдет! - обрадовалась колдунья роковому факту "истории болезни" пациентки. - В самый раз для ясновидения козырь!"

В назначенный час заходят Люся с Катюхой в квартиру, там свечи горят, табачище вперемежку с духами и свечным ароматом шибает. Полина за столом в черном платье восседает, Вика рядом стоит. Парик для убедительности напялила. Была крашеной блондинкой, стала пепельно-фиолетовой мамзелью вульгарного разлива. На столе среди всякой всячины щипцы слесарные.

"Они-то зачем?" - удивилась Люся.

Сама с Катюхи глаз не спускает. Та заметно вибрирует.

- Волос принесла? - колдунья даванула тяжелым взглядом пациентку.

- Да, - дрожащими ручонками разворачивает Катюха носовой платочек с пегим волоском.

- Что-то волос не такой! - подмастерья Вика наклонилась к атрибуту ворожбы. - Откуда взяла?

- С пиджака, - испуганно ответствовала Катюха и принялась жевать нижнюю губу.

- Если не его, - Полина выстрелила пальцем в пациентку, - плохо будет! Обоим!

- Клянусь! - хлопнула себя в грудь Катюха и ускорила жевание.

Полина подняла волос кончиками пальцев, над свечкой пронесла и принялась вещать загробным голосом:

- Парень твой, девонька, еще в одну постель скачет. Женатый?

- Д-да! - заикается Катюха.

- Плохо! Ой, плохо! - гвоздит колдунья.

Волос сожгла, в Катюхин живот, зверски прищурившись, вперилась. Долго, накапливая каменную паузу, смотрела, потом изрекла:

- Вижу тяжкий грех! Не знаю, отмолишь, нет ли! Два младенца страдают через тебя! Мальчик и... еще мальчик! Невинные! Ой, тяжкий грех на душу взяла!

Гонит картину, даже у Люси поджилочки екают. Достала из-за спины бутылку кроваво-красного "Кагора", в широкий бокал наливает. Да не пить. Снова магические штучки. Льет и через струю винную Катюху пристально разглядывает.

- И ребенка своего, крошечку нерожденную, извела!

Катюха бледнее снега деревенского стоит, губу зубами мочалит.

- Вика, - Полина безжалостно накаляет атмосферу, - ножницы подай!

- Вика пятое, Вика десятое, - помощница дождалась выхода на подмостки, давай изображать утомление от ведьмачества. - Крыс ловить - Вика, сало крысиное топить - Вика...

Лениво ножницы из кухни несет.

- Остриги ей ноготь с мизинца! - приказывает колдунья.

Руки у Катюхи ходуном ходят. Вика без церемоний хвать за мизинец, отчекрыжила необходимую плоть. Полина капнула на нее из пузырька водой, щипцами за край подцепила, к свечке поднесла.

- Видишь, - комментирует, - не горит! Порча на тебе! Снимать буду.

А пациентка губу догрызает. Верхняя помадой пламенеет, нижняя как в уксусе побывала.

Вика незаметно ноготь в жидкость для снятия лака сунула. Полина поднесла к свече. С ацетоном веселее загорелся.

- Порчу сняла! - говорит колдунья. - Что еще хочешь? На замужество приворожить?

- Д-да!

- А дети как же? Мальчик и мальчик?

- Н-не знаю!

- Есть на тебе, девонька, еще один смертный грех, - подняла колдунья главную тему спектакля. - Подругу кинула!

Все трое на Катюху воззрились. Та бровью не дрогнула.

- Дорогое у нее стащила! - ясновидит Полина дальше.

Катюха губу есть прекратила. И будто понять не может, о чем речь колдовская.

"Не она!" - Люся в напряжении замерла.

- Драгоценность украла! - режет правду-матку колдунья. - Да?

Катюха плечами жмет, какие десять копеек?

"Пора кончать издевательство", - подумала Люся и шагнула к столу.

- Отдай кольцо! - вдруг вскочила со стула Полина со щипцами в руках. Отдай! Не то загнется твой зек от рака простаты!

- Отдам! - бросилась к двери Катюха. - Отдам! - затарахтела каблуками по ступенькам.

...Не носит Люся ни то кольцо, ни цепочку. Пылятся в шкатулке.

Восторженными пятиклассницами они с Катюхой поклялись, раскровенив иголкой левые указательные пальцы и соединив ранки, что будут свидетельницами на свадьбах друг у друга.

Когда наступил час Люсе заказывать фату, она отыскала телефон подруги и позвонила.

- Ага, разбежалась! - нарушила кровавую клятву Катюха, и трубка однотонно заныла.

"Зря Полину с колдовством послушалась, - оторвала от уха тоскливые звуки Люся. - Зря".

ЗАЛЁТНЫЙ СЕЛЕЗЕНЬ

Лежа без сна, Нина Искрова вспомнила, как над старшей сестрой Лидой подшутили с мамой. Сестра только замуж выскочила. Куда с добром гордая. В тот вечер со своим Шуриком засели на кухне чай пить. Дверь закрыли, час воркуют, второй... Будто одни на всем белом свете. Может, другие тоже хотят чайку пошвыркать! Нина несколько раз порывалась в кухню от такой наглости, мама тормозила: "Не вредничай!"

Потом сама не выдержала, подмигнула: "А давай пошкодим!"

Взяла швабру, с балкона до кухонного окна дотянулась и тук-тук. Да не птичкой-невеличкой, что клювиком зимой еле слышно тюкает в стеклышко: бросьте крошку хлебца. Как хорошим кулаком саданула. Дескать, открывай, не то раму вынесу к чертям собачьим.

Этаж даже не второй, четвертый. А за окном темень.

Лида резано как завопит:

- Ой, батюшки! Что это?

Шурик, защищая молодую жену, из-за холодильника топор выхватил, которым мясо рубят. На окно нацелился секир делать, если какой Змей Горыныч прилетел за молодой женой, все три пасти на свеженинку нацелил.

- Я кому-то постучу! - воинственно кричит в стекло. - Черепушку развалю для профилактики дурости!

- Форточку, форточку закрой! - Лида перепугано верещит.

Мама рот ладошкой зажала, чтоб смех не вырвался раньше срока, швабру дочери сует: "Еще стукни!"

А когда Шурик выскочил с топором рубить ворогов, вообще сложилась вдвое от веселья.

Нина была родом из Братска. Лида с мамой по сей день жили в гидроэлектрических и алюминиевых краях. В средине ноября сестра вызвала на переговоры и обухом по голове: "Мама в больнице. Дела неважные. Врачи предлагают операцию. Гарантий нет".

- Я приеду! - испуганно крикнула в трубку Нина и захлюпала носом.

- Пока не дергайся, не рви сердце, если что - сообщу.

Легко сказать "не рви". Днем в кутерьме дел еще туда-сюда. Как спать, впору стенки грызть. Было бы рядом, а тут две с гаком тысячи километров это не через огород в тапочках перебежать. Вот жизнь! Как мама не хотела отпускать после университета в Омск: "Где родился, доча, там и сгодился". Куда там послушаться! Сами с усами и ушами.

Нина придумала: если чаще быть мысленно с мамой, думать о ней, той станет легче. В постели подолгу лежала без сна, воскрешала в памяти картины детства.

Самое раннее, что помнила, вокзал харьковский, Нине тогда года четыре было, клоп клопом в белой заячьей шубке, а в руках связка бубликов. Вдруг мужчина присел рядом на корточки. Как сейчас видит его масленую улыбочку. Ухватился за бублики, потянул легонько к себе. Отдать объеденье, которого в Братске нет! Ни за что! Нина вцепилась обеими ручонками. А тот увлекает за собой. И вдруг грохот за спиной. Между вокзальными диванами с высокими спинками, распинывая узлы и чемоданы, летела мама. Она отошла к кассе. Через минуту глянула, дочери на месте нет, а сцена с бубликами уже развивается у выхода в город.

- Я пошутить хотел! - поспешил оправдаться мужчина летящему в него снаряду.

И упал на задницу от удара в грудь. Нитка порвалась, бублики покатились по залу.

- Мужик, - хохотала потом мама, - на две головы выше, но полетел, как пушинка.

- Убить ведь могла!

- Запросто! В тот момент пятерых бы расшвыряла.

И это ее мама, которая всю жизнь за километр обходила конфликты. "Зачем, доча, трепать нервы, свои и чужие?" Но пошутить, разыграть всегда большая любительница.

В школе Нина с первого дня маялась почерком. Вместо палочек выходили кривлялочки, вместо овалов - завалы. Буквам, несмотря на линейки, море по колено: то вверх полезут, то вниз поползут. Картина не для слабонервных.

"Вот ты у меня писарчук!" - горестно кивала головой мама.

Писарчуку тоже не нравилось. Читать еще до школы научилась, палочки лучше всех считала, а тут беспросветные трояки. Однажды Тамара Михайловна единицу вкатила. Не оценила Нининых стараний. А ведь та поступила, как изнуряющий себя требовательностью художник, который яростно очищает холст и пишет с нуля. Нина тоже забраковала коряво написанное, резинкой вернула "холсту" первозданность. Да бумага оказалась не тем многоразовым материалом. Второй вариант жутче первого вышел. И был оценен красным "колом".

Нести цветастую срамоту домой было чересчур. Нина вырвала страницу и спрятала в поленнице. Жили они в частном секторе. Все бы хорошо, да умишка не хватило подальше затолкать секрет.

Через день мама с охапкой дров заходит.

- Это кто у нас в хозяйство такое добрище приволок? Печку будем "колом" топить или огород городить?

И никаких воспитательных нравоучений.

В тот же год, весной, вернулась мама с классного собрания и хохочет.

- Ну, девки, вы даете прикурить! Лидку надо в первый класс посадить, "мама мыла раму" с ошибкой пишет, а Нинку на второй год оставлять. Вы что, думали Тамара Михайловна дурнее вас?

Лида училась в пятом классе и писала красиво. Буквы не колобродили, слова не кособочились. Нина придумала сестру привлечь к своим проблемам, раз у самой не выходит. Поднакопила конфет и упросила переписать тетрадку. Правда, новый писарчук наделал, торопясь к конфетам, ошибок, "раму" через "н" вывел.

- Нина, кто за тебя так красиво написал? - спросила учительница.

- Сама, - набычилась Нина. - Мама отлупила...

- Так, может, маме надо охаживать тебя ремнем перед каждым уроком?

Мама вместо ремня только потрепала хитрунью по голове: "Нельзя так, доча".

Мысленно в каждую свободную минуту Нина тянулась в Братск, к маме, всплывало в памяти давнее, почти забытое. То же переписывание... Интересно, Лида помнит? Какие-то случаи рассказывала Иришке, дочери-девятикласснице. Через день звонила сестре. Улучшений не было...

Мужа Василия Нина впервые привезла в Братск через пять лет после свадьбы. Все не получалось. И вот собрались. Встречала гостей мама. По дороге с вокзала предложила:

- Давайте Лиду разыграем. Василия та ни разу не видела. Пошлем вперед, пусть скажет, что сахар дешевый продает.

- На фотографии видела.

- Думаешь, помнит? В последнее время совсем обабилась, такая заполошная стала. Василий шапку на глаза натянет...

Василий все, как теща наказала, сделал.

- Сахар дешевый краснодарский нужен? - позвонил в дверь.

- Конечно. А где машина?

- Вон у соседнего подъезда.

Лида выглянула в окно. Во дворе на самом деле стоял крытый "газон".

- Если с мешком, на десять рублей дороже, - играл купца Василий.

- Своих кулей хватает!

И заметалась в поисках "своих". Василий было ступил в коридор. Хозяйка грубо выперла за порог: "Иди, натопчешь башмачищами! Только помыла!"

Позже извинялась: "Откуда знала, думала, еще утащит что-нибудь с вешалки".

Сорвала с двух подушек наволочки, посыпалась вниз по лестнице. А навстречу Нина.

- Привет, сестра, - пролетела мимо с таким видом, будто вчера, а не два года назад, виделись.

Но притормозила через пару секунд:

- Ты поднимайся! Тут сахар продают. Тебе не надо? А твой где?

И унеслась, не дождавшись ответа, за дешевизной.

Потом, когда уже вместе отсмеялись, все не хотела поверить, что дешевого сахара нет.

- Ну вон же машина стоит, - подходила к окну. - Может, действительно продают?

Вспоминала Нина, лежа в ночи, хорошее, улыбалась сквозь тревогу под сердцем.

Как-то вернулась с работы, на столе записка: "Вам телеграмма, позвонить по телефону..."

В голову ударила молния: "Неужели мама?! Моих нет, значит, поехали за билетами на самолет". Ноги ослабли. В слезах пошла в квартиру напротив, звонить на телеграф. У соседки такой аппарат - замучаешься орать в него. Тут совсем отказал. Всезнающая соседка начала убеждать, что про телеграммы звонить можно до семи вечера, а уже девятый час.

- Тогда надо с Братском связаться!

И побежала к другой соседке. Из глаз слезы, в голове переполох, собирается звонить сестре, но в руке бумажка с номером телеграфа, набирает его.

- Братск? - спрашивает.

- Телеграф, - раздается из трубки.

Узнала Нина текст телеграммы и запела. Двоюродный брат из Миасса следовал в Красноярск, заруливал проездом.

Впервые за месяц настроение поднялось. Готовила ужин, когда муж с дочерью вернулись.

- Как я перетрусила с этой телеграммой.

- Ты сама себя накручиваешь, - Василий пожурил, - все образуется, вот увидишь.

А через десять минут зовет:

- Иди скорей, к нам утка на балкон залетела. Только тихо, не спугни.

- Где? - оборвалось сердце у Нины.

На высоком ящике сидела утка, крылья чуть разведены, головой в сторону двери кивает.

- Не спугни, это селезень, - муж шепчет, - устал, отдохнуть сел.

На что Нина как заревет в полный голос, на диван вниз лицом упала:

- Что-то с мамой случилось! - заголосила. - Птица к несчастью! Боже, я не переживу!

- Мама-мамочка, успокойся! - подбежала дочь. - Это не птица! Чучело папа принес, а я привязала и за веревочку дергала, чтоб как живое.

- Вы что, добиваетесь моего инфаркта?

- Нельзя так реагировать на всякую ерунду, - ушел на кухню недовольный муж.

- Развеселить тебя хотели, ходишь, как в воду опущенная, - гладила Нину по голове дочь. - Сама ведь рассказывала, как с бабушкой над тетей Лидой с дядей Сашей шутили, в окно шваброй стучали.

...Ночью Нине приснилось мать. Она уходила по дороге и, обернувшись, попросила: "Молись за меня, доча".

КУВШИН РАЗБИЛСЯ

Вверху было торжественно и чинно. Желтая луна, серебряные звезды. Внизу было - погано. Поле, охапка соломы, фуфайка, лежащий на отшельническом ложе Юрий Антонович Лисин, в комбинезоне и сапогах. На расстоянии вытянутой руки трактор сочувственно замер, говоря всем железным видом: крепись, Антоныч, я рядом. Не те годы у Антоныча - сорок девятый катит - ночевать без простыней и подушек с трактором под боком, да куда от обстоятельств денешься!

Сколько кувшином воду ни таскай, - гласит восточная мудрость, - а все равно одни черепки останутся. Стоит только зазеваться.

Антоныч ругал себя и так и эдак: не потеряй бдительности, сколько еще с "кувшином" можно было... А сейчас уши от стыда горят, как вспомнишь детей и соседей, будь они неладны...

Супруге Антоныча, Наталье Кузьминичне, в то самое время тоже подобная мудрость голову напрягала. Не зря говорят: муж и жена одна сатана. За двадцать четыре года совместной жизни даже мозги на одну фазу замыкает. Правда, кроме разбитого кувшина, думалось еще о веревочке, которой сколько ни виться, а конец известен.

Наталья Кузьминична лежала на двуспальной кровати, заложив руки за голову и, белея в темноте еще приличной наготой, гадала: сколько лет "веревочка" у нее под носом вилась, "кувшином" жажду утоляли?

Во всяком случае вспомнила, как вот уже который год повторяла подружкам:

- Мой такой барин стал, в поле обедать не хочет. Не лезет, видите ли, ему сухомятка в горло. Яйца вкрутую, сало, на колене резанное. "Я, говорит, - не свинья, с земли жрать". Обязательно хочет за столом. Первое, второе, салфетки. Чуть есть возможность, тарахтит на тракторе домой. Я весь день в конторе сижу, так он сам разогреет, салат нарежет. Не ленится...

В тот день Антоныч тоже "притарахтел" на обед, а дома Наталья Кузьминична.

- Что такое? - удивился наличию супруги. Она работала за два километра от дома, на другом конце села. - Воспалением хитрости заболела?

- Не радуйся. На минутку забежала. В магазин блузки завезли, я, растяпа, деньги дома забыла. Так что питайся без меня. Чего доброго разберут еще...

- Вот вы, бабье, тряпичницы! - полез в холодильник за борщом Антоныч. Внуки растут, а ты все мимо зеркала не пройдешь, чтобы физиономию туда не засунуть.

- Не надо меня лечить! Сам, как в гости идти, по полчаса наглаживаешься, седые волосы выдергиваешь.

- Заметила, один раз и было...

Наталья Кузьминична подхватила сумку:

- До вечера.

- Ага.

"До вечера" не получилось, вышло "ага"...

Каждый день у человека отмирает масса клеток головного мозга. Врачи-циники обозвали невеселое для умственной деятельности явление "мадам, уже падают листья". У нашей мадам в тот день "листья падали" особенно интенсивно. Антоныч едкой иронией в адрес женского пристрастия к ярким тряпкам отвлек супругу на секунду от кошелька, в результате сумку, куда обновку положить, взяла, а емкость с деньгами - отнюдь.

В магазине хватилась рассчитываться за выбранную блузку и обозвала себя "дурой", у которой дырявая голова ногам покоя не дает. Почесала домой.

Там по-прежнему у ворот стоял трактор, на столе - тарелка с недоеденным борщом, мужа не просматривалось.

- Юра, - позвала, бросив в сумку злополучный кошелек, - где ты?

В ответ радио бормочет последние известия, да часы тикают в сторону вечности.

Наталье Кузьминичне в магазин спешить надо, тем не менее интересно: куда супруг запропастился? Вдруг плохо стало? Мужики ведь хлипкие. На прошлой неделе одноклассника хоронили. Сумку в багажник машины поставил, в город ехать собирался, и... ага. Инсульт. До больницы не довезли.

Наталья Кузьминична заглянула в туалет, в огород, в дверь гаража сунула голову. И отпрянула с ужасом на лице и в горле. Рот начал дергаться, как у рыбы на свежем воздухе. Совершенно в беззвучном режиме.

Продолжая по-немому шлепать губами, побежала Наталья Кузьминична со двора. Включились голосовые связки метров через сто на улице. Из сердца вырвался душераздирающий крик:

- Люди! Помогите! Господи, что делается! Помогите!!!

Люди не заставили себя долго ждать, оперативно откликнулись. Первым дед Артем. Он выскочил с багром. Когда-то на каждом доме в селе на видном месте висела фанерная табличка с нарисованным ведром, топором или багром... Кому что нести, если, не дай Бог, пожар приключится. Дабы организованно навалиться на стихию. Не то все в панике прибегут с топорами, и получится народное ополчение, а не добровольная пожарная команда. Огонь из тех врагов, кого одним топором не запугаешь. Давно истлели инструктирующие селян таблички, но у деда Артема по-прежнему начеку стоял багор.

Пожарно оценила крик Натальи Кузьминичны и Верка Петрохина, бабенка шустрая на ногу. На язык, кстати, не менее скорая. Она прибежала с автомобильным огнетушителем.

Максим Солодовником в душераздирающем вопле соседки услышал другую трагедию.

- Где они? - примчался босиком, но с ружьем.

Максим был в три раза младше деда Артема, взрослел в новые времена, когда впору прибивать на дома таблички с нарисованными пистолетами, автоматами или хотя бы оружием крестьянских восстаний - вилами. Солодовников днем и ночью держал под рукой двустволку 16 калибра. Услышав призыв о помощи, отнес причину крика к грабежу и насилию, схватил ружье и горсть патронов с желанием вершить справедливость из всех стволов.

- Где они? - подлетел к потерпевшей.

- В гараже! - вопила Наталья Кузьминична. - Помогите, люди добрые!

"Люди добрые" - набралось их человек восемь - бросились к гаражу. Впереди отряда, сверкая отчаянными пятками, с пальцем на курке летел Максим. Дед Артем предусмотрительно отстал, рассуждая про себя, что пахнет не пожаром, а порохом, тут с багром много не навоюешь. Пусть уж молодые бегут вперед за орденами.

Максим отважно рванул на себя ворота гаража и... опустил ружье.

- Ты че орала?

В гараже скакал на одной ноге Антоныч, безуспешно пытаясь другой попасть в гачу комбинезона. На его волосатой груди в такт суматошным прыжкам мотался нательный крестик. Обнаженной спиной к толпящимся в воротах стояла кума Натальи Кузьминичны и Антоныча - Татьяна Афанасьевна. У нее тоже возникла незадача с одеждой. Блистая черным атласом нижнего белья, старалась руки и голову засунуть в соответствующие отверстия в платье.

- Че помогать-то? - спрашивал Максим. - Сам справиться не мог или убивал куму?

- Кабы убивал!

- Ух, подсадистая Танька девка! - с восхищением пробился в первые ряды зрителей дед Артем. - Ух, подсадистая!

Верка Петрохина с огнетушителем в руках побежала по улице с горячей новостью из светской жизни.

- Наташка Лисина в гараж сунулась, - сообщала Верка односельчанам, - а там секс во всю ивановскую! Юрка куму Таньку, как утку, топчет. Наташка умом двинулась от такой передряги. "Горим, - кричит, - помогите!" Я с огнетушителем прибежала, пламя заливать, а там из горячего только Танька в трусах! Солодовников чуть стрелять не начал. Он думал, Антоныч куму обманом затащил в гараж. Насильничать. А там обоюдополюбовно. Как бы Танькин Васька стрелять не начал этих лебедей!

Вскоре уже Васька летел к дому, повторяя: "Не может быть! Не может быть! Убью!"

Антоныч, наоборот, выжимал из трактора скорость в направлении полей...

Ночью, лежа на соломе, он смотрел в небо. Ни высокие звезды, ни поэтичная луна не могли отвлечь от грустных дум. Душу терзала досада. Как жить дальше? Хоть заводи трактор да езжай, куда фары глядят.

В это время дед Артем делился с бабкой пережитым:

- Ух, Танька подсадистая девка! Будь у меня такая кума, тоже не утерпел бы!

- Чем тебе твои кумушки не нравились?

- На них смотреть страшно, не то что обнять. Что одна, что другая тощее жерди, только детей пугать!

- Дак я специально выбирала, - хохотала бабка, - чтоб не позорил.

- И вспомнить перед смертью нечего, - тяжело вздыхал дед.

Тяжело, но неискренне...

А обманутый муж, кум Антоныча Василий, стоял у дверей в комнату, в которой на ключ закрылась жена, и безрезультатно просил:

- Прости, Танечка! Прости дурака за-ради Бога! Прости, черт попутал!

Максим Солодовником, сидя перед телевизором, в котором разворачивался американский кровавый боевик, чистил ружье. Вернувшись от сцены в гараже, он с расстройства, что не удалось повоевать с бандюгами, пошел за огород и "завалил" пару ворон.

Наталье Кузьминичне на холодной постели вспомнилась поговорка, которую часто повторял муж в присутствии кумы: "Кума, сойди с ума - купи пива!" Да уж - сошла с ума... И его свела...

Наталья Кузьминична резко соскочила с кровати, налила полстакана водки и выпила залпом. После чего горько заревела, упала на супружеское ложе и... уснула.

Приснился большой кувшин, с длинным узким горлом и широкими, как бедра у кумы, боками. Целый.

ДИЛЕР ОТ ЭСКУЛАПА

Константин Савельев страх как не любил походы к врачам, тягомотные сидения в поликлиниках, беготню за лекарствами. Если уж совсем припрет. В последние годы припирало чаще и чаще. Почки, давление... И жена впилась: оформляй инвалидность.

- Здоровее тебя, - гнала к докторам, - инвалидные пенсии получают, а ты трясешься. Посчитай, сколько на лекарства уходит! А так по льготам что-то можно вырвать, опять же - пенсия, проезд бесплатный. Вторую рабочую группу дадут, а в твоей шарашке ("Задницы парите целый день", - говорила жена о работе в отделе техники безопасности.) и с ней бумажки будешь перекладывать.

- Может, и место на кладбище заказать? - суеверно побаивался инвалидности Константин. - Мне пятидесяти нет, а буду, как старый дед, в автобусе пенсионным удостоверением размахивать.

- Зарабатывай больше! Кто не дает! А то я в трех местах мантулю...

Пришлось сдаваться врачам. И пошло-поехало: анализы, обследования, куча денег, потраченных на медицину. Наконец, пять месяцев кошмара позади. С папкой драгоценных бумаг, из которых объективно исходило, что инвалидность реальная, собрался Константин к кардиологу заполучить направление на ВТЭК. Таким уже снабдили нашего больного терапевт, хирург, уролог, нефролог, невропатолог, остался один специалист по сердцу. К нему Константин шел весело. Хороший дядька, тем более недостатков в родном организме нарыли - с головой без сердечной мышцы должно хватить. К радости Константина, она пока серьезных претензий не вызывала. Это подтвердило трехнедельное пребывание в кардиологическом стационаре.

Посему, по разумению Константина, один шаг остался до финиша. Гоп, считал, и уже с пенсией, льготами и счастливой женой. Но поторопился со счастьем в личной жизни, финиш отодвигался. Кардиолог, к которому был приписан, отбыл в отпускном направлении, Константина наладили в диспансер. Побрел кандидат в инвалиды по указанному адресу. Без радости, но и не слишком печалясь. А там благодать - никакой очереди.

Врач махонький такой мужчина. Зато вид глубокомысленный. Книжку читает. Недовольно зыркнул на больного, как на муху осеннюю. Надо отметить, у Константина тоже физиономия интеллигентная. Поэтому доктор, книжку закрывая, подчеркнуто продемонстрировал автора - Сигизмунд Фрейд. Дескать, не от детектива для травоядных умов оторвал, от научного чтения.

Константину в тот момент без разницы, чем доктор мозги забивает, пусть хоть "Мухой Цокотухой", быстрее бы направление получить и на свежий воздух.

Папку с итогом пятимесячных хождений, лежаний и стояний протягивает врачу-фрейдисту.

Тот, мельком взглянув на бумаги, заявил, как отрубил:

- Вас неправильно лечат! Не давление - почки надо, в них первопричина!

- Знаю, - не стал спорить Константин, - но пока для моей болезни нет эффективных методов.

- Как это нет! А пересадка почек!

- Это десятки тысяч долларов стоит! - сделал большие глаза Константин.

- Копите, - дал бесплатный совет доктор.

И начал внимательно перебирать бумаги больного. Чем сильнее углублялся в них, тем недовольнее делался.

"Вместо ВТЭК хочет направить на пересадку почек", - абсурдно подумалось Константину.

Бредовое предположение, как оказалось, не лишено было прозорливости.

Доктор копался в папке, бубня под нос:

- Так-так, этого у вас нет?

- Чего нет? - холодело сердце Константина.

- Е-е-есть, - разочарованно тянул врач-фрейдист.

И опять радовался:

- А вот этого нет.

Но тут же недостача обнаруживалась.

Так повторялось несколько раз.

Наконец, доктор, захлопнув папку, строго сказал:

- Вы не проходили холтер-ЭКГ!

- Никто не назначал, - мгновенно отреагировал Константин.

- А я что - пустое место? - обиделся фрейдист. - И вообще, я вам не прокурор разбираться: кто назначал, кто не назначал! А без холтер-ЭКГ ничего не ясно!

Константин почувствовал себя припертым к стене.

- Это не очень дорого? - робко спросил.

- Нет, - успокоил фрейдист и впервые улыбнулся, - дешевле, чем пересадка почек.

И не соврал. Но сумма в 450 рублей, которую затребовали в диагностическом за процедуру, для бюджета Константина, и без того подорванного медициной, была ощутимым уроном. Тогда как врач-фрейдист, что бог: его не объедешь. Тут кочевряжиться "нет денег на эту ЭКГ" не резон, может так замытарить, что завоешь волком от экономии? Опыт подсказывал: легче сразу откупиться.

Выложил Константин "пятисотку", которую жена выдала за квартиру заплатить, сунул в карман жалкую сдачу и пошел в указанный кабинет.

А там затор. Диагностический не бесплатная поликлиника, многолюдностью не страдает - тихо, спокойно, а тут суета сует и сугубо за счет белых халатов. Туда-сюда в кабинет, в который Константину направление дали, пачками и в единственном числе вбегают-выбегают. Протащили мимо Константина электростимулятор сердечной деятельности.

"Плоховато кому-то", - тревожно подумалось.

Женщина у двери в слезах стоит, носом хлюпает, пытается в кабинет заглянуть.

- Будет, будет жить! - вышел к плачущей доктор внушительных габаритов, рукава по-деловому засучены.

Сразу скажем, происходящее гнетуще подействовало на настроение Константина. Тут еще подсел старичок с въедливым взглядом, в руках трость с набалдашником в виде головы Мефистофеля.

- А что - во время этой процедуры со всеми дурно бывает? - спросил.

Константина самого горячо интересовало данное обстоятельство.

- Четыреста пятьдесят рублей отдай, - сказал старичок, - а потом раз и кердык.

- Дойдет наша очередь, узнаем, - сухо ответил Константин.

А сам как на иголках. Нет бы в ожидании процедуры газетку про политику читать, о хорошем мечтать, он позволил голове-выдумщице фантазии строить. Той только вожжи отпусти, семь верст до небес наворотит. "Наверно, здесь лекарства сильнодействующие вводят, - начала живо строить версии про действия врачей при холтер-ЭКГ, - после чего наблюдают, как на них сердце реагирует? Или на велосипед медицинский садят, и крути педали до посинения, чтобы определить наверняка - инвалид ты или "иди работай".

Горе, как известно, от ума и его неправильной эксплуатации. "А я выдержу нагрузки? Может, домой лучше?.. А то и вправду кердык!"

Но вспомнилась жена... "Уйдешь, - тоскливо подумал, - фрейдист сунет палку в колеса инвалидности..."

Двери распахнулись, на каталке вывезли белее мела мужчину в бессознательном состоянии, по пояс голого.

Константин скоренько попятился от кабинета, но въедливый старичок встал на пути отхода:

- Ваша очередь, - услужливо напомнил, - я за вами.

"На мне решил проверить статистику",- подумал Константин и шагнул в кабинет.

Там малюсенькая медсестра с густым голосом (почему-то нередко у маленьких женщин низкий голос, а у маленьких собачек - густой лай) говорит:

- Раздевайтесь по пояс.

Константин сразу вспомнил мужчину на каталке, что "будет жить".

- Сейчас на вас начнем вешать, - ласково пробасила медсестра.

- Гири? - грустно пошутил Константин.

- Собак, - веселее пошутила медсестра и принялась пластырем на грудь, плечи, бока крепить датчики, от которых шли провода к прибору.

Голове Константина обязательно надо вперед паровоза заскочить. Глядя на аппарат, к которому присоединили тело, она решила, что это, пожалуй, не смертельно. Приборчик маленький, проводки короткие. Наверно, заставят приседать и будут снимать показания.

Но тут же встал тревожный вопрос: почему тогда мужчина помирал?

Может, из маленького прибора разряды большого тока подают на тело?

Медсестра тем временем берет загадочное устройство, оно на широком ремне, и начинает на Константина вешать. Ремень на пояс, портупею через плечо. У Константина когда-то был фотоаппарат "Зенит", на него прибор смахивал.

- У вас сотовый телефон есть? - спросила работница медицины.

- Нет.

- Хорошо.

- Чего хорошего? - возмутился Константин своей нищете.

- Излучение не будет искажать показания.

Константин без приглашения сел на кушетку в готовности снимать с себя сердечные параметры, но медсестра приказала:

- Одевайтесь! - и спросила. - А компьютер у вас есть?

- Нет.

- Хорошо.

Константин в этом ничего хорошего не находил, но промолчал.

- К телевизору подходить не ближе чем на два с половиной метра, давала инструкции медсестра, - включать его самому нельзя - испортите данные. Душ принимать категорически запрещается, чтобы вода не попала.

- В туалет можно?

- Можно, но не обливайтесь! Лифт в доме есть?

- Не работает.

- Хорошо. Все равно вам надо пешком по лестнице ходить. В блокнотик информацию про подъемы, спуски, пройденное расстояние записывайте для отчета. Через сутки придете с ним.

Оделся Константин. Кое-как рубашку заправил, пиджак натянул, прибор, как кила, оттопыривается. Придерживая его двумя руками, вышел из кабинета. Приставучий старичок с тростью испуганно уставился в Константина:

- Что с вами?

- Грыжа выпала от процедуры, - ответил Константин. - Вырезать послали.

- А у меня... - начал спрашивать старичок, но бас из-за двери властно перебил:

- Следующий.

На улице на Константина все подозрительно оглядывались, что это за странный тип, двумя руками за оттопыренный бок держится. Слямзил что-то или пистолет прячет? А может, бомбист? Сейчас выхватит гранату, и полетят куски по закоулочкам... И физиономия у гражданина нехорошо напряжена.

Как она не будет напряжена, когда прибор ерзает при ходьбе. Еще начнет от тряски абракадабру писать. Заставят дубль делать, и снова им 450 рублей плати.

Подходя к дому, Константин почувствовал себя увереннее и, прежде чем нажать на звонок, с ехидной улыбочкой распахнул рубаху, а когда жена открыла дверь, сделал горестное лицо и убито сказал:

- Вот так теперь до смерти буду ходить!

- Почему?! - всплеснула руками жена.

- Это стимулятор сердца. Меня в диагностическом обследовали и ужаснулись. Вы, говорят, можете не сегодня так завтра откинуться, ваше сердце надо стимулировать день и ночь. Такие коврижки. По проводам к нервным окончаниям идут электрические импульсы и подхлестывают мотор.

- Ой, господи! - воскликнула жена. - Как же ты с такой бандурой.

- Душ принимать нельзя! Если аппарат сломается, мне кердык. К телевизору ближе пяти метров нельзя. И никаких напряжений ни днем, ни ночью!

- А вдруг батарейка сядет?

- Кердык!

- А провод порвется?

- Кердык!

- Что ты заладил "кердык" да "кердык"? Я серьезно!

- Не надо было на инвалидность гнать! Вот и на самом деле инвалид. Константин испытывал удовлетворение от испуга жены. - А то заладила: пенсия, льготы, бесплатный проезд!

У жены брызнули слезы из всех глаз:

- Откуда я знала?

- Ладно не реви, пошутил. Заставили еще одно обследование пройти, за 450 рублей.

Жена и того пуще заревела. И не понятно, то ли денег жалко, что слупили в диагностическом, то ли обиделась за розыгрыш.

Смех-то смехом, а и сам Константин всю дорогу трясся за исход процедуры. Ходил со скоростью беременной черепахи. Вдруг откроется потоотделение. От него Константин обычно с ног до головы сыростью покрывается. Которая для аппарата смерть, пойдет в разнос, и опять раскошеливайся на 450 рублей. Умывался в допотопной плащ-накидке тестя, со второй мировой войны привезенной. Телевизор включая, выходил в коридор, вытягивал из-за угла в комнату руку и вслепую нажимал на дистанционный пульт.

Ночью и того хуже. Глаз не сомкнул. Неудобно с килой диагностической и боязно: во сне начнешь поворачиваться, оборвешь провода, по которым показания идут, и аннулируют результаты. Лежал неподвижной колодой, вперившись в потолок. Во чреве прибора что-то нехорошо потрескивало, шуршало, щелкало. Вдруг показалось: он начал греться. Константин мац-мац рукой корпус - точно, теплый. Откинул одеяло, принялся во все лопатки дуть на диагностическое устройство.

- Ты что? - вскинулась чумная от сна супруга.

- Принудительное охлаждение. Дуй тоже! Перегрев начался. Как бы не вспыхнул! Кердык тогда инвалидности!

Жена изо всех сил погнала воздух на килу. Но через десять минут взмолилась:

- Не могу больше! Голова кружится!

- А ты думала, пенсию зря дают?

- В холодильник надо.

- Как я туда влезу!

Остаток ночи Константин просидел на балконе, выпячивая килу под струи свежего воздуха.

На следующий день по дороге в диагностический столкнулся со своим кардиологом-отпускником.

- Что это у вас? - удивился доктор оттопыренному боку.

И долго хохотал, услышав рассказ о злоключениях больного.

- Коллега из диспансера, похоже, дилер.

- Не понял.

- Вы как первый день в нашем государстве. Дилер, как известно, имеет навар от реализации товара. Послал на процедуру - получи навар. Поди, и результат смотреть не будет.

Так и оказалось. Но это уже мелочи. Главное - направление на ВТЭК врач-фрейдист за пять секунд выписал "покупателю товара", а тому больше ничего и не надо. Побежал вприпрыжку за инвалидностью.