Книга о русском еврействе (1917-1967)

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1960 году Союз русских евреев в Нью-Йорке выпустил «Книгу о русском еврействе», охватывавшую исто­рический период 1860-1917 гг. — от эпохи великих реформ шестидесятых годов до февральской революции 1917 года. В 1966 году эта книга вышла также на английском языке.

Инициатива издания «Книги о русском еврействе» и первоначальный план первого тома принадлежали ныне по­койному историку и общественному деятелю Марку Льво­вичу Вишницеру, бывшему в то время председателем Союза русских евреев. Эта первая «Книга» имела задачей дать со­временному читателю факты и материалы о русском еврей­стве дореволюционного периода. Она стремилась обрисо­вать политический фон, на котором в ту эпоху протекала жизнь евреев в России — его бесправие и преследования, и его борьбу за гражданское равноправие и национальные пра­ва. Наряду с этим, задачей книги было очертить тот ценный вклад, который русское еврейство, несмотря на все ограни­чения и мытарства, внесло в хозяйственную, политическую и культурную жизнь России и в духовную жизнь всего ев­рейского народа.

Предлагаемый ныне читателям коллективный труд яв­ляется естественным продолжением этой первой «Книги о русском еврействе». Он посвящен пятидесятилетию от фев­раля 1917 года по настоящее время и охватывает эпоху ре­волюции и гражданской войны, диктатуры Сталина, страш­ные годы германской оккупации во время второй мировой войны и, наконец, послевоенные годы до и после смерти Сталина.

Настоящая «Книга о русском еврействе (1917-1967)» состоит из 24-х статей, которые распадаются на следующие группы: первые четыре статьи посвящены еврейской обще­ственности в 1917-1918 гг. и еврейству Украины и прибал­тийских стран в период их временной независимости; сле­дующие за ними три статьи — судьбе русского еврейства в эпоху немецкой оккупации; тринадцать статей — жизни ев­рейства под властью советов и, наконец, последние пять статей — русским евреям в эмиграции и отношению совет­ской власти к сионизму и Израилю.

Авторы статей, составляющих обе «Книги о русском ев­рействе», принадлежат к разным общественным направле­ниям, и каждый автор ответствен за содержание своей статьи. Редакция считала необходимым следить за сохране­нием объективности во всех статьях и за беспристрастным распределением света и теней в изображении исторических событий, — что было отмечено во всех откликах на первую «Книгу» со стороны читателей и прессы. Редакция прило­жила все усилия к тому, чтобы не изменить принципу исто­рической объективности и в настоящей второй «Книге».

«Книга о русском еврействе (1917-1967)», как и преды­дущая, составлена под руководством Исполнительного Бюро Союза русских евреев в Нью-Йорке, в которое входили сле­дующие лица: Я. Г. Фрумкин (председатель), Г. Я. Аронсон (секретарь), Р. В. Вишницер, А. А. Гольденвейзер, А. А. Гольдштейн, И. М. Дижур, Д. М. Кадинская, Д. Н. Левин (казначей), И. Д. Левитан, Г. М. Свет и И. М. Троцкий.

Избранная Исполнительным Бюро для редактирования обеих книг комиссия состояла из Я. Г. Фрумкина, Г. Я. Арон­сона и А. А. Гольденвейзера, а впоследствии также И. Д. Ле­витана, принявшего на себя редактирование предстоящего английского перевода настоящей «Книги».

С глубоким прискорбием мы должны отметить кончину за последние годы секретаря Исполнительного Бюро Союза — Лидии Осиповны Дан, безвозмездно отдававшей много времени и сил работе на пользу Союза, и ряда сотрудников, как первой «Книги о русском еврействе» — президента го­сударства Израиль И. Бен-Цви, Я. Д. Лещинского и М. Оше­ровича — так и настоящей второй «Книги» — Веры Алек­сандровой, С. Гепштейна и А. А. Гольдштейна. Каждый из них внес свой ценный вклад в освещение проблем, связан­ных с историей и жизнью русского еврейства.

Исполнительное Бюро считает своим долгом выразить искреннюю благодарность сотрудникам «Книги о русском еврействе», а также всем лицам и организациям, кото­рые помогли осуществить ее издание, — в первую очередь Conference on Jewish Material Claims Against Germany, International Ladies Garment Workers Union и Atran Foundation.

Нью-Йорк.

Декабрь 1967 г.

Г. Я. АРОНСОН. ЕВРЕЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ В РОССИИ В 1917-1918 гг. (МАТЕРИАЛЫ, ДОКУМЕНТЫ, ВОСПОМИНАНИЯ)

I. Русское еврейство и февральская революция

Вопрос об отмене всех ограничений, связанных с нацио­нальностью и вероисповеданием, был поставлен на очередь в первые же дни февральской революции. В первой про­граммной декларации новой власти, вышедшей из совеща­ний Временного Комитета Государственной Думы и Петро­градского Совета рабочих и солдатских депутатов, пункт «об отмене всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений» был выдвинут на одно из первых мест.

В статье «Из истории русского еврейства», напечатан­ной в первой «Книге о русском еврействе», Я. Г. Фрумкин, бывший в то время членом «Политического Бюро при депу­татах-евреях», поделился своими воспоминаниями о ходе работы по подготовке декрета о равноправии.

«Революция 1917 года разрешила вопрос о равноправии в положительном смысле. Ни с какой стороны не было возражений против того, что все граждане должны быть равны перед зако­ном. Для выработки соответствующего декрета министр юсти­ции А. Ф. Керенский образовал особую комиссию,.. членом ко­торой был Л. М. Брамсон. Последний был в постоянном контакте с беспрерывно заседавшим Политическим Бюро. Бюро выска­залось за то, чтобы не было издано специального декрета о рав­ноправии евреев,.. а чтобы декрет носил общий характер и от­менял все существующие вероисповедные и национальные огра­ничения». (Стр. 81-99).

Было признано желательным, чтобы в текст декрета было включено перечисление всех содержащих такие огра­ничения статей Свода законов, которые теперь подлежали отмене. К составлению исчерпывающего списка таких зако­нов были привлечены юристы-евреи, считавшиеся специали­стами по данному вопросу.

Подготовленный этой комиссией законодательный акт был единогласно одобрен Временным Правительством 20-го марта 1917 года и опубликован в № 15 «Вестника Времен­ного Правительства».

Вводная часть этого исторического акта гласила:

«Исходя из убеждения, что в свободной стране все граж­дане должны быть равны перед законом и что совесть каждого не может мириться с ограничениями отдельных граждан в за­висимости от их веры и происхождения, Временное Правитель­ство постановило: Все установленные действующими узаконе­ниями ограничения в правах российских граждан, обусловлен­ные принадлежностью к тому или иному вероисповеданию, вероучению или национальности, отменяются».

Акт заканчивался списком ограничительных законов, числом около 150-ти, подлежащих отмене. Подписан акт министром-председателем кн. Г. Е. Львовым, всеми мини­страми (А. Керенский, М. Терещенко, А. Гучков, П. Милю­ков, А. Мануйлов, А. Коновалов, Н. Некрасов, А. Шингарев), обер-прокурором Синода В. Львовым, государственным контролером В. Годневым и управляющим делами Врем. Правительства В. Набоковым.

24 марта евреи-члены 4-й Государственной Думы М. X. Бомаш, И. Б. Гуревич и Н. М. Фридман и члены Еврей­ского Политического Бюро М. С. Алейников, А. И. Браудо, И. И. Гринбаум, О. О. Грузенберг, Н. И. Каценельсон, М. Н. Крейнин, В. С. Мандель, И. А. Розов, Г. Б. Слиозберг, Я. Г. Фрумкин и М. И. Шефтель посетили министра-председателя князя Г. Е. Львова. От лица депутации член Государствен­ной Думы Н. М. Фридман произнес речь, в которой привет­ствовал Временное Правительство по случаю издания акта о равноправии. В ответ на эту речь князь Г. Е. Львов обра­тился к еврейской депутации со следующими словами:

«Я бесконечно благодарен вам за ваше приветствие. Вы совершенно правильно указали, что для Временного Правитель­ства явилось высокой честью снять с русского народа пятно бесправия народов, населяющих Россию. Редко мне приходи­лось так волноваться, как в настоящие минуты. Мы были в мы­слях и чувствах братьями, но нам не давали соединяться. Давайте забудем страницы прошлого и будем вместе работать для укрепления свободы новой России».

В тот же день еврейская депутация посетила Исполни­тельный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов. От имени депутации обратился к комитету с речью Н. М. Фридман, после которого говорил О. О. Грузенберг. На эти речи ответили тов. председателя Исполнительного комитета М. И. Скобелев и председатель — Н. С. Чхеидзе.

* * *

Февральская революция 1917 года была встречена ев­реями во всей России с большой радостью и надеждами. Крушение монархии и провозглашение основ демократиче­ской государственности, сопровождавшееся отменой нацио­нальных и вероисповедных ограничений, были восприняты всеми слоями еврейского населения, как начало новой эры в истории многострадального русского еврейства. Однако, тяжкая война, приведшая к немецкой оккупации большой части русской территории, рост хозяйственной разрухи, до­роговизна жизни и трудности, связанные с (созданием в этих условиях свободных политических учреждений, — вносили немало горечи в сознание широких кругов еврейского насе­ления.

В 1914 году национальный коллектив русского еврей­ства составлял до 6 миллионов человек, но в 1917 году Вар­шава и ряд литовских общин, традиционно и органически связанных с русским еврейством, как Вильно, Ковно, Грод­но, Белосток и др., находились под немецкой оккупацией и были поэтому оторваны от событий, происходивших в России.

Во время войны царскому правительству пришлось «временно» уничтожить пресловутую черту оседлости и от­крыть для беженцев и выселенцев многочисленные пункты внутренней России. Но еврейство, уменьшившееся численно наполовину, — до 3-х миллионов, — не могло уже явиться тем крупным фактором в российской действительности, ка­ким оно было до войны. Еврейские общины, которые были налицо, — как Минск, Витебск, Гомель в Белоруссии, Киев, Одесса, Харьков, Екатеринослав на Украине, не могли ком­пенсировать потерю той национальной анергии, которую до войны излучали общины Варшавы и Вильны.

Тем не менее, с февраля 1917 года в русском еврействе началась новая жизнь.

В Петрограде, где революция началась и где происхо­дили основные исторические события того времени, пред­ставители русского еврейства проявляли на каждом этапе революции свое активное участие. С первых же дней рево­люции началось оживление в общественных и политических кругах еврейства. Стали появляться на поверхности полити­ческие партии. Началась подготовка созыва съездов и кон­ференций. Возобновилось издание органов печати на идиш, придушенных в 1915 году военной цензурой. Появились «Петроградер Тагеблат» под редакцией И. Гринбаума, Ш. Розенфельда и X. Д. Гуревича, непериодическое издание «Фрайе Ворт» при участии Д. Бергельсона, Л. Квитко, Нистора, стал выходить на иврит еженедельник «Гоам», вы­шла газета Бунда «Арбейтер Штиме» и т. д.

Общественное оживление выразилось также в созыве различных съездов, в том числе и еврейского учительского съезда. В Витебске состоялась конференция еврейских ко­оперативов Северо-Западного края (при участии Л. С. Зака и др.). В Москве был созван съезд «Любителей древне­еврейского языка» во главе с знаменитым поэтом X. Бя­ликом.

Виднейшие еврейские адвокаты были назначены сена­торами (М. М. Винавер, О. О. Грузенберг, И. Б. Гуревич и Г. Ф. Блюменфельд). Циркулировали слухи о том, что не­которые еврейские деятели получили приглашение занять министерские посты. Летом 1917 г. (в «Еврейской Неделе» № 22) появилось сообщение о том, что «министр юстиции А. С. Зарудный предложил Л. М. Брамсону пост товарища министра юстиции. Л. М. Брамсон отказался за перегру­женностью общественными делами». Но насколько мы могли установить, за все время существования Временного Правительства в его состав из общественных деятелей-ев­реев входили только кадет С. В. Лурье (тов. министра тор­говли и промышленности) и в министерство труда, также на правах тов. министра, меньшевики С. М. Шварц и А. М. Гинзбург-Наумов. А. Я. Гальперн был управляющим де­лами одного из составов Временного Правительства. Ру­ководящую политическую роль в Совете рабочих и сол­датских депутатов и затем во ВЦИКе советов, наряду с И. Г. Церетели и Н. С. Чхеидзе, играли Ф. И. Дан-Гурвич (меньшевик), М. И. Л ибер-Гольдман (Бунд), Рафаил А. Гоц (соц.-рев.), Л. М. Брамсон (народный социалист). Ли­дерами интернационалистской оппозиции в совете были Ю. О. Мартов-Цедербаум (меньшевик) и Р. А. Абрамович-Рейн (Бунд).[1]

На первом Всероссийском Съезде Советов (июнь-июль 1917 г.) по докладу М. И. Либера по национальному вопросу была принята резолюция о признании за всеми националь­ными меньшинствами права на культурное самоопределение.

II. Еврейские партии

Уже в первые дни марта 1917 года еврейские социали­стические партии вышли из подполья. Лидеры Бунда при­няли активное участие в организации Совета рабочих де­путатов в Петрограде, а Г. М. Эрлих и вскоре прибывший из ссылки М. И. Либер заняли в деятельности Совета видные места. В Совет вошли также представители других еврей­ских социалистических группировок — сионистов-социали­стов, сеймовцев и поалейционистов.

На 15 марта была созвана конференция сионистов-со­циалистов и сеймовцев, на которой состоялось объединение этих двух групп под названием «Ферейнигте» (Объединен­ные) с Центральным Комитетом в Киеве.

Первая свободная конференция Бунда состоялась в Петрограде 14-19 апреля. На ней было 83 делегата, пред­ставлявших десятки организаций, и был выбран первый ле­гальный Центральный Комитет во главе с Айзенштадтом, Либером, Вайнштейном, Эрлихом, Рафесом, а также Абра­мовичем и Литваком, которые еще в то время не вернулись из эмиграции.

Следует подчеркнуть, что в первой стадии революции наблюдалось чрезвычайно толерантное отношение со сто­роны несоциалистических группировок к евреям-социали­стам, особенно по отношению к Бунду. Так, 24 марта в ор­гане Еврейской народной группы «Еврейской Неделе» (№ 12-13) появилось за подписью Ш. Нигера приветствие по поводу выхода первого номера органа Бунда — «Арбейтер Штиме». «Для многих «живых мощей» еврейской печа­ти теперь лишь готовится место под солнцем свободы, — писал автор, — но главный и наиболее заслуженный пред­ставитель ожившего царства теней еврейской печати уже вернулся к нам, и наш долг и даже искреннее желание при­ветствовать его от глубины души, наконец, вздохнувшей свободно. Я имею в виду еврейское социал-демократическое издание «Арбейтер Штиме».

В те же дни состоялось бурное собрание в еврейском клубе в Петрограде под руководством М. М. Винавера и Г. Б. Слиозберга, на котором во время выступления ора­тора бундиста кто-то из публики крикнул: «Долой бундистов!» Винавер тотчас же заявил протест против этого возгласа и сказал, что «Бунд шел в авангарде революцион­ного движения, и мы приветствуем эту партию». В зале раз­дались возгласы: «браво!» Тогда же на собрании Группы Демократического Объединения И. Ефройкин в своем по­литическом докладе заявил: «Лучшая заслуга Бунда в том, что эта партия принципиально сломала стены гетто. Бунд — это первая еврейская партия, которая выставила не толь­ко еврейские, но и общечеловеческие задачи».

Однако, эта терпимость недолго удержалась в еврей­ской общественности. Партийная и групповая борьба все больше обострялась и конфликты следовали один за другим.

А. А. Гольденвейзер в своих «Киевских воспоминаниях», опубликованных в «Архиве русской революции», отметил, что когда в первые недели марта был создан «Совет объеди­ненных еврейских организаций города Киева», социалисты в первом же заседании демонстративно покинули Совет, за­явив, что он и по составу и по политическим настроениям не может считаться истинным представительством еврейских масс.

Отсутствие взаимного понимания между социалисти­ческой и несоциалистической частью еврейства давало о себе знать чем дальше, тем больше.

Оживление и рост активности наблюдались и в несо­циалистическом секторе еврейской общественности. В Пет­рограде возник Еврейский Народный Союз, куда вошли М. Н. Крейнин, А. В. Залкинд, С. Л. Цинберг и др. В Москве организовалась еврейская ортодоксальная (религиозная) партия во главе с раввином М. М. Нуроком под названием «Свобода и Традиция», в Петрограде — аналогичная партия «Нэцах Израиль», в Киеве и других городах — «Агудас Израиль».

Еврейская Народная Группа, возглавлявшаяся М. М. Винавером, приступила к выработке новой программы, ко­торая включала следующие пункты: 1) Еврейская община ставит своей целью удовлетворение национально-культур­ных и религиозных потребностей еврейского населения. 2) В еврейской школе проводится изучение еврейского и древнееврейского языка. В школе сохраняется религиозно­обрядовый элемент. 3) Права родного языка гарантируются всюду, где евреи составляют не менее 1/5 населения. 4) Предусматривается создание главного совета всероссий­ской общинной организации.

24 мая в Петрограде открылся всероссийский сионист­ский съезд, на котором выступили с приветствиями и несионисты, и было оглашено приветствие председателя Сове­та рабочих депутатов — Н. С. Чхеидзе. Председательство­вал на съезде Е. В. Членов, который отметил роль с.-д. фракции Государственной Думы в борьбе против угнетения еврейского народа при старом режиме. На этом же съезде сионистов образовалась новая группировка во главе с И. Шехтманом, И. Фишером и др., которые называли себя «активистами» и подчеркивали свою связь с находившимся заграницей В. Е. Жаботинским и созданным им для борьбы за Палестину еврейским легионом.

Следует отметить, что представители умеренных ев­рейских групп призывали еврейство к сдержанности. К ха­рактеристике этих тенденций приведем отрывок из речи М. М. Винавера, произнесенной им в еврейском клубе в Пет­рограде 11 марта: «Мы гордимся, что и мы приняли участие в революции, — сказал он. — Нужна, однако, не только лю­бовь к свободе, нужно также самообладание... Вся Россия должна теперь стать, так сказать, консервативной, чтобы удержать добытое... Не надо нам соваться на почетные и видные места. Но на невидные посты станьте все в ряды. Не торопитесь осуществлять наши права. Нужно терпение и мужество» ... (E. Н. № 12-13).

III. Еврейская общественность в провинции

В первые месяцы после переворота во всех центрах еврейского поселения в России наблюдались такой же подъ­ем и оживление, как и в Петрограде. Евреи разных полити­ческих группировок приняли активное участие во всех обще­политических попытках объединения, а также создавали общееврейские объединения на местах. В Советах рабочих и солдатских депутатов еврейские социалистические пар­тии были повсюду широко представлены. Еврейские несо­циалистические группы проявляли заметную сдержанность, когда речь шла об общих политических акциях; влияние ев­реев-кадетов почти всюду было невелико, и представители этого течения с развитием революционных событий все бо­лее отходили в тень. Сионисты с каждым месяцем замыка­лись в собственном партийном кругу, дистанцируясь от проблем общей политики, и в этом направлении пытались увлечь за собой еврейские массы.

С первых же дней ставился вопрос о создании новых демократических еврейских общин, но самые выборы по тех­ническим причинам откладывались. На Украине и в Бело­руссии выборы в общины происходили уже в 1918 году, — после октябрьского переворота и после Брест-Литовского мира, когда вся Украина и часть Белоруссии были заняты немецкими войсками.

Для характеристики настроений в провинции приведем некоторые сведения по четырем городам: Киеву, Минску, Витебску и Одессе.

Киев, в силу своего центрального положения на Украи­не, играл особенно крупную роль. С еврейской точки зрения, Киев имел значение и потому, что именно в Киеве функцио­нировала Украинская Центральная Рада и ее органы, и здесь складывались еврейско-украинские отношения этой бурной эпохи.

Первоначальная реакция киевского еврейства на рево­люцию подробно описана в цитированных выше «Киевских воспоминаниях» (1917-1921) А. А. Гольденвейзера. В пер­вые же дни революции был создан «Совет объединенных еврейских организаций», в состав которого вошли предста­вители от всех существовавших в городе еврейских обществ, союзов, синагог и т. д. В мае Советом было созвано «Област­ное совещание», на которое прибыли представители из ев­рейских общин большинства городов юго-запада и юга Рос­сии. Передавая перипетии этого съезда и борьбу на нем еврейских партий, А. А. Гольденвейзер описывает драмати­ческую сцену, весьма характерную для еврейских собраний того времени.

«На трибуне стоял бердичевский общественный раввин — яркий и темпераментный народный оратор. Речь его была при­зывом к национальному сплочению на основе общих «скрижа­лей веры».

«В начале съезда, — сказал он между прочим, — все мы поднялись с мест в память погибших борцов за свободу. Под­нимитесь же теперь в честь Торы!» Аудитория поднимается с мест, за исключением группы бундистов. Воцаряется невооб­разимый шум, большинство требует удаления представителей Бунда, оскорбивших религиозные чувства собрания. Президиум бессилен внести успокоение... Но вот у ораторской трибуны по­является прекрасная седая голова писателя С. Ан-ского (С. А. Рапопорта). Он поднимает руку. Зал стихает. Он говорит, что Тора — не только религиозный символ, но и символ вековой еврейской культуры. И в честь этой культуры, составляющей нашу национальную гордость и символизируемую свитками То­ры, он предлагает всем присутствующим встать с мест. Все встают... Инцидент улажен».

Но уже в следующем заседании представитель Бунда М. Рафес в резкой форме обрушился на составлявших на совещании большинство ортодоксов и сионистов, которых он заклеймил названием «черно-синего блока», и со всей делегацией бундистов демонстративно покинул зал.

На состоявшихся в июле 1917 г. выборах в киевскую Городскую Думу кандидаты-бундисты были включены в описок «Социалистического блока» (с.-д. и с.-p.), канди­даты от Объединенной еврейской социалистической партии и Поалей-Цион выставили свой отдельный список, а пред­ставители Совета объединенных организаций, сионистов и ортодоксальной группы Агудас-Израиль выставили список «Еврейского демократического блока». Выбрано в Гор. Ду­му было 7 бундистов, 3 еврейских социалиста и 5 предста­вителей демократического блока.

В Минске во время выборов в Городскую Думу несо­циалистические группировки составили Еврейский Нацио­нальный Блок. Из 16 представителей Блока было 5 сиони­стов. 10 бундистов прошли по общему социал-демократиче­скому списку. Поалей-Цион и сионисты-социалисты провели каждый только по одному гласному. Таким образом, на 102 гласных в Минске прошло от еврейских партий 28 гласных.

Картина выборов в Городскую Думу в Витебске была такова: Бундисты шли в «Социалистическом блоке» вместе с меньшевиками и эсерами, получившем около 10 тысяч го­лосов и провели 11 гласных. «Ферейнигте» шли самостоя­тельно и провели 5 гласных. «Агудас Израиль» и «Кнесет Израиль», — группировки сионистов и ортодоксов, провели — первая группировка — 8 гласных и вторая — 1 гласного. Фолкспартей провела 1 гласного. Среди кадетов и среди кандидатов Союза торговцев и промышленников были так­же евреи, как и в общероссийских партиях, входивших в «Социалистический блок».

Евреи приняли деятельное участие в местной и муници­пальной работе также в ряде городов вне черты оседлости.

Так, в Москве, где большинство избранных в Думу гласных примыкало к социалистам-революционерам, председателем Городской Думы был выбран известный народоволец О. С. Минор, в Минске — председателем Думы был избран член Ц. К. Бунда А. Вайнштейн (Рахмиэль), в Екатеринославе — городским головой был избран Илья Полонский (меньше­вик), а в Киеве — товарищем городского головы А. М. Гинз­бург-Наумов (меньшевик). В Петрограде в состав Город­ской Управы входил С. Д. Щупак (бундист). Председателем Городской Думы в Саратове был Д. Чертков (бундист).

Соотношение сил внутри еврейства сказалось на ре­зультатах выборов в еврейские общины, которые в течение 1918 года были проведены в разных городах на началах всеобщего голосования и по пропорциональной избиратель­ной системе. Следует, однако, отметить, что эти выборы проходили при довольно пассивном участии еврейского на­селения и значительном абсентеизме избирателей. В Минске из 36.000 избирателей подали голоса всего 9.259, т. е. около 25%. В состав общины были выбраны: от Народной группы — 1, от Объединенных социалистов — 2, от Агудас Израиль — 23, от Фолкспартей — 2, от Бунда — 17, от сионистов — 21, от Поалей-Цион — 8.

В Киеве на выборах в общину победили сионисты, и их лидер Н. С. Сыркин был избран председателем общины. В Одессе в еврейскую общину был выбран 101 депутат; из них сионисты получили 35 месст, Бунд — 26, ортодоксы — 11, Поалей-Цион — 11, Фолкспартей — 9, а остальные 19 мест распределялись по разным пестрым группам.

IV. Евреи на Московском Государственном Совещании

В средине августа 1917 г. состоялось в Москве Государ­ственное Совещание, созванное Временным Правительством на основе представительства различных учреждений и об­щественных организаций.

Среди многочисленных ораторов, выступавших на этом Совещании, — от городов и земств, от союзов и объедине­ний, от советов рабочих депутатов и пр. было предоставлено слово и представителям национальностей. Для подготовки выступления от евреев состоялось еврейское собрание представителей разных политических групп. Пишущему эти строки, как делегату на Московском Государственном Сове­щании, привелось присутствовать на этом собрании, в котором участвовали Н. М. Фридман, Г. Б. Слиозберг, М. И. Шефтель, О. О. Грузенберг, М. И. Либер, А. С. Золотарев, Г. А. Ландау и др.

При обсуждении вопроса о форме еврейского высту­пления было решено, что следует иметь две речи: одну — от социалистических группировок, другую — от несоциали­стических. Оратором от несоциалистических группировок был намечен О. О. Грузенберг, а от еврейских социалистов выступал Р. А. Абрамович (Бунд). Речь Абрамовича была согласована с представителями других еврейских социали­стических партий.

Для характеристики политических настроений того вре­мени приводим выдержки из речей Р. Абрамовича и О. Грузенберга, произнесенных на Московском Государственном Совещании от имени русского еврейства.

РЕЧЬ Р. А. АБРАМОВИЧА

Напечатана полностью в «Арбейтер Штиме», № 40-41 за 1917 г.

«От имени всех еврейских социалистических партий, от име­ни еврейского пролетариата и еврейской революционной демо­кратии я делаю следующее заявление: Еврейский пролетариат и все еврейские трудящиеся массы всегда рассматривали себя, как часть российской трудовой демократии. Вместе с пролета­риатом всего мира они боролись за осуществление идеалов де­мократии и социализма. Еврейский пролетариат не сгибался под тяжестью ударов, сыпавшихся на него. Он не дал себя за­пугать преследованиями, репрессиями и погромами и, с презре­нием отворачиваясь от трусов, гордо шел по пути революцион­ной борьбы, которую он избрал в глубоком убеждении, что только победа русской революции принесет всем угнетенным народам свободу...

Наши надежды осуществились. Революция пришла и при­несла долгожданную свободу всем народам всей России и от­крыла возможность также еврейскому народу занять место, как равный, среди других народов свободной России...

Свободная Россия стоит, однако, и сейчас перед страшны­ми и великими испытаниями. Победа революции еще не за­креплена. Страна стоит перед опасностью военного разгрома на фронте и контрреволюции внутри. Наша родина пережи­вает острый кризис, время страшной катастрофы. И в этот момент отдельные классы, во имя своих эгоистических частных интересов, которым грозит революция, стремятся повести ре­волюцию по пути, на котором ждет ее верная гибель. Завоева­ния революции находятся в опасности. Реакция подымает го­лову и вместе с ней начинают подыматься над страной темные тени прошлого, антисемитская и погромная агитация. И поэто­му мы с особенной остротой ощущаем,, что каждое ослабление революционной энергии народов России, каждый поворот на­право неизбежно и в первую очередь отзовется тягчайшим образом на положении еврейских трудящихся масс и что только полное закрепление завоеваний революции, только последова­тельная демократизация всей жизни страны может навсегда положить конец угнетению еврейского народа в России и обеспечить ему все политические и гражданские права и на­циональное самоуправление, в котором он нуждается.

Программа органов российской революционной демокра­тии, предложенная Всероссийскому Государственному Сове­щанию товарищем Чхеидзе, есть также и наша программа бли­жайших требований. Принцип права на самоопределение, га­рантирующий всем народам России всю сумму их националь­ных прав, — этот принцип отвечает национальным потребно­стям всех трудящихся наций, в том числе и евреев.

Со всей энергией, на какую мы только способны, мы будем поддерживать органы революционной демократии и опираю­щееся на них Временное Правительство в их усилиях защитить страну и революцию и достичь всеобщего мира на принципах, выдвинутых российской революцией».

РЕЧЬ О. О. ГРУЗЕНБЕРГА

Напечатана полностью в «Еврейской Неделе», № 33 за 1917 г.

«В эти страшные дни, когда решается судьба России, когда во многих русских городах и селах развеваются вражеские знамена и повсюду началась ужасающая разруха, — в эти дни еврейский народ, разделенный, как и все народы, на много­образные социальные классы и политические партии., охвачен единым чувством преданности своей родине, единой заботой отстоять ее целость и завоевания демократии. Мы не сомне­ваемся в творческом гении свободной родины и знаем, что на месте жестокой старой тюрьмы будет воздвигнут светлый храм демократической государственности, в котором, не за­глушая своей национальной самобытности, объединятся все народы России.

Еврейский народ стремится к общему согласию и порядку для того, чтобы успокоенная родина могла сосредоточить все свои силы на завершение главнейшей сейчас задачи. Пока по­четный мир для нас еще недостижим, надо напречь все по­мыслы и силы на неотложном деле обороны. Еврейский народ готов отдать этому делу все свои материальные и интеллек­туальные силы, отдать самое дорогое, весь цвет — всю свою молодежь» ...

V. Вопрос о созыве Всероссийского Еврейского Съезда

Уже в первый месяц февральской революции во всех еврейских политических группировках стал вентилировать­ся вопрос о созыве Всероссийского Еврейского Съезда. Идея такого Съезда вызывала всеобщее сочувствие. Эта идея со­ответствовала старым программным требованиям историка С. М. Дубнова и его «Фолькспартей», и теперь к ней стали присоединяться и деятели разных социалистических тече­ний, как И. Ефройкин, В. Лацкий-Бартольди, Н. Штиф и др. Мысль о создании еврейского центра, который мог бы репрезентировать еврейский национальный коллектив в России перед органами революции и выработать формы национального самоуправления, разделялась почти всеми еврейскими политическими группировками, включая и сио­нистов.

26 марта в Петрограде было созвано обширное сове­щание для обсуждения вопросов о Всероссийском Еврей­ском Съезде.

На этом совещании никто не отказывался от участия в предполагаемом Всероссийском Съезде, но возникли ост­рые разногласия по вопросу о задачах и порядке дня Съезда. Сионисты настаивали на том, чтобы на Съезде подвергся обсуждению вопрос о Палестине и о еврейских притязаниях на нее после войны. Другие партии считали необходимым, чтобы в порядок дня Съезда был поставлен вопрос о поло­жении евреев в других странах, — в Польше, Румынии и т. д. Бунд решительно выступил против такого расши­рения программы Съезда и добивался того, чтобы Съезд занимался только вопросами, непосредственно касающими­ся русских евреев. Спорящие стороны придавали своим тре­бованиям ультимативный характер. На состоявшемся в Петрограде 1 мая новом совещании и Бунд, и сионисты заявили о своем отказе участвовать в предстоящем Съезде. Положение казалось безвыходным. Тогда возникла мысль созвать для подготовки Съезда предварительную конфе­ренцию в надежде мирным путем преодолеть конфликты и найти какой-нибудь компромисс. 25 мая было принято ре­шение созвать конференцию на июль 1917 года.

На конференцию были приглашены представители 13 городов, в которых проживало не меньше, чем по 50 тысяч евреев (Одесса, Екатеринослав, Петроград, Харьков, Мо­сква, Киев, Бердичев, Минск, Гомель, Витебск, Бобруйск, Елисаветград, Кременчуг). Согласно модусу представи­тельства на конференции, каждый город посылал четырех делегатов, избираемых от местных еврейских организаций. Кроме того, получили представительство политические партии на местах, из расчета — один делегат на 300 орга­низованных членов, равно как и центры всех еврейских пар­тийных группировок, а также три бывших депутата-еврея 4-ой Государственной Думы (д-р Бомаш, д-р Гуревич и Фридман).

Всероссийская Еврейская Конференция открылась <в Петрограде 16 июля. Присутствовали делегаты всех пере­численных выше городов, а также представители централь­ных комитетов всех еврейских политических партий и групп. Председательствовал на Совещании М. Н. Крейнин. С ре­чами, главным образом на идиш, выступали представители всех партийных групп.

По вопросу о программе Всероссийского Еврейского Съезда со стороны сионистов и Бунда были вновь выдвину­ты ультиматумы. Прения продолжались в течение несколь­ких дней, но, наконец, было достигнуто соглашение, и на­мечена следующая программа Съезда:

1) Съезд вырабатывает основы национального само­управления евреев в России. 2) Съезд должен определить формы гарантий прав еврейского национального меньшин­ства. 3) Съезд имеет целью установить переходные формы общинной организации русского еврейства. 4) Съезд также обсудит вопрос о положении евреев в других странах (в Польше, Палестине, Галиции, Румынии и т. д.).

Был выбран Организационный комитет по созыву Все­российского Еврейского Съезда, в президиум которого во­шли представители всех партий. Комитет постановил про­вести выборы на Съезд в начале декабря 1917 г. Однако, после октябрьского переворота стало ясно, что проведение сколько-нибудь нормальных выборов уже невозможно. Можно было предвидеть, что новая власть не разрешит со­зыва Всероссийского Еврейского Съезда, так как больше­виков в среде еврейской общественности не было и, следо­вательно, Съезд оказался бы объединенным представитель­ством элементов, настроенных против советского режима...

Прошло несколько месяцев, был заключен Брест-Литовский мир, а Украина и Белоруссия оказались под окку­пацией немецкой армии. Тем не менее, в кругах еврейских общественных деятелей вновь созрело намерение поднять вопрос о созыве Еврейского Съезда. Представители Бунда были против этого плана, но большинство групп высказы­валось за создание Временного Национального Совета, включив в его задачи, кроме подготовки созыва Съезда, об­суждение текущих вопросов еврейской жизни. Заседание 24 марта 1918 г. закончилось выборами президиума Времен­ного Национального Совета в составе М. Г. Айзенштадта, М. С. Алейникова, С. М. Дубнова и Г. Б. Слиозберга.

* * * *

Судя по сведениям, появившимся в печати, Националь­ный Совет не проявлял, да и не мог проявлять, никакой ак­тивности, — если не считать происходивших время от вре­мени совещаний петроградских еврейских деятелей.[2]

Весна 1918 года была полна печальных вестей о по­громах на Украине и в Белоруссии. Еврейское население на местах было охвачено тревогой. На территории советской власти после разгона Всероссийского Учредительного Со­брания уже явно ощущалась атмосфера гражданской войны. Шли аресты, даже расстрелы. В начале июля 1918 г. произо­шло восстание левых эсеров, сопровождавшееся убийством немецкого посла графа Мирбаха. В августе Дора Каплан покушалась на Ленина. Большевики объявили начало мас­сового «красного террора». Уцелевшие еще органы неболь­шевистской печати были закрыты, и единственным источ­ником информации, как о западном мире, так и о том, что происходит в России, остались официальные советские газеты.

VI. Еврейские общественные настроения и октябрьский переворот

Нет оснований замалчивать тот факт, что в октябрь­ском перевороте приняла активное участие группа евреев-большевиков, примкнувших к Ленину и что они, в качестве его ближайших сотрудников, сыграли печальную роль в уничтожении зачатков демократической государственности, заложенных в февральскую революцию при Временном Правительстве, и в установлении, на смену ей, коммунисти­ческой диктатуры. Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Урицкий, Володарский и др. связали свои имена с разгоном Учредительного Собрания и с террористическим режимом первых лет советской власти. Из истории еврейства этих страшных лет нельзя вычеркнуть их имена, как нельзя не упомянуть о деятельности многочисленных евреев-больше­виков, работавших на местах в качестве второстепенных агентов диктатуры и причинивших неисчислимые несчастья населению страны, в том числе и еврейскому населению.

Следует, однако, констатировать, что все эти лица ев­рейского происхождения не имели ничего общего с еврей­ской общественностью, отрицали существование еврейства, как нации, и всячески отрекались от своей принадлежности к еврейству.

После октябрьского переворота порой еще удавалось созывать совещания и съезды ограниченного характера, посвященные еврейской проблематике. Тем не менее, было ясно, что в условиях Брест-Литовского мира и оккупации немецкими войсками Украины и Белоруссии для еврейской общественности в ограниченных рамках советской терри­тории почти не оставалось почвы для деятельности. В ок­купированных немцами областях еще проходили выборы в общины и делались попытки отстоять некоторые формы самоуправления. Но там, где хозяйничала Москва, для ев­рейских группировок, особенно несоциалистического сек­тора, уже совершенно не оставалось места. Да и еврейские социалисты, находившиеся в оппозиции к режиму, были исключены из ВЦИК Советов и подвергались репрессиям.

Члены этих партий — так же, как и члены общерос­сийских социалистических партий — были вынуждены вести существование, лишенное сколько-нибудь прочной легаль­ной основы. Как известно, только небольшая группа левых эсеров, среди руководителей которых было несколько ев­рейских имен (как Марк Натансон, И. 3. Штейнберг, Б. Камков-Кац) в течение нескольких месяцев поддерживали по­литику Ленина и разделили ответственность за разгон Учредительного Собрания, но к лету 1918 г. и эта группи­ровка порвала с большевистской властью и вскоре также стала жертвой террористического режима.

Бывший деятель Бунда, М. Рафес, ставший коммуни­стом в конце 1919 г., попытался следующим образом пере­дать настроения в еврейских социалистических партиях накануне октябрьского переворота. После объединения сионистов-социалистов с сеймовцами, по его мнению, в этой партии укрепились националистические тенденции. У Поалей-Цион, напротив, росли пробольшевистские, левые настроения. Что касается Бунда, то, по мнению Рафеса, по­сле выступления большевиков в июльские дни и мятежа Корнилова в Бунде усиливаются настроения «центра» (речь идет об интернационалистах, руководимых Абрамовичем). Несмотря на внутреннюю борьбу течений в Бунде, все чле­ны партии, однако, единодушно оставались противниками захвата власти большевиками. А когда октябрьский пере­ворот произошел, «на правом фланге Бунда кристаллизи­руется группа, — пишет Рафес, — бундистов-активистов во главе с Либером в центре, с Аронсоном — в Белоруссии и правыми — в Одессе, которые считают октябрьский пе­реворот контрреволюцией». Настроения у Ферейнигте развиваются в том же направлении, что и в Бунде, и только часть поалейционистов на первых порах сочувствует боль­шевикам. Лишь в 1919-1921 гг. начались расколы во всех еврейских социалистических партиях, и наблюдался значи­тельный переход их членов к коммунистам.

Однако, тот же М. Рафес вынужден отметить, что к январю 1926 года, во время партийной переписи, выясни­лось, что в составе РКП оставалось всего 2.463 бывших бундистов, перешедших к коммунистам в полосу расколов. Это показывает, что к коммунистам, вообще говоря, пере­шло относительно немного членов Бунда. Ведь в 1917 году Бунд насчитывал до 30.000 членов и громадное большинство членов этой партии — и рабочих, и интеллигенции — по-видимому, осталось верным своим демократическим убеж­дениям, а впоследствии заплатило за них тяжкими страда­ниями и кровавыми жертвами...

Отклики еврейской печати по свежим следам октябрь­ского переворота показывают, что отношение к большеви­кам и к захвату ими власти было, в сущности, глубоко отри­цательным во всех еврейских группировках. Приведем неко­торые образцы этих откликов.

Сионистская газета «Тогблат» писала: «В марте ме­сяце революция была народной в полном смысле слова. Те­перь она представляет собой только солдатский заговор». Бундовская «Арбейтер Штиме» писала: «Большевистский переворот есть безумие. Безумие думать, что незначитель­ная часть демократии может навязать свою волю всей стра­не». «Фольксблат», орган Еврейского Демократического Объединения, подчеркивал, что «большевистская затея не имеет под собой никакой нравственной основы». Деятели Еврейской Народной Группы полностью разделяли эти на­строения. В «Еврейской Неделе» мы читаем: «Висевшая на краю пропасти Россия свалилась в бездну. Анархия про­никла в центр. Правительство исчезло. Единого государ­ственного механизма нет... Огромная страна распалась на куски, которые валяются на земле в пыли и мусоре пронес­шегося над ней большевистского урагана. Отчаяние охва­тывает душу... Сомнения наполняют сердца... Разрушитель­ная стихия оказалась сильнее созидательных устремлений новой России».

В другой статье того же журнала (от 19 ноября 1917 г.) мы читаем: «Господство большевиков недолговечно, но и за короткий срок они могут довести страну до конечной гибели... Русское еврейство, как наиболее развитая часть населения, не может не сознавать огромной опасности боль­шевистского хозяйничания... Мы обязаны принять самое деятельное, самое энергичное участие в борьбе за спасение России от большевистской напасти».

VII. После октября

1) Евреи в Учредительном Собрании

Как известно, уже после октябрьского переворота, в ноябре 1917г., происходили выборы во Всероссийское Учре­дительное Собрание и в ряде губерний были выставлены ев­рейские национальные списки (в большинстве возглавляе­мые сионистами). По этим спискам прошли в Учредительное Собрание: Ю. Д. Бруцкус по Минской губернии, А. М. Гольд­штейн по Подольской губ., Я. И. Мазе по Могилевской губ., В. И. Темкин по Херсонской губ. По Херсонской же губернии прошел О. О. Грузенберг, близкий тогда по настроениям к сионистам. По той же Херсонской губ. (по списку партии социалистов-революционеров) прошел член партии ферей-нигте Д. В. Львович. В Бессарабии был избран сионист Д. М. Коган-Бернштейн и по списку РСДПР и Бунда — бундист Г. И. Лурье. Секретарем Учредительного Собрания был затем выбран с.-р. М. В. Вишняк.

Приводим в выдержках речь Д. В. Львовича, произне­сенную в первом и единственном заседании Учредительного Собрания, отразившую господствовавшие в то время поли­тические настроения еврейских социалистов.

РЕЧЬ Д. В. ЛЬВОВИЧА

Текст речи напечатан в газете «Нойе Цайт» от 16 января 1918 г.

«В настоящий великий исторический час должен быть услы­шан с высокой трибуны Учредительного Собрания и голос ев­рейского пролетариата. Широкая еврейская масса также жаж­дет мира. Еврейский народ пострадал от войны может быть больше, чем другие народы. Еврейское население пострадало не только от врага, но также от депортаций и погромов, органи­зованных самодержавием... Еврейское население естественно стремится к миру. Но не к такому миру, какой нам предлагают большевики. Еврейский пролетариат стремится к миру, который провозгласила на своем знамени российская революционная де­мократия, — к демократическому миру без территориальных захватов и без контрибуций, к миру, при котором каждый на­род получит возможность сам определять свою судьбу. Если бы мы верили, что мир, который предлагают нам большевики и левые эсеры, приведет нас к указанным целям, мы бы, конеч­но, его с радостью приняли. Но вы сами ведь не верите, что да­дите нам такой демократический мир. Вы сами знаете, что своим миром вы передаете в лапы немецкого милитаризма на­селение оккупированных областей и вместе с ним часть еврей­ского пролетариата, который столь героически боролся в ря­дах российской революционной демократии за идеалы социа­лизма, в том числе за настоящее Учредительное Собрание. (Воз­гласы: «Ура»)...

Поэтому я позволю себе выразить уверенность, что еврей­ское население не только России, но и всего мира, с большой радостью встретит предложение фракции социалистов-револю­ционеров обратиться ко всем народам враждующих стран с предложением заключить всеобщий демократический мир. Я глубоко убежден, что весь еврейский пролетариат будет при­ветствовать обращение Учредительного Собрания к социали­стам всего мира о созыве интернациональной социалистической конференции. (Возглас: «Она не будет созвана»). Я глубоко убежден, что она будет созвана и что все социалистические партии ждут нашего призыва. Ибо только такая конференция сможет действительно стоять на страже беднейших и трудовых классов и привести к действительному демократическому миру, лозунги которого были вызваны к жизни российской революци­ей и были вновь прокламированы Учредительным Собранием».

2) Съезд еврейских общин в 1918 г.

Был июнь 1918 года. Украина и Белоруссия, в резуль­тате Брест-Литовского мира, были почти целиком оккупи­рованы немцами и отрезаны от Советской России. Поэтому на созванный в Москве съезд могли приехать только деле­гаты общин из городов, расположенных на территории Великоруссии.

Были несомненно формальные трудности для получе­ния разрешения на созыв съезда. Еврейский Комиссариат, существовавший в качестве «еврейского стола» при воз­главляемом Сталиным народном комиссариате по делам национальностей, был против созыва съезда еврейских об­щин, в которых гнездились религиозные, буржуазные и враждебные новой власти социалистические элементы. Тем не менее, власть не решалась запретить съезд общин, из­бранных большей частью на демократической основе. В таких условиях 30 июня 1918 г. в Москве открылся, — впер­вые в истории русского еврейства, — Всероссийский Съезд еврейских общин.

Председателем организационного комитета по созыву съезда был сионист Л. Левитэ, а секретарем — бундист П. Мезивецкий. На съезде были представлены 39 еврейских общин из пунктов, находящихся на советской территории. Из оккупированных мест прибыли только два случайных де­легата — оба из Минска.

Всего делегатов на съезде было 133 и среди них пре­обладали сионисты разных оттенков. Два делегата принад­лежали к Еврейской Народной Группе. Буржуазно-либе­ральные деятели к этому времени уже отсутствовали на по­верхности советской жизни. Ни М. М. Винавера, ни многих других представителей еврейского либерального лагеря на съезде не было. Все они к этому времени покинули столицу и проживали в разных местах на юге России. На открытии съезда, кроме делегатов, присутствовали также представи­тели различных еврейских общественных организаций и еще существовавших органов еврейской печати.

От имени организационного комитета открыл съезд Л. Левитэ, произнесший речь на иврит и на идиш. Он на­помнил о плане созыва Всероссийского Еврейского Съезда. «К сожалению, — сказал он, — в ближайшее время нет ни­какой надежды созвать такой съезд». Поэтому нужно рас­сматривать настоящий съезд общин, как единственно воз­можную форму объединения русского еврейства. Нужно создать общинный центр, который можно будет рассматри­вать, как первую ступень к созданию в России еврейской на­циональной автономии.

В президиум съезда вошли представители всех полити­ческих партий и течений. Работы съезда в первый же день ознаменовались спорами о языке, на котором должны ве­стись заседания. Идишисты не хотели слушать речей на ив­рит, а сионисты протестовали против речей на идиш. Не без труда представителям разных организаций удалось произ­нести свои приветствия. Затем был заслушан ряд деловых докладов, заранее подготовленных организационным коми­тетом, и заявлений, сделанных отдельными группировками.

В заключение работ съезда на нем был создан «Общин­ный центр». В состав этого центра входило 40 членов: 16 сионистов, 6 бундистов, 5 Агудас-Израиль, 4 беспартийных, 3 объединенных социалиста, 3 поалейциониста, 2 фолькспартей и 1 от народной группы.

Однако, этому органу даже не пришлось приступить к деловой работе, так как летом 1919 г. Еврейский Комисса­риат издал декрет о закрытии всех общин на местах и лик­видации вновь созданного Общинного центра.

И. Б. ШЕХТМАН. ЕВРЕЙСКАЯ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ НА УКРАИНЕ (1917-1919 гг.)

Незадолго до первой мировой войны (в 1910 г.) в Одессе жили 172.608 евреев, в Екатеринославе — 69.102, в Бердичеве — 55.876, в Киеве — 50.792. Крупные еврейские общины были разбросаны в городских центрах с числом евреев от 25 до 50 тысяч; в некоторых городах они состав­ляли абсолютное большинство. Но деревня была почти стопроцентно украинская. Из всех зарегистрированных пе­реписью в 1920-1921 г. евреев в двенадцати украинских губерниях только 21.000 жили в деревнях.

Почти вся городская буржуазия того времени была не­украинская. «История наша не дала буржуазии», писал В. Винниченко в своей истории революции на Украине. «В данный момент нет на Украине буржуазии, которая при­знавала бы себя украинской», констатировала депутация Центральной Рады в меморандуме, представленном Времен­ному Правительству в мае 1917 г. В городах редко слыша­лась украинская речь, и почти неограниченно господствовал русский язык, на котором говорила и обрусевшая еврейская интеллигенция. Выборы в городские думы летом 1917 пока­зали, как слабо было влияние украинского элемента. Во всех почти городах блок националистических украинских партий оказался в меньшинстве. В Киеве, столице Украины, где голосовал и украинский гарнизон, украинские списки полу­чили лишь 20% голосов. В. Винниченко писал во втором томе своей работы «Видроження наций»: «Еврейство, со­ставляющее достаточно высокий процент населения в горо­дах, в период выборов в думы всюду еще держалось русской ориентации, — оно еще не верило в победу украинства, а потому не имело никаких оснований голосовать за него».

В 1910 году автор настоящей статьи, который, под влиянием В. Жаботинского, овладел украинским языком и установил связь с украинскими студентами Новороссий­ского университета, написал статью, указывающую на не­обходимость украинско-еврейского «диалога»; статья появилась в петербургском еженедельнике «Еврейский мир». Киевская украинская газета «Новая Рада» приветствовала эту «первую ласточку». Вскоре после революции 1917 года были выпущены в Одессе две брошюры того же автора: «Евреи и Украинцы» и «Национальные движения в свобод­ной России». Центральный комитет сионистской организа­ции в России предложил ему переехать в Киев, идейно-по­литический центр украинства.

На Всеукраинском национальном конгрессе 6-8 апреля в Киеве, на котором была избрана Центральная Рада, пред­седатель Совета объединенных еврейских организаций,[3] д-р Г. Быховский произнес сдержанную и осторожную привет­ственную речь, но закончил свое слово провозглашением «славы украинскому народу». Конгресс торжественно за­явил в принятой резолюции, что «одним из главных прин­ципов украинской автономии признается полная гарантия прав национальных меньшинств, живущих на Украине». Однако никаких практических шагов для осуществления этой декларации в ближайшие два месяца сделано не было. И только тогда, когда Украинская Центральная Рада кон­струировалась, как краевая власть, и обнаружила реаль­ную силу, стал проявляться действенный интерес к ней со стороны организованной еврейской общественности.

Первый Универсал, прокламированный Радой 10 июня, создал Генеральный Секретариат, который должен был на территории 12-ти украинских губерний выполнять все пра­вительственные функции от имени «Державной нации на Украине». По соглашению, заключенному 3-го июля 1917 года с приехавшими в Киев представителями Временного Правительства — Керенским, Церетели и Терещенко, — 30% мест в Малой Раде было предоставлено националь­ным меньшинствам (великороссам, евреям и полякам); меньшинства должны были также быть представлены в Ге­неральном Секретариате. Евреи получили пять мест в Ма­лой Раде, — регулярно заседавшей в промежутках между сессиями Центральной Рады. (В состав Малой Рады вхо­дило 85 членов, пропорционально распределенных между всеми партиями). Пять еврейских партий, представленных в Малой Раде, были: Сионисты, Бунд, Фарейнигте,[4] Поалей-Цион и Фолькспартей. Три социалистические партии, обыч­но поддерживаемые Фолькспартей, имели большинство в ев­рейской группе. Но действительное соотношение сил в ук­раинском еврействе выявилось в результате выборов, имев­ших место в скором времени.

Во Всероссийское Учредительное Собрание были из­браны на Украине по Киевской губернии сионист Н. Сыр­кин, по Подольской — сионист А. Гольдштейн, по Херсон­ской — сионист В. Темкин и беспартийный — знаменитый петербургский адвокат О. Грузенберг (кандидат «Фарей­нигте» Д. Львович, прошедший по той же Херсонской гу­бернии по списку партии социалистов-революционеров, был избран не еврейскими, а крестьянскими голосами). Ни одна из еврейских социалистических партий не провела сво­его депутата.

Выборы на Всероссийский Еврейский Съезд проходили в чрезвычайно хаотической общеполитической обстановке и состоялись далеко не во всех еврейских общинах. Дан­ные, опубликованные по трем украинским губерниям, дали следующие результаты: Сионисты — 9727, Ортодоксы — 2484, Фолькспартей — 910, Бунд — 1858, Поалей-Цион — 1762, Фарейнигте — 1337.

Еще более показательны данные о количестве голосов, полученных еврейскими списками на выборах в Украинское Учредительное Собрание по Киевской, Волынской, Подоль­ской и Черниговской губерниям: Бунд — 34.338, Фарейниг­те — 19.482, Поалей-Цион — 11.872, Фолькспартей — 556, Еврейский Национальный Избирательный к-т (на сионист­ской платформе) — 155.655.

Созданный сионистами Еврейский Национальный Из­бирательный Комитет провел 9 депутатов (по три в Киев­ской, Волынской и Подольской губерниях), а Бунд — одно­го в Волынской губернии; списки трех других партий не провели ни одного кандидата.

На выборах в Советы Еврейских Общин, проведенных на основании закона от 2-го декабря 1917 г., сионисты из общего числа 187.485 голосовавших, получили 81.722 го­лоса, Цеирей Цион — 5.261 голос: оба сионистские списка провели 1.503 депутата из общего числа 2.951 (52%).

* * *

Таким образом представительство еврейства в Украин­ской Раде находилось в явном противоречии с реальным соотношением политических сил в еврействе. Социалисти­ческие партии, которые даже вместе с Фолькспартей — представляли меньше одной трети еврейских избирателей, занимали четыре пятых мест, предоставленных еврейскому национальному меньшинству на Украине. Представитель Бунда, М. Рафес, вошел в состав Генерального Секрета­риата в качестве «генерального контролера». Когда 15 ию­ля был учрежден пост вице-секретаря по делам еврейской национальности, он был занят д-ром М. Зильберфарбом, де­легированным партией «Фарейнигте» (в ноябре вице-се­кретариат был преобразован в генеральный секретариат, а в начале января 1918 г. — в министерство по еврейским де­лам).

Д-р Зильберфарб начал организовывать свой вице-се­кретариат в сентябре 1917 г., создав три департамента: общий, народного образования и общинных дел. Своим за­местителем он назначил своего товарища по партии, И. Хур­тина; все другие позиции были заняты представителями еврейских социалистических партий. «Инструкция», выра­ботанная Зильберфарбом и утвержденная А. Шульгиным (Генеральным Секретарем по делам национальных мень­шинств), предусматривала создание при Вице-секретариа­те, в качестве совещательного органа, 50-членного еврей­ского Национального Совета — на основе равного предста­вительства существующих пяти политических партий. Пер­вое заседание Совета состоялось 1 октября 1917 г. Сиони­сты, которым предоставлено было 10 мест, отказались при­нимать участие в его работах: они обычно делегировали своего представителя с чисто информационными целями. Между ними и социалистическими партиями, которых они рассматривали как узурпаторов, не могло быть сотрудни­чества в подготовке законодательства о национально-пер­сональной автономии.

Законопроект о национально-персональной автономии был выработан комиссией в составе М. Зильберфарба, его заместителя И. Хургина и юрисконсульта Секретариата М. Шац-Анина. Он был внесен в 9-ую сессию Центральной Рады — в начале января 1918 г. Первоначальный текст со­стоял из 12 статей:

Статья 1. Всякая неукраинская нация, проживающая на Ук­раине, пользуется правом в пределах Украинской Народной Рес­публики на национально-персональную автономию, т. е. пра­вом на самостоятельное устроение своей национальной жизни. Это право осуществляется органами Национального Союза (см. ст. 3), власть которого распространяется на всех его членов, независимо от того, где они живут в пределах Украинской На­родной Республики. Это право неотъемлемо принадлежит каж­дой нации, и ни одна из них не может быть его лишена или в нем ограничена.

Статья 2. Право на национально-персональную автономию проживающим на территории У. Н. Р. нациям — великорусской, еврейской и польской — предоставляется в силу настоящего закона. Нация же белорусская, чешская, молдаванская, немец­кая, татарская и греческая могут воспользоваться правом на на­ционально-персональную автономию в том случае, если каж­дою из этих наций в отдельности будет послано об этом заяв­ление в Генеральный Суд. Заявление должно быть подписано не менее чем 10.000 гражданами, неограниченными в своих по­литических правах. После проверки в общеустановленном по­рядке правильности заявления, Генеральный Суд извещает об этом Кабинет У. Н. Р. для распространения силы настоящего закона на указанный Национальный Союз.

Статья 3. Для осуществления указанного в ст. 1 права, граж­дане У. Н. Р., принадлежащие к данной нации, образуют на территории У. Н. Р. Национальный Союз. Членам каждого На­ционального Союза ведутся особые списки, составляющие на­циональный кадастр (реестр), публикуемый по своем состав­лении. Каждый отдельный гражданин имеет право требовать, чтобы он был внесен в тот или другой кадастр, или был иск­лючен из него.

Статья 4. Национальный Союз имеет право издавать законы и управлять делами, касающимися потребностей и интересов той или другой нации. В точности круг ведения Национального Союза будет установлен в регламенте, указанном в ст. 8.

Статья 5. Из доходов У. Н. Р. передаются Национальному Союзу и органам местного самоуправления такого размера сум­мы, которые, соответственно численности населения той или другой нации, должны расходоваться на нужды, входящие в круг ведения Союза. Органы Национального Союза пользуют­ся также правом обложения членов Союза.

Статья 6. Законы и постановления Союза не должны выхо­дить за пределы его ведения (ст. 8) и, после опубликования На­циональной Управой (ст. 9), получают обязательную силу для всех членов Союза.

Статья 7. Генеральному Секретариату У. Н. Р. принадле­жит право наблюдения над закономерностью постановлений На­ционального Союза. Если в течение месяца после опубликова­ния постановления поступит протест на него от Генерального Секретариата, вопрос передается в Генеральный Суд, и если последний признает протест правильным, то опротестованное постановление прекращает свое действие.

Статья 8. Круг дел, ведаемых Национальным Союзом и его особыми органами, определяется регламентом Учредительного Собрания каждой нации, избираемого членами нации в преде­лах У. Н. Р. на основах всеобщего, прямого, тайного и пропор­ционального, без различия пола избирательного права. Этот регламент утверждается Учредительным Собранием У. Н. Р., или Всеукраинским Народным Съездом.

Разногласия, могущие возникнуть между Учредительным Собранием нации и Учредительным Собранием У. Н. Р., пере­даются для разрешения в согласительную комиссию из равного числа представителей обоих этих учреждений.

Статья 9. Органы Национального Союза являются государ­ственными установлениями и действуют на общих основаниях.

Высшим органом Национального Союза является Нацио­нальный Совет, избираемый всеми членами Союза, согласно ст. 3 закона.

Высшим исполнительным органом Союза является Нацио­нальная Управа, избираемая Советом и перед ним ответствен­ная.

Статья 10. В Генеральный Секретариат У. Н. Р. входят се­кретари от наций, организованных в союзы. Нации великорус­ская, еврейская и польская имеют отдельного секретаря каж­дая.

Статья 11. Все разногласия по вопросам компетенции, мо­гущие возникнуть между органами Национального Союза с одной стороны и органами управления и местного самоуправ­ления — с другой, передаются на решение административными отделениями в соответственные судебные учреждения.

Статья 12. Национальные Союзы У. Н. Р. имеют право вхо­дить в состав национальных своих Союзов, действующих в границах Российской Федеративной Республики.

К моменту внесения законопроекта, отношение укра­инских партий к национальным меньшинствам, и в част­ности к еврейскому меньшинству значительно ухудшилось. Атмосфера благожелательства, которая преобладала в пер­вые послереволюционные месяцы, сменилась явным или плохо скрытым недоверием и недоброжелательством. Опи­сывая в петербургском «Рассвете» от 31 января 1918 г., на основании отчетов из Киева «обстоятельства, при ко­торых родилась еврейская национальная автономия», А. Да­видсон (псевдоним редактора газеты, А. Д. Идельсона), писал:

«Заседание представляло сплошную даже не ругань, а ка­кое-то издевательство над «меньшинствами», т. е. евреями, ле­зущими с какими-то автономиями. Зала дышала не только не­навистью, но и презрением, и она встречала еврейских ора­торов не возгласами одобрения или недовольства, а сплошным хохотом. Правда, через пару дней опомнились, застегнулись на все пуговицы и приняли проект, но истинное отношение представителей Украины обнаружилось именно на первом за­седании, когда у людей на языке то, что на уме».

Последнее чтение и голосование законопроекта про­изошло 9 января.

Ряд ограничительных возражений и поправок, внесен­ных представителями Бунда и не еврейских партий, был отвергнут. Но Рада вычеркнула всю статью 10-ю, которая предусматривала вхождение в состав Генерального Секре­тариата Секретарей, представляющих «нации, организо­ванные в союзы»; представители великорусского, еврейско­го и польского меньшинств не рассматривались, как пол­ноправные члены Кабинета. С этим изменением, законо­проект был принят единогласно в редакции комиссии.

Хотя обсуждение законопроекта проходило в весьма напряженной атмосфере и часто прерывалось антисемит­скими выкриками с хоров, организованная еврейская обще­ственность встретила вотум Рады с большим удовлетво­рением. Представитель Бунда М. Рафес приветствовал его, как «крупнейшей важности акт, которого еще не знает ни одна страна в Европе». М. Зильберфарб сравнил его с ак­тами Великой Французской революции: «Тогда были про­возглашены Права Человека, сегодня же прокламировали Права Нации». Н. Сыркин писал в сионистском «Телегра­фе»: «Старая мечта осуществляется». Некоторые киевские еврейские деятели разослали поздравительные телеграммы в различные еврейские центры — в Петроград, в Америку, в Австрию. Еврейские социалистические партии стали по­спешно вырабатывать программу действий.

* * *

Принятие Радой закона о национально-персональной ав­тономии должно было бы, казалось, отметить начало укра­инско-еврейского сближения. В действительности, однако, как констатирует И. Чериковер в своей работе, «Антисе­митизм и погромы на Украине», закон этот «был принят тогда, когда украинские деятели... порвали идейно с пред­ставителями национальных меньшинств; это в значитель­ной степени лишало закон его значения».

Некоторые еврейские партии приветствовали Первый (10 июня) и Второй (3 июля) Универсалы, в которых ук­раинские деятели еще оставались на почве федерации с Россией и не рвали государственно-правовой связи с ней. Но, начиная с октября-ноября 1917, в украинском движе­нии произошел резкий перелом :в сторону «самостийности» и разрыва с Россией. Выражением этого нового курса явил­ся Третий Универсал, принятый Радой 9 ноября и прокла­мировавший создание Украинской Народной Республики. «Он был предложен Раде украинскими вождями совершен­но неожиданно для еврейских партий, которым пришлось в атмосфере подозрений и разгорающихся националисти­ческих страстей дать на него ответ», — свидетельствует И. Чериковер. «Национальным меньшинствам было устрое­но нечто вроде экзамена на верность украинскому делу».

Прижатые к стене, все еврейские члены Рады голосо­вали за Третий Универсал. Несомненную роль в этом их вотуме играло включение в текст этого документа пункта о национально-персональной автономии: «Украинский на­род, — гласил этот пункт, — сам долгие годы боровшийся за свою национальную свободу и ныне ее добившийся, бу­дет твердо охранять свободу национального развития всех народов, на Украине живущих. А потому объявляем, что народам великорусскому, еврейскому, польскому и иным на Украине предоставляем национально-персональную ав­тономию». Это дало возможность представителю Бунда А. Золотареву заявить, что «когда мы видим, что освобожден­ный украинский народ дает и нашему народу свободу, мы берем на себя часть ответственности за этот акт и от всего сердца подписываемся под Универсалом».

Слова «от всего сердца» несомненно были преувели­чением: в действительности, все еврейские представители в Раде были глубоко смущены новым национально-полити­ческим курсом. Мотивы их тревоги были, однако, не тож­дественны. Социалистические партии мыслили в обще-по­литических категориях: «Прокламирование украинской рес­публики может быть воспринято так, будто мы рвем на части живое тело России», заявлял на заседании Малой Рады 7 ноября представитель «Фарейнигте», М. Литваков; в том же духе высказались представители Бунда и Поалей Цион. Иначе подошел представитель сионистской фракции, Н. Сыркин: «Одно нас останавливает в этом акте, — а что, если принятие этого Универсала вызовет еще больше анархии? Что будет, если эта анархия, от которой обыкно­венно страдают в первую голову евреи, теперь еще больше усилится?»

Высказанные еврейскими членами Рады сомнения и оговорки явно раздражали украинских деятелей, вызывали с их стороны растущее недоверие. Накопившийся антаго­низм неоднократно прорывался на заседаниях Рады. Укра­инский социал-демократ Неронович заявил 16 декабря 1917 г.: «Я никогда не верил национальным меньшинст­вам». Когда 6 января 1918 г. выступил представитель Бун­да М. Рафес, ему с хор кричали: «в синагогу», и не давали говорить.

До открытого конфликта дошло 11 января 1918 г., ког­да Рада приступила к голосованию Четвертого Универсала, прокламировавшего полное отделение от России. Отноше­ние всех еврейских партий к этому акту, санкционировав­шему распад России и разрывающему российское еврейст­во на части, было резко отрицательное. Однако, против него голосовал лишь Бунд вместе с российскими меньше­виками; представители остальных еврейских партий (кро­ме сионистов, которые в этом голосовании не участвовали) воздержались от голосования.

Среди украинских деятелей, особенно рядовых укра­инских националистов, это отношение евреев вызвало край­нее озлобление. На речь оратора Бунда Либера публика ре­агировала свистками и руганью; злобными выкриками были встречены выступления даже тех еврейских членов Рады, которые воздержались от голосования.

* * *

Если расхождения общеполитического характера подо­рвали доверие украинских партий к евреям, то почти не­прерывный рост погромных эксцессов на Украине повел в еврейской среде к росту недоверия к украинцам.

28 ноября 1917 г., автор этой статьи внес от имени си­онистской фракции первый запрос о нарастающей волне антиеврейских беспорядков:

«Больше, чем из 30 пунктов Подольской, Волынской и Ки­евской губ. — говорилось в запросе, — получены телеграммы о погромах. В телеграммах указывается на беззащитное поло­жение еврейского населения, отданного на поток и разграб­ление пьяных погромных банд. Горят города, разгромлены лав­ки, уничтожается домашний скарб; последнее имущество тер­роризованной еврейской трудовой массы беспощадно и бес­цельно губится озверевщей толпой. Жизнь беззащитного насе­ления висит на волоске... Местные власти бессильны... Ужас по­ложения усугубляется тем, что все здоровое и взрослое мужское население находится в армии. Отпор громилам дать некому. Остались одни старики, дети и беспомощные женщины; жизни и чести их угрожает смертельная опасность».

Отвечая на этот первый в долгой цепи запросов о по­громах, генеральный секретарь по войсковым делам С. Пе­тлюра признал самый факт погромной волны и обещал при­нять срочные меры к ее подавлению: «Погромы происходят в прифронтовой полосе, где чрезвычайно много разных за­пасных воинских частей. Эти части и устраивают погро­мы... Разгрузка тыла от праздных запасных частей встре­чала препятствия бюрократического характера, но эта ре­форма вскоре будет произведена. Секретариат будет вско­ре также иметь достаточно военной силы, при помощи ко­торой можно будет решительно бороться с анархией».

Такой силы у украинской власти, однако, не оказа­лось. В последующие месяцы явно ослабела и воля к «ре­шительной борьбе». Внося в Раду 19 декабря вторичный запрос о погромах, представитель сионистской фракции Н. Сыркин сказал: «Генеральный Секретариат в последнее время как будто перестал проявлять прежнюю чуткость к воплям жертв и как будто фаталистически примирился с ними». А в статье «Украина, исполни долг свой!» в сиони­стском органе «Дер Телеграф» Сыркин писал: «Прежде, при первых сведениях о погроме или даже только об опас­ности погрома, Генеральный Секретариат бывало живо ре­агирует... Теперь же он выслушивает донесения о погромах и просьбы о помощи, как приевшуюся песенку... и никакие практические меры не принимаются».

Первое место по числу погромленных пунктов в период от сентября до конца 1917 года занимала Киевская губер­ния (половина общего числа), за ней следовали Волынская и Подольская; в Полтавской и Черниговской губерниях число это было незначительно.

* * *

Бессилие украинской власти и недостаточность прави­тельственных мер в борьбе с погромами привели к созна­нию необходимости вооруженной самообороны. На первой конференции Союза евреев-воинов в Киеве (10-13 октября 1917 г.) докладчик по вопросу о борьбе с погромами требо­вал «организации еврейской самообороны в самых широ­ких размерах, самообороны организованной, внушающей к себе серьезное отношение». Внося 28 ноября 1917 г., от имени сионистской фракции, запрос о погромах, автор на­стоящей статьи поставил этот вопрос перед Малой Радой:

«Со всех сторон поступают к нам настойчивые требования еврейских солдат, чтобы им разрешено было организоваться в специальные дружины для защиты жизни и чести своих отцов, матерей и сестер... Не находит ли Генеральный Секретарь (по войсковым делам) возможным разрешить евреям-воинам орга­низовать специальные дружины для охраны еврейского насе­ления?»

В своем ответе С. Петлюра выразил принципиальное согласие на это предложение. Но почему-то оно вызвало ряд сомнений у представителей еврейских социалистиче­ских партий и фолькспартей. Перед лицом этой оппозиции Рада и Генеральный Секретариат по войсковым делам воз­держались от каких бы то ни было конкретных шагов.

В Совете при еврейском министерстве те же партии (в отсутствии сионистов) осудили идею вооруженной само­обороны. Отряды самообороны, аргументировал предста­витель Бунда, «опасны для самих евреев, из них создастся новая еврейская каста, и они вызовут антисемитскую трав­лю». Представитель Поалей-Цион настаивал, что такие от­ряды могут даже «провоцировать погромы» и предложил создание для самообороны смешанных воинских частей с преобладанием в них евреев. И. Хургин заявил от имени еврейского министерства, что «выделение особых еврей­ских отрядов — худший из паллиативов в борьбе с погро­мами». Все четыре партии голосовали за резолюцию, гла­сившую, что «формирование особых еврейских частей для защиты еврейского населения вредно, как с политической стороны, так и в интересах фронта».

Противоположную точку зрения защищали сионисты и еврейские воинские организации. «В настоящий грозный момент у всех одна мысль, один лозунг: самооборона, ев­рейская национальная самозащита», писал Н. Сыркин в си­онистском «Дер Телеграф» 29 ноября 1917 г. Позже (4 де­кабря) И. Кантор писал в той же газете: «Еврейская само­оборона должна в наше время носить характер солдатской самообороны; в рядах российской армии находится не меньше 400.000 евреев, и еврейство вправе требовать от своих сыновей защиты». В то же время, собрание евреев-солдат Киевского гарнизона (21 декабря) резко осудило «нерешительную политику еврейского министерства в деле способствования проведению в жизнь предложения об об­разовании еврейских воинских частей» и потребовало от него немедленной организации таких отрядов; «в случае неудовлетворения в течение трех дней этого требования, организация Союза евреев-воинов оставляет за собой сво­боду действия, т. е. право самостоятельного формирования отрядов».

Такие отряды были организованы явочным порядком, Союзом евреев-воинов в Могилеве Подольском, Овруче (Волынской губ.), Дымере (Киевской губ.), Голованевске (Подольской губ.) и в самом Киеве. «Еврейская боевая дру­жина», созданная в Одессе еще в августе 1917 г. и просу­ществовавшая, с перерывами, при всех сменах режимов, свыше двух лет, насчитывала от 400 до 600 постоянных бойцов (кроме резервов) и была хорошо вооружена. Дружина не только уберегла от погромов Одессу, но и высы­лала, по просьбам с мест, летучие отряды в Рыбницу, Кодыму, Дубоссары, Кривое Озеро, Рудницу, Бирзулу и др.

К началу 1918 г. еврейское министерство также поте­ряло веру в помощь со стороны военных сил украинской республики и круто изменило свое отношение к формирова­нию еврейских отрядов. На конференции Союза евреев-во­инов 4 января 1918 г. представитель министерства признал, что если «раньше была возможность положиться на воин­ские части, которые предназначались властью для подав­ления погромов, то теперь... быть может, наступило уже время образовать еврейские вооруженные отряды самообо­роны». В этом направлении И. Хургин, товарищ министра по еврейским делам, 15 января интервенировал у командую­щего войсками Киевского военного округа.

Но еврейское министерство спохватилось слишком поздно. Развернувшиеся общеполитические события ото­двинули надежды на получение официальной санкции ев­рейской самообороны, а без такой санкции не было воз­можности приступить к планомерной организации воинских отрядов. Отряды самообороны, явочным порядком создав­шиеся в отдельных пунктах, сыграли несомненную роль в защите местного еврейского населения, но лишенные орга­низационного центра и функционируя, как придаток к по­литическим партиям, они были бессильны предотвратить или подавить происходившие во всей стране погромные эксцессы.

* * *

Уже через несколько дней после принятия закона о на­ционально-персональной автономии, самое «существование Рады оказалось в опасности. В арсенале, постоянном очаге киевского большевизма, вспыхнуло восстание. К рабочим примкнули два украинских полка. Не находя надежной опо­ры в своей регулярной армии, украинское правительство вынуждено было поручить защиту республики, и вместе с ней всю полноту власти, «Вильному козацтву» (вольному козачеству), возглавляемому М. Ковенко. Он был назначен комендантом г. Киева и фактическим диктатором. По зако­ну «Вилыне козацтво» должно было быть народной мили­цией, открытой для всех национальностей страны; факти­чески оно выродилось в изолированную воинскую касту с яр­ко выраженным антисемитским привкусом. В некоторых ме­стах евреев совсем не принимали в отряды «козацтва»,в дру­гих — допускали по процентной норме. Параллельно органи­зовывалось и крепло большевистское ядро с подкреплениями извне; среди красногвардейцев оказались и евреи; не было недостатка в еврейских именах и среди большевистской «головки» в Киеве (Чудновский — комиссар города, Крейцберг — комиссар финансов, Райхштейн — комиссар прес­сы, Шапиро — комиссар при армии), равно как и в таких центрах, как Одесса или Екатеринослав. Этого было доста­точно, чтобы питать разговоры о «большевиках-евреях» и «евреях-большевиках» среди верных Раде воинских частей. Словесные прогулки насчет «предателей-жидов» стали поч­ти бытовым явлением; на улицах, в казармах, при обысках — везде звучали темные угрозы. В городах воцарилось по­громное настроение.

Борьба за Киев продолжалась 12 дней. Город непре­рывно обстреливался из ружей, пулеметов и орудий. Неко­торые кварталы переходили по несколько раз из рук в руки. Снаряды ложились и рвались у самого здания Рады, члены которой все же регулярно собирались на очередные засе­дания; особенно аккуратны в исполнении своего граждан­ского долга были еврейские фракции.

Но их лояльность была плохо оценена. Теряя почву под ногами, чувствуя себя изолированной, Рада нервнича­ла, впадала в болезненную подозрительность и придирчи­вость и срывала досаду на меньшинствах, упрекая их в двуличности и в недостатке гражданского патриотизма.

20 ноября, в самый разгар уличных боев, от имени си­онистской фракции был внесен запрос об антиеврейских эксцессах. Раду призывали выпустить воззвание к населе­нию с требованием положить конец насилиям, в которых не без вины были и отряды вольного казачества. Вокруг запроса развернулись долгие и страстные прения, превра­тившиеся в словесную перестрелку между украинскими де­путатами и представителями национальных меньшинств.

В результате было решено выпустить воззвание от имени всех социалистических фракций Рады. Практических результатов этот жест не имел. Погромная атмосфера в городе сгущалась, и на следующий день член сионистской фракции Рады М. Гиндес был вынужден интервенировать у председателя украинского совета министров В. Голубо­вича; тот высказал надежду, что, благодаря принятым ме­рам, удастся предотвратить дальнейшие эксцессы. Но в тот же день вечером фракция получила сведения о тре­вожном настроении на Подоле, и М. Гиндес, вместе с М. Розенштейном, посетили военного коменданта Киева и гла­ву «вольного казацства», М. Ковенко, представив ему дан­ные о насилиях его воинских частей над еврейским населе­нием; полученный ими ответ был уклончив.

Подавляющее впечатление произвела гибель И. Тоголя, председателя Центр. Комитета Всероссийского Союза Евреев-Воинов и члена сионистской фракции Совета Киев­ской Еврейской Общины. Делегатское совещание Союза, с участием представителей провинциальных отделов, было арестовано украинским патрулем. Благодаря хлопотам Ев­рейского Секретариата и члена сионистской фракции Ра­ды М. Лимановского, все задержанные были освобождены, — кроме Гоголя, имя которого потом появилось в списках погибших; было установлено, что он пал не жертвой шаль­ной пули, а был заколот штыками во время содержания под арестом. Запрос, внесенный в Раду М. Лимановским, повел к созданию специальной комиссии для расследования событий. Но она не успела приступить к работе.

Спустя несколько дней власть перешла уже в руки большевиков, и 26-го января красноармейские части всту­пили в город. Украинское правительство и лидеры украин­ских партий эвакуировались в Житомир; еврейские пред­ставители за ними не последовали.

Почти непрерывная волна погромов, против которых правительство не предпринимало активных шагов, и антиеврейские речи и выкрики в заседаниях Рады, породили в еврейских массах неудержимо наростающее чувство сом­нения, тревоги, разочарования и недоверия, граничащего с враждебностью к этой власти. Отношение этих масс к украинскому национальному движению было и до того бо­лее чем сдержанное. И. Чериковер писал в своей цитиро­ванной работе (стр. 115):

«Надо сознаться, что украинская идея, несмотря на под­держку еврейских партий, не проникла в толщу еврейского на­селения. Помимо партий существовал еще просто обыватель, который питал к украинскому делу определенное недоверие, в лучшем случае равнодушие. Это отношение выражалось не только в подсмеивании над украинским языком и вывеской; на украинизацию он отвечал пассивным сопротивлением. Еврей­ский обыватель боялся украинства, оно было ему чуждо в то время, как в русское государство и в русскую культуру он, несмотря на все последние потрясения, верил».

Организованная еврейская общественность все еще пы­талась противопоставить этому разочарованию масс более оптимистическую оценку положения. Член сионистской фракции Рады, М. Гиндес писал в «Рассвете» (17 марта 1918 г.):

«Ответственные политические деятели, руководители еврей­ского общественного мнения, непосредственно соприкасавшиеся с Радой и правительственными кругами, знали, что послед­ние неповинны в этом деле. Быть может, они не проявили той «святой тревоги», которой естественно было ждать от них при виде подмывающей край жестокой погромной волны. Быть мо­жет, они не нашли достаточно сильных слов для выражения своих чувств негодования. Но сделали они крайне мало пото­му, что больше сделать не могли. Трагедия бессилия — основ­ная трагедия украинской власти — была хорошо видна еврей­ским политическим кругам, и нотка доверия, реабилитировав­шая украинскую власть в глазах еврейских масс, производила должное действие».

В борьбе Рады с большевистским нашествием еврей­ские политические партии отчетливо стали на про-украин­скую позицию.

«Что собственно произошло в Киеве? — спрашивал сионистский «Дер Телеграф» 25 января, вышедший уже под жестоким обстрелом. — «Столкнулись два стана, ве­дущие борьбу в России. На чью сторону должно было встать еврейское население Киева в этой борьбе? Без ко­лебаний и сомнений мы можем, кажется, ответить ясно и определенно: на сторону Рады» ...

И далее: «Это не значит, конечно, что мы считаем всю политику Рады последним словом государственной мудро­сти и политической зрелости. Напротив, мы видим ошиб­ки ее политики и, заседая в Раде, мы несомненно указывали на эти ошибки... И все-таки мы говорим, что при всех своих ошибках, при всех зигзагах своей политики, Рада была фо­кусом творческих демократических сил» ... — В бундовской «Фольксцайтунг» М. Рафес положитель­но отзывался о Раде и критиковал большевиков 30-го ян­варя уже после занятия ими Киева. «Чуждая власть при­шла в Киев. Оккупационная армия. Она разогнала всю де­мократию, всем села на шею — и хочет господствовать». Орган Фарейнигте «Найе Цайт» также писал, что больше­визм «фактически несет только разрушение и смерть». Не­смотря на некоторое тяготение к большевизму, уже тог­да намечавшееся в еврейских социалистических партиях, их руководящие органы отказались сотрудничать с большевицкой властью. Центральный Комитет «Фарейнигте» постановил отозвать членов партии из всех центральных украинских учреждений и из исполнительных органов Со­ветов. Подали в отставку министр по еврейским делам Зильберфарб, его помощник Хургин и почти все ответст­венные работники министерства по еврейским делам.

Еврейская общественная жизнь замерла. Отвергнутая всеми еврейскими партиями большевистская власть, однако, нашла поддержку среди довольно большой группы ев­рейских рабочих, вернувшихся после революции из Англии и осевших в Киеве. Эти реэмигранты стали целиком на сторону советского режима и создали особый еврейский отряд Красной гвардии; некоторые из них заняли посты ко­миссаров и других должностных лиц в советских учрежде­ниях.

* * *

Большевистская власть продержалась в Киеве недол­го. 9-го февраля делегация Рады заключила в Брест-Литовске сепаратный мир с центральными державами, и 1-го марта правительство Украинской Республики вернулось в Киев под защитой австро-германских штыков.

В течение последующих трех недель украинские во­енные части (гайдамаки и «Вольное казачество») бесчин­ствовали, хватая посреди улицы «жидовских комиссаров» и уводя их в казармы, где их избивали и часто расстреливали. По данным комиссии при Городской Думе, за одну только неделю (1-8 марта) было зарегистрировано 172 случая насилия над евреями, — из них 22 убийства.

Совет Киевской еврейской общины выпустил воззва­ние, в котором настаивал, что «в этих позорных злодеяни­ях украинская власть, только что вернувшаяся к нам, не­повинна... Ответственные руководители украинских воен­ных и гражданских властей дали заверение в том, что они погромов не допустят». К 20-му марта волна эксцессов схлынула.

Когда возник вопрос о назначении министра по еврей­ским делам вместо М. Зильберфарба, который подал в отставку 16 января, сионисты и все три еврейские социали­стические партии отказались выставить кандидата. «Фолькспартей», однако, выставила кандидатуру В. Лацкого. Во­круг нее развернулись на заседании Малой Рады от 9 ап­реля оживленные прения.

От имени сионистской фракции, М. Гиндес защищал принцип «избрания национального министра или, вернее статс-секретаря — самой нацией. Предложенный кандидат никем из евреев не избран. Пост еврейского министра замещается путем бюрокра­тического назначения. При такой обстановке фракция сиони­стов на этот портфель не претендует. ...Мы в утверждении это­го министра участвовать не будем».

Еврейские социалистические партии высказались за из­брание В. Лацкого.

Малая Рада утвердила В. Лацкого в должности министра по еврейским делам. Но новый министр не успел при­ступить к какой-либо конструктивной работе...

Дни Рады были сочтены. 28-го апреля немецкое коман­дование на Украине разогнало ее. Бывший генерал царской службы П. Скоропадский был объявлен Гетманом Украин­ской Державы; новый кабинет министров состоял из уме­ренных и консервативных украинских деятелей (Лизогуб, Кистяковский, Василенко и др.); одесский финансист — С. Гутник, близкий к еврейской Народной Группе, был назна­чен министром торговли и промышленности. Период семи с половиной месяцев «гетманщины», хотя сравнительно бо­лее спокойный, чем предшествовавшие ему режимы, был тоже отмечен рядом антиеврейских эксцессов; не было также недостатка в антисемитских выступлениях в прессе. В конце мая новая власть ликвидировала еврейское мини­стерство, а 8 июля формально отменила закон о нацио­нально-персональной автономии, который таким образом просуществовал неполных шесть месяцев.

Словно предвидя его недолговечность, А. Давидсон пи­сал еще 31-го января 1918 г. в сионистском «Рассвете», что национально-персональная автономия это лишь «бле­стящий пузырек на пенистых волнах бушующего россий­ского моря... поражающий на момент своим призрачным светом и радужными красками... (который) всплывет, блеснет и исчезнет бесследно». «Персональная автономия — это ‘исторический акт’ — т. е. акт, существующий только для истории, и в этом все его значение; будущий историк будет ссылаться на него».

Три месяца спустя, М. Литваков, один из лидеров «Фарейнигте» — партии, наиболее ответственной за прокла­мирование национально-персональной автономии — от­крыто высказал, с другой точки зрения, свои сомнения в самой ценности этого института для еврейского меньшин­ства. В статье «Завоевание или утешение?» в «Найе Цайт» от 25 марта Литваков писал: «Украинцы постепенно пре­вратили этот институт в какую-то государственно-полити­ческую черту оседлости... Они говорят евреям: заберите у нас круг ваших специальных дел, делайте там, что хотите, разрешайте себе свои вопросы, как вашей душе угодно, но украинское государство — это вас не касается, это предо­ставьте нам» ...

* * *

Исчезновение Украинской Рады, еврейского министер­ства и национальной автономии создало совершенно новую конъюнктуру. Еврейские социалистические партии больше не могли сохранить свое доминирующее положение. Наци­ональный Совет, в котором они, вместе с «Фолькспартей», составляли 80%, стал явным анахронизмом. Выборы в со­веты еврейских общин, проведенные тем временем по всей Украине, дали сионистам 43% и ортодоксальным группам «Ахдут Исроел» 13%. Социалистические партии с 37% и «Фолькспартей» с 7% оказались в меньшинстве. Они, одна­ко, отказались перестроить Национальный Совет в соот­ветствии с результатами общинных выборов. После дол­гих переговоров был выработан компромисс: состав Со­вета был увеличен до 60; сионисты получили 24 места и «Ахдут Исроел» — 6; остальные 30 мест были предостав­лены «левому блоку». Совет был, таким образом, расколот на два численно равные секторы; при каждом почти голо­совании создавался тупик: — 30 против 30.

Обе стороны сошлись на необходимости созыва пол­номочного национального представительства украинского еврейства. Крайне напряженное обще-политическое поло­жение в стране делало невозможным прямые выборы, с предвыборной агитацией и участием народных масс. Было поэтому решено, что избирательным корпусом будут слу­жить 3.565 членов 168 общинных советов, избранных на основе всеобщего, прямого, равного, тайного и пропорцио­нального голосования; количество голосов, полученных на общинных выборах отдельными членами совета, должно было быть засчитано в кредит того списка, за который они голосовали.[5] Национальный Совет назначил Главное Изби­рательное Бюро, в котором были представлены все партии. Гетманское правительство и немецкая комендатура дали разрешение на созыв Временного Национального Собрания.

Выборы состоялись 11, 12 и 13 августа 1918 года. Списки, представленные сионистами, Цеирей Цион и «Ах­дут Исроел» были напечатаны на иврит, остальные — на идиш. Наибольшее количество депутатов было из­брано по сионистскому списку — 42; за ним следовали: Бунд — 23, «Ахдут Исроел» — 19, Цеирей Цион — 14, «Фарейнигте» — 12, Поалей Цион — 11 и Фолкспартей — 4. Среди 125 членов Временного Национального Собрания, которое начало свои работы 3-го ноября, «левый блок» ока­зался в меньшинстве.

Несмотря на далеко идущие — часто острые по форме — разногласия между большинством и меньшинством, восьмидневная сессия Собрания казалась способной обра­зовать некоторое подобие постоянной национальной орга­низации украинского еврейства. Было постановлено создать 25-членное «Малое Национальное Собрание», которое мог­ло бы заседать регулярно в промежутках между пленар­ными сессиями Собрания. В нем все партии должны были быть представлены пропорционально. Был также образо­ван верховный исполнительный орган (Vaad Hapoel Haleumi — Национальный Секретариат) на коалиционных началах и принят его бюджет.

Неожиданно положение, однако, изменилось, когда в последний день сессии газеты сообщили о революции в Германии. Социалистические партии Собрания сочли новую общеполитическую конъюнктуру благоприятной для себя и круто изменили свою тактику. Когда Собрание постано­вило избрать делегацию, которая на предстоящей мирной конференции представила бы еврейские национальные тре­бования, эти партии вместе с «Фолькспартей» заявили, что «большинство не считается с меньшинством» и что «идея коалиции обанкротилась»; они отказались войти в Нацио­нальный Секретариат и покинули Собрание. В секретариат были избраны пять сионистов и двое представителей «Ахдут Исроел» (ортодоксы).

* * *

Национальный Секретариат приступил к работе: уста­новил постоянную связь с общинами, создал юридическую комиссию для разработки вопросов национальной автоно­мии и т. д. Но изменившаяся политическая обстановка в стране поставила его перед новыми проблемами.

Лишенный поддержки германских войск, деморализо­ванных революцией в Германии, гетманский режим рух­нул. На заседании 15 ноября в Виннице, Украинский Наци­ональный Союз, в котором были представлены все укра­инские партии, призвал к восстанию против гетмана и сформировал 5-членную Директорию во главе с В. Винни­ченко и С. Петлюрой. Восстание вскоре охватило всю Ук­раину, и 14-го декабря революционные воинские части вступили в Киев, который стал резиденцией Директории.

Делегация Национального Секретариата тепло привет­ствовала новую власть, подчеркнув, что «еврейская нация, возрождающаяся к новой жизни как в странах рассеяния, так и на своей родине, Палестине, всегда внимательно и сочувственно следила за украинским освободительным дви­жением, видя в нем яркое выражение национального само­определения». Приветствовали Директорию также еврей­ские социалистические партии, культурные и кооператив­ные организации и т. д.

Еще 1б-го декабря, до своего вступления в Киев, Ди­ректория постановила восстановить закон о национально-­персональной автономии. Ссылаясь на ст. 9-ю этого за­кона, предусматривающую, что «высшим органом Нацио­нального Союза является Национальный Совет, избирае­мый всеми членами Союза», а «высшим исполнительным органом Союза является Национальная Управа, избирае­мая Советом и перед ним ответственная», Национальный Секретариат предложил Директории рассматривать его как правомочный высший исполнительный орган еврейской национальной автономии. В беседах с делегацией Секрета­риата, Председатель Директории Винниченко заявил, что он готов принять принцип построения национальной авто­номии снизу и признать Временное Национальное Собра­ние, как законодательный орган, а Национальный Секрета­риат, как исполнительный орган еврейской автономии.

Разногласия возникли, однако, по вопросу о минист­ре по еврейским делам. Делегация Секретариата настаива­ла на том, что заведующий еврейским министерством не должен быть членом кабинета министров, ответственным за всю политику кабинета, а статс-секретарем по еврей­ским делам, ответственным в сфере своей деятельности пе­ред органами еврейской автономии и являющимся лишь связующим звеном между этими органами и правительст­вом; Винниченко же требовал, чтобы министр по еврей­ским делам был членом кабинета на тех же основаниях, как все другие министры, и был ответственен перед сове­том министров за функционирование органов еврейской ав­тономии. Он предложил, чтобы вопрос был передан на об­суждение Малого Еврейского Национального Собрания, в котором тогда еще были представлены все еврейские пар­тии.

Но 30-го декабря социалистические партии объявили о своем выходе из этого органа. М. Рафес (Бунд) обвинял Временное Еврейское Национальное Собрание в том, что вместо того, чтобы заниматься чисто общинными делами, оно приняло резолюции по общееврейским вопросам «в ду­хе клерикализма и сионизма» и «связалось с империализ­мом Антанты». Представитель Поалей Цион напомнил, что Собрание было построено на двухстепенных выборах, и за­явил, что теперь, в эпоху победы революции, оно не отража­ет истинной воли еврейских масс. Сионисты и ортодоксы, оставшиеся в Малом Национальном Собрании, отказались выставить кандидата в еврейские министры, который дол­жен был бы подписаться под общей программой Директории. Бунд и «Фарейнигте» также — по иным соображениям — не согласны были дать своего кандидата в министры. Но Поалей Цион согласились, и А. Ревуцкий был назначен ми­нистром по еврейским делам.

Сообщая об этом делегации Национального Секрета­риата, Винниченко заявил: «Я убежден, что г. Ревуцкий, который не бундовец, а социалист — с одной стороны и сионист — с другой, не вызовет сильной оппозиции со сто­роны большинства Еврейского Национального Собрания». Ответ делегации был, что самый факт назначения делает нового министра неприемлемым для органов национальной автономии. Попытки наладить в той или иной форме со­трудничество между назначенным министром и избранным Национальным Секретариатом успехом не увенчались.

Трения и соперничество между еврейскими партиями давали себя чувствовать даже в такой области, как помощь пострадавшим от погромов, которая, казалось бы, должна была носить общенациональный характер. 18 января 1919 г. Малое Национальное Собрание постановило создать из представителей всех партий и общественных учреждений объединенный комитет для помощи погромленным. На сле­дующий день, еврейское министерство созвало с той же це­лью совещание, на которое были приглашены представите­ли общественных организаций.

Впоследствии образовался общий Комитет Помощи под председательством М. Крейнина (впоследствии М. Л. Гольдштейна), независимый и от министерства и от Нацио­нального Секретариата; в нем были представлены и обще­ственные учреждения, и политические партии; его функ­ции были ограничены материальной и юридической помо­щью; еврейское министерство должно было предоставить в распоряжение Комитета 5 миллионов карбованцев, ассиг­нованных Директорией для пострадавших от погромов. Из этой суммы поступили 1,5 миллиона; 400.000 были собра­ны среди частных лиц и общественных организаций. До мая 1919 г. Комитет израсходовал 1.100.000 на немедлен­ную помощь, 300.000 на выдачу кредитов, 130.000 на куль­турные учреждения и т. д.

К этому времени отношения между социалистическим и несоциалистическим секторами в Комитете настолько обострились, что социалисты из него вышли. Пришедшие к власти советские органы прекратили денежные ассиг­новки, а потом распустили и самый Комитет помощи.

Кратковременным оказалось также существование «Красного Моген-Давида», созданного в феврале Малым Национальным Собранием по предложению д-ра М. Беркенгейма, представителя Интернационального Комитета Красного Креста для помощи жертвам гражданской вой­ны. В Киеве эта организация завербовала свыше 1.000 чле­нов и собрала значительные материальные средства. Ее медицинская секция насчитывала 120 врачей и 100 сестер милосердия. В беспокойные апрельские дни 27 летучих от­рядов Красного Моген-Давида доставляли еду и одеж­ду арестованным Чрезвычайкой; медицинско-санитарные отряды выехали в Проскуров, Чернобыль, Иванков и другие погромные пункты. Но уже 14 мая Собез (отдел социаль­ного обеспечения) ликвидировал Моген-Давид, как «частное благотворительное учреждение».

К тому времени произошли глубокие изменения в пар­тийно-политической структуре украинского еврейства. Боль­шинство партии «Фарейнигте», которая в 1917-1918 гг. занимала ярко антибольшевистскую позицию, «сменило ве­хи» и в марте 1919 г. создало «Комфарейнигте» (т. е. ком­мунистические «Фарейнигте»). Аналогичный сдвиг произо­шел в Бунде: в феврале того же года большая часть этой антибольшевистской партии на Украине, возглавляемая М. Рафесом и А. Чемериским, образовала «Комбунд» (комму­нистический Бунд), который 29 мая слился с «Комфарей­нигте» — в «Комфарбанд». Раскол среди Поалей Цион про­изошел несколько позже, когда коммунистическое крыло частью влилось в общую коммунистическую партию, а 12 июля 1919 года украинский комиссар внутренних дел под давлением Комфарбанда распорядился «немедленно прекра­тить деятельность центрального и местных комитетов сио­нистской партии и всех связанных с ней организаций».

С. ГРИНГАУЗ. ЕВРЕЙСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ АВТОНОМИЯ В ЛИТВЕ И ДРУГИХ СТРАНАХ ПРИБАЛТИКИ

1. ВСТУПЛЕНИЕ

Одним из политических последствий первой мировой войны явилось установление государственной независимо­сти трех прибалтийских стран: Литвы, Латвии и Эстонии. Страны эти были невелики и население их было незначи­тельно: в Литве проживало 2,4 миллиона (1939), в Латвии — 1,9 миллиона (1935) и в Эстонии 1,1 миллиона душ. Не­велико было и еврейское население этих стран — около 150 тысяч в Литве, около 93.500 — в Латвии и около 4.500 — в Эстонии, да и самостоятельность их длилась короткое время: с 1918 г. по 1940 г. Однако, несмотря на ограни­ченные объективные возможности существования трех при­балтийских стран, — расположенных между Россией, охва­ченной ураганом революции — с одной стороны, и Герма­нией, с назревавшими в ней после поражения противоречи­выми тенденциями развития, — с другой, — небольшие очаги еврейского населения в них, особенно в Литве, попы­тались сделать опыт создания еврейской национальной ав­тономии. Этот опыт представляет известное принципиаль­ное значение и заслуживает внимания исследователя жизни и истории еврейства Восточной Европы в нашу бурную эпоху.

Идеологически концепция еврейской национальной ав­тономии с конца 19-го века и начала 20-го века довольно широко укоренилась в еврейских общественных кругах, как национального, так и социалистического толка. Одним из ее первых пропагандистов выступил историк С. М. Дубнов в своих «Письмах о старом и новом еврействе», начавших пе­чататься в «Восходе» в 1897 году. Возникавшие в последу­ющие годы еврейские социалистические группировки, — от­метим в первую очередь группу «Возрождение», явившую­ся сторонницей создания еврейского «сейма» (парламента), — высказались в пользу идеи национальной автономии. Под влиянием общественного оживления в 1905 г., связанного с эпохой первой русской революции, идея еврейской нацио­нальной автономии была воспринята Бундом (хотя с огра­ничивавшими ее функции культурно-просветительными за­дачами), сионистами-социалистами и поалейционистами, стоявшими за расширение ее компетенции. Автономия была также принята широким фронтом буржуазно-демократи­ческих групп, умеренных и радикальных. Кроме фолькспартей (во главе с С. Дубновым) высказались в пользу автоно­мии и Еврейская Народная Группа (Винавер — Слиозберг) и Еврейская Демократическая Группа (Брамсон — Ландау — Браудо). Сионисты, принципиально оставаясь на своих позициях, также в известной мере поддержали на своем съезде в Гельсингфорсе идею еврейской национальной авто­номии в диаспоре (под влиянием И. Гринбаума, В. Жаботинского и др.).

Несколько забегая вперед, следует подчеркнуть, что впоследствии противниками национальной автономии в При­балтике оказались только две группы в еврействе: ультраортодоксальные, религиозные элементы и коммунисты. Пер­вые отклоняли в принципе признание секулярности и свет­скости каких-либо еврейских учреждений. Вторые же, по­мимо того, что не допускали никакого сотрудничества с буржуазными течениями, вообще отказывались признать ев­рейство нацией, поскольку в основу его существования не положен территориальный признак.

Следует прийти к выводу, что к моменту возникнове­ния независимости Прибалтийских стран, национальное са­мосознание большинства еврейского общественного актива было восприимчиво к идее национальной автономии. Во вре­мя первой мировой войны и после нее эта идея получила принципиальную и практическую поддержку как в извест­ных «14-ти пунктах» президента Вильсона, так и в мирных договорах, построенных на основе охраны прав националь­ных меньшинств. Создавалась обстановка, более или менее благоприятная для попытки осуществления еврейской наци­ональной автономии в странах Прибалтики.

Правда, нельзя было закрывать глаза на действитель­ность. В таких крупных центрах еврейского населения, как Украина, Польша и Румыния, опыт еврейской автономии был почти в зародыше, — под влиянием политической об­становки, — задушен. В Венгрии и Турции — под давлением тамошних правительств — евреи сами вынуждены были от­казаться от своего права на национальную автономию. В Чехословакии идея эта провалилась, вследствие внутренних трений, где только часть евреев считала себя принадле­жащей к еврейству, а многие были ассимилированы на­столько, что считали себя то чехами, то немцами, то венг­рами.

Однако, в Латвии и Эстонии еврейская автономия была ограничена школьным делом, и только Литва оказалась страной, где был проведен эксперимент по созданию еврей­ской национальной автономии в полном объеме. Это имело свои особые причины. Евреи на Литве представляли собой культурное единство и принадлежали к наименее ассимили­рованным еврейским группам в Европе. Еврейская интелли­генция была наиболее народной в языковом и культурном отношениях, была глубоко укоренена в быту и ощущала свою тесную связь с массой. Это объяснялось также и тем, что из депортированных в начале войны 250 тысяч литов­ских евреев, урбанистическая часть их и молодежь остались в крупных городах России и из вернувшихся 150 тысяч большинство принадлежало к местечковым элементам.

2. ЛИТВА

Возникновение, развитие и ликвидация еврейской на­циональной автономии на Литве укладываются в ограни­ченный отрезок времени 1918-1925 годов. Осенью 1918 г. немецкая оккупационная власть в Вильне предложила ли­товцам организовать в Вильне Литовский Национальный Совет (Тарибу) с тем, чтобы в него были введены предста­вители национальных меньшинств. В декабре 1918 г. сио­нистская конференция, состоявшаяся в Вильне, решила по­слать в состав Тарибы трех своих представителей — д-ра Выгодского, председателя Виленской еврейской общины, ставшего министром по еврейским делам, д-ра Самсона Ро­зенбаума, занявшего пост министра по иностранным делам и д-ра Н. Рахмилевича, заместителя министра торговли и промышленности. Эти три министра поставили свои подпи­си под первой декларацией правительства от 12 декабря 1918 г. Официальный орган правительства «Vyziansybes Zinios» от 29 декабря вышел также на еврейском языке (идиш).

Когда вскоре немцы покинули Литву, а в январе 1919 г. красная армия вошла в Вильно, литовское правительство переехало в Ковно. Д-р Выгодский остался в Вильне, кото­рая с 1920 года до второй мировой войны находилась под властью Польши. С. Розенбаум и Н. Рахмилевич пересели­лись в Ковно. Министром по еврейским делам был назначен д-р Макс Соловейчик, ковенский уроженец и видный сио­нист. Эти три представителя евреев в правительстве разра­ботали следующую программу еврейских политических тре­бований:

1) полное гражданское равноправие в области полити­ческой и хозяйственной, так же как и признание еврейского языка (идиш), 2) пропорциональное представительство в законодательных учреждениях, в управлении и в суде, 3) ав­тономия в области культуры и социального обеспечения, осуществляемая в трех учреждениях — в местных общинах, в еврейском национальном совете и в министерстве по ев­рейским делам. Эта программа была в полном объеме при­нята руководителями литовских политических партий. 6 ию­ля 1919 года немецкий военный правитель Литвы, генерал фон-Фанкельгаузен сообщил еврейскому комитету по делам Восточной Европы в Берлине, что во главе еврейского куль­турного самоуправления в Литве находится Еврейский На­циональный Совет, который располагает правом принуди­тельного налогового обложения евреев. Приведенные выше пункты программы еврейских требований были сообщены литовской делегацией на мирной конференции в Париже Комитету еврейских делегаций с указанием, что еврейская национальная автономия охватывает все области еврейской жизни в Литве, — религию, культуру, воспитание и обуче­ние и социальное обеспечение, — причем еврейские общины и еврейский Национальный Совет являются органами наци­ональной автономии.

К 1 октября 1919 г. были организованы 78 общин. 4 ян­варя 1920 г. состоялся первый съезд общин в Ковно при участии 139 делегатов, на котором был избран Националь­ный Совет в составе 34 членов под старинным названием «Ваад Гаарец» во главе с президентом («Наси»)[6] С. Розен­баумом[7] и вице-президентами Н. Рахмилевичем и О. Фин­кельштейном. Премьер-министр Э. Гальванаускас и министр иностранных дел А. Вольдемарас заявили от имени прави­тельства о готовности содействовать реализации еврейской автономии. 10 января 1920 г. на приеме представителей Ев­рейского Национального Совета в Государственном Сове­те Литвы президент Гос. Совета сделал заявление в том же духе.

Еврейский Национальный Совет вскоре развил развет­вленную деятельность, охватывающую все области еврей­ской жизни, — в том числе борьбу против антисемитизма в правительстве, сношения с организациями мирового ев­рейства, школьное дело, вопросы культуры, кооперации, еврейского земледелия и ремесла, помощи бедным и бежен­цам, пострадавшим от войны, эмиграции и т. д.

4 мая 1920 года был опубликован закон об общинах, а 20 мая инструкция о выборах. Опираясь на законодатель­ство Временного Правительства о местном самоуправлении, общины рассматривались, как органы публично-правового характера, располагающие правом обложения и распоря­жения в области религии, просвещения, социального обес­печения, а также функциями по ведению актов рождения, смерти, бракосочетания (включая и разводы). Выборы в общины производились на основе всеобщего и равного из­бирательного права и пропорционального представительст­ва. Каждый гражданин, заявляющий в официальном доку­менте (свидетельстве о рождении, о браке и т. д.) о своей принадлежности к еврейству, является членом общины. Од­новременно с законом об общине было опубликовано заяв­ление премьер-министра о том, что этот закон является пер­вым экспериментом такого рода в современной политиче­ской истории, причем, так как он был вызван к жизни не литовскими интересами, а по воле самих евреев, то евреи могут видоизменить или отказаться от него по собственно­му побуждению.

Затем последовали и другие законы, уточнявшие струк­туру еврейской автономии: закон 1 мая 1920 г. о передаче всех метрических записей в руки общины, от 8 апреля 1921 г. о задачах и финансировании министерства по еврейским делам и т. д. 23 апреля были изданы инструкции, регулиру­ющие деятельность комиссии просвещения при общинах и определены ее права в еврейском школьном деле. 12 декабря 1921 г. были опубликованы инструкции правительства, при­равнивающие права общин к полномочиям муниципальных управлений, напр. бесплатное пользование почтой.

14 февраля 1922 года состоялся в Ковне второй съезд общин, на котором были представлены 130 представителей из всех городов и местечек Литвы. Партийно-политический состав делегатов соответствовал составу Национального Совета, избранного на основе пропорционального предста­вительства : Агуда (ортодоксально-религиозная организа­ция) — 16 членов, сионистско-социалистическая партия — 11 членов, альгемейне сионисты — 7 членов, религиозные си­онисты — 4, фолькспартей — 2. Левые поалейцион и коммунисты отказались принять участие в Национальном Совете.

Руководители литовского еврейства оценивали ситуа­цию весьма оптимистически. Председатель Совета д-р Рахмилевич говорил в своей речи о предстоящем принятии в литовском законодательном национальном собрании закона о еврейской национальной автономии, об объединении с ев­реями Вильно, об исторической ответственности перед ми­ровым еврейством, которое с вниманием и гордостью следит за развитием института еврейской автономии в Литве. На съезде были заслушаны приветствия от мировой сионист­ской организации, от еврейских общин Латвии, Эстонии, Румынии и Болгарии, от еврейских организаций Берлина, Вены, Парижа и Нью-Йорка. Лео Моцкин телеграфировал: «15 миллионов евреев следит за вашим опытом борьбы за национальные права». А. Чернихов от имени Фолькспартей писал: «Национальная автономия есть органический состав­ной элемент системы еврейских демократических идей, пре­одолевших психологию гетто и вполне созревших для усво­ения современных политических идеологий». Министр Со­ловейчик с гордостью заявил: «Литва представляет собой самый творческий источник для построения будущих форм еврейской жизни». Литовский премьер лично приветствовал съезд.

Однако, настроение среди делегатов было совершенно иным. Представитель сионистов А. Геллер заявил: «Нацио­нальная автономия имеет много блеска, но мало положи­тельных достижений». Другой лидер сионистов д-р Б. Бер­гер подчеркнул в своей речи, что полоса энтузиазма по по­воду автономии прошла, что от достижений автономии остались пустая фразеология, бюрократизм и бездеятель­ность. Представитель сионистов-социалистов А. Белаговский говорил, что общины слабы и расколоты, что правое крыло занято мелкой политической куплей-продажей в то время, как левые саботируют автономию и ее органы.

Кризис еврейской автономии начался уже в 1922 году. В апреле 1922 г. подал в отставку министр по еврейским де­лам М. Соловейчик — в знак протеста против того, что в проекте литовской конституции не было дано никаких га­рантий существования министерства и других учреждений национальной автономии. Статьи 73 и 74 конституции от 6 августа 1922 г., относившиеся к правам национальных меньшинств, носили чисто декларативный характер и не со­держали никаких правовых гарантий, обеспечивающих су­ществование национальной автономии.

В конце 1922 г. д-р М. Соловейчик, разочарованный в создавшемся положении, с глубокой горечью покинул Лит­ву. После его отставки министром по еврейским делам был назначен д-р Ю. Д. Бруцкус, недолго, однако, занимавший этот пост, так как был мало связан со страной и не владел литовским языком. После отставки д-ра Бруцкуса прези­дент Стульгинскис, не взирая на протесты евреев-членов ли­товского парламента, назначил министром по еврейским де­лам члена литовского суда Бернарда Фридмана, ассимили­рованного еврея, никогда не участвовавшего в еврейской общественной жизни. Ряд еврейских политических группи­ровок заявили, что будут бойкотировать этого министра. В это же время литовские партии стали интерпретировать закон о представительстве национальных меньшинств в та­ком духе, чтобы свести к нулю или до чрезвычайности со­кратить их представительство в парламенте. В результате все национальные меньшинства нашли нужным создать на будущее общий избирательный блок, в который вошли ев­реи, поляки, немцы и русские.

В это время обострился в стране и общеполитический кризис. Евреи парламентарии, в связи с конфликтом из-за назначения Б. Фридмана бойкотировавшие парламент, по­явились по просьбе литовской оппозиции на заседании пар­ламента 29 марта 1923 г. и подали свои голоса за вотум недоверия правительству. Господствующая партия распу­стила парламент и назначила новые выборы. Реакционная пресса выступила с антисемитской пропагандой и с обвине­ниями по адресу евреев. В виду того, что на выборах реак­ционные партии получили очень скромное большинство (40 из 78), было на первых порах создано коалиционное прави­тельство с участием народных социалистов и с премьер-министром Э. Гальванаускасом. Это правительство сделало несколько уступок евреям, в том числе вместо Б. Фридмана был назначен министром по еврейским делам сионист С. Ро­зенбаум. Но большинство в парламенте принадлежало на­ционалистическому и антисемитскому течению. Было ясно, что на очереди стоит ликвидация еврейской автономии. К тому же по переписи народонаселения Литвы в 1923 году выяснилось, что в Литве всего 150 тысяч (ранее исходили из данных старой русской статистики, по которой евреев в Литве считалось до 250 тысяч). Это повлекло за собой падение места и значения евреев в политической жизни страны. Включение Мемеля и его района в Литву оконча­тельно разбило надежды на присоединение Вильны. Поста­новление президиума парламента, воспретившее произно­сить речи на идиш, — что находилось в противоречии с де­кларацией правительства от 5 августа 1919 года и с заяв­лением литовских партий от 21 октября 1920 года, — уже не вызвало никаких открытых протестов.

Не взирая на общий политический кризис и на ряд внеш­них и внутренних затруднений в еврейской автономии, на 20 ноября 1923 г. созвано было в Ковне Еврейское Нацио­нальное Собрание. Делегаты избирались не от общин, а не­посредственно от еврейского населения на основе всеобще­го голосования и пропорционального представительства. Ортодоксы из Агуды в выборах не участвовали, предпочи­тая разрешать интересующие их вопросы путем прямых пе­реговоров с правительством. Состав Национального Собра­ния был следующий: 11 алльгемейне сионисты, 10 — рели­гиозные сионисты (мизрахи), 6 — цеире-цион, 5 сионистов-социалистов, 4 — группа ремесленников, 2 — левых поалейцион, 2 — фолькспартей. Коммунисты вновь отклонили вся­кое участие в Национальном Совете.

Руководители национального Собрания продолжали го­ворить с энтузиазмом об еврейской национальной автоно­мии, называя ее «лабораторией новых форм еврейской об­щинной жизни». Прибыли приветствия из многих стран от общин и организаций, от мировой сионистской организации, от Еврейской мировой организации помощи, от историка С. Дубнова из Берлина и Стефана Вайза из Нью-Йорка. В своем приветствии С. Дубнов между прочим писал: «300 лет тому назад собрались ваши предшественники, предста­вители общин Литвы, в Брест-Литовске и основали цент­ральную организацию «Ваад-Литэ», объединявшую все литовские общины в течение 138 лет. В соответствии с ус­ловиями времени и места, эта организация управляла внут­ренней жизнью общин и их отношениями с окружающим миром. Сейчас после 300 лет колоссальных перемен в жизни нашего народа вы призваны создать новую организацию, соответственно условиям нового времени» ...

Хотя министр по еврейским делам С. Розенбаум гово­рил в своей речи: «мы служим образцом для евреев всего мира», а премьер-министр приветствовал собрание, уже ясно обозначились сумерки, в которые вступила еврейская автономия и начало ее конца. Евреи — члены парламента говорили об усиливающемся антисемитизме, о замазывании вывесок на еврейском языке, о разбитых окнах в еврейских магазинах, об осквернении еврейских кладбищ, о налоговой политике, ведущей к разорению еврейских торговцев, о пре­следованиях отдельных лиц и все растущей экономической и общественной дискриминации против евреев. Доклады из провинции давали еще более печальную картину поло­жения.

В то же время органы автономии находились в состоя­нии внутреннего распада. Ортодоксы и левые радикалы вели ожесточенную войну против автономии. Многие делегаты были убеждены, что борьба за национальную автономию в условиях, сложившихся в самом еврействе, окончательно проиграна. «В работе Национального Совета и общин боль­ше шума, чем положительных достижений», говорил один из делегатов. Само собрание было занято бесконечными конфликтами и абстрактными партийными спорами. А ког­да произносились речи или читались доклады по практиче­ским вопросам, собрание пустело.

19 марта 1924 года правительство вычеркнуло из бюд­жета ассигновку на министерство по еврейским делам, а опубликованный 18 июня 1924 года состав правительства уже совершенно не включал еврейского министра. 3 сентя­бря того же года канцелярия правительства уведомила С. Розенбаума, что он не имеет права именоваться министром. 26 сентября д-р Розенбаум был даже привлечен к ответст­венности за то, что незаконно именует себя «временным ми­нистром». 15 июля 1924 года вывески на идиш на магазинах были запрещены, а 15 сентября 1925 года полиция запре­тила заседание Национального Совета под предлогом, что это учреждение является «частным обществом». Собрав­шиеся через два дня члены Совета были полицией разогна­ны, и таким образом центральное учреждение еврейской автономии — Национальный Совет — был ликвидирован. Его руководители д-р Розенбаум и д-р Рахмилевич покину­ли Литву и переселились в Палестину.

Следующей жертвой явились общины. По закону 21 марта 1925 года они были сведены на роль частных об­ществ. Принадлежность к ним стала не обязательной, а до­бровольной. Права принудительного обложения они были лишены. Каждой группе евреев в 50 человек предоставля­лось право обращаться к властям за разрешением образовать общину. Еврейские политические партии постановили новые общины бойкотировать, а 8 марта 1926 г. правительство постановило все еврейские общины закрыть. Ортодоксы ре­лигиозного толка, искавшие соглашения с правительствен­ными кругами, вошли в острый конфликт с евреями-парла­ментариями. Последние исключили из своей среды предста­вителя ортодоксов д-ра Гольцберга. Новый курс, принятый против евреев, выразился в запрещении торговым фирмам вести книги на идиш, еврейские кооперативы были лишены прежних привилегий, еврейские магазины должны были быть закрыты по воскресеньям. Открыто стала проводить­ся политика дискриминации в области кредита, внешней торговли и т. д. В мае 1926 г. на выборах правительственная партия провалилась и была образована коалиция народных социалистов с социал-демократами, но и тут не было сде­лано даже попытки возродить еврейскую национальную ав­тономию. Новое правительство существовало очень корот­кое время. 17 декабря 1926 г. с помощью военного перево­рота было создано националистическое, диктаторское пра­вительство с А. Сметана во главе, при котором о возрожде­нии еврейской автономии уже думать не приходилось...

Нам осталось вкратце остановиться на развитии еврей­ского школьного дела в Литве, поскольку оно было органи­ческой частью еврейской национальной автономии. Чтобы избежать коллизий в школьном деле, с самого начала было решено создавать школы по основным культурным линиям: сионистические и ортодоксальные школы на иврит по систе­ме Тарбут, строго-религиозные ортодоксальные по систе­ме Явнек и школы на идиш по системе Культур-Лиги. В 1921 г. (единственный год, охваченный статистикой) 62% детей посещали школы Тарбут, 25% — Явнек-школы и 13% школы Культур-Лиги. В 1925 г. 93% еврейских детей посещали еврейскую элементарную школу и 80% еврейскую среднюю школу. Спустя 10 лет, — в 1935 г. — 80% еврей­ских детей посещали еврейские элементарные и средние школы. Данные о школах по системе Тарбут дают следую­щую картину за период 1926-1939 гг. В 1926-27 учебном году обучалось в детских садах 323, в народной школе — 6.217, в средней школе — 3.182 учащихся. За 1930-31 год соответственные цифры: 476, 10.941 и 3450 учащихся. За 1938-39 год — 450, 9.699 и 2.620 учащихся.

3. ЛАТВИЯ И ЭСТОНИЯ

В возникшей в 1919 году независимой Латвии был 8 де­кабря 1919 г. издан закон об автономии, предоставляемой национальным меньшинствам. Закон предусматривал рас­пространение автономии на области культуры и школы. Язык преподавания в школах определялся семейным язы­ком детей (для иврит было сделано исключение). Школы должны были финансироваться государством и муниципа­литетами. Кроме еврейских школ, в Латвии были и школы и других меньшинств: русские, немецкие, польские, бело­русские, эстонские и литовские. В министерстве просвеще­ния и культуры существовали отделы для каждого нацио­нального меньшинства. Заведующий отделом по отдельным меньшинствам намечался членами парламента от соответ­ственной национальной группы. Он мог с совещательным го­лосом участвовать в заседаниях Совета министров по бюд­жетным вопросам.

В Латвии существовали разные типы еврейских школ: школы на идиш, школы на иврит, религиозные школы, шко­лы на других языках. При заведующем еврейским отделом в министерстве существовал специальный орган, в котором были представлены все школьные направления. Для тех евреев, которые не желали посылать своих детей в идишистские или гебраистские школы, существовали отдельные школы с русским или немецким языком преподавания. Эти школы должны были до начала 30-х годов находиться в ведении еврейского отдела при министерстве просвещения, а затем по требованию правительства они переводились на латышский язык.

Ликвидация этой ограниченной школьным делом еврей­ской национальной автономии произошла после отмены де­мократической конституции в Латвии. После переворота 24 июля 1934 года в стране был установлен националисти­ческий тоталитарный режим К. Ульманиса. Были уничто­жены отделы по культуре национальных меньшинств, и управление меньшинственными школами было передано в руки латвийских чиновников. На еврейских детей был сде­лан нажим, чтобы побудить их посещать латвийские школы. Число еврейских школ, как и число учащихся в них, сильно упало. В 1928-29 г. существовало еще 19 еврейских средних школ, но в 1937-38 г. число их упало до десяти. В 1940 году Латвия была включена в СССР, а в 1941 году оккупирована немцами.

* * *

С чисто формальной точки зрения еврейская автономия в Эстонии существовала дольше, — даже чем в Литве. Она благополучно пережила все режимы, даже короткое время диктатуры (1933-36 гг.) и просуществовала вплоть до включения Эстонии в состав СССР в 1940 году. Но в Эсто­нии проживало всего 4.500 евреев, да из этого числа изве­стная часть евреев была настолько ассимилирована и ощу­щала себя чуждой еврейству, что сторонников еврейской автономии оказалось очень немного. Опыт еврейской авто­номии в Эстонии представляет собой поэтому исключительно исторический интерес.

Согласно Эстонской конституции от 1920 года, всем национальным меньшинствам были предоставлены права в области культуры и социального обеспечения, право созда­вать свои учреждения, пользоваться своим национальным языком и сноситься на нем с органами местного самоуправ­ления. Впоследствии еврейское меньшинство было прирав­нено к немецкому, русскому и шведскому меньшинствам, — хотя оно было численно значительно меньше.

Члены каждого национального меньшинства регистри­ровались по отдельным кадастрам. Не желавшие принадле­жать к органам автономии должны были об этом заявлять в письменной форме.

Органы еврейской культурной автономии состояли: 1) из Культурного Совета в составе 27 членов, избираемых на срок в 3 года на основе всеобщего голосования и пропор­ционального представительства; 2) из Правления в составе 7 лиц, избираемых в качестве исполнительного органа Куль­турным Советом; 3) из местных комитетов, заведующих школами, сбором средств и пр. Эти местные комитеты су­ществовали в Таллине (Ревеле), Тарту, Вальке, Нарве, Пернове и в других городах.

Язык преподавания в еврейских школах был иврит или идиш. Из 614 евреев учащихся, посещавших в 1932-33 году народные и средние школы, обучались в гебраистско-идишистских школах 391. 31 обучались в эстонских школах и 16 получали домашнее образование. При еврейских культурных учреждениях существовали послеобеденные классы для де­тей, посещавших нееврейские школы, а также курсы для взрослых, детские сады, литературные и театральные объ­единения и еврейские библиотеки. В 1934 году при универ­ситете в Тарту была введена кафедра еврейской философии и истории. До прихода немцев эту кафедру занимал д-р Л. Гулькович, бывший лейпцигский профессор.

Еврейская автономия просуществовала в таком виде до самого конца Эстонии, как независимого государства.

ИЛЬЯ ТРОЦКИЙ. ЕВРЕЙСКИЕ ПОГРОМЫ НА УКРАИНЕ И В БЕЛОРУССИИ (1918-1920 гг.)

Антиеврейские погромы на Украине при Центральной Раде, при гетмане Скоропадском и особенно в эпоху Дирек­тории и петлюровщины вырыли между еврейским и укра­инским населением глубокую пропасть. Почти с самого воз­никновения современной Украины страницы ее истории за­пятнаны еврейской кровью. Ответственность за пролитие этой крови несут, наряду с казачьими отрядами, Доброволь­ческая армия, а также, хотя и в меньшей степени, отдель­ные части советских войск.

О начале погромной эпопеи этих годов рассказывает в своих «Киевских воспоминаниях» А. А. Гольденвейзер:

«С 1-го марта 1918 года, — пишет он, — после изгнания большевиков была восстановлена верховная власть Украинской Народной Республики. В Киев возвратился и украинский пар­ламент с своим президентом М. С. Грушевским и кабинет ми­нистров, который возглавлялся Голубовичем. Эта возрожденная самостийно-украинская государственность производила в эти месяцы довольно жалкое впечатление. Чувствовалось ее полное бессилие рядом с опекавшей ее германской военщиной. Един­ственная область, в которой украинской власти предоставлялась полная свобода действий, была национальная, вернее национа­листическая. И сами украинцы по возвращеннии в Киев давали себе волю в этой области. Именно в эту эпоху начались анти­еврейские эксцессы — сначала в виде самосудов над отдельны­ми заподозренными в большевизме лицами. Под предлогом об­винения в большевизме украинские сечевики захватывали и расправлялись с евреями, которых им почему-либо хотелось уб­рать. В самом Киеве имел место целый ряд таких самосудов. В провинции, естественно, дело обстояло еще хуже. Были случаи пыток и издевательств. Все это оставалось безнаказанным».

Наличие еврейских депутатов в Центральной и Малой Раде, равно как и их номинальное участие в украинском кабинете министров, нисколько не способствовало очище­нию насыщенной юдофобией атмосферы. 28 апреля 1918 го­да оккупационная власть разогнала Центральную Раду, ин­сценировала «путч» и возвела на эфемерный гетманский пре­стол Скоропадского. В первый кабинет гетмановского ре­жима вошел еврей С. М. Гутник, получивший пост минист­ра торговли. Но участие евреев в составе нового правитель­ства не отразилось на смягчении царившего в стране антиеврейского климата.

Крушение австро-германских армий осенью 1918 года и последовавшие затем революционные перевороты в Бер­лине и в Вене произвели радикальную перестановку фигур и на украинской политической шахматной доске. Вышла из игры монолитная фигура германского оккупанта. Власть гетмана Скоропадского, опиравшаяся на немецкие штыки, зашаталась, а вскоре он сам был увезен своими покровите­лями в Берлин. Еще 13 ноября 1918 года в Киеве состоялось тайное заседание всех украинских партий и более крупных организаций, на котором была выбрана высшая революци­онная власть — Директория. В ее состав вошли В. Винни­ченко — президент, С. Петлюра — представитель сечевиков и еще три члена. Директория выехала в Фастов, а затем осела в Виннице, ставшей центром новой власти. 15 ноября она обнародовала воззвание к населению, призывая его низ­вергнуть гетмана Скоропадского и его режим.

Евреи сначала сочувственно относились к новой власти. «Информационное бюро украинской армии», созданное в Виннице, в своем первом обращении к еврейскому и поль­скому меньшинствам подчеркивало, что «об узкой национа­листической политике речи быть не может, ибо на освобож­денной Украине все нации равны». Председатель Директо­рии Винниченко объявил, что принцип национального само­определения положен в основу новой власти и предлагал включить в свой кабинет министра по еврейским делам. В официальной «Украинской ставке», органе мало симпати­зировавшем евреям, отмечалось, что при взятии Киева из «неукраинских организаций» приняли участие только еврей­ские социалистические партии — Бунд, объединенные, поалей-сионисты.

Во многих небольших пунктах Украины евреи прини­мали участие в празднике победы новой власти, и взаимоот­ношения между ними и местными вождями украинского движения порой носили самый дружеский характер. «В по­бедах и посулах Директории, — пишет в своих воспомина­ниях И. М. Чериковер, — еврейские общественные круги узрели начало новой эры и готовы были забыть старые погромные раны». В Виннице еврейская община приветст­вовала «демократическую власть в лице Директории Укра­инской Народной Республики..., которая обеспечит свобод­ный строй Украины и национально-персональную автоно­мию для всех национальных меньшинств». Симпатии еврей­ской общественности к Директории вызывали недовольство и возмущение в националистических и реакционных кругах украинцев. Так в Житомире ставленник Гетмана грозился «затопить город еврейской кровью», если евреи не прекра­тят своих манифестаций в пользу Директории.

Высший орган еврейского меньшинства на Украине, Ев­рейский Национальный Секретариат приветствовал в сво­ем адресе Директорию, как «авангард освободительной ар­мии» и выражал надежды, что «свободное сожительство обеих равноправных народностей в полной мере осущест­вится» и что «Еврейский Секретариат найдет общий язык с республиканской властью». В подобных же выражениях киевская еврейская община приветствовала Директорию в день ее вступления в Киев 19 декабря 1918 года.

Еще во время пребывания Директории в Виннице один из представителей еврейских деятелей Ш. Гольдельман (поалейцион) вел переговоры с Директорией о сотрудниче­стве, и в результате был назначен заведующим министерст­вом труда, а заодно и временным управляющим министер­ством национальных меньшинств. Вскоре Директория опу­бликовала декрет о восстановлении национально-персональ­ной автономии. В процессе переговоров о создании еврей­ского национального секретариата был положительно ре­шен всеми еврейскими партиями вопрос об участии еврей­ского представителя в правительстве. 12 ноября 1918 года в состав еврейского национального секретариата вошли представители сионистов, Поалей-цион и религиозной орга­низации Ахдус.

Однако, уже в первые недели существования Дирек­тории стала все рельефней обрисовываться ее полубольшевистская природа. В. Винниченко и Чеховский склонялись к союзу с большевиками при условии полной независимости украинской национальной политики. В резкой оппозиции к ним находилась т. н. военная группа, возглавляемая С. Пет­люрой и П. Андриевским, к которой примыкали атаман Коновалец, командир корпуса сечевиков и атаман Василько. Именно эта группа выпестовала в своей среде целую плеяду погромщиков, — зачинщиков начавшихся в стране антиеврейских погромов. Режим террора усиливался с каждым днем. Армия и особенно партизанские части только фор­мально подчинялись Директории, — фактически же они действовали за собственный страх и риск. «Директория бы­ла лишена конкретной власти, — рисовал положение на Украине в начале 1919 года министр по еврейским делам А. Ревуцкий (Поалей-цион). — Глава Директории создавал ра­дикальные программы, намечал политическую линию, при­нимал депутации, давал обещания, но по существу вопросы решала военщина. Военная группа, опиравшаяся на сечеви­ков-галичан, мечтала о военной диктатуре и готовилась к ней. Перед заседавшими в конце января министрами дирек­тории внезапно выросла группа сечевиков, потребовавшая упразднения Директории и совета министров и немедленно­го провозглашения военной диктатуры. Эта диктатура должна была быть сосредоточена в руках Петлюры, Коновальца и Мельника. Выслушав ультиматум, министры как бы потеряли дар речи. Лишь один из них смиренно произ­нес: «У вас в руках сила и вы можете сделать все, что вам захочется, не спрашивая нас».

Винниченко подтверждает эту характеристику. «Реаль­ная действительная власть, — пишет он — находилась в руках атаманов из штаба «сичовых стрилцив», перед кото­рыми Петлюра заискивал. Антиеврейская пропаганда, кото­рая вдохновлялась близко стоящими к Петлюре элемента­ми, в частности обвиняла евреев во всех большевистских победах на Украине того времени.

Систематическим натравливанием на евреев занималось с большим усердием «информационное бюро Украинской Народной Республики», — то самое бюро, которое от имени директории заверяло евреев, что в свободной Украине нет места дискриминациям и преследованиям. Теперь руководи­тели бюро стали орудием самой примитивной юдофобии. В воззвании «Хто агитуе против Директории» подчеркива­лось, что против украинской власти выступают «русские, еврейские и прочие спекулянты и их комиссионеры, которые топчутся по станциям». В другом воззвании от имени укра­инского казацкого комитета подчеркивалось, что украинцев «ненавидят жиды-капиталисты». Еще острее вел травлю против евреев официальный орган Петлюры «Выдрожение»: «Украинское государство явилось для евреев неожи­данностью, — читаем мы там. — Евреи этого не предвиде­ли, не взирая на их необычайную способность пронюхивать всякую новость. Они ведут агитацию против украинской самостийности, подчеркивают свое знание русского языка, игнорируют факт украинской государственности и стара­ются вернуть старый привычный порядок... Теперь Украина воюет с Московщиной, и еврейство снова перешло в лагерь наших врагов». В обращении Национально-Державного Со­юза к немецкому народу говорится, что «евреи домашние враги украинского народа», «еврейский народ жаждет еди­ной России, ненавидит украинскую самостийность. Евреи, равно как великороссы и поляки, видят свое спасение в том, чтобы украинский народ поссорился с немецким».

В атмосфере разжигания национальных страстей и антиеврейских чувств росли погромные настроения. «Время Директории — пишет в своих цитированных выше киевских воспоминаниях А. А. Гольденвейзер, — было для Киева эпо­хой хулиганства par excellence. Из всех властей, которые царили над нами, ни при одной не расцветали таким пыш­ным цветом налеты, грабежи и вымогательства. Разгуляв­шиеся хулиганы опешили снять сливки с понаехавшей в Киев денежной публики. Импровизированная армия, которая совершила восстание, была, разумеется, полна всяческих авантюристов. Действовали они обычными приемами: вы­следив жертву, являлись в квартиру, начинали какой-ни­будь разговор, а улучив удобную минуту, приставляли к виску револьвер и предъявляли свои требования. Уходя, для острастки, оставляли в квартире у выходных дверей пару ручных гранат, которые часто оказывались незаряженны­ми».

Несравненно более трагично было положение еврейст­ва в городах и местечках Украины, удаленных от центра. Там погромная стихия неистовствовала. Киевская еврейская община была бессильна реагировать на поток просьб и про­тестов, струившихся из провинции и взывавших о помощи. «Уже скоро три месяца, как наше местечко и соседние Лысянка, Петр, Ставище, Виноград и другие пребывают в боль­шой опасности. Жизнь наша висит на волоске. Один день ужаснее другого. Банды вооруженных грабителей то и де­ло нападают на наше местечко и соседние, грабят, убивают и не щадят человеческих жизней. Почти ежедневно они вне­запно появляются на улицах, избивают или убивают всех встречных. Убийства последних дней ужасны...» — Так пи­сали из Жажковской еврейской общины в августе 1918 года, апеллируя к чувствам киевских собратьев. Сходные посла­ния наводняли киевскую общину.

Руководители общины и Еврейский Национальный Се­кретариат тщетно искали помощи у Директории и Совета министров: Винниченко и Чеховский были так же бессиль­ны обуздать «темные силы», вдохновлявшие погромную стихию, как и еврейские ходатаи. 27 августа 1918 года Со­вет киевской еврейской общины в лице ее председателя Н. С. Сыркина, товарища председателя X. С. Рубинчика и об­щественного раввина Я. М. Алешковского вручил министру внутренних дел обстоятельную докладную записку, рисую­щую угрожающее положение украинского еврейства и тре­буя незамедлительного принятия мер против подымающей­ся все выше волны погромов. Записка начинается следую­щими словами:

«Едва освободившись от рокового нашествия большевиков, ознаменовавших свой путь массовыми избиениями и убийствами евреев и разгромивших их имущество (как например: Новгород-Северск — убито 88 евреев, тяжело ранено — 11; Середи­ная Буди — убито 25 евреев и т. д.), — как над еврейским на­селением разразилась новая гроза. Разрастается погромная аги­тация со стороны темных элементов. Крестьяне призываются к резне евреев. Во многих городах и местечках происходят беспощадное избиение и издевательства над ни в чем неповин­ным еврейским населением. Эксцессы часто сопровождаются роковым финалом. Очевидцы и местные еврейские общины от­мечают много случаев убийств, разгромов и разорений. По­громная волна грозит разлиться кровавым потоком по всей Киевщине, Черниговщине и Волынщине».

Далее идет перечисление ряда местечек, — Лысянок, Стрижевок, Плисково, Городни, Белалавок, Ставниц, Володарок и других, где реками лилась еврейская кровь и раз­граблено еврейское имущество при попустительстве и ча­стично при содействии местных властей. Терроризованное еврейское население испытывает на себе, кроме того, непо­сильную тяжесть беспрерывно налагаемых на него денеж­ных контрибуций, совершенно несоответствующих матери­альным возможностям обнищавших местечек.

Погромы 1918 года, однако, бледнеют в сравнении с теми кровавыми ужасами, которыми петлюровцы, добро­вольцы и большевики отметили этапы своей борьбы за власть на Украине. География погромного движения остав­ляет только считанные уголки, незапятнанные еврейской кровью. Эксцессы 1918 года явились только печальным про­логом к более трагическим событиям, к той жуткой стихии ненависти, которая захлестнула украинское еврейство в по­следующие годы. Мемуарная литература тех лет, как и до­кументы, собранные объективными бытописателями эпохи, дают представление о том, кто были те лица, которые ор­ганизовывали погромы на Украине, кто были подлинными их вдохновителями. Это так называемые атаманы: полков­ник Палий, Соколовский, Лазнюк, Ангел Григорьев, Тютюник, Струк, Волынец и многие другие, запятнавшие себя еврейской кровью. С прибытием в Сарны республиканского полка имени Петлюры начался погром уже в конце декабря 1918 г. Грабя дома, убивая евреев, насилуя еврейских жен­щин, казаки заявляют, что «полковник разрешил в продол­жение трех дней распоряжаться евреями как вздумается». «Смертельный ужас витает по всей линии, ведущей от Коростеня в Сарны» отмечает докладная записка Еврейского Национального Секретариата военному министру от 4 ян­варя 1919 года. Неделей позже В. Лацкий-Бартольди, пред­ставитель еврейской Фолькспартей, выступил с следующей речью в Малом Национальном Собрании: «Мы должны пре­достеречь украинцев, что на антисемитизме им не удастся построить государства. Пусть знают господа из Директо­рии, что они имеют дело с мировым народом, который пе­режил многих своих врагов. Мы думали, что нам есть на кого надеяться. Теперь пора покончить с этой иллюзией. Если правительство не примет мер, мы должны организо­ваться, чтобы с ним бороться». В том же духе выступал и Меир Гроссман: «Мы приветствовали правительство и ар­мию, но из этих рядов вышли погромные банды. Пролитая еврейская кровь отделила стеной еврейскую демократию от новой власти». И. М. Чериковер, историк этого периода, от­мечает, что к этому времени в рядах всех еврейских партий наблюдается перелом; происходит среди активных деяте­лей отход влево. Кризис захватывает и Поалей-цион, являв­шейся с самого начала правительственной партией. Министр по еврейским делам А. Ревуцкий убеждается на опыте, что его участие в правительственной Директории лишено како­го бы то ни было значения. Товарищ министра иностранных дел Арнольд Д. Марголин, уполномоченный Директорией возглавлять делегацию для ведения переговоров с предста­вителями Антанты в Одессе, пережил на собственном горь­ком опыте подлинный кошмар: попав в Триполье, находив­шееся в руках украинских повстанцев, он только чудом спасся от расстрела.

С развитием успехов большевиков и развалом украин­ской армии страшные погромы начались в феврале и марте. Прибывающие из Балты, Ананьева, Проскурова и других городов, и местечек очевидцы погромов рассказывали о страшных зверствах, выпавших на их долю. А. Марголин утверждает, что положение на Украине напоминает худшие годы Хмельницкого и Гонты. Чувствуя личное бессилие и безнадежность обращения к Директории, Марголин подает в отставку. В письме к С. Петлюре от 12 февраля 1919 года он обращает внимание на пагубные последствия, которые будут иметь антиеврейские эксцессы для судьбы государст­венного существования Украины. Петлюра не мог ничего ответить на это письмо. Гайдамацкая стихия уже более не повиновалась ему. «Наказ войскам действующей армии Ук­раинской Народной Республики» от 13 апреля 1919 года, подписанный атаманами Мельником и Синклером, призывал не поддаваться антиеврейской агитации, которую ведут черносотенцы, большевики, кулаки и просто грабители стре­мящиеся угробить освобожденную Украину. Но этот на­каз прозвучал холостым выстрелом. Во всяком случае Пет­люра не обнаруживал охоты расправляться с погромщика­ми или обуздывать погромную стихию. Еврейское население было отдано фактически на поток и разграбление.

Погромная статистика дает представление об огром­ных размерах катастрофы, постигшей украинских евреев. В Киеве, Умани и Брацлаве было разгромлено 4.078 еврей­ских домов, треть которых погромщики превратили в пепе­лища. Погромы эти производились по заранее разработанно­му плану. Наряду с этим шла кровавая работа по физическо­му уничтожению еврейского населения, убийства и насилия над женщинами. После того, как все имущество и пожитки выбрасывались из разгромленных домов на улицы, насту­пала очередь за городской чернью и крестьянами, хлынув­шими за добычей из окрестных деревень. Не опасаясь про­тиводействия или наказания, они складывали на возы на­грабленные вещи. Разбирались крыши домов, срывались двери и окна, и целые караваны крестьянских возов напра­влялись в деревни.

Исследователь погромной статистики, Я. Д. Лещинский подвел следующие цифровые итоги из 1552-х разгром­ленных еврейских магазинов в Киеве и Богуславе 428 (27%) были сожжены. Разграблено и превращено в щепки было 425 (27%). Продано с торгов за бесценок местным кресть­янам 148 магазинов. Захвачено и не возвращено владель­цам 49 товарных складов. Наконец, 21 магазин национали­зирован властями. Из 1.552 магазинов в руках их законных владельцев оставалось всего 481 ((31%), при чем повсюду был уничтожен инвентарь. Не в лучшем положении находи­лись промышленники и ремесленники. В одном только Ки­еве, насчитывавшем до 1.000 еврейских промышленных и ремесленных предприятий, было разграблено 385 (38,5%), сожжено 151 (15%), захвачено и не возвращено владель­цам — 43, эвакуировано — 47, национализировано властя­ми 40, продано с торгов 24. Уцелело всего 183 предприятия, причем хозяева 127 предприятий пропали без вести во время событий. Машины, орудия труда и инвентарь раз­граблены и сожжены. В общем евреи промышленники и ре­месленники потеряли во время погромов до 75% своего достояния.

Среди героев погромной полосы на Украине следует от­метить командира батальона смерти — «Куриня смерти» Полиенко, устроившего погром в Бердичеве. За несколько дней до этого погрома полковник Пороховский предупреждал еврейскую общину, что если немедленно не будет внесено три миллиона, то «он снимает с себя ответственность за дальнейшее». Требуемая контрибуция объяснялась необхо­димостью для евреев «искупить вину за поддержку немцев еврейскими деньгами в борьбе с республиканскими войска­ми». Бердичевская община, протестуя против лживого об­винения, отказалась платить контрибуцию, и тогда Полиенко разрешил своему батальону смерти погулять по горо­ду. Г. Солодарь, товарищ городского головы в Бердичеве, засвидетельствовал, что погром носил организованный ха­рактер: «Мне по должности, в тот день и ночь разъезжав­шему по городу атаман Полиенко заявил, что в его задачи входит усмирение жидов». Представители комендатуры в это время получили распоряжение Главнокомандующего юго-западным фронтом атамана Оскилки «не вмешиваться в городские события».

После Бердичева наступила очередь Житомира. Казаки батальона смерти открыто говорили, что они «торопятся на большой погром в Житомир». Очевидцы рисуют такую картину погрома в Житомире: — 8-го января прибыли в город казаки на грузовике. Грузовик остановился на пло­щади, и казаки начали стрелять в окна домов. Затем они стали разбивать двери и железные шторы магазинов. Часть товаров выбрасывалась на улицу. Женщины и подростки и собравшиеся жители окрестных деревень жадно набрасыва­лись на добычу и уносили ее. Первые два дня погромщики довольствовались грабежом и разбоем. Затем начались на­силия и убийства, принявшие массовый характер.

Другие группы погромщиков под начальством атаманов Лазнюка, Струка, Козырь-Зыркова и других расправлялись таким же образом с еврейским населением Коростеня, Чер­нобыля, Сарн, Бобринской, Городища, Черкасс, Смелы, Об­руча, Кременчуга, Проскурова и других мест.

В годы гражданской войны власть на Украине много раз переходила из рук в руки. Из тех сил, которые боролись за овладение Украиной — самостийников, большевиков и добровольцев, — каждая, насаждая свой политический строй, выдвигала против евреев свои обвинения, превращая евреев в козлов отпущения за чужие грехи и за свои соб­ственные ошибки и преступления. Украинские евреи оказы­вались жертвами белого и красного террора и террора ук­раинских националистов. Когда добровольческая армия за­няла летом 1919 года всю Украину, ее пропагандный аппа­рат подавал свою антибольшевистскую агитацию под спе­цифическим антисемитским соусом. Имена советских глава­рей, творивших волю Москвы на Украине, называли только их еврейскими именами и обходили молчанием имена рус­ских и украинских большевиков.

Свидетель киевского погрома, учиненного доброволь­цами после вторичного занятия города в октябрьские дни 1919 года, А. А. Гольденвейзер пишет:

«Странный это был погром, спокойный, деловитый... При всем желании, в том что делалось в эти дни в Киеве нельзя бы­ло видеть и тени стихийного проявления народного гнева... Тех­ника погрома была примерно следующая. В еврейскую кварти­ру входит вооруженная группа, человек в пять-шесть. Один становится у парадной двери, другой — у дверей на черный ход. После этих предупредительных мер начинается лирическая часть. Один из шайки обращается к хозяину квартиры с речью: вы, евреи, мол, большевики и предатели, вы стреляли в нас из окон, вы уклоняетесь от призыва в армию, — извольте отдать на нужды добровольческой армии все, что у вас есть ценного — деньги, золото-, драгоценности. Не отдадите добровольно, бу­дете немедленно расстреляны. Найдется что-либо запрятанное, сделаем обыск, все обнаружим, а вас расстреляем за укрыва­тельство. Если жертва народного гнева после этого спешила выложить достаточную сумму, все этим кончалось. Если нет, пускались в ход более интенсивные меры... В более глухих ча­стях города происходило не вымогательство, а настоящее ог­рабление». «Архив русской революции», т. VI, стр. 267.

Главнокомандующий Добровольческой армии генерал А. И. Деникин пишет в своих «Очерках русской смуты», да­вая характеристику белого движения в эти годы:

«Добровольческая армия дискредитировала себя грабежа­ми и насилиями... Классовый эгоизм процветал пышно всюду. Спекуляция достигла размеров необычайных... Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлением обычным... Традиции беззакония пронизывали народную жизнь... В городах шел раз­гул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросилось офицерство... Шел пир во время чумы».

К аналогичным оценкам царившей в добровольческой армии атмосфере приходят и другие генералы — Луком­ский, Дроздовский, барон Врангель. Генерал Деникин не скрывает, что наряду с группировками, искренне стремив­шимися создать обновленную Россию и на место больше­вистской системы утвердить правовой режим, в окружении добровольческой армии развивали активную деятельность крайне правые партии, унаследовавшие лозунги былых чер­носотенцев: «Бей жидов, спасай Россию». Это были зна­комые фигуры испытанных антисемитов царского времени, как священник Восторгов, редактор «Колокола» Скворцов, члены Государственной Думы Замысловский, Пуришкевич и Шульгин. От них шла агитация в духе примитивной юдо­фобии, и только естественно, что почти с первых дней гос­подства добровольцев начались еврейские погромы.

Кровавые погромы, устроенные добровольческой арми­ей, захватили еврейское население в 267 пунктах Киевской, Херсонской, Подольской, Полтавской, Черниговской и Харь­ковской губерний. Эта цифра возрастет до 296, если при­бавить погромы в прилегающих районах, — в Балашове (дважды), Бирюче, Белгороде, Бельце, Козлове, Орехове, Михайловке, Равнополе и Царицыне. Погромы порой при­нимали форму подлинной резни по мере продвижения до­бровольческой армии в борьбе с большевиками на север и овладения центральными губерниями России. А когда на­ступил перелом, и теснимая советской конницей, отрядами Махно и другими, добровольческая армия вынуждена была отступать, добровольцы отыгрывались на еврейском насе­лении, густо населявшем города и местечки Украины.

И. Б. Шехтман в своем исследовании «Погромы добро­вольческой армии на Украине» пишет, что эти погромы, особенно в период отступления в ноябре и декабре 1919 го­да, характеризовались своей исключительной ожесточенно­стью и кровожадностью. Ничто не могло спасти евреев от смерти. Кто из евреев не успел скрыться, тот уже живым не уходил. Добровольцы врывались в дома с криком «комму­нист»! — и убивали. В более зажиточные дома вторгались с восклицаниями: «буржуй», «спекулянт», — и тоже уби­вали. Недобитых одной партии добивала другая, а раненых один раз — ранили вторично. Палачи не жалели ни стари­ков, ни женщин, ни детей. В местечке Александровске Киев­ской губернии добровольцы убили 48 человек, из них се­меро детей. В местечке Смела было похоронено на кладби­ще 107 жертв погрома и зарегистрировано 600 раненых. Из 52 евреев местечка Мястковка Подольской губернии уце­лело 8, — остальные были зверски убиты, а четверо заживо сожжены. Погромщики жестоко издевались над своими жертвами перед расправой. Особым надругательствам под­вергались женщины. Среди женского населения местечка Джурино было изнасиловано 60% женщин, причем многие из них оказались зараженными сифилисом. В Черкасах при отступлении добровольцы изнасиловали до 200 женщин. При погроме и разграблении Томашполя погромщики наси­ловали даже женщин больных сыпным тифом.

И. Б. Шехтман утверждает, что генерал Деникин лично погромов не хотел, но его отношение к погромам было пассивным. Призрак «еврейских комиссаров», захвативших Россию, тяготел над психикой командного состава добро­вольческой армии. Правда, к концу своего пребывания на Украине 23 января 1920 года ген. Деникин издал приказ, требующий немедленного прекращения расправ над еврей­ским населением. Текст этого приказа гласит:

«Пусть ни один упрек не будет брошен в лицо борцов за освобождение за попранные права народа. Если начальники не возьмутся сразу за искоренение этого, то новое наступление будет бесполезно и рухнет. Требую жестоких мер, до смертной казни включительно, против всех, творящих грабеж и насилие и против всех попустителей, какое бы высокое положение они ни занимали. Помните, что нельзя грязными руками браться за святое дело освобождения нашей многострадальной родины России».

Этот приказ должен был быть прочтен во всех ротах, эскадронах, сотнях и батареях. Но приказ этот был издан слишком поздно, да и погромы к тому времени уже почти прекратились.

Руководители добровольческой армии обычно отрица­ли специфически еврейский характер производимых арми­ей эксцессов. Так, протокол беседы генерала Деникина с представителями четырех еврейских общин отмечает: «ге­нерал Деникин пытался доказать, что происшедшие погро­мы не исключительно еврейские». Однако, это явно проти­воречит всем фактам погромной практики добровольческой армии. Весь материал обследований с полной очевидностью устанавливает, что независимо от характера гражданской войны, действия добровольческой армии повсюду принимали форму крестового похода, направленного против еврейско­го населения. К такому выводу приходит в своем упомя­нутом труде И. Б. Шехтман.

* * *

Погромы на Украине украинских националистов и до­бровольческой армии не исчерпывают мартиролога еврейст­ва в эти годы. Свою страницу в погромную эпопею вписала и советская армия. Особым позором в этом смысле покры­ли себя два полка — Богунский и Таращанский, в свое вре­мя входившие в состав гетманской армии, затем перешед­шие к Директории, а впоследствии включенные в состав армии Буденного. По своей жестокости погромы, учиненные этими двумя полками, можно сравнить лишь с кровавой баней, организованной атаманом Симосенко, сподвижником Петлюры в Умани, где в течение четырех часов было из­рублено шашками свыше 1.200 евреев.

Богуновцы и таращанцы, включившись в советскую ар­мию, начали свой поход против евреев в Украине с города Любарь. Чья то преступная рука наводнила этот городок и окрестные деревни погромными листками, в которых гово­рилось, будто Буденый обратился с просьбой к Ленину ук­репить его фронт 60.000 бойцами-евреями, но что Лев Троц­кий отказался этот план выполнить. Листок призывал буде­новцев отомстить за предательство Троцкого, вырезав по пути продвижения армии 60.000 евреев... «Начнем с вас, любарские предатели, а закончим в Бердичеве и Киеве»! Этим лозунгом был подан сигнал к погрому и резне, бес­примерной а практике советской армии. Советская печать, до которой докатились сведения о погромах армии Буденного, реагировала на них краткой репликой: «На буденовском фронте отмечаются эксцессы». При занятии Киева по­громщики богунского и таращенского полков потребовали изгнания евреев из состава советской администрации... Сле­дует отметить, что советская власть быстро и круто рас­правилась с обоими полками. Их разоружили, зачинщиков погромов повесили, а состав этих полков распределили по другим военным частям.

Белоруссия в меньшей мере, чем Украина явилась аре­ной антиеврейских погромов. Но и там еврейское население испытало немало страданий и бедствий в эту бурную эпоху. В 1920 году, когда гражданская война на Украине уже за­канчивалась, на территории Белоруссии с особой силой вспыхнуло погромное движение. В период советско-поль­ской войны отряды Булах-Булаховича стали усиленно по­дражать петлюровским атаманам и антисемитам из добро­вольческой армии. Даже несколько позже, в начале 1921 го­да, имели место погромы в ряде местечек и городов: Краснополье, Репки, Добрянка, Крупичев, Куликов, Быхов, Ро­гачев и другие. Меморандум Центрального Комитета с.-д. Бунда и Центрального Бюро Объединенной Еврейской Со­циалистической Партии об этих погромах и о попуститель­стве гражданских и военных властей был представлен 25 марта 1921 года в ВЦИК и Реввоенсовет. Данные о по­громах этого времени были также представлены в докладе гомельского отделения ОЗЕ своему Центральному правле­нию.

По весьма обстоятельным обследованиям И. Чериковера в годы 1919-1920 на одной Украине имело место около 2.000 погромов примерно в 700-х пунктах (в отдельных ме­стах погромы носили повторный характер). По другим ис­числениям (И. Хейфеца и др.), число жертв погромов в эти годы составило свыше 1 миллиона. В эту цифру входят уби­тые, раненые и искалеченные, изнасилованные женщины и еврейские сироты, число которых определялось на Украине около 200 тысяч. Материальные убытки еврейского населе­ния не поддаются учету. Во всяком случае они были огром­ны, и когда наступила полоса затишья, сотни тысяч евреев оказались в положении бездомных, деклассированных и ча­сто нищих людей.

А. А. ГОЛЬДШТЕЙН. СУДЬБА ЕВРЕЕВ В ОККУПИРОВАННОЙ НЕМЦАМИ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

Памяти моей сестры Полины, погибшей в Бабьем Яру в Киеве.

История не знает такой жестокости и надругания над человеческой личностью, такого массового, систематическо­го и заранее обдуманного убийства мужчин и женщин — от грудных младенцев, до глубоких стариков включитель­но, — какое было совершено над еврейским народом в Со­ветской России в трагические годы немецкой оккупации.

Незадолго до похода на Польшу, в речи, произнесен­ной перед командующими предназначенных к наступлению армий, Гитлер подчеркнул, что целью этой войны является не завоевание территории, а беспощадное уничтожение вра­гов, причем врагом № 1 наци считали еврейство. Фюрер призывал — или, точнее, приказывал — действовать без всяких сентиментов и твердой рукой и закаленным сердцем истреблять всех врагов немецкого народа не только на фрон­те, но и в тылу. «Наша сила, — сказал он, — в быстроте и бдительности». Напомнив о походах Чингисхана, его звер­ствах и кровожадности, Гитлер воодушевлял генералов его примером: «Он (Чингис-хан) сознательно и с легким серд­цем посылал на смерть миллионы женщин и детей, но несмотря на это, история видит в нем только великого строи­теля государства».

Задача, поставленная Гитлером, была в точности вы­полнена. Фельдмаршал Рейхенау, главнокомандующий во­сточным фронтом, в приказе по войскам указал, что солдаты на Востоке являются не только воинами, обя­занными поступать по правилам войны. Они прежде всего носители жестокой национальной идеологии и мстители за жертвы, понесенные немецким народом по вине евреев. Он закончил свой приказ словами: «Солдаты должны ясно осознать необходимость сурового, но справедливого мще­ния бесчеловечному еврейству».

Мысль об уничтожении евреев во время предстоящей войны зародилась в нацистских умах еще задолго до на­ступления на Польшу. 30-го января 1935 года в журнале «Дас Архив» появилась статья о возможности уничтожения еврейской расы в Европе, в случае возникновения вто­рой мировой войны. В этой статье есть строки, которые слово в слово повторил фюрер в своей речи в Рейхстаге 30-го января 1939 года, в которой он предсказывал, что в случае войны произойдет «не большевизация мира, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Международный суд в Нюрнберге, осудивший 23 ко­мандира специальных ударных отрядов германской армии, говорит в своем приговоре об «умышленном убийстве более одного миллиона невинных и беззащитных мужчин, женщин и детей». Но и эта астрономическая цифра в миллион ев­рейских жертв нацистской оккупации советских территорий не вполне отвечает действительности. Она включает только непосредственные жертвы массовых экзекуций, но не исчер­пывает всей картины физического истребления русского ев­рейства.

По переписи января 1939 года, в СССР проживало 3.020.000 евреев, из числа которых было:

на Украине . . . 1.532.827

в Белоруссии . . . 375.124

в Крыму . . . 60.000

в западных районах, включая Смоленск . . . 85.000

на северном Кавказе . . . 40.000

Таким образом, свыше 2.000.000 русских евреев, — за небольшим вычетом эвакуированных или тем или иным пу­тем ушедших на Восток вглубь Советской России, — были застигнуты немецким блицкригом и оказались на занятых немцами территориях.

Но к этому числу надо прибавить еще значительное чи­сло евреев, оказавшихся на территориях, присоединенных к СССР, во время пакта Гитлер-Сталин, в 1940 и 1941 годах до начала немецко-советской войны. По статистическим дан­ным, в эти годы проживало (в круглых цифрах):

на Литве (включая Вильно) 250.000 евреев

в Латвии . . . 95.000 "

в Эстонии . . . 5.000 "

в восточной Галиции, на Волыни и в западной Белоруссии . . . 1.270.000 "

в Бессарабии и северной Буковине . . . 300.000 "

Всего . . . 1.920.000 евреев

Таким образом, ко времени наступления Гитлера в зоне нацистской оккупации на территории СССР проживало:

в коренных областях . . . 2.092.951 евреев

в присоединенных областях . . . 1.920.000 "

Всего . . . 4.012.951 евреев.

Из этой цифры исходят статистики в СССР и за его пределами. В соответствии с этим советский статистик Л. Зингер, имевший доступ к данным переписи 1939 года в период их разработки, в изданной им брошюре «Обновлен­ный народ» (на идиш) считает, что к началу немецко-совет­ской войны в СССР проживало около 5.000.000 евреев.

Данные последней переписи в СССР, проведенной в 1959 году, и анализ их дают возможность установить, что к окончанию немецко-советской войны в оккупированных немцами территориях Советской России погибло около 3.000.000 евреев. Выжило же к концу войны на всей терри­тории СССР, включая также эвакуированных и спасшихся из зоны войны, немногим меньше 2.000.000.

КТО БЫЛ ГЛАВНЫМ ВЫПОЛНИТЕЛЕМ ПРОГРАММЫ УНИЧТОЖЕНИЯ ЕВРЕЕВ

Еще перед нападением на Советскую Россию, Гитлер приказал Государственной охране оказывать армии необ­ходимое содействие в уничтожении в тылу всякого рода сопротивления. Во исполнение этого приказа, генерал Кей­тель, главнокомандующий немецкими военными силами, об­судил вместе с Гейдрихом, Начальником Главного Управ­ления Государственной охраны (Гестапо), программу дей­ствия, в основу которой были положены террор и убийство. Выполнение этой задачи было поручено особым ударным отрядам (Ейнзатцгруппен), обязанным сопровождать на­ступающие армии. В среднем отряды эти составляли от 500 до 800 человек.

Они выбирались:

а) из состава SS (Schutzstaffel) — за­щитных сил, составлявших «почетную гвардию» партии и личную охрану Гитлера, которая также исполняла особо от­ветственные и секретные военные и политические задания. В общежитии они были известны под кличкой «чернорубашники».

б) из SD (Sicherheitsdienst) охранной полиции испол­няющей обязанности по разведке и контрразведке. Они но­сили коричневую форму и назывались «коричневорубашниками».

в) из членов боевой группы Гестапо (Секретная Го­сударственная полиция).

Командный состав состоял из чинов уголовной поли­ции (Крипо) и Государственной охраны. Среди обвиняемых в Нюрнберге 24-х командиров было шесть генералов, пять полковников, шесть подполковников, четыре старших и три младших лейтенанта. Среди участников, ответствен­ных за «беспримерную в истории жестокость», было во­семь докторов права, социолог (профессор Кенигсбергско­го университета), певец (потомок Шумана), архитектор, пастор, десять дипломированных в специальных высших учебных заведениях. Не было ни одного с незаконченным средним образованием. Все они добровольно вошли в со­став этих преступных организаций.

Гитлер и Гейдрих кратко формулировали возложен­ную на них обязанность:

Всякое сопротивление в тылу должно быть безжало­стно сломлено; политические комиссары, активные комму­нисты, все евреи и цыгане должны быть уничтожены. При исполнении своих обязанностей командиры ударных отрядов и их кадры должны действовать решительно, не ставя вопроса о виновности или невиновности отдельных евреев.

В приказе от б-го июня 1941 г. Гитлер говорит, что «принципиально» начальники должны действовать не на основании добытых фактов, а по своему личному впе­чатлению. Принадлежность к еврейству была вполне до­статочным основанием для убийства.

В городах Претч и Дюбен в военных бараках были сосредоточены воспитанники школы стратегии и тактики массовых убийств, которым, кроме того, разъяснялось «иде­ологическое значение их долга родине и вождю». В числе лекторов был сам Гейдрих, начальник Гестапо, который после окончания курса созвал командный состав, указал каждому из них место деятельности, их права и обязан­ности и в заключение повторил, что большевики и евреи близнецы. Каждый еврей — большевик, и каждый больше­вик — еврей.

Его философия уничтожения евреев основывалась, главным образом, на утверждении, что восточные евреи являются интеллектуальным источником большевизма и поэтому представляют особую опасность. Вывод: евреи должны быть безжалостно уничтожены.

Для выполнения этой задачи понадобилось 3.000 спе­циалистов, разделенных на четыре группы:

Ударный отряд А под командой бригадир-генерала Сталекера, который оперировал в Прибалтике, а потом временно был переброшен в Белоруссию, где оставался до прихода отряда В под командой, короткое время, Небэ, а потом генерал-майора Науманна. Район его деятельности расширялся от Минска через Смоленск по направлению к Москве.

Группа С под командой бригадир-генерала Раш рабо­тала на Украине, за исключением ее северной части.

Наконец, группа Д под командой доктора прав и фи­лософии генерал-майора Олендорфа оперировала в Север­ной Украине, в Крыму и на Кавказе. Полковник Бирками заместил его в 1942 году. Каждый ударный отряд был раз­делен на «ударные команды» в составе от 30 до 50 чело­век.

В Белоруссии орудовала кроме того «группа Диркенвангера», известная под кличкой «Диркенвангерские бра­коньеры», составленная из закоренелых преступников под командой доктора прав Диркенвангера, алкоголика и из­вращенного садиста. Его отряд уничтожил с августа до декабря 1942 года 1337 так называемых «бандитов», 8595 военнопленных, 14257 «подозрительных лиц» и 363,211 ев­реев. За такое усердие доктор прав Диркенвангер считался лучшим специалистом по проведению «операции» физиче­ского уничтожения евреев и других «анти-социальных» элементов.

Возникает вопрос, как могли 3.000 человек, входив­ших в состав всех действующих на территории России отрядов, успеть убить один миллион людей в течение двух лет. По подсчету прокуратуры в упомянутом процессе каждому отряду ежедневно (считая воскресенья и празд­ники) пришлось совершить в среднем 357 убийств. Но этим их обязанности не ограничивались. Они должны бы­ли предварительно собрать жертвы, регистрировать их, отнять носильное платье, включая нижнее белье и ценно­сти, сосчитать, сложить и запаковать все это для отправ­ки в Германию, закопать трупы в глубокие могилы, выры­тые, правда, частью до расстрела самими жертвами. От­вет на это дают документы, отличающиеся немецкой точ­ностью. Местное население помогало этой изуверской ра­боте; оказывала помощь переутомленным от убийства нем­цам и местная полиция, в особенности, на Украине и в При­балтике. При группе В был организован специальный ба­тальон из местного населения, добровольно сражавшийся на стороне немцев. Его командиром был командир удар­ного отряда «В».

Группа «С» пользовалась услугами русских, румын и венгров. В Крыму были организованы татарские отряды самозащиты, истреблявшие евреев. Казацкие батальоны принимали деятельное участие в борьбе с партизанами, под которыми часто понимались евреи, в особенности в Белоруссии, где евреи не только помогали партизанскому движению, но и входили в состав партизанских боевых отрядов.

Указывая на вред партизан и паникеров, распростра­няющих ложные слухи о немецкой армии, командир одного из ударных отрядов подчеркивает, что вред, приносимый партизанами, бледнеет перед злом, исходящим от евреев, носящих в себе бациллы разложения. Олендорф, на со­вести которого 90.000 трупов, показал на суде о существо­вании плана уничтожения 30.000.000 славян, но добавил, что лично он не получал приказа об этом, и никто из на­чальства не упоминал об этом даже в частных разго­ворах.

Признавая, что небольшой отряд не в состоянии бо­роться со всеми антигерманскими проявлениями, он счел необходимым организовать местную полицию из преданных Германии украинцев и лиц местного германского населения.

Работа этих добровольцев, разумеется, не была бесплат­ной. В некоторых местах расходы на добровольцев покры­вались из сумм, вырученных от продажи ценностей уби­тых евреев. Эти добычи были далеко не незначительны, а у многих из убийц достигали солидной цифры в несколь­ко сот тысяч марок. В кассе расстриги пастора Биберштей­на, начальника отряда, оперировавшего на Украине, был найден остаток в сумме 100.000 марок от ликвидированных ценностей, отнятых у евреев.

Хейдрих придавал особое значение сотрудничеству ме­стного населения. В секретном обращении к начальникам охранной полиции от 28-го июня 1942 года он рекомен­дует обратить усиленное внимание на те элементы, кото­рые могут быть использованы командами особого назначе­ниями представлять ему еженедельно рапорты. Он указывает при этом, что нельзя считать окончательно неподходящими для сотрудничества украинцев, белорусов, азербайджанцев, армян, уроженцев Северного Кавказа, Грузии и турок. Прежде чем отвергнуть их услуги и поступить с ними, как с врагами, надо убедиться в каждом отдельном случае в их активном большевизме. Он предостерегает от воз­можности ошибок при установлении турецкой национально­сти, так как турки придерживаются также обряда обреза­ния и имеют сходство с евреями. Хейдрих предостерегает также от доверия к простому русскому человеку, так как безграмотный русский может оказаться куда более пре­данным Советской власти, чем интеллигент, вынужденный экономическими соображениями работать для советского правительства. Но те советские граждане, которые бес­спорно проявили себя активными большевиками, подлежат немедленному расстрелу. Хейдрих не упустил при этом упомянуть, что казни должны происходить вдали от насе­ленных мест, без присутствия посторонних лиц.

Признаки интеллигентности являлись одним из пово­дов для уничтожения евреев, а отсутствие их в некоторых случаях спасало жизнь. Так евреи земледельцы, жившие между Кривым Рогом и Днепропетровском, были пощаже­ны, по-видимому потому, что, как мало культурный эле­мент, не представляли опасности для немцев. Расстрелу подверглись только члены администрации.

С другой стороны, белорусские евреи, в местностях, принадлежавших до войны Польше, считались особенно опасными, благодаря их развитию и активности. Та же характеристика была дана евреям, живущим в централь­ной России, которые, после 25 лет большевизма, стали осо­бенно «вызывающими и надменными».

РОЛЬ НЕМЕЦКИХ ГРАЖДАНСКИХ ВЛАСТЕЙ

Ошибочно было бы думать, что истребление евреев находилось в оккупированной Советской России только в руках Государственной Охраны и подчиненных ей орга­нов. Альфред Розенберг, министр по делам Оккупирован­ных Восточных областей, признанный философ нацизма, антисемитизм которого его защитник в Международном Трибунале назвал «культурным», не мог не обратить вни­мания на евреев еще до того, как ударные отряды начали свою деятельность.

В меморандуме от 7-го мая 1941 года Розенберг требо­вал немедленного концентрирования евреев из местечек в обширных лагерях, где они должны были быть привле­чены к принудительным работам без ограничения време­ни, с минимальным заработком, не хватающим даже для скудного существования. Эти «трудовые лагеря» были предусмотрены, как временная мера до устройства гетто. В инструкции о мерах против евреев Розенберг дал опре­деление понятия «еврей», повторив действовавшее в Гер­мании законодательство и предписал произвести регист­рацию евреев, необходимую для проведения в жизнь их пол­ной изоляции. В регистрации должны быть указаны имена не только родителей, но и прародителей регистрируемого. Для избежания сокрытия еврейского происхождения, рав­но как и доказательства выхода из еврейской общины, требовалось представление соответствующих документов. Ношение желтой повязки было объявлено обязательным.

Евреи лишались права передвижения. Их деятельность бы­ла ограничена исключительно ремеслами, а свободные про­фессии были запрещены. Евреи врачи и дантисты могли лечить только евреев и предусматривалось их переселение в гетто для права практики. Практика ветеринара вне гетто была совершенно запрещена. Аптеки и аптекарские мага­зины получили отсрочку до образования гетто, после чего их собственники должны были либо переместить их в гет­то либо ликвидировать. Посещение парков, общественных мест увеселения, хождение по тротуарам, сидение на ска­мейках, как и пользование средствами городского передви­жения, радиоаппаратами было недоступно евреям. Продо­вольственные пайки, полагавшиеся евреям, составляли по­ловину минимального пайка, получаемого не рабочим ме­стным населением.

Переходный период длился недолго. В боевом порядке летом 1941 года было приступлено к устройству гетто в городах и местечках, причем внимание было посвящено отысканию мест, расположенных вблизи фабрик, работаю­щих на оборону. Рабочие евреи выпускались рано утром из гетто, чтобы вернуться вечером усталыми и голодными домой, где их ждала истощенная семья со скудным ужи­ном. Для гетто отводились перенаселенные еврейской бед­нотой кварталы, где санитарные условия были до край­ности неудовлетворительными и изо дня в день ухудшались. Они стали очагами эпидемий, и, нередко, для борьбы с эпи­демиями немцы прибегали к самому радикальному сред­ству — сжиганию этих очагов, конечно, вместе с жертва­ми эпидемии. О продовольствии немцы не заботились, предоставляя это самим обитателям гетто. Но когда гони­мые голодом смельчаки пытались перешагнуть запретную черту, — их ждала пуля в затылок. Трудоспособные ев­реи, не прикрепленные к фабрикам, работающим на оборо­ну, посылались на самые опасные и тяжелые работы. Лег­кие работы, кроме плетения соломенной обуви, изготовле­ние щеток и метелок для вывоза за пределы гетто, были запрещены.

Особой льготой, правда, более воображаемой, чем ре­альной, было право на самоуправление или вернее само­уничтожение. Ни в Белоруссии, ни в других частях Совет­ской России самоуправление в гетто не проявляло той спо­собности к организации, той настойчивости в борьбе за жизнь, за сохранение человеческого достоинства и куль­турных достижений, как это было в Литве.

Охрана границ гетто лежала на немецкой полиции. В сущности, гетто были центром не изолированной жизни, но местом, огражденным колючей проволокой, предназна­ченным для коллективной смерти от истощения, непосиль­ного труда, систематического недоедания и эпидемий. Раз­ница между гетто и тюрьмой состояла, главным образом, в том, что в тюрьме сторожа приносили заключенным три раза в день скудную пищу, а в гетто этого не было. Уз­ники были оставлены на произвол судьбы, но им прихо­дилось ждать не долго. Если они не умирали естественной смертью, на помощь приходили особые ударные отряды. Визу на «продление жизни» получали только работавшие на оборону, но срок визы был ограниченный и без права возобновления.

Однако, такое «продление жизни» еврейским рабочим пришлось по душе не всем нацистским вождям. Генеральный комиссар Белоруссии Кубэ писал своему начальнику Лоозе, государственному комиссару всех оккупированных во­сточных областей, что он предпочел бы покончить с евре­ями «одним ударом раз и на всегда». Однако, он должен был уступить требованиям военного командования, являю­щимся самым крупным потребителем еврейской рабочей силы. Кубэ считал, что «право на жизнь» евреев должно рассматриваться не с экономической, а с политической точ­ки зрения. В подтверждение своих доводов, будто умень­шение количества еврейских рабочих не отражается на ин­тересах армии, он указал на пример Минска, где в тече­ние десяти недель из ста тысяч русских евреев осталось только 6 000. Однако, военная промышленность не ощущала недостатка в рабочих. Обескровление еврейства имеет го­раздо большее политическое значение, чем их роль в во­енной промышленности. Активность партизан значительно уменьшилась с тех пор, как их сотрудничество с евреями прекратилось. Возражая против транспорта польских ра­бочих в Белоруссию, он подчеркивал их враждебное отно­шение к Германии, не отличающееся от враждебности их русских соплеменников. Политическая опасность от их при­сутствия превосходит ту пользу, которую они могли бы принести, как рабочая сила. Эта точка зрения увенчалась полным успехом. Розенберг, как представитель высшей го­сударственной инстанции, разрешил спор. В секретном письме он уведомил спорящих, что при разрешении еврей­ского вопроса экономические соображения, как правило, должны быть оставлены без внимания.

НЕМЕЦКИЕ УБИЙСТВА И КОРЕННОЕ НАСЕЛЕНИЕ

Министерство Иностранных Дел, если и не принимало непосредственного участия в уничтожении евреев, то, во всяком случае, было очень заинтересовано в успешном хо­де этой «операции».

В письме Хейдриха к Риббентропу, министру Ино­странных Дел при Гитлере (от 23 апреля 1942 г.) Хейдрих сообщал, что большая часть Восточной России очище­на от евреев, и что задачей его ведомства является те­перь, главным образом, поимка беглецов-одиночек, или тех, кто отказывался носить желтый кружок на платье. Он под­черкивает, что коренное население «приветствовало» унич­тожение евреев после того, как убедилось, что в еврейских домах находилось много продовольствия в то время, как в распределительных пунктах количество его было недоста­точно. Однако Хейдрих спешит добавить, что работа удар­ных отрядов не ограничивалась только расправой с одиноч­ками: ими предпринимались также операции в широком масштабе. Некоторые местности вполне очищены от евреев.

Заявления, будто коренное население «приветство­вало» расстрелы, несколько преувеличены. Нет сомнения, что, в общем, население было недружелюбно к евреям, но расстрелы и публичные казни пугали жителей, которые боялись, что и их очередь скоро наступит.

Антисемитская пропаганда распространяла заведомо ложные утверждения, будто евреи уклоняются под тем, или иным предлогом от военной службы, в особенности от посылки на фронт. Между тем, говорили антисемиты, вой­на эта чисто еврейская. Гитлер не враг России, а враг советских евреев, которые все являются коммунистами. Между тем, эта война, по существу, начатая против ев­реев, ведется за счет жизни коренного великорусского, украинского и белорусского населения.

Вина в развитии народного антисемитизма лежит, в некоторой доле, на советском правительстве, которое в печати замалчивало немецкие жестокости в отношении ев­реев в Германии и в Польше. Это замалчивание, перешед­шее после заключения договора Молотова и Риббентропа в полное молчание, продолжалось и во все время войны. В пра­вительственных заявлениях слово «еврей» не фигурировало, и это продолжалось даже тогда, когда число погибших ев­реев перешагнуло миллион. Скрывая жестокости немцев в отношении евреев, Советы усыпляли бдительность евреев, не знавших ни о трагедии евреев в Германии, ни о Варшавском гетто, ни о судьбе других евреев под сапогом нацизма. Сами немцы, цинично-откровенные в своих рапортах по на­чальству, удивляются количеству евреев, оставшихся на ме­стах, в твердой уверенности, что при их лояльном отношении и трудолюбии, они могут быть спокойны за свою судьбу.

Советы, за малым исключением, своевременно не эва­куировали евреев, оставляя их в военной полосе до послед­ней минуты, когда все сроки истекли, и железнодорожный состав был использован только для эвакуации правитель­ственных учреждений. Между тем еврейские юноши тыся­чами шли в Советскую армию сражаться против немцев в надежде, что их родители, сестры, жены и дети будут за­щищены. Из гражданского населения Советы эвакуировали только тех, кто мог быть им полезен, как рабочая сила. Их не трогала судьба стариков, женщин, детей. Так в годы ок­купации евреи оказались между молотом советского анти­семитизма и наковальней немецких зверств.

ТЕХНИКА УБИЙСТВ

Следуя за армией, «боевые отряды» занимали последо­вательно все города и местечки, в которых жили евреи. Бе­лоруссия и Украина входили в черту еврейской оседлости, и немцы не сомневались, что там их ждет обильная жатва. Ко­мандиры отрядов и их меньших делений, так называемых «Коммандо», знали возложенную на них задачу. Им не надо было ждать особых приказов, и они их не ждали. Первым де­лом, заняв город или местечко, они требовали к себе еврей­ских общественных деятелей и раввинов, и обязывали их к определенному сроку — очень короткому, собрать в указан­ном месте всех евреев, будто бы, для переселения. По при­бытии на место, обреченных на смерть заставляли отдать все ценности и деньги, бывшие при них. Когда все требуемое бы­ло сдано, пересчитано и зарегистрировано с немецкой акку­ратностью, давался приказ: снять и сдать одежду и белье. Совершенно нагие мужчины, женщины, дети должны были идти к месту убийства, которое обычно бывало располо­жено вблизи анти-танковых траншей. Несчастные жертвы должны были опуститься на колени на краю траншей. Иног­да их заставляли становиться во весь рост, спиной к убий­цам, державшим ружья наготове. По приказу командую­щего отрядом раздавался выстрел, и трупы падали в тран­шеи. Случалось, что падали живые, но никто о них не забо­тился. Разумеется, не было врача, который констатировал бы факт смерти. Никто не объяснял жертвам, за что их расстреливают. Никто не спрашивал об их последней воле. Когда председатель Международного суда спросил началь­ника одного из отрядов Биберштейна — как он, бывший священнослужитель, мог допустить, чтобы верующие умирали без слова утешения духовников, тот ответил: «Я не хотел метать бисера перед свиньями». Начальники отря­дов гордились тем, что перед расстрелом не допуска­лись «насилия», и что все происходило, согласно стро­гой военной дисциплине. Случайный очевидец этих невиданных до 1941-го года зверств Герман Грабе, инженер по образованию, был управляющим фабрикой в г. Столбуново (на Украине), исполнявший заказы немецкой армии. Ему приходилось много разъезжать и часто встре­чаться с нацистами, ходатайствуя о продлении жизни ев­рейским рабочим. 5-го декабря 1942 года в одну из поездок старший мастер сообщил ему о расстрелах вблизи Дубно. Подъехав, они увидели, как из грузовиков выходят мас­сами мужчины, женщины, дети. По желтым кружкам, на­шитым на спине и на груди, Грабе понял, что это евреи. Их подвели к трем вырытым ямам. Слышно было щелканье ружей. Украинская милиция и отряды чернорубашечников окружили прибывших. Евреев заставили раздеваться. Ко­мандовал один из чернорубашечников с хлыстом в руке. Одежда должна была быть аккуратно сложена и отсорти­рована. Обувь была сложена отдельно. Грабе определил, что там лежало от 800 до 1.000 пар. Раздетые жертвы стояли группами, вое члены семьи старались быть друг около друга. Свидетель не слышал воплей и плача. Он об­ратил внимание на семью из 8-ми человек, родители в воз­расте около 50 лет, дети в возрасте от одного года до 8 и 10 лет. Старшей дочери около 23 лет. Старшая женщина с белоснежной головой держала в руках годовалого мла­денца и развлекала его, распевая песни. Отец что-то го­ворил сыну 10 лет, который с трудом удерживал слезы. Когда отец, по-видимому, утешая его, показал пальцем на голубое небо, раздался приказ. Отобрали 20 человек, поста­вили их у края ямы, раздались ружейные выстрелы, те­ла падали в яму. На смену пришла другая группа, та же стрельба, новые тела покрывали еще не остывшие тела их предшественников. Расстрел продолжался весь день. Люди лежали голова к голове, один на другом. Кровь текла, омывая еще теплые тела. Многие из лежавших были живы. Заметны были их попытки пошевельнуться, некоторые вы­совывали руки, другие поворачивали головы из-под груды таких же несчастных, как они. Убийцы были так погру­жены в свою работу, что не заметили свидетеля. На утро его снова потянуло к могилам. Одна девушка заметила его, крикнула, просила принести платье и вытащить ее. Но в это время свидетель услышал шум подъезжающего авто­мобиля, увидел немецкие формы и поспешил скрыться. По дороге он услышал выстрел. Звавшая на помощь девушка умолкла навсегда.

Так происходили эти убийства, согласно «военным правилам и военной чести».

Чтобы избежать ошибки и не подвергнуть расстрелу нееврея, палачи прибегали к способу унизительному и трагическому для старейших членов еврейских общин. Ко­мандующие ударными отрядами требовали от них указа­ния, нет ли неевреев среди обреченных. Ни одно убийство не начиналось до того, пока эти старики под револьверны­ми дулами не устанавливали еврейскую национальность жертв.

Отравленные нацизмом гитлеровские роботы считали, что они исполняют государственный долг. Но и у них воз­никало чувство изумления, неловкости и уважения к жерт­вам, когда те спокойно и с достоинством шли на смерть, распевая гимны. «Странный народ!» — нередко повторя­ли начальники отрядов. На суде один из обвиняемых, опи­савши поведение евреев на расстрелах, отметил, что евреи шли навстречу смерти «с достоинством».

Иногда нервы жертв не выдерживали этого пред­смертного ожидания. Раздавались крики возмущения, без­надежная попытка борьбы на краю могилы. Тогда оче­редь наступала для хлыстов, или ружейных прикладов.

Начальники этих банд возмущались предположением, будто они сознательно, ради личных выгод, увеличивали число убитых. Они настаивали на добросовестности своих подсчетов и, как бухгалтеры, отвечали за правильный учет «без ошибок и упущений». Эта точность в указании коли­чества убитых, выражающегося в пятизначных цифрах, по­ражает и ужасает. Так, например, в Киеве в роковые дни 29 и 30 сентября 1941 года были убиты 33.771 мужчин, женщин, детей. Этим подчеркивалась точность подсчета. В Крыму в течение одного месяца с 16 ноября по 15 де­кабря 1941 года было расстреляно 17.645 евреев и 2.504 крымчаков, которых немцы считали евреями; а также 824 цыган и 212 партизан. В Белоруссии и в Балтийских странах по 15 октября 1941 года было убито 118.430 евре­ев и 3.387 коммунистов.

Караимы преследуемы не были. Наци не считали их евреями, хотя они исповедовали религию Моисея, и это проводилось немцами в доказательство их терпимости и ува­жения к свободе вероисповедания. Не вера, а кровь игра­ла решающую роль для доказательства еврейского проис­хождения. Несмотря на то, что задача отрядов состояла в искоренении всех враждебных Германии элементов, в их донесениях приводилось число еврейских жертв с указани­ем, что — такой-то город или местечко является «Judenrein» или «Judenfrei», т. е. очищенным от евреев.

ГАЗОВЫЕ ФУРГОНЫ

Когда было признано, что этот метод уничтожения не­желателен, на помощь пришла немецкая техника и наука. Были изобретены газовые фургоны, с чисто немецкой сенти­ментальностью — украшенные снаружи и помеченные сло­вом «трейлер». Внутри находились танки, выпускающие газ по мере движения. Немцы приказывали к определенному времени собраться еврейским женщинам с детьми в указан­ном месте. Там им объясняли, что их переселяют в более спокойные местности, куда в скором времени приедут их мужья. Первые дни женщины сравнительно спокойно от­носились к этим поездкам, но потом население поняло, что их обманывают. Душераздирающие сцены происходили при посадках. О них подробно рассказывают сами обвиняемые на процессе, имевшем место в Харькове 15-18 декабря 1943 года. Кстати сказать, это один из двух процессов, о которых советы дают почти стенографические отчеты. Такой же от­чет дан и о процессе в Краснодаре, в 1943 г. Однако, и в этих отчетах слово «еврей», «еврейские жертвы» совершен­но не упоминаются. Речь идет о собирательном понятии «советские народы».

Несчастные пассажиры «вагонов смерти», как их окре­стило коренное население, задыхались от газа минут через десять после того, как отправлялись в путь. Но часто ма­шина действовала плохо, и газ выделялся медленно. Тогда страдания жертв усиливались. Доктор Бекер, заведующий этими сухими гильотинами на колесах, удостоверяет в сво­их донесениях, что при исправности машин смерть насту­пала немедленно, жертвы засыпали сразу в спокойном — «мирном» состоянии. Но если машина работала плохо, жертвы долго задыхались. Смерть наступала от удушья, и на лицах погибших были отпечатки страдания. Он ставит себе в заслугу, что послал машины в Берлин для исправле­ния. Однако, и после ремонта надежды Бекера не всегда оправдывались. В этом, по его мнению, была виновата по­спешность шоферов, их желание покончить как можно ско­рее со своей неприятной обязанностью.

Немцы хорошо понимали, что не все евреи большеви­ки, не все участвуют в партизанском движении, не все саботажники и шпионы. Следует отметить характеристику, данную одним из ответственных нацистов, который указал на полнейшую лояльность евреев по отношению к немцам, на их скромность и трудолюбие. Говоря о ненависти евреев к немцам, он назвал ее явлением, которое надо было ожи­дать; но он все же утверждал, что нет доказательств того, чтобы все еврейство в целом или в его значительной части участвовало в саботаже. Их единственная вина состояла в еврейском происхождении, отличающим их от других «со­ставом крови, особенно приспособленной к восприятию боль­шевистских идей». Такая экспертиза была дана на суде юристом, экономистом и социологом Олендорфом, перед ко­торым была открыта широкая академическая дорога. Этот «особый состав крови» делал их опасными врагами Германии. Когда Олендорфу был задан вопрос, почему уби­вали детей? Он кратко ответил, что дети были бы свидете­лями смерти их родителей. Эта картина глубоко запечат­лелась бы в их памяти, и, выросши и вспоминая все пережи­тое, они не могли бы не стать врагами Германии и не мстить ей. Мы должны думать не только о настоящем, но и о бу­дущем.

Расстрелы продолжались даже при отступлении нем­цев. В некоторых местностях они даже ускорялись, так как немцы старались скрыть следы преступления и уменьшить число свидетелей. Из немецкой среды раздавались призывы о прекращении излишней жестокости. Так Государствен­ный комиссар оккупированной Восточной России в донесе­нии на имя Розенберга упоминает о случае, когда женщин и детей заперли в амбаре и подожгли его. Он считает такое поведение недостойным тех целей, к которым стремится Германия.

Почти через два года после начала «операции» удар­ных отрядов (4-го октября 1943 г.) Гиммлер в речи, обра­щенной к высшему составу СС, высказал уверенность, что «никто из них никогда не будет публично говорить о проис­шедшем. Все мы — продолжал он — были устрашены воз­ложенной на нас обязанностью, но мы выполним ее вновь, если получим соответствующий приказ».

УДАРНЫЕ ОТРЯДЫ В ПОХОДЕ

Белоруссия

Ударный отряд А, успешно выполнив свое задание в Прибалтике, перебросился в Белоруссию. Генерал Сталенекер, командующий отрядом, был уверен, что и здесь его ждет сотрудничество местного населения, готового устраи­вать погромы, как это имело место в Литве и Латвии. Од­нако, он должен был скоро убедиться в том, что здесь «ев­рейская проблема» не может быть разрешена одними пог­ромами. Обширность территории, покрытой лесами и бо­лотами, отсутствие удобных дорог, плотность населения, за­ставляли призадуматься над методами исполнения постав­ленной задачи. В одном Минске, согласно статистике 1939 года, проживало 1 000 000 евреев. Среди еврейского населе­ния был большой процент квалифицированных рабочих, необходимых для удовлетворения нужд германской армии. Однако, колебания продолжались недолго. В течение пер­вых десяти недель в Минской области было ликвидировано «собственными силами» немцев 55.000 евреев, о чем с удов­летворением сообщил в рапорте по начальству генеральный комиссар Кубэ. Кроме Минска, истребление евреев проис­ходило в Лиде, Слониме, Глебоках, Луцке, Борисове, Вилейке, Барановичах, Ханцевичах, Червине. В последнем городе — сообщается в рапорте — беспокойство и страх наблюда­лись не только у евреев, но и среди коренного населения. Поэтому трудно предвидеть последствия предпринятых мер истребления евреев. Но, как видно из последующего до­несения командира, работа отряда не была приостановлена. Дополнительно сообщается о расстреле еще 1272 евреев, включая «слишком старых и неспособных к работе». Из этого числа только 14 человек были заподозрены в совершении про­ступков или преступлений. В редких случаях командиры отрядов ссылаются на участие евреев в партизанском дви­жении, на их дерзкое поведение, на необходимость борьбы с эпидемиями, свирепствующими в гетто, или просто на обилие «излишних едоков» при скудости продовольствия.

В Белоруссии орудовали несколько ударных команд. Ударный отряд А в течение четырех дней с 7 по 11 ноября 1941 года расстрелял в Минске 6624 мужчин, женщин, де­тей; в Витебском гетто были уничтожены в декабре 1941 г. 4.090 евреев. Двух дней — 2 и 3 марта 1942 года — было до­статочно для дополнительного убийства 3.412 евреев в Мин­ске и 2.007 в Барановичах.

Отряд В ликвидировал в Минске в середине июля 1941 года 1.051 еврея. Летом 1941 г. в течение пяти месяцев были убиты вблизи Минска и Смоленска 45.467 человек, а в Витебском гетто дополнительно еще 3.000. Многие из ру­ководителей ликвидации евреев все же считали, что она не достигает конечной цели, так как часто тем или иным пу­тем евреям удавалось скрыться от расстрелов. Техническая подготовка расстрелов, по мнению других, требовала боль­шей предусмотрительности. Так один из ежедневных отче­тов об операциях отмечает:

«Ничего нельзя было бы возразить против массового уничтожения евреев, если бы техническая подготовка их и метод экзекуций не был сам по себе неудовлетворитель­ным».

Оценка эта относится к румынам, которые оставля­ли тела убитых не погребенными.

В рапорте от 4 сентября 1941 года сообщалось о рас­стреле в Минске 733 жителей, причем слово «еврей» было заменено указанием на то, что жертвы представляли со­бой «самый низкий элемент населения с преобладающей примесью азиатской крови».

Евреев убивали также из соображений общественной гигиены. Так, в местечке Городок было убито в местном гетто 394 еврея, представляющих опасность для распро­странения эпидемий. Те же основания были выдвинуты для убийства 1.025 евреев в Яновичи, 3.000 в Витебске. И то же имело место и в других городах и местечках с ев­рейским населением, где антисанитарные условия могли грозить распространением эпидемий. Здесь прибегали к расстрелам евреев, как к предупредительным мерам.

Гетто облегчали во многом работу ударных отрядов. Евреев не надо было ни разыскивать, ни регистрировать; и, кроме того, было легче сортировать будущие жертвы и извлекать из них временно пользу. В самом Минске оба гетто просуществовали в течение двух лет, благодаря то­му, что большая часть их узников состояла из ремесленни­ков, необходимых для нужд немецкой армии.

Из событий в Минской области особенно трагичными являются расстрелы евреев в Борисове, которые подробно описаны в рапорте, представленном 24 октября 1941 года офицеру германской контрразведки Лаухдзену. Накануне расстрела была устроена Белорусской полицией вечеринка в честь немцев. Слухи о предстоящем расстреле дошли до евреев. Была послана делегация к мэру, которой он обе­щал полное содействие, так как считал поведение евреев образцовым: они не только показали себя трудолюбивыми и лояльными гражданами, но даже, несмотря на их тяже­лое положение, беспрекословно внесли 300.000 рублей на­ложенного германскими властями налога. Содействие мэ­ра было безуспешным. На вечеринке свободно говорилось о предстоящем «мокром деле». Указывалось на равноду­шие местного населения к судьбе евреев.

Расстрел начался в 3 часа утра. Евреев выбрасывали из постелей, сажали в грузовики, предоставленные Бело­русской полицией. Забирали всех без разбора — детей, стариков, женщин, мужчин. Слышны были крики, стоны, плач, безнадежные зовы о помощи. На грузовиках рядом с шоферами сидели русские полицейские с автоматически­ми ружьями на перевес. Этот кортеж продолжался в те­чение целого дня. Вдоль тротуара стояли ряды женщин и детей, ждавших очереди под охраной полиции. Издале­ка раздавались выстрелы. Экзекуция продолжалась пока не было убито 6.500 евреев. Расстрелы происходили среди бела дня, на виду всего населения. Это, по мнению рапор­тующего сержанта, оказалось вредным. Зрители были оше­ломлены страшной картиной, и стояли, как оцепенелые. Но на следующее утро многие из них стали взволнованно кричать: «Кто мог приказать такое варварство?» «В чем вина несчастных евреев? Сегодня — евреи, завтра — на­ша очередь?!»

Это отношение белорусов в Борисове к еврейской трагедии можно назвать типичным для всей оккупирован­ной советской России (кроме Прибалтики). Кроме чинов полиции и некоторых специальных органов, в состав кото­рых входили явные и тайные гитлеровцы, население не оказывало помощи в истреблении евреев, но не оказывало и помощи, или хоть сочувствия его жертвам.

Украина

Если в Белоруссии население хотя и смотрело на не­мецкие зверства с ужасом, но оставалось равнодушным к трагедии евреев, то на Украине нашлось не мало убежден­ных почитателей нацизма. Украинский антисемитизм име­ет за собой почти трехсотлетнюю давность — вспомним гайдаматчинскую и Немировскую бойню 1632 года. Двад­цатый век предоставил этому вековому антисемитизму но­вые возможности. Гитлер давно обратил внимание на украинцев, а Риббентроп, его министр иностранных дел, красноречиво доказывал, что необходимо воспользоваться сепаратистскими течениями среди украинцев и привлечь их на свою сторону, прельщая идеей «свободной и неза­висимой» Украины. Во время немецкой оккупации украин­цы занимали в этом отношении среди народов Советского Союза второе место после Прибалтики. По подсчетам про­фессора Серафима, эксперта по еврейским делам при Во­сточном комиссариате, нашествие немцев опустошило ев­рейское население Украины на 150-200 тысяч душ. В пись­ме на имя генерала Томаса, начальника учреждения, кото­рому была вверена забота об индустриальном обслужива­нии армии, один из его инспекторов указал на то, что поч­ти все евреи являются ремесленниками, и по существу почти все ремесленники — евреи. В очень робких выраже­ниях он обратил внимание на то, что ликвидация евреев повлечет за собой роковые последствия для всей военной промышленности. Автор письма не отрицает ненависти ев­реев к немцам, но указывает, что в действиях своих евреи не выявляют своих чувств — они не саботажники. Если среди евреев попадаются исключения, то все же нельзя утверждать, что всё еврейское население представляет со­бой какую-то опасность для немецкой армии.

В заключение автор письма следующим образом опре­деляет положительные и отрицательные итоги антиеврей­ских «операций». К положительным результатам должна быть отнесена «ликвидация» излишних едоков и той части населения, которая «бесспорно ненавидит немцев». К от­рицательным он относит уничтожение ремесленников, край­не необходимых для военной промышленности, а также то, что мера эта является поводом к антигерманской про­паганде заграницей, а в оккупированных областях способ­ствует озверению воинских чинов, производящих экзеку­цию.

Приговор Военного Суда, рассматривавшего дело о 23-х командирах ударных отрядов, считает, что прог­рамму истребления евреев делало «особенно дьявольской» то обстоятельство, что истребление происходило не во время хаоса сражений, а после того, как военные дей­ствия были закончены. На Украине экзекуции начались только через месяц после начала оккупации, когда могло казаться, что жизнь вошла в свое нормальное русло. На­ряду с убийством евреев, практиковалось также похище­ние еврейских детей, по внешности не имевших типиче­ских еврейских признаков. Дети отбирались от присуж­денных к смерти родителей и отсылались в Германию, где из них собирались воспитывать «настоящих» немцев.

В Западной Украине и Галиции ударный отряд «С» окончил свои операции к июлю 1941 г. и четыре из его меньших отделений, так называемых «коммандо» двину­лись по направлению к Советской Украине, успев в на­чале июля занять Житомир, Коростень, Бердичев, Вин­ницу и Радомысль.

Житомир

Прежде всего немецкие военные власти решили ог­радить местное население от евреев, но уже на сове­щании военных и гражданских властей 8-го сентября 1941 года было решено принять радикальные меры. Во исполнение этого, на следующий день, еще на рассвете, в 4 часа утра еврейские кварталы были оцеплены украин­ской милицией. 3.154 евреев были выведены на улицу, предварительно зарегистрированы, посажены в фургоны и отвезены к месту расстрела, где они должны были сдать деньги, ценности, одежду, белье. Жатва, оказавшаяся до­вольно обильной (она весила от 50 до 60 тысяч фунтов) предназначалась для «немецкого благотворительного фон­да», но наличные деньги и ценности были переданы «коммандо» 4 А, производившей экзекуцию. Оставшиеся в жи­вых евреи были переселены в гетто.

Кроме Житомира, гетто были устроены в Коростене, Бердичеве, Умани, Виннице, Радомысле. Санитарные усло­вия были повсюду ужасающими. Свирепствовали эпидемии, и немцы вынуждены были опять принять свои профилак­тические меры, как это имело место в Белоруссии — рас­стрел больных и поджог очагов заразы. В этом Украинская милиция усердно сотрудничала с немцами.

Аналогичные меры с некоторыми вариантами были при­няты и в других городах Украины.

В Днепропетровске к приходу немцев оставалось толь­ко 30.000 евреев, из которых в первой половине октября 1941 года были расстреляны 10.000, а через некоторое вре­мя было дополнительно уничтожено 1.000 евреев. В рас­стреле участвовала местная полиция.

Киев — Бабий Яр

Вместе с наступающей армией 19 сентября 1941 года в Киев прибыла небольшая часть ударного отряда в соста­ве 50 человек. За ними следовали главные силы, которые вошли в столицу Украины 25 сентября 1941 года. Немец­кие власти тотчас же «прощупали» отношение местного на­селения к евреям: оно оказалось враждебным. Немцы объ­ясняли это отношение лучшим экономическим положением евреев по сравнению с другими и тем, что они, будто бы, были информаторами и агентами Советов, а также прини­мали участие в многочисленных поджогах и взрывах, про­исходивших во исполнение советской политики разрушения тех городов, которые неминуемо должны перейти в руки врага. 20 сентября в Киеве взорвалась мина, заложенная в доме, где помещалась главная квартира германской артил­лерии, и это повлекло за собой очень значительное количе­ство немецких жертв. 24-го сентября была взорвана глав­ная квартира штаба армии. В обоих случаях взрывы соп­ровождались большими пожарами, с которыми было труд­но бороться из-за разрушенного водопровода. По утвержде­нию немцев, население Киева «ожидало от них акта возмез­дия евреям», и это побудило оккупационные власти принять решительные меры. Украинской полицией были расклеены плакаты, обязывающие евреев явиться 29 сентября в 8 часов утра к определенному месту, откуда их повели к Бабьему Яру, пустынному месту в пригороде Лукьяновка, недалеко от еврейского кладбища. За неповиновение приказу пола­галась смертная казнь. Одновременно с целью дезинформа­ции распространялись слухи о переселении евреев в дру­гое, предназначенное для них место. Немцы признают, что они ждали, что приказу последуют тысяч шесть, и что они были поэтому крайне удивлены, когда увидели улицы, за­полненные мужчинами, женщинами, детьми с котомками под руками и крошками детьми на руках, спешившим к ожидающим их братским могилам. В один день палачи не могли справиться со своей задачей, и расстрелы продолжа­лись два дня. Могилы приняли 33.771 жертв этой невидан­ной вакханалии, производившейся под командой полковника алкоголика.

Обильная добыча была передана благотворительному фонду нацистской партии, а небольшая часть была отдана городу для беднейшего населения. Отцы города приняли этот дар убийц. Не смотря на то, что в Бабьем Яру были убиты только евреи, и вся операция с начала до конца была направлена исключительно против евреев, Чрезвычайная Государственная Комиссия по расследованию нацистских зверств в Киеве, назначенная Украинским Советским Прави­тельством, в заключении, опубликованном 1-го марта 1944 г. ни разу не упоминает евреев, как жертв, а говорит только о «тысячах мирных советских граждан», поведенных к Бабьему Яру и там расстрелянных.

Операция в Киеве, успешно выполненная отрядом 4 А, одной из частей Einsatzgruppe «С» под командой полковни­ка Павла Блобеля, не осталась незамеченной. Фельдмаршал Рейхенау, автор приказа, о котором было сказано в начале статьи, оценил самоотверженную работу отряда и его ко­мандира, но сам Блобел не мог не признать, что к «несча­стью», ему приходится выслушивать «более или менее при­глушенные упреки» за его «последовательное поведение» в разрешении еврейской проблемы.

Харьков

Харьков был занят нацистскими войсками 24 октяб­ря 1941 года. По данным Рейтлингера, автора известной книги «The Final Solution» к этому времени в Харькове про­живало не более 20.000 евреев. Точных данных для оспари­вания этой цифры нет, но С. Шварц, автор книги «Антисе­митизм в Советском Союзе», вообще оспаривает статисти­ческие данные, приводимые Рейтлингером, как сильно уменьшенные. Комендант Харькова не был склонен устраи­вать в Харькове гетто, но приказал евреям переселиться в течение двух дней (от 14-16 декабря 1941 г.) в оставленные без присмотра рабочие бараки вне городской черты. Там евреям была предоставлена свобода умирать без возмож­ности заработка и без продовольствия. Зимой им приходи­лось в жалкой одежде, часто без обуви идти в город и вы­прашивать копейки на пропитание. Входить в дома было строго запрещено. Многие из них замерзали или теряли ос­татки сил и здоровья. Эпидемия, начавшаяся в этих рабочих бараках, в конце концов, заставили немцев поджечь их. В них обнаружили огромное количество замерзших трупов. В рапорте от 4 февраля 1942 г. сообщается о мерах приня­тых для расстрела оставшихся в живых евреев, но данных о самом расстреле нет.

Одесса

Как ни хотелось Оллендорфу, начальнику ударного от­ряда «Д», проявить свою преданность фюреру уничтоже­нием евреев в Одессе, ему это не удалось, так как румыны, союзники немцев, его опередили. Сначала еврейское населе­ние было заперто в гетто.

Румыны вошли в Одессу 16 октября 1941 г. События в Одессе развивались почти также, как в Киеве. 22-го октяб­ря здесь взорвалась заложенная мина, разрушившая здание, где помещался главный штаб румынской дивизии. Антоне­ску — румынский диктатор немедленно издал приказ о рас­стреле ста евреев за каждого убитого румынского солдата и двухсот за убийство офицера. В итоге — 26.000 евреев было расстреляно в течение двух дней, от 23 до 25 октября. Следует отметить, что, расстреливая русских евреев, ру­мыны щадили своих соотечественников.

В журнале «Цукунфт» (ноябрь 1961 г.) напечатана статья Иосифа Кисмана о событиях в Одесском районе по данным военного суда над Антонеску в Бухаресте. Кроме расстрелов, в приказе предписывалось брать в качестве за­ложников по одному члену из каждой еврейской семьи. Жертвы расстреливались и вешались публично. Повешено было 5.000 человек, преимущественно евреев. Тюрьмы бы­ли переполнены. В них находились в ожидании решения своей участи 20.000 человек, почти все евреи. Один из свиде­телей на суде показал о поджоге четырех магазинов, пере­полненных людьми. В пригородах — Березовке и Васильево был устроен для евреев лагерь смерти. Отношение местно­го населения к евреям было недружелюбное. Евреи поги­бали не только от виселицы и расстрелов, но и от голода, холода и истощения. Не хватало рабочих для закапывания трупов, и евреев заставляли сжигать трупы погибших, в ожидании своей очереди. Убийства продолжались с начала декабря, с перерывом на Рождество, до февраля 1942 года.

ДРУГИЕ ГОРОДА НА УКРАИНЕ

В Чернигове до войны еврейское население исчислялось в 70.000 человек, из которых к приходу немцев осталось 10.000. После ухода немцев в городе осталось только 260 ев­реев. После первой экзекуции, часть евреев, успевших вовремя скрыться и уверенных в своей безопасности, верну­лись обратно в Чернигов. Но ударное «коммандо», приехав­шее вновь для проверки, обнаружило 49 евреев, которые были расстреляны на следующий день (24 октября 1941 г.).

До 2-го ноября 1941 г. ударная команда 5, действо­вавшая в Полтаве и ее окрестностях, расстреляла 4.372 еврея. Подобные операции происходили в Днепропетровске, Днепродзержинске, Верхнеднепровске, Ново-Макеевке, За­порожье и Никополе. В Днепропетровске из 100.000 еврей­ского населения к приходу немцев осталось только 30.000, остальным удалось скрыться. Из числа оставшихся 10.000 евреев были расстреляны.

КРЫМ И КАВКАЗ

В чрезвычайно-секретном донесении от 2 января 1942 года начальник государственной охраны сообщает, что Сим­ферополь, Евпатория, Алушта, Каразубазар, Керч, Феодо­сия и другие поселения в западном Крыму были «очищены» от евреев «judenrein». В течение одного месяца (от 16 но­ября до 15 декабря) были убиты 17.645 евреев, а всего удар­ными командами со времени начала операции было рас­стреляно 86.632 жертв. Точных данных о составе убитых этот секретный рапорт не дает, но из вышеприведенных данных видно, что приблизительно 95% погибших состав­ляли евреи.

В северной части Крыма действовала, главным обра­зом, охранная полиция. Четыре отряда были заняты чист­кой местности от евреев. Для успешности дела охранная полиция устраивала осведомительные центры из местных жителей, которые должны были информировать о выезде старых жителей и прибытии новых поселенцев, в частности, о скрывающихся евреях. Более трехсот таких, избегающих смерти, евреев было обнаружено и расстреляно в Симфе­рополе. Всего в Симферополе было убито 10.000 евреев.

На Кавказе, как и в других местах, евреев вызывали к определенному месту под предлогом переселения. В Кис­ловодске, Пятигорске и Ессентуках евреям было приказано собраться 9-го сентября 1942 года. В Кисловодске в указан­ном месте собралось 2.000 мужчин, женщин и детей. Точ­ное количество евреев, взятых в двух других городах, не установлено, но в глубокой яме в минеральных водах, куда их всех отправили, уже после ухода немцев было обнару­жено 6.000 еврейских трупов. Среди них были представи­тели еврейской интеллигенции из Ленинграда, эвакуирован­ные для безопасности на Кавказ.

Среди найденных после войны немецких документов, была обнаружена географическая карта, указывающая дви­жение ударных отрядов, и города, и поселения, где они «работали». Возле каждого места их пребывания был на­рисован гроб, на крышке которого старательная рука обоз­начила количество еврейских жертв. Это — единственный памятник жертвам германских преступлений, и он остав­лен потомству самими убийцами. Попустители этих убийц и укрыватели того, что 90% всех жертв были евреи, кото­рых не эвакуировали, когда это было возможно, памятни­ка этим жертвам не соорудили. В первые дни после ухода немцев, Н. Хрущев, бывший в то время всесильным сек­ретарем коммунистической партии на Украине, обещал та­кой памятник погибшим евреям поставить. Но это обеща­ние осталось неисполненным и теперь его стараются забыть.

Подобные пожелания высказывались и позднее. Все они оставались мертворожденными. Но молодой поэт Евту­шенко воздвиг над Бабьим Яром «памятник нерукотвор­ный». Пусть, — читаем мы в его стихотворении «Бабий Яр», — на этом месте одного из величайших массовых бедствий человечества нет гранитной плиты, посвященной невинным жертвам, пусть над ним только

«Шелест диких трав,

Деревья смотрят грозно, по-судейски».

«Всё молча здесь кричит»,

и поэт услышал чуткой совестью своей этот молчаливый крик и заставил услышать его всех тех, которые были глухи, или представлялись глухими.

«Бабий Яр» Евтушенко — эпитафия над всеми жерт­вами немцев в эти трагические годы. Каждый из нас должен иметь право честно и искренне повторить слова поэта:

«И сам я, как сплошной беззвучный крик

Над тысячами тысяч погребенных,

Я — каждый здесь расстрелянный старик,

Я — каждый здесь расстрелянный ребенок,

Ничто во мне про это не забудет!»

Забыть мы не имеем права не только из чувства пиетета к памяти несчастных жертв, но и из-за заботы о бу­дущих поколениях.

ОТ РЕДАКЦИИ. Автор настоящей статьи Анатолий Александрович Гольдштейн скончался в Нью-Йорке 25 фев­раля 1967 года. По специальности адвокат-криминалист, А. А. Гольдштейн был одним из главных сотрудников Ин­ститута по Еврейским Делам при Всемирном Еврейском Конгрессе, и его статья основана на отчетах процессов гер­манских военных преступников и других материалах, со­бранных Институтом.

ИОСИФ ГАР. ЕВРЕИ В ПРИБАЛТИЙСКИХ СТРАНАХ ПОД НЕМЕЦКОЙ ОККУПАЦИЕЙ (1941-1944 гг.)

Накануне второй мировой войны население трех при­балтийских республик составляло пять с половиной миллио­нов, из них евреев было в Литве 150-160 тысяч, в Латвии 94 тысячи, в Эстонии 4% тысячи всего 250 тысяч. По своему происхождению и характеру еврейское население Прибал­тики было чрезвычайно пестро.

Еврейство Литвы в течение своей 700-летней истории проживало до первой мировой войны под властью литовских великих князей, затем под унией Литвы и Польши и под царской властью России. Латвийское еврейство состояло из двух основных групп: в юго-восточной части Латвии — Лат­галии большинство евреев находилось под влиянием русской культуры, а курляндские евреи жили в сфере немецкого вли­яния. Самым молодым и малочисленным еврейским коллек­тивом в Прибалтике был Эстонский.

Местные евреи всегда играли большую роль в социаль­но-экономической жизни прибалтийских стран. После того как эти страны приобрели независимость после первой ми­ровой войны (Литва — 16 февраля 1918 г., Латвия — 18 ноября 1918 г., Эстония — 24 февраля 1918 г.) евреям пришлось приспособиться к создавшейся новой экономиче­ской обстановке. Несмотря на антиеврейские тенденции, господствовавшие в политике реакционных правящих кру­гов, евреям удавалось в течение ряда лет сохранять за собой влиятельные позиции в торговле и промышленности.

Процесс вытеснения евреев из хозяйственной жизни балтийских стран принял острые формы после того, как де­мократические конституционные системы управления были упразднены и установлены были диктаторские режимы. Бы­стрый рост нацизма и приход Гитлера к власти в Германии оказали заметное влияние на расширение и углубление ан­тисемитских настроений в Прибалтике. А коммунистический режим, длившийся в трех Прибалтийских республиках лишь один год (1940-1941), мы имеем право рассматривать, как сопровождавшуюся глубокими последствиями прелюдию к трагедии истребления евреев, начавшейся вскоре после не­мецкого нашествия на Сов. Россию в июне 1941 года.

I. СОВЕТСКОЕ ВЛАДЫЧЕСТВО 1940-1941 г.

В результате пакта Гитлера и Сталина и других се­кретных дополнений к нему (см. книгу автора «Как произо­шло в Литве» (идиш), стр. 22 и 33-34), — Прибалтика ста­новится сферой влияния Советской России, которая с нача­ла второй мировой войны устраивает там свои военные базы, а 15-го июня 1940 г., на следующий день после паде­ния Парижа, в пределы Литвы вступила Красная Армия; одновременно были оккупированы советами Латвия и Эсто­ния. Во всех прибалтийских (Странах были отменены дейст­вовавшие режимы и созданы временные правительства. В июле 1940 г. во всех трех республиках была произведена избирательная комедия в «народные сеймы». Уже на первом заседании каждого из «сеймов» было решено отправить в Москву делегации, которым поручалось «просить» Верхов­ный Совет принять эти страны в состав СССР. Верховный Совет, разумеется, не замедлил удовлетворить эти «прось­бы» и все три республики были инкорпорированы в состав Советского Союза.

Вскоре после этого была проведена национализация промышленных предприятий, торговых фирм, капиталов, больших жилых домов. Проведена была также новая аг­рарная реформа. Деятельность всех общественных органи­заций и группировок как общих, так и еврейских, — кроме коммунистов, — была тотчас приостановлена. Все органы печати, кроме коммунистической, были ликвидированы. По­всеместно началась волна массовых арестов, не только от­ветственных представителей старого режима, но и обще­ственных деятелей, игравших активную роль в ликвидиро­ванных организациях и учреждениях. Тюрьмы заполнились тысячами арестованных. Начался наплыв в Прибалтику со­ветских чиновников и комиссаров. Бывшие владельцы на­ционализированных домов, магазинов и фабрик высланы были из больших городов в провинцию.

Советизация прибалтийских стран повлекла за собой далеко идущие изменения во всех областях жизни еврейско­го населения. Коммунистический режим сильно нуждался в интеллигентных работниках, и в органы хозяйственного, ад­министративного и судебного аппарата было вовлечено немало евреев. Хотя национализация главных отраслей хозяй­ства была направлена против всей буржуазии, без различия вероисповедания и национальности, она нанесла особенно тяжелый удар широким слоям еврейского населения. В Лит­ве, например, из 986 национализированных промышленных предприятий 560, т. е. 57%, принадлежали евреям. Из 1.593-х национализированных торговых фирм евреям при­надлежали 1.320 (83%). Большой материальный ущерб при­чинила евреям национализация домов и капиталов, а также аграрная реформа. Таково же было положение в Латвии и Эстонии. Без преувеличения можно утверждать, что нацио­нализация уничтожила вековые хозяйственные позиции ев­реев в Прибалтике и что на пороге гитлеровской эпохи, при­несшей еврейству физическое истребление, советский режим уже разрушил все основы еврейской экономики.

Чрезвычайно бурный характер имел финал советского владычества в Прибалтике. Уже в начале весны 1941 г. ор­ганы НКГБ в Балтийских странах принялись в спешном по­рядке составлять и представлять центру списки «контрреволюционных элементов» по каждой из этих стран. В еврей­ской среде в эти засекреченные списки обычно зачислялись: 1) руководители сионистских организаций и постоянные со­трудники сионистской печати, 2) видные бундовские деяте­ли и писатели, 3) руководители еврейских милитаристских формаций (Союз еврейских участников борьбы за незави­симость страны, Союз еврейских комбатантов, «Бетар», «Эл-Ал», ревизионисты).

В середине июня 1941 г. за неделю до вторжения нем­цев, в балтийских странах началась спешная депортация «неблагонадежных» элементов в Сибирь и другие области азиатской России. Из Литвы власти выслали в Сибирь око­ло двадцати тысяч литовцев и около пяти тысяч евреев. Из Латвии депортации подверглось несколько тысяч евреев, а из Эстонии около пятисот евреев.

Несмотря на то, что депортации в Прибалтике косну­лись тысяч евреев, — местные антисемиты пытались изо­бразить самый акт депортации, как «акт мести» со стороны местных евреев, направленный против местных уроженцев. Эта версия получила широкое распространение. Воинствую­щий антисемитизм использовал ее утверждая, будто депор­тацией руководили «еврейские» энкаведистокие органы. В связи с этим в напряженной атмосфере Прибалтики нена­висть к евреям дошла до точки кипения как-раз в тот мо­мент, когда 22 июня 1941 г. началось наступление Гитлера на Советскую Россию.

II. ГОДЫ КАТАСТРОФЫ — 1941-1944

ЛИТВА

Уже в течение первой недели немецко-советской войны вся Литва была занята немцами. Когда был учрежден Райхскомиссариат «Остланд», Литва стала его составной частью под названием «Генеральный округ Литва». Главным комис­саром Литвы назначен был д-р Адриан фон-Рентельн, с ре­зиденцией в Ковно, переименованном немцами в Кауэн. Нем­цы организовали административный аппарат из местных прогитлеровских элементов, во главе которых был постав­лен бывший генерал литовской армии Петрас Кубилиунас.

Расправа с евреями в оккупированных территориях Во­сточной Европы — в том числе в Литве, Латвии и Эстонии — была возложена главным образом на так назыв. «Айнзац-группы», специально созданные немцами при выработке планов нападения на Советскую Россию. Их задачей была ликвидация в оккупированных областях целых националь­ных групп и, прежде всего, евреев. «Айнзац-группа А» при­числялась к северной немецкой армии и действовала в При­балтике. Отчеты, которые «Айнзац-группы» регулярно по­сылали в Главное Управление в Берлине с конца июня 1941 г. вплоть до апреля 1942 г., содержат сведения об истреблении еврейского населения в Литве и других при­балтийских республиках. Существенные данные по истории гибели еврейских поселений в Прибалтике мы находим так­же в отчете шефа «Айнзац-группы А», С. С. главы брига­ды Шталекера, охватывающем период с конца июня до 15-го октября 1941 года.

21 июня 1941 г. «Айнзац-группа А» двинулась с немец­кой армией на северный отрезок советского фронта. 25 июня Шталекер со своей группой был уже в Ковно, которое не­мецкие войска заняли днем раньше. «Айнзац-группы» сопро­вождали также первые отряды немецких войск, занявшие Либаву, Митаву, Ригу, Тарту (Дерпт) и Таллин (Ревель).

Ковно

Немцы заняли Ковно 24 июня 1941 г. Военные операции совершались с молниеносной быстротой и лишь очень не­многим евреям удалось своевременно эвакуироваться в глубь советской России. Пытавшиеся бежать были в боль­шинстве застигнуты продвигающимися вперед отрядами немецкой армии. Многие евреи были задержаны членами ли­товских националистических дружин и тут же уничтожены. Небольшому числу беглецов удалось вернуться в Ковно. В руки гитлеровцев попало в Ковно около 35 тысяч евреев.

С 24-го на 25-е июня в предместье Вильямполь (Сло­бодка) с большой жестокостью было истреблено около ты­сячи евреев. Десятки евреев были замучены на смерть на Битовском проспекте и в других местах. Во всех частях го­рода было арестовано до 10 тысяч мужчин, женщин и детей. Арестованных свозили на седьмой форт старой ковенской крепости и в начале июля около семи тысяч евреев было там перебито; несколько тысяч женщин и детей перевели на 9-й форт, оттуда их позже освободили. Сотни арестованных ев­реев были потом убиты в тюрьмах.

8 июля Гестапо вызвало несколько еврейских общест­венных деятелей и объявило им, что все ковенские евреи должны в течение одного месяца, — с 15 июля по 15 авгу­ста, — переселиться в гетто, которое будет находиться в предместье Слободка. Через несколько дней этот приказ был развешен на всех улицах города. Для организации пе­реселения в гетто евреям было предложено выбрать коми­тет, который впоследствии получил название «Совета ста­рейшин еврейской общины в гетто». По просьбе членов сове­та, во главе его стал доктор Эльхонон Элькес. В ведении со­вета находились «гетто-полиция», отделы труда, хозяйства, продовольствия, квартирный, охраны здоровья и социаль­ного обеспечения, а короткое время также школьный отдел и суд. Летом 1943 г., когда гетто превратилось в концлагерь и перешло в ведение c.-с., наиболее важные функции Совета перешли к лагерному управлению и его начальнику Оберштурмбанфюреру Геке. Д-р Элькес, получивший титул «Обер-Юде» выполнял функции связи между населением гетто и комендантом лагеря. В состав Совета старейшин входили адвокаты Л. Гарфункель и Я. Гольдберг, раввин Снег, раввин Шмуклер, Г. Левин и др.

В приказе о переселении в гетто было также указано, что евреи должны носить желтые нашивки, что им воспре­щается появляться на улицах с 8 ч. веч. до б час. утра и что конфискуются все принадлежащие евреям радиоаппараты.

17 июля 1941 г. Комиссаром города был назначен фю­рер бригады С. А. Ганс Крамер, а референтом по еврейским делам фюрер штурмовиков С. А. Иордан. Для связи между магистратом и еврейским населением был назначен литовец Каминскас.

Городской комиссар тотчас же по вступлении в долж­ность издал приказ, по которому евреям запрещалось хо­дить по тротуарам, а только по мостовой, пользоваться публичными средствами передвижения, иметь телефон, дер­жать христианскую прислугу, покупать продукты на база­рах, передавать или продавать христианам свое имущест­во. Нарушение этих предписаний каралось смертью. Насе­ление гетто первоначально составляло 29.760 душ. В тече­ние двух с половиной месяцев здесь проводились «ликвида­ционные акции», которые стоили жизнь тринадцати тысячам евреев. 28 октября состоялась «большая акция»: в этот день было отобрано свыше девяти тысяч мужчин, женщин и де­тей, которые были убиты на девятом форту. После этой «большой акции» в гетто оставалось 17 тысяч душ.

В ноябре-декабре 1941 года в Ковно привезли около 30 тысяч иностранных евреев, — главным образом из Франк­фурта, Берлина, Бреславля и других мест. Всех их убили на 9 форту.

В начале 1942 г. из Корейского гетто были депортиро­ваны в Ригу около пятисот человек на принудительные ра­боты, а в конце октября 1942 были вновь высланы в Ригу 300 человек. 26 октября 1943 три тысячи человек отправле­ны были на работы в эстонские концлагеря Клогу, Вайвери и другие.

После депортаций в Эстонию гетто превращено в «кон­центрационный лагерь Кауэн». Оно было тогда изъято из юрисдикции ковенского городского комиссара и С. А.-дру­жин и перешло в руки С. С. К концу 1943 г. началось мас­совое выселение из гетто в рабочие лагеря, на аэродром в ковенском предместье Алексот, в предместье Шанцы, в Кейданы, на железнодорожную станцию Палемона по близости Ковно, в Кошедары. 27 и 28 марта 1944 г. в гетто и в лаге­рях проведена была новая «акция», жертвами которой были дети моложе 12-ти лет, мужчины и женщины — старше 55-ти и инвалиды. Погибло около двух тысяч душ.

В июле 1944 г., когда началось успешное советское на­ступление, и линия фронта стремительно приблизилась к Ковно, немцы приступили к новым депортациям и ликвида­ции населения гетто и рабочих лагерей. Многим жителям гетто удалось укрыться в бункерах и других укрытиях, но немцы пустили в ход самые жестокие меры, чтобы обнару­жить укрывшихся евреев. Несколько тысяч евреев, которым удалось спрятаться, погибли в огне в своих укрытиях. Око­ло восьми тысяч евреев немцы депортировали в Германию. Мужчины были отправлены в концлагерь Дахау, женщины в лагерь Штутгоф, под Данцигом. До 80 процентов депор­тированных в Германию ковенских евреев погибло в лаге­рях, лишь горсточка их дождалась освобождения. Женщи­ны были освобождены советами в январе 1945 г., мужчин в конце апреля того же года освободили американцы.

В общем итоге из 35.000 ковенских евреев, очутивших­ся в руках наци, уцелело всего несколько тысяч, остальные погибли смертью мучеников.

Принудительные работы. Обитатели гетто были вы­нуждены выполнять различные работы для немцев. Как бы тягостен ни был этот труд, люди цеплялись за него в надеж­де, что это отсрочит их гибель. Но каждая «акция», обре­кавшая на гибель здоровых и работоспособных мужчин и женщин, наносила этим иллюзиям один удар за другим.

Гетто жило впроголодь, и евреи охотно шли на такие работы, которые давали возможность завязать сношения с христианами, чтобы купить у них кой-какие съестные при­пасы, которые можно бы было тайком при возвращении пронести в гетто. Во многих местах, однако, это не удава­лось и после долгого, мучительного труда люди возвраща­лись домой с пустыми руками.

На работы посылались мужчины от 14 до 60 лет и жен­щины от 15 до 55. Люди, обязанные выполнять трудовую по­винность, составляли свыше 60% населения гетто. Самые тяжкие условия работы выпали на долю тех, кто был при­креплен к ковенскому аэродрому. Там работа шла и днем, и ночью в жуткой обстановке. Аэродром находился на рас­стоянии 5-6 километров от гетто, и рабочим приходилось ежедневно совершать пешком десять-двенадцать километ­ров. Работало на аэродроме ежедневно несколько тысяч ев­реев. В гетто сложились народные песни, оплакивавшие тя­желую долю «аэродромщиков».

Десятки небольших еврейских рабочих бригад обслу­живали немецкие военные единицы, городские фабрики и т. д. В самом гетто функционировали «Большие мастер­ские», где полторы тысячи мужчин и женщин выполняли заказы Вермахта и других военных единиц. Несколько сот евреев работало в «маленьких гетто-мастерских», обслужи­вавших нужды населения гетто.

Социально-экономическое положение

Недельный продовольственный паек, установленный ковенским городским комиссаром на каждого жителя гетто, составлял 700 граммов хлеба, 125 гр. мяса (преимущест­венно конины) и 125 гр. муки. Время от времени выдавалось по несколько килю картофеля. Те, которые выполняли рабо­ту, получали небольшой дополнительный паек. Чтобы не умереть с голоду жители гетто вынуждены были прибегать к нелегальным способам добывания пищи, но это могли де­лать только те, кто работал в городе. Люди умудрялись, улучив минуту уйти с работы, снять с себя желтую нашив­ку, пробраться в ближайший христианский дом и там при­обрести кой-какие продукты. Многие, однако, попадали при этом в руки литовской полиции, которая передавала их ге­стапо, и там их расстреливали.

Большую роль в снабжении гетто играла контрабанда, доставлявшаяся через ведущую в гетто ограду. Завелись специалисты по «торговле через ограду», у которых были связи с местными спекулянтами-христианами, поставлявши­ми продукты. В эти сделки были втянуты стражники, охра­нявшие доступ в гетто и получавшие за свое содействие хорошую плату.

Разными путями добывали себе пропитание жители гетто. Люди, работавшие в лучших рабочих бригадах, умуд­рялись, идя на работу, захватить с собой что-нибудь из одежды, обуви, белья или домашней утвари, чтобы продать кому-нибудь из работавших рядом с ними христианам или обменять на продукты. На обратном пути приходилось из­ловчиться, чтобы пронести в гетто нелегально добытую еду. В гетто появились посредники, которые снабжали людей, работающих в удобных местах, различными вещами для продажи в городе. Другие посредники перепродавали конт­рабанду в тайные лавочки или отдельным лицам.

Во время, свободное от трудовой повинности, еврейские ремесленники выполняли на дому частные заказы, работая на своих соседей по гетто и на продажу из гетто. Рабочие шили шапки, головные платки, передники и пр. для сбыта в деревнях; в эту индустрию были втянуты многие, преиму­щественно женщины. После первой волны массовых истреб­лений жизнь уцелевших в гетто некоторым образом стаби­лизировалась, и в этой своеобразной обстановке начался процесс дифференциации, — сформировались какие то со­циальные слои. Стали возникать конфликты. К новой «ари­стократии» принадлежали высшие чины гетто — админист­рации, руководители крупных и лучших бригад, а так­же те, которые занимались спекуляцией в большом масшта­бе и стали «богачами». Работавшие на аэродроме и в других трудных местах с завистью и ненавистью смотрели на этих «избранных».

В виду того, что немцы считали евреев ремесленников наиболее полезным элементом, сотни евреев — бывших ла­вочников, торговцев, людей свободных профессий — станови­лись столярами, каменщиками, сапожниками и другими ре­месленниками. Следует отметить большую заслугу школы, устроенной под руководством деятеля ОРТа, агронома Якова Олийского.

Сопротивление. В 1942 г. в среде организованной моло­дежи созрела мысль вырваться из гетто и примкнуть к со­ветским партизанским отрядам в лесах, в районе Вильно. Осуществление этого плана было затруднено тем, что очаги партизанского движения находились далеко от Ковно и было крайне рискованно пускаться в столь далекий путь, где лег­ко можно было попасть в руки литовцев, относившихся к евреям враждебно и выдававших каждого задержанного ев­рея в Гестапо.

Летом 1943 г. слухи о восстании в варшавском гетто и советские победы на восточном фронте дали толчок парти­занскому движению в ковенском гетто. К этому времени в гетто образовался подпольный комитет для поддержки пар­тизан, в состав которого вошли представители нелегальных общественных группировок. С осени 1943 года до весны 1944-го из гетто удалось вырваться нескольким сотням мо­лодых людей, примкнувших к различным партизанским от­рядам и геройски боровшихся с наци. В ряде мест им приш­лось пережить много неприятностей от антисемитски наст­роенных партизан.

Руководителем партизанского движения в гетто был Хаим Елин. В апреле 1944 г. он попал в руки Гестапо и был убит. После войны советское правительство посмертно на­градило орденом Отечественной войны Елина, а также двадцать погибших бойцов из подпольного комсомола в Ковно за их деятельность во время немецкой оккупации, в том числе Меера Лурье, Або Дисконта, Эли Шмуэлева и Из­раиля Мильштейна.

Кроме членов организации партизан, в конце 1943 г. и в начале 1944 удалось бежать из гетто отдельным евреям и небольшим группам, для которых приготовили убежище их друзья — христиане. Около ста евреев из гетто скрыва­лись в бункере вблизи местечек Юрбурга, но немцы летом 1944 г. выследили их и почти всех расстреляли.

Однако, число евреев, которым удалось вырваться из гетто было относительно невелико; стали подумывать о том, как бы в самом гетто соорудить т. наз. «малины» (специаль­ные укрытия, бункеры), где можно было бы укрыться в мо­мент несчастья. Их строили большей частью под полом жилья или дома соседнего с жильем. Необходимо было за­готовить там запасы воды (в больших бункерах были внут­ри колодцы) и съестных припасов, так как пребывание в убежище должно было быть рассчитано на длительное вре­мя. В некоторых «малинах» имелись радиоаппараты для поддержки связи с внешним миром. Наряду с частными «малинами», рассчитанными на несколько семейств, суще­ствовали также общественные «малины», сооруженные не­легальными группировками для своих членов. Многие соору­жения были сделаны так искусно, что во время ликвидации гетто, гестаповцам не удалось их обнаружить даже при помощи полицейских собак. Тогда они подожгли и взорвали многие жилые дома в гетто вместе с этими «малинами».

С движением сопротивления связано и происшествие на 9-ом форту в нескольких верстах от Слободки. После не­мецких поражений на советском фронте они торопились за­мести следы своих злодеяний. Сожжение трупов на 9-ом форту было поручено бригаде, состоявшей из 60-70 человек. Кроме нескольких десятков евреев-советских военноплен­ных, все остальные в бригаде были жители ковенского гет­то, частью задержанные на пути к партизанским отрядам. Они сжигали ежедневно около 400-500 трупов убитых; всю работу надлежало закончить к весне 1944 г. Несомненно, по выполнении этой работы Гестапо расстреляло бы всех уча­стников бригады, чтобы не осталось в живых ни одного свидетеля нацистских злодеяний.

Инициативная группа бригады выработала после конс­пиративной подготовки тщательный план побега с форта, требовавшего буквально легендарного мужества. План был осуществлен в ночь с 24 на 25 декабря 1943 г. Многие из бежавших были схвачены гестаповцами, немедленно орга­низовавшими погоню, и расстреляны. Но небольшой группе беглецов удалось прокрасться в гетто и оттуда уйти в леса в отряды партизан.

Общественные группировки, причастные к движению сопротивления, издавали нелегальные воззвания и бюллете­ни. Некоторые из них хранятся в настоящее время в Вилен­ском Государственном Музее. Особое место занимает среди них древнееврейское издание «Ницоц» (Искра).

Шавли

В течение трех лет нацистской оккупации Литвы гетто существовало, помимо Ковно, только в Шавлях, втором по величине городе независимой Литвы. К началу немецко-со­ветской войны в Шавлях находилось около десяти тысяч евреев. Одной тысяче удалось бежать в Советскую Россию; многие пытавшиеся эвакуироваться в Россию, были пере­биты в пути литовскими националистическими партизана­ми.

26-го июня 1941 г, немцы заняли Шавли. Еще до их прихода начались нападения литовцев на евреев. 28 июня были проведены массовые аресты евреев мужчин; около тысячи человек было расстреляно в Кужийском лесу, в ок­рестностях Шавель.

После того, как был издан ряд антиеврейских распоря­жений власти опубликовали приказ о переселении в гетто, которому были отведены два района: в предместье Кавказ, то соседству с еврейским кладбищем (т. наз. Кавказское гетто) и в переулках, примыкающих к фабрике Френкеля (Тройское гетто). В этих двух гетто в неимоверной тесноте ютилось пять тысяч евреев, в том числе около трех с поло­виной тысяч шавельцев. Остальные 1.500 были жители со­седних пунктов, бежавшие в Шавли, спасаясь от литовских погромщиков. Для заведования гетто был создан Совет Старейшин в составе пяти человек — М. Лейбович (предсе­датель), Б. Картун (вице-председатель), Б. М. Абрамович, А. Гелер, Ф. Рубинштейн. Секретарем был А. Кац. Совет старейшин назначал районных администраторов — по три для каждого гетто.

Первоначальный план нацистских Айнзац-групп состо­ял в том, чтоб перебить всех шавельских евреев. Но окруж­ной комиссар Гевеке был против этого: он опасался, что в результате истребления евреев, остановятся крупнейшие промышленные предприятия в Шавлях, так как все специ­алисты в них были евреями. Он вел по этому поводу пере­писку с высшими нацистскими инстанциями в Риге и Ковно. В письме от 10 сентября 1941 г. Генеральному Комиссару Литвы фон-Рентельну Гевеке писал:

«В шавельском окружном комиссариате проживало до на­шего прихода много евреев... теперь почти весь округ — «юденфрай». Единственным исключением является город Шавли, где проживает около шести тысяч евреев. После депортаций... оста­нется около четырех тысяч евреев (включая членов семейств) которые можно будет использовать для специальных работ. К этому я хочу добавить, что в Шавлях имеется крупная инду­стрия, в которой специалистами являются исключительно ев­реи. Без участия евреев нельзя производить здесь никаких ра­бот, особенно в кожевенной промышленности, где все специ­алисты — сплошь евреи. Начальнику уезда и бургомистру уже предписано, чтобы при каждом еврее специалисте находи­лись литовцы на фабриках, которые приобретали бы професси­ональные навыки; это даст возможность со временем оконча­тельно разрешить еврейский вопрос без ущерба для хозяйства. Я надеюсь, что на основе нашей беседы и настоящего доклада Вы убедитесь в том, что в Шавельском округе разрешение ев­рейского вопроса проводится с надлежащей интенсивностью и национал-социалистической твердостью».

Тем временем массовые экзекуции евреев в Шавлях продолжались. 11 сентября 1941 г. были убиты 130 человек, на следующий день — 30. 15 сентября началась выдача ев­реям желтых паспортов, многие старики были вывезены при: этом из гетто и убиты. После этих расправ жизнь в гетто) постепенно стабилизовалась; стали активно работать уч­реждения, подведомственные Совету старейшин. В конце 1941 г. в гетто была открыта больница. Помещения на ев­рейском кладбище, находившемся в пределах гетто, где про­изводились омовения покойников и жили сторожа, были пе­рестроены и превращены в больницу. В обоих гетто были! открыты амбулатории. В больнице и в амбулаториях рабо­тали почти вое находившиеся в гетто врачи.

В гетто было хорошо поставлено дело социального обеспечения; помощь оказывалась евреям, оставшимся со­вершенно без средств к существованию. Для детей школь­ного возраста была тайная школа. Опасаясь немцев, детей разделили на небольшие группы, и обучение производилось в разных помещениях.

Летом 1942 г. вошел в силу приказ, запрещавший бере­менность среди евреев.

Летом 1942 г. в гетто появились первые кружки под­польной группы сопротивления, носившей имя «Масада».. Целью группы было снабжение гетто оружием и установле­ние связи с советскими партизанами. К «Масаде» принадле­жала молодежь различных направлений. Совет старейшин; оказывал содействие этой организации, «Масада» поддер­живала связь с сопротивлением в Ковенском гетто. Неболь­шому числу участников «Масады» удалось вырваться из. гетто и связаться с партизанами. В кружках «Масады» ве­лась также культурная работа. Время от времени издава­лись нелегальные листовки, призывавшие к сопротивлению. Принудительные работы. Шавельские евреи работали на городском аэродроме, в немецких рабочих лагерях, на кожевенных заводах Френкеля, в предприятиях городского управления, на разных фабриках и мастерских. В течение некоторого времени еврейские женщины работали в литов­ских семьях в качестве домашней прислуги. В самом гетто имелись мастерские, работавшие для нужд Вермахта. В лет­ние месяцы евреев отправляли на торфяные разработки. Небольшие группы работали в разных местах в окрестно­стях Шавель. До конца 1942 г. на этих принудительных ра­ботах платили по несколько марок в день. Половина зара­ботка отчислялась в пользу Окружного Комиссариата. Спу­стя некоторое время плату понизили до трех марок в месяц.

По приказу шавельского Окружного Комиссара, в де­кабре 1942 г. все специалисты были поселены в Тройском гетто, а чернорабочие — в Кавказском районе. Осенью 1943 г. шавельское гетто было изъято из ведения Окруж­ного Комиссара и перешло в руки эсесовцев. Оно было пре­вращено в лагерь и формально причислено к «Концентраци­онному лагерю Кауэн». Тогда начали направлять большие группы евреев в новые рабочие лагеря: 500 лагерников на шавельский аэродром, 250 — на оружейные заводы в Линкаичах, 250 — на кирпичный завод в Даугель (вблизи ме­стечка Куршан), 250 — на сахарный завод в Павенчай, такое же число на цементный завод в местечко Акмяны. В мае 1944 г. несколько сот шавельских евреев отправили в Поневеж, где начали строить аэродром. Незадолго до этого в Шавли перевели 500 человек из лагеря в Ионишках; это были уроженцы Сморгони и других пунктов виленского района. Они долго выполняли работы по т. наз. Организации Тодта.

Истребление детей и стариков. 5-го ноября 1943 г. в шавельском гетто была проведена акция истребления детей до 12-ти лет, стариков и больных. Руководил истреблением евреев эсэсовский командир Ферстер; участие в «акции» принимали наряду с немцами украинцы, сторожа лагерей. Число погибших в этот день доходило до 800; с большим риском удалось спасти двести детей. По окончании «акции» Совет Старейшин был распущен. Председатель М. Лейбо­вич был назначен старшиной лагеря; его потом сменил Т. Паризер, немецкий еврей, очутившийся в шавельском гетто.

Ликвидация гетто и депортация. Ликвидация шавельского гетто началась в первой половине июля 1944 г. Снача­ла стали свозить в Шавли евреев из окрестных лагерей. В течение нескольких дней шла депортация в концентрацион­ный лагерь Штутгоф. Стариков и больных прикончили в Штутгофе. Женщин, при которых были спасшиеся дети, отправили в Аушвиц. Мужчин и около двухсот женщин от­правили в Дахау на работы. Более молодых и здоровых женщин, при которых не было детей, разослали из Штутгофа в разные лагеря Восточной Пруссии. Очень немногим шавельским евреям, попавшим в немецкие концлагеря, суж­дено было дожить до освобождения.

Гибель еврейских общин в Литовской провинции. По отчетам «Айнзац-групп» видно, что к концу декабря 1941 г. т. е. в первое полугодие нацистского владычества в Литве, погибло свыше 136.000 евреев, из них 30.000 в Ковно и в Шавлях и около 100 тысяч — в других городах и местечках. Самым страшным для провинциальных общин Литвы были месяцы август и сентябрь 1941 года.

О разгроме еврейского населения в литовской провин­ции опубликовано до сих пор мало данных. Многие еврей­ские общины были целиком стерты с лица земли, так что не осталось в живых ни одного свидетеля гибели мучеников в этих местах. Из имеющегося материала, однако, вытекает с ужасающей ясностью факт, что в истреблении евреев при­нимали активное участие литовцы, принадлежавшие к раз­личным слоям населения. Большинство этих литовцев бежа­ли в Германию летом 1944 г., когда немцы отступали от Литвы. В Германии они проживали в качестве ди-пи и поль­зовались поддержкой «Унра», «Про» и других организаций, оказывающих помощь пострадавшим от нацизма. Потом они эмигрировали в Америку и другие заокеанские страны.

На первой конференции литовских евреев-выходцев из немецких концлагерей, состоявшейся в Мюнхене в 1947 г., была принята декларация, в которой между прочим гово­рится следующее («Унзер Вег», Мюнхен 22 июля 1947).

«Конференция констатирует, что все слои литовского на­рода принимали активное участие, наряду с немецкими палача­ми, в истреблении литовского еврейства, особенно в провинци­альных городах... Мы, горсточка людей, уцелевших от 160-тысячного литовского еврейства, являемся живыми свидетеля­ми чудовищных жестокостей, совершенных литовцами с их со­седями-евреями... С глубокой болью вынуждены мы устано­вить, что небольшие еврейские общины в провинциальных го­родах были уничтожены исключительно литовцами, а более крупные общины, при их активном участии. Нам также изве­стно, что литовцы принимали активное участие в истреблении евреев в гетто и в лагерях за пределами Литвы — в Майданеке, в Варшаве и других местах. Союз литовских евреев в Германии считает своим национальным и человеческим долгом довести эти факты до сведения еврейского и нееврейского общественного мнения».

Некоторое представление об обстоятельствах гибели евреев в литовской провинции дают нам два следующих сви­детельства.

В феврале 1945 г. в виленской литовской газете «Tiesa» (Правда), органе Ц.К. литовской коммунистической партии, было помещено литовцем П. Янушайтиоом описание гибели евреев Поневежа. По его словам, созданное в Поневеже гетто просуществовало всего несколько недель. В сентябре 1941 г. евреи из гетто были переведены в имение Пайост, находя­щееся в пяти километрах от Поневежа. Здесь евреев ожидали свежевырытые в лесу огромные братские могилы. Автор сообщает следующие подробности:

«Однажды утром Поневежских евреев взяли в Пайост на расстрел. Сюда привели в течение дня несколько тысяч человек. К месту экзекуции людей гнали колоннами по двести душ в каждой. Им приказано было становиться на колени на краю могилы под охраной полиции, вооруженной гранатами. Расст­реляв одну колонну, пригоняли к могиле другую. Жители со­седних деревень днем и ночью слышали непрерывный треск пу­леметов и страшные вопли жертв. Палачи вырывали детей из рук рыдающих матерей и расстреливали... Многих детей бро­сали в могилы живыми. Чудовищные убийства продолжались день и ночь. Под утро пайостские ямы были заполнены до верху трупами жертв. Неподалеку, на опушке леса валялись горы одежды и обуви. Закончив свою кровавую работу, палачи вы­бирали из этих куч что получше и уходили. Возле могил оста­валась стража. После расстрелов были доставлены советские военнопленные, которые засыпали ямы землей».

Некоторые данные о гибели евреев Тельши и соседних местечек поведала в октябре 1944 г. сотруднику ковенской газеты «Tarybu Lietuva» (Советская Литва) Р. Вареяс, еврей­ская девушка, которой удалось найти убежище в христиан­ской семье:

«...B пяти километрах за Тельши начинаются рощи. В од­ной из них находятся семь огромных ям. В этих ямах и в брат­ских могилах возле Геруля лежат трупы шести тысяч евреев, жителей Тельши и окрестностей. Когда немцы заняли Тельши, всех евреев загнали в гетто... Деньги и вещи были у них ото­браны. Потом мужчин отделили от женщин и детей. Мужчин погнали в лес поблизости от Тельши... потом и нас, женщин и детей, повели в лес. Там уже были вырыты ямы. Нас стали гнать к ямам, и палачи открыли стрельбу по толпе. Стрельба продолжалась долго. Все время шел дождь, винтовки отсырели и плохо действовали. Палачи больше не могли стрелять и неко­торые из нас остались в живых. Тогда нам было приказано за­копать расстрелянных. В Райнерском лесу лежат около двух тысяч трупов. Остальные, главным образом женщины и дети, были расстреляны в Геруле. Там погибло около четырех тысяч человек».

Описанные здесь зверства имели место и в других ли­товских местечках, где жили евреи.

Сообщение Советской комиссии о результатах обследо­вания нацистских преступлений в Литве. 20 декабря 1944 г. в советской прессе было опубликовано «Сообщение» чрезвы­чайной Государственной комиссии, которой было поручено обследовать преступления, совершенные германскими фа­шистами, напавшими на Литовскую ССР, в годы оккупации. В этом обширном документе рассказывается также о рас­стрелах в Помарах под Вильно и на 9-ом форту в Ковно. Согласно данным комиссии в Понарах погибло сто тысяч «мирных жителей» (надо читать: преимущественно евре­ев), а на 9-ом форту — свыше семидесяти тысяч. Документ заканчивается длинным списком нацистских военных пре­ступников, которые находились в Литве в годы оккупации и несут ответственность за убийства.

Суды над военными преступниками. Наряду с нацист­скими сановниками, которых судил Международный Воен­ный Трибунал в Нюрнберге, и командирами Айнзац-групп, чьи дела разбирал американский военный суд (дело № 9), на скамье подсудимых оказались и другие военные преступни­ки, участвовавшие в истреблении литовского еврейства. Их судили американские военные суды в Дахау и в других местах. Некоторые судебные процессы имели место и в Со­ветской Литве. В итоге, однако, только очень немногие пре­ступники были судимы. Большинству удалось при помощи разных уловок избежать ответа на суде.

Среди процессов, в которых фигурировали палачи ли­товского еврейства, особое место нужно отвести процессу в Ульме (Германия) 28 апреля 1958, где судили членов Айн­зац-групп, обвинявшихся в убийстве пяти с половиной ты­сяч евреев — жителей ряда городов неподалеку от немецкой границы (Горзды, Поланген, Кретинга, Тауроген, Вержболово, Кудиркос Науместис (б. Владиславов), Юрбург и др.). Решением суда, вынесенным в конце сентября 1958 г., обви­няемые были приговорены к различным срокам тюремного заключения.

Для полноты картины необходимо упомянуть о лю­дях чистой совести среди литовцев, которые в пору нацистских зверств протягивали руку помощи евреям, рискуя при этом жизнью. Литовцев этого типа было очень немного. В Ковно помогали евреям иезуит Алойз, монахиня Брокайтите, профессор Туменас, писательница София Чурлионене и ее дочь, профессор Мажелис, священник Паукштис, оперный певец Кипрас Петраускас, доктор Куторгене и др. Шавельским евреям оказывали помощь доктор Бакштис, Бугайлишкис, дочь адвоката Венцлаускаса, поэт Янкус, доктор Иосайтис, священник Лапис, бывший бурго­мистр Санецкис, учитель Петрайтис, монах Повилас, Календра и др. В местечке Алседжай, в районе Тельши, боль­шое мужество выказал местный священник Дамбраускас, выступая в защиту евреев. В Тельше евреям оказывала по­мощь сестра генерала Плехавичиуса. В районе Пильвишки крестьянин Завадзкас прятал евреев у себя в бункере. Также и в других местах встречались, преимущественно в кре­стьянской среде, литовцы, спасавшие евреев-одиночек. Име­на этих человечных людей из литовской среды останутся навсегда в нашей памяти наряду с именами людей высокой морали среди других народов.

ЛАТВИЯ

Немецкие войска заняли Латвию в первые недели вой­ны. В июле 1941 г. Латвия вошла в состав Генерального Ко­миссариата «Остланд» и официальное название страны на годы оккупации стало: «Латвийский генеральный округ». Генеральным Комиссаром Латвии был Дрекслер; его место­пребывание была Рига, где находился также Рейхс-Комис­сар Остланда — Генрих Лоозе. Из латышских пронацистских элементов были назначены «генеральные советники», коллаборировавшие с немцами, и «главным советником» был назначен генерал латвийской армии Оскар Данкерс.

В отчетах Айнзац-групп и в отчете Шталекера имеется много информации об истреблении еврейского населения Латвии и о судьбе каждой еврейской общины в эпоху ок­купации.

РИГА

Антиеврейские эксцессы. Сожжение синагог. Немецкие войска заняли Ригу 1-го июля 1941 г., спустя девять дней после начала войны. Еврейское население города, попавшее в руки немцев, составляло около сорока тысяч.

Как только Советы стали покидать Ригу, латышские гитлеровцы начали проводить массовые аресты евреев. Было арестовано около семи тысяч мужчин и женщин. Аресты со­провождались гнусными издевательствами, многие были расстреляны.

4-го июля начались поджоги синагог, о которых рассказы­вает рижанин Иона Родинов: «Сначала была подожжена знаме­нитая хоральная синагога на улице Гоголя. В этой синагоге нашли приют евреи, эвакуированные из Шавель, Поневежа и других литовских городов и местечек. Туда же фашисты загнали евреев из соседних домов. Когда начался поджог, не­счастные пытались спастись через окна, но палачи предусмот­рительно расставили пулеметы вокруг горящей синагоги и стре­ляли в каждого, кто пытался спастись. У стен хоральной сина­гоги дежурили пожарные, следившие за тем, чтобы огонь не перебросился на соседние дома. В тот же день были подожже­ны молельня и дом омовения покойников на старом еврейском кладбище, на Московском форштадте. Сюда были согнаны евреи, жившие на соседних улицах и выброшенные из трамва­ев... Сожжены были также синагога на Московской улице, Рейсишская молельня на Ильенской улице, синагога на Зайлинской улице и др. В то же время на улицах были зажжены костры, куда бросали свитки Торы, книги религиозного содержания, еврейские картины... И июля была сожжена молельня на Мель­ничной улице, переполненная молящимися...»

В конце июля была учреждена немецкая гражданская администрация, а 28-го июля издан был приказ о ношении желтой нашивки и вслед затем ряд других распоряжений, направленных против евреев.

Гетто. В начале сентября 1941 года был издан приказ о создании гетто в Московском Форштадте. Был образован Совет Старейшин, в который вошли Блюменталь, Минскер, адвокат Эльяшев, доктор Блюменфельд, адвокат Минц и др. 25 октября переселение в гетто было закончено. В его пределы вошло около тридцати тысяч евреев. Была создана гетто-полиция, устроены госпиталь, амбулатория, аптека и другие учреждения.

Гетто (т. н. большое гетто) существовало до 30-го ноября 1941 г. Оно охранялось латышской и немецкой поли­цией. На евреев беспрестанно сыпались жестокие распоря­жения властей; конфисковали деньги, ценные вещи и другое имущество. Из-за тесноты в гетто для стариков пришлось отвести особые убежища на Лудзкой улице и Блехерской площади. Разные специалисты в гетто получали особые желтые трудовые книжки. Некоторым ремесленникам были выданы особые удостоверения с отметкой «W. J.» (Wirtschaftlich wertvoller Jude).

Массовые истребления в конце 1941 г. Осенью 1941 г. Ригу посетил Альфред Розенберг, рейхсминистр оккупиро­ванных восточных областей, и судьба рижского гетто была решена. 29-го ноября молодых и работоспособных мужчин перевели в особый лагерь («казернир-лагерь»), организо­ванный в очищенном от населения районе гетто. В тот же день гестаповцы вместе с латышами согнали в одно место стариков, женщин и детей и на следующее утро, 30-го ноя­бря, начали перевозить их группами в лес, находившийся между Шкиратовым и Румбули, в 16 километрах от Риги, и там все они — около десяти тысяч человек — были рас­стреляны. Экзекуцией руководил генерал Екельн, начальник полиции в «Остланд». Ему помогали местные латышские гитлеровцы Арайс, Данскоп, Зукурс и др. «Акция» продол­жалась от 7 до 9 декабря. В течение этих трех дней погиб­ло около двадцати пяти тысяч евреев, почти 80% населения гетто.

Подробности этой «большой акции» сообщает очевидец Ф. Лейбович:

«Я забрался на чердак дома на углу Лудзской и Линкской улиц и смотрел через щель на то, что происходило на Садовниковской улице. Формируют колонны. Стрельба все слышнее. Идут женщины с детьми на руках. Идут старики, опираясь на плечи женщин. Люди боятся оглядываться по сторонам. Мне бро­сается в глаза грубое лицо полицейского Тухеля: сидя на велоси­педе, он стреляет из своего револьвера в проходящих мимо лю­дей. Гестаповцы рыщут, как гончие собаки, и стреляют во всех отстающих. Один из них приближается к маленькой девочке, ко­торая в испуге мечется из стороны в сторону и стреляет в ее го­ловку. Девочка падает. Убийца отбрасывает ее тельце ногой; оно валяется на тротуаре. Латышские полицейские врываются в ря­ды, не переставая стрелять. Я вижу, как они топчут ногами тру­пы убитых. Женщины, оступаясь о трупы, падают., и латышские стражники их тут же пристреливают... У меня начинает кру­житься голова, темнеет в глазах, я чувствую приближение обмо­рока. Когда я возвращаюсь в комнату, у меня едва хватает сил, чтобы закричать: «Евреи, беда! Истребляют наших жен и детей! Читайте псалмы!»

При разгроме рижского гетто погиб знаменитый ев­рейский историк проф. С. М. Дубнов, который после при­хода Гитлера к власти покинул Берлин и поселился в Риге. Тут он выпустил ряд исторических работ, в том числе пол­ное издание своей «Всемирной истории еврейского народа» на русском языке и «Историю хасидизма» на иврит. В Риге он также выпустил свои мемуары («Книга жизни» 3 тома).

В лагере. После этих массовых истреблений, в «казернир-лагере», носившем название «малого гетто», осталось четыре тысячи мужчин. Несколько сот человек работали на добыче торфа. Во главе Совета Старейшин «малого гетто» стоял Кельман, в Совете работал также Ш. Витенберг, бывший депутат латвийского сейма.

В конце 1941 г. в Латвию начали прибывать евреи, де­портированные из Германии, Австрии, Чехословакии. Около пятнадцати тысяч евреев из Третьего Рейха были поселены в Риге в нескольких переулках прежнего «большого гетто», а несколько тысяч отправлены в лагерь недалеко от Риги. Многие транспорты направлялись прямо с рижского вокзала в окрестные леса и были там истреблены.

Гетто, в котором жили немецкие евреи (называли его «немецким гетто»), находилось в ведении Гестапо, а «малое гетто» было подведомственно Окружному Комиссариату.

Комендантом обоих гетто был Оберштурмфюрер Курт Кра­узе.

Затем начали отправлять евреев из гетто в «лагеря-ка­зармы» поблизости от мест работы: АБА по снабжению армии — в предместье Риги Мильграбен; АЭГ (или Веф) фабрика электрических кабелей; «Динаверке» в помещениях фабрики «Проводник»; Юмправмуйза — во дворе в несколь­ких километрах от Риги по соседству с Румбули, — где бы­ли истреблены десятки тысяч евреев латвийских и депорти­рованных из других стран; Попервален (вблизи местечка Дундаген); Шпильве — по соседству с рижским аэродро­мом, и ряд других лагерей.

Подготовка вооруженного сопротивления. В рижском гетто была предпринята попытка организовать вооружен­ное сопротивление против наци. Уже в 1942 г. возникла под­польная организация для сбора оружия. Для этого удалось использовать то, что еврейская рабочая команда была за­нята на рижской пороховой башне сборкой и сортировкой оружия для Вермахта. Разными путями, рискуя жизнью, евреи понемногу собрали немалое количество оружия и спря­тали его в гетто в искусно замаскированном бункере, куда войти можно было через отверстие в печи. В погребах гет­то молодежь обучалась стрельбе и обращению с оружием. По соседству в другом бункере хранились съестные припасы и медикаменты. В конце октября 1942 г., неподалеку от Риги гестапо задержало грузовик, в котором ехало около десятка вооруженных юношей из гетто, чтобы присоединиться в ле­сах Латгалии к советским партизанам. В завязавшейся пе­рестрелке погибло несколько гестаповцев и почти все евреи. Нескольким раненым партизанам удалось укрыться в лесной чаще. Мстя за убитых гестаповцев, немцы убили около ста пятидесяти евреев в рижском гетто.

Летом 1943 г. гестапо обнаружило подпольный склад оружия и произвело массовые аресты в гетто и в лагерях. Большинство арестованных были убиты, остальные отправ­лены на тяжелые работы, где скоро нашли свою смерть. Только одиночки дождались освобождения. К числу руково­дителей сопротивления принадлежали: инженер А. Окунь, И. Баг (Вишкин), Ботвинник, Г. Загавалов, Е. Лат, инженер Михельсон, Р. Крамер и др.

Ликвидация гетто. Спустя несколько недель после об­наружения склада оружия началась ликвидация рижского гетто. Евреев стали переселять в концентрационный лагерь Кайзервальд, где были сосредоточены все уцелевшие евреи из Латвии.

2-го ноября 1943 г. в рижском гетто произошла новая «акция»: ее жертвами были старики, больные и дети — око­ло двух тысяч душ. После этой бойни оставшиеся жители гетто были группами переведены в Кайзервальд или в ра­бочие лагеря, принадлежащие к этой лагерной системе. Риж­скому гетто, просуществовавшему два года, пришел конец.

ДВИНСК

В конце июня 1941 г. немецкие войска вступили в Двинск, второй по величине город Латвии. 2-го июля окку­пационные власти издали приказ, по которому мужчины евреи должны были явиться на базарную площадь. Многих оттуда увели в лес и расстреляли, остальных заперли в двин­скую тюрьму. Вскоре одних заключенных перевели в создан­ное гетто, а других перебили.

15-го июля были сожжены синагоги. Был издан приказ, чтобы все евреи одели желтые нашивки (в двинском гетто мужчины носили три нашивки — на левом колене, на груди и на спине, а женщины — две — на груди и на спине). Гет­то находилось в помещениях старой двинской крепости, на Гривском (Курляндском) берегу Двины. Понтонный мост соединял гетто с внешним миром. 25-го июля создание гет­то было закончено. В гетто находились также евреи сосед­них местечек.

В августе 1941 г. в гетто было проведено несколько массовых экзекуций. В дни 9-11 ноября проведена была «большая акция», при которой погибло около пяти тысяч евреев; большинство было истреблено недалеко от курорта Погулянки. После этого в гетто осталось всего около тыся­чи человек.

1-го мая 1942 г. двинское гетто было ликвидировано. Несколько сот евреев, оставшихся в живых, были отправ­лены в казармы по соседству с местом их работы. В конце октября 1943 г. лагеря-казармы были закрыты и большин­ство евреев переведено в концлагерь «Кайзервальд».

ЛИБАВА

Немецкие войска заняли Либаву 29-го июня 1941 г. В городе проживало в ту пору около девяти тысяч евреев. Уже в июле была перебита почти половина еврейского населения, — главным образом мужчины. Синагоги, еврейские куль­турные и религиозные учреждения подверглись разгрому.

Истребление евреев в Либаве приняло столь чудовищ­ные формы, что даже нацистский рейхс-комиссар «Остланда» Генрих Лоозе высказал свое неудовольствие. Впрочем, он был недоволен только тем, что убивают работоспособных людей, которые могут быть полезны Вермахту. По этому поводу имела место переписка между Лоозе и Ост-министерством в Берлине, которое разъяснило, что при истреблении евреев не следует считаться с хозяйственными интересами. После этого начались новые массовые истребления.

В конце июня 1942 г. было создано гетто в Старой Ли­баве. В него поместили около 800 евреев, из них двести мужчин. Во главе Юденрата был поставлен Израиль Израэлит, шефом полиции был адвокат Каганский. Больницей в гетто заведовали доктора Вайнрайх и Зик. Гетто было ликвидировано 8-го октября 1943 г. Уцелевших депортиро­вали в концлагерь Кайзервальд.

МИТАВА И ДРУГИЕ ПУНКТЫ

С еврейским населением Митавы немцы расправились в июле 1941 г.: часть евреев погибла в стенах подожженной синагоги, другие были расстреляны на еврейском кладбище.

В Тукуме евреев согнали в большую синагогу и там сожгли. Там же погибли и жители окрестных местечек. Их судьбу разделили цыгане, жившие в Тукуме и окрестностях. В Сабиле евреев истребили в нескольких километрах от го­рода. Во время массовых экзекуций в Виндаве власти вы­разили готовность пощадить городского врача, старого док­тора Файтельберга, но он отказался от этой милости и пред­почел умереть вместе с другими евреями.

Большинство евреев Режицы погибло в Випингском лесу. Летом 1944 г. в Режицу из центральной рижской тюрь­мы была доставлена группа заключенных, которые выкапы­вали трупы и сжигали их, чтобы замести следы происшед­шего.

Жители Зилупы были перебиты в нескольких километ­рах от местечка у моста. В Люцине после экзекуции оста­лось в живых триста евреев; их поместили в местной си­нагоге, превращенной в гетто. Потом их перевели в двин­ское гетто, где они разделили судьбу местных евреев. В Прейле евреев жителей Двинской и Ружанской улиц переби­ли 26-го июня 1941 г., а остальных — 4-го и 8-го августа.

Еврейское население других провинциальных пунктов Латвии было также истреблено летом 1941 г. Во всех экзе­куциях наряду с немцами принимали участие латыши.

КОНЦЕНТРАЦИОННЫЙ ЛАГЕРЬ КАЙЗЕРВАЛЬД

Летом 1943 г. в Кайзервальде, в предместье Риги, был устроен концентрационный лагерь, в котором поместили тех, кто уцелел после ликвидации гетто в Риге, Двинске, Либаве и других местах. В конце сентября 1943 г. сюда пе­ревели евреев из ликвидированного Виленского гетто, а так­же из других пунктов. Среди заключенных в Кайзервальде были и неевреи.

Здесь, как и в других лагерях, режим был бесчеловеч­ный. Каторжные работы, голод, болезни, ужасающие усло­вия жизни подтачивали силы людей; тысячная масса, — кто раньше, кто позже, — постепенно вымирала. Время от вре­мени проводилась селекция: сдававших физически мужчин и женщин убивали.

Когда советское наступление летом 1944 года застави­ло немцев покинуть Прибалтику, оставшихся в живых узни­ков Кайзервальда депортировали в лагерь Штутгоф возле Данцига, а оттуда большинство было затем переведено в другие лагеря.

Среди дождавшихся освобождения в лагерях Германии было около тысячи латвийских евреев. В самой Латвии уце­лело разными способами всего несколько сот евреев. В де­монстрации, устроенной в Риге спустя несколько дней после занятия советскими войсками, приняло участие 60-70 спас­шихся евреев.

Процессы военных преступников. 26-го января 1946 года в военном трибунале рижского военного округа начался про­цесс восьми арестованных нацистов, которые в годы окку­пации совершили ряд преступлений на территории Латвии, Литвы и Эстонии. Это были генералы П. Екельн (один из главных организаторов большой «акции» в рижском гетто в конце 1941 г.), 3. Руф, А. Д. фон Монтетон, В. фон Дит­фурт, П. Вехтер, Б. Павел, Г. Кипер и штандарт-фюрер С. А. Бекин. Семеро из обвиняемых (за исключением Дит­фурта) были приговорены к повешению.

На процессе Айнзац-групп в Нюрнберге в 1949 г. в спи­ске приговоренных к смерти фигурируют среди других Мар­тин Зандбергер и Эдуард Штраух, совершившие ряд пре­ступлений в Латвии.

Несомненно, однако, что лишь немногие из числа воен­ных преступников, — немцев и латышей, принимавших уча­стие в истреблении евреев Латвии, — попали на скамью под­судимых.

ЭСТОНИЯ

На территории Эстонии и смежных районов советские войска оказали сильное сопротивление немцам; это объяс­нялось их близостью к Ленинграду. В начале июля 1941 г. немцы заняли Тарту, но лишь спустя два месяца (3 сентяб­ря) их отряды вступили в Таллин. Эстония была также включена в состав Райх-комиссариата Остланд. Офици­ально она стала называться «Эстонским Генеральным Ок­ругом». Главным комиссаром Эстонии был назначен Карл Лицман; его резиденцией был Таллин. Эстонские «мини­стры», сотрудничавшие с наци, именовались «директора­ми»; во главе их стоял доктор Мае, один из главных руко­водителей существовавшего в Эстонии до войны фашист­ского движения «Вапс».

Судьба эстонских евреев. Тот факт, что занятие Эсто­нии немецкими войсками затянулось на два-три месяца, дало возможность значительной части эстонских евреев эвакуиро­ваться вглубь России. Сколько евреев эвакуировалось — неизвестно, но надо полагать, что около трех тысяч ев­реев вовремя выбрались из Эстонии. Около четырехсот или пятисот евреев было депортировано в Сибирь советскими властями в 1941 г., накануне нападения Гитлера на Россию. Поэтому можно считать, что в руки наци в Эстонии попало всего около одной тысячи евреев.

Отчеты Айнзац-групп и Шталекера содержат сведения о разгроме эстонского еврейства. Так, например, в отчете, который команда 1А Айнзац-группы А представила из Тал­лина 12-го октября 1941 г., имеется отдел «Евреи в Эсто­нии», в котором сообщается следующее:

«Эстонские отряды самообороны, сформировавшиеся со вступлением частей Вермахта, сразу начали арестовывать ев­реев. Никаких стихийных антиеврейских выступлений не было, так как население не было надлежащим образом инструкти­ровано. Мы поэтому издали следующее распоряжение: 1) все мужчины-евреи с 16-летнего возраста подлежат аресту, 2) ра­ботоспособные еврейские женщины в возрасте от 1б-ти до 60 лет тоже должны быть арестованы и посланы на работу на тор­фяные болота, 3) женское население Тарту и окрестностей сле­дует вселить в местную синагогу и прилегающий к ней блок домов; 4) аресту подлежат все работоспособные евреи обоего пола в Пярну и окрестностях; 5) должна быть произведена регистрация евреев по возрасту, роду занятий и степени рабо­тоспособности, с целью отправки их в организующийся для них концлагерь.

Эстонские дружины самообороны, под руководством Айнзац-команды, перебили всех евреев — мужчин старше 16-ти лет, за исключением врачей и членов Юденрата. Что касается Тал­лина и окрестностей, эта акция еще не закончена, пока не будут обнаружены места, где евреи прячутся. До сих пор в Эстонии расстреляно 440 евреев. По окончании всех намеченных меро­приятий в живых останется до 500-600 еврейских женщин и детей.

Для евреев из Таллина и окрестностей организуется лагерь в Харку, в таллинском округе. После того., как в лагерь пере­ведут таллинских евреев, туда будут также отправлены уце­левшие евреи из всей страны. Все работоспособные еврейские женщины работают в сельском хозяйстве или на торфяных ра­ботах, принадлежащих местной тюрьме. Этим разрешен вопрос об их питании и содержании. Отданы следующие срочные рас­поряжения: 1) все евреи, начиная от 6 лет, должны носить жел­тую нашивку размером не менее десяти сантиметров на левой стороне груди и на спине; 2) евреям запрещается заниматься торговлей; 3) запрещается ходить по тротуарам, пользоваться общественными средствами транспорта, посещать театры, ки­нематографы, рестораны; 4) имущество, принадлежащее евре­ям, подлежит конфискации; 5) запрещается посещение школ».

Большая часть эстонских евреев погибла в последние месяцы 1941 г. По данным Айнзац-групп об истреблении ев­реев в Прибалтийских странах, в Эстонии к декабрю 1941 г. погибло 963 человека. Так и эта страна была «очищена от евреев».

Концентрационные лагеря для депортированных из за­границы. В эстонских «кацетах» и рабочих лагерях находи­лось немало евреев, депортированных из других стран. В ав­густе и сентябре 1943 г., после ликвидации виленского гетто, в Эстонию прибыли три больших транспорта депортирован­ных евреев..В конце октября 1943 г. сюда было депортиро­вано около трех тысяч из ковенского гетто. Высылались сю­да евреи из других стран. Ковенских и Виленских евреев раз­местили в лагерях Вайвера, Нарва и Клога. Евреи из Чехо­словакии сосредоточены были в лагере Айгало. В лагере Вайвара, состоящем из нескольких отделений, были среди узников и неевреи, депортированные из Голландии и дру­гих стран.

Летом 1944 г., когда продвигавшиеся советские войска приблизились к Эстонии, немцы приступили к ликвидации лагерей. Начались массовые истребления. Из находившихся в ту пору в лагерях около десяти тысяч узников были пере­биты шесть тысяч.

Во второй половине сентября 1944 г. в лагере Клога было истреблено 1600 евреев. Трупы расстрелянных были большей частью сожжены на кострах, но немцам не удалось сжечь все трупы, так как Советы уже занимали эти места и немцам пришлось бежать. На кострах были обнаружены го­ры трупов, которых немцы не успели сжечь.

Корреспондент «Юнайтед Пресс» М. Гендлер, посетив­ший эти места, передает следующие подробности:

«В лесу, находящемся на расстоянии 25 миль от Таллина, я видел нечто кошмарное: куски костей и клочья мяса — то, что осталось от тел 2.800 мужчин, женщин и детей, которых от­ступающие нацисты расстреляли, а потом тела предали огню... Американские и английские корреспонденты, приглашенные со­ветскими властями, единодушно свидетельствуют, что нельзя себе представить, чтобы люди были способны совершать тако­го рода злодеяния... Нам показали останки 2.800 трупов и еще семьдесят, которых немцы не имели времени сжечь. Мы видели также тех, кто спасся от истреблений.

В одном месте в лагере Клоги лежали сотни испепеленных тел. В другом мы видели три громадных костра, на которых немцы сжигали тела. Вблизи лагеря у главного здания мы ви­дели два длинных ряда трупов. Их было около пятидесяти, меж­ду ними труп маленького ребенка. В самом здании возле дверей валялось тоже много трупов; возможно, что здесь расстре­ливали при попытке к бегству. В помещениях стояли ряды нар, где мертвые мужчины и женщины лежали в застывших лужах крови».

Свидетель Ратнер сообщает: «в феврале 1944 г. в ла­гере Клога родилось двое детей. Их сожгли живыми...».

В советском сообщении о совершенных в Эстонии звер­ствах говорится, что в концлагере Нарва погибло до трид­цати тысяч граждан и военнопленных. В лагерях района Вирумы были истреблены восемь тысяч человек.

В числе нацистских военных преступников, несущих от­ветственность за совершенные в Эстонии злодеяния, в со­общении упоминаются Карл Лицман — главный комиссар Эстонии, Зандберг — шеф немецкой полиции, штандартенфюрер Бекинг, д-р Бодман — главный врач эстонских ла­герей и многие другие.

САМУИЛ ГРИНГАУЗ. ГИБЕЛЬ ЕВРЕЙСКОЙ КОВНЫ. ЗАПИСИ О ПЕРЕЖИТОМ

Агония и гибель еврейской Ковны длились три года — с 22 июня 1941 г. до 13 июля 1944.

Спокойным сном спали ковенские евреи в ночь на 22 июня. Но в 3 часа ночи в городе послышались взрывы: не­мецкие аэропланы бомбардировали ковенский аэродром. Было несколько сот убитых и раненых.

Ковенское радио сообщило, что образовалось литовское правительство с полковником Шкирпа во главе. Одновре­менно сообщалось, что за каждого убитого немца будет расстреляно 100 евреев.

Евреи обратились в бегство, большей частью пешком, немногие — по железной дороге, на автомобилях и повоз­ках. Бежали по направлению к Вильно, к Риге. Из Ковно бежали в провинцию, а в то же время из провинции бежали в Ковно. Бежали без ясной цели, в панике и в страхе, — как евреи бегут уже в течение столетий и тысячелетий... Литов­цы грабили на дорогах. Встречались на дорогах и немцы. Они шли скорее евреев и обгоняли их. Немцы, вероятно, без особой охоты «обороняли» евреев от литовцев: у немцев еще не было приказа убивать евреев, а литовцы делали это без приказа.

По занятии Ковно немцами начались массовые аресты и убийства евреев литовскими партизанами. Литовцы вры­вались в дома и под предлогом, будто из дома стреляли, подвергались аресту мужчины или целые еврейские семьи. Арестованных либо расстреливали на месте, либо отправ­ляли на седьмой форт. Волна единичных арестов и убийства бушевала безостановочно до приказа об образовании гетто. 28 июня были убиты 60 человек во дворе автобусного гара­жа на Битовском проспекте. Среди погибших были Блю­менталь, семья Клис. На глазах хохотавшей толпы несча­стных наполняли водой из насосов, пока они не лопались. У других отрезывали отдельные части тела. Тысячи людей, которых потащили на 7-й форт, держали на сырой земле, без еды и питья. Кругом стояли пулеметы, из которых стре­ляли, если кто-нибудь из лежащих шевелился. Там погибло около 7.000 евреев.

Еврейская общественность была, как громом, поражена этими сообщениями. Отдельные общественные деятели ста­ли собираться тайком, пытались пробиться сквозь глухую стену, искать способа интервенировать. Они наивно пыта­лись найти защиту против литовских погромщиков у нем­цев...

Собирались две группы общественных деятелей — наи­более национально настроенные в квартире адвоката Гар­функеля, либеральные у д-ра Рабиновича и Григория Воль­фа. Одна из групп обратилась к коменданту вермахта с просьбой приостановить погромы и убийства. Им ответили, что это относится к службе безопасности.

7 июля ковенский раввин был приглашен в Гестапо. Бу­дучи болен, стар и непривычен «к переговорам с христиана­ми», он вызвал старых общественных деятелей и послал их туда. Эта группа стала Еврейским комитетом. В него вошли б. директор еврейского центрального банка Григорий Вольф; видный депутат сейма и председатель партии Поа­лей и Цеирей Цион, адвокат Гарфункель; б. председатель Союза евреев-фронтовиков и гласный Думы, адвокат Гольд­берг, популярный старый врач Рабинович и два раввина — Шмуклер из Шанц и б. военный раввин Снег. Комитет полу­чил «разъяснение», что погромы организуют литовцы, что немцы не могут вмешиваться в литовско-еврейские отноше­ния и что так как литовцы не хотят жить вместе с евреями, то евреи должны уйти в гетто.

В докладе одного из руководителей С. С. об этом мо­менте говорится следующее: «Кроме организации и прове­дения массовых экзекуций, уже в первые дни в более круп­ных городах начали создавать гетто. Это было особенно необходимо в Ковно, где евреи составляли 30.000 из общего числа 152.400 жителей». В ответ на протест Еврейского комитета было указано, что нет никаких других способов избежать дальнейших погромов. Тогда члены комитета вы­разили готовность сделать всё возможное, чтобы спешно перевести своих собратьев в Вильямполь, — часть города, которую проектировали отвести под еврейское гетто. Эта часть города лежит в треугольнике между Неманом и Вилией. С городом она связана только мостом, и поэтому легко может быть «блокирована».

11 июля литовское городское управление опубликовало приказ о переселении евреев в Вильямполь. Приказ пред­усматривал, что евреи могут добровольно обменяться свои­ми домами с литовцами и взять с собой в гетто свое иму­щество. Несколькими днями позже в Ковно образовалось немецкое гражданское управление, которое стало издавать ряд распоряжений, направленных против евреев (желтые повязки и пр.). В начале августа Комитету было приказано избрать еврейского «старейшину» («Обер-Юде»).

Для исполнения этого приказа Комитет созвал в поме­щении старой еврейской народной школы на улице Даукшо собрание всех общественных деятелей и представителей общественных группировок, поскольку таковых можно бы­ло в те дни найти. Были выставлены различные кандидаты, но все отказались. Среди других была выдвинута кандида­тура д-ра Эльхонона Элькеса, очень популярного в Ковно врача и знатока еврейской письменности и философии, но не в качестве общественного деятеля. Послали за ним. Он также отказался. Но так как лучшего кандидата не было и боялись назначения в качестве «Обер-Юде» кого-нибудь из антиобщественных элементов, Элькеса стали усиленно про­сить принять избрание. Люди, принявшие участие в этом собрании, передают драматический момент, когда раввин Шмуклер обратился к Элькесу с призывом, в котором умо­лял принести себя в жертву ради общества. Его речь носила характер прощальной речи над гробом и закончилась ры­данием. Со слезами на глазах Элькес ответил, что в его воз­расте его долгом является принести себя в жертву и принять смерть, и дал свое согласие.

Уже спустя несколько дней (7 августа) произошла пер­вая «акция» (хотя это было уже после того, как вопрос о переселении в гетто был решен и немцы обещали прекра­щение убийств). Литовские партизаны стали хватать на улицах евреев-мужчин. До 1000 человек было схвачено и в тот же день расстреляно.

15 августа создание гетто было закончено, причем в последний день произошла характерная еврейская «малая трагедия». В Ковно находилось немало немецко-еврейских беженцев, многие из Мемеля. Один мелкий чиновник немец­кой комендатуры пустил в оборот «толкование», что так как в Германии евреи не переселялись в гетто, то распоря­жение о гетто в Ковно на мемельских беженцев не распро­страняется. Записки такого содержания он выдавал немец­ким евреям и на этом основании многие из немецких и мемельских евреев оставались в городе, считая себя приви­легированными. В последний момент, однако, выяснилось, что эти толкования ни на чем не основаны. Немецкие евреи побежали в гетто, а опоздавшие на час-другой заплатили своей жизнью за свою мнимую привилегию.

18 августа имела место т. н. «акция по интеллигенции». За несколько дней до этого старейшине было предъявлено требование представить на работы 500 интеллигентных мо­лодых людей. Явилось 534 молодых человека... и никто из них назад не вернулся. Как после узнали, их в тот же день расстреляли на форту вместе с другими евреями из про­винции.

Вскоре начались во всем гетто обыски в квартирах. Не­мецкая полиция шла из дома в дом и отбирала у евреев вещи. У домов стояли грузовики, куда евреи должны были сами сносить свой домашний скарб. Во многих домах евреев расстреливали, многие были жестоко избиты. Недели две спустя было отдано распоряжение, что евреи должны, под угрозой смертной казни, отдать золотые вещи, деньги, се­ребро, шубы, материи и др. предметы. Оставлять у себя можно было только 10 марок.

4 октября была проведена вторая акция, так назыв. акция «малого гетто». «Малое гетто» представляло собой район, отделенный от гетто общей («арийской») проезжей дорогой. Этот район был окружен немецко-литовской поли­цией, и всё население было выгнано из домов. Те, которые имели свидетельства ремесленников с аэродрома или дру­гих мест работы, были направлены в гетто. Остальные были отправлены на форт и там расстреляны. В «малом гетто» находился еврейский гетто-госпиталь. Под предлогом, что там появилась проказа, облили госпиталь бензином и сожгли вместе с больными, сестрами и дежурными врачами. Рас­стреляли также евреев, которых заставили участвовать в поджоге госпиталя. При акции «малого гетто» погибло до 2.000 евреев.

А потом наступило 28 октября — день «большой ак­ции» ...

27 октября появилось извещение от Совета Старейшин, что по приказу немцев, всё население должно явиться на площать Демократу. Все должны выстроиться по месту ра­боты главы семьи. На площадь должны явиться также дети и больные. Кого немцы обнаружат в домах — тех расстре­ляют. Страх был настолько велик, что все явились... Только тяжело больные остались в домах. Большую часть больных принесли на площадь на носилках.

На площади находился гестаповец Раука и пальцем ука­зывал кого — налево, кого — направо. Одна сторона озна­чала жизнь, другая — смерть. На смерть обрекались боль­шие семьи и старые люди. Отбор продолжался весь день. Когда Раука хотелось поесть, он брал в одну руку бутер­брод, а другой указывал — кто назначен на смерть, кто на жизнь.

От 9 до 10 тысяч людей были посланы налево. Немец­кая телеграмма, которую кто-то видел, называла цифру убитых — 9.200.

Приговоренных отправили в опустошенные дома.

29 октября люди были направлены пешком колоннами на 9-й форт. Д-р Элькес пытался извлечь из колонны кое-кого и был ранен в голову литовским полицейским. Одна мать по дороге сбросила с горы своего ребенка. Его нашел какой-то крестьянин и привел в гетто.

Немецких, австрийских, чешских евреев, большей ча­стью из Берлина, Франкфурта, Вены и Праги, отправили на 9-й форт и там убили...

В самом гетто люди ежедневно умирали от голода, от болезней и ежедневно на их долю выпадали унижения, — приходилось снимать шапку перед немцами, низко кланять­ся им, выслушивать их брань и насмешки... И ежедневно евреи шли на тяжелые работы. Одна акция шла за другой, удар за ударом. В борьбе за жизнь люди теряли человече­ский облик, цепенели в тупых звериных инстинктах. Боро­лись за имущество вывезенных родственников, подозревали в кражах...

Начало 1942 года можно определить, как приближение некоторой стабилизации в жизни гетто. Прибывали известия, вызывавшие надежду, что в ходе войны начались симптомы перелома.

Совет Старейшин подал немецкому командованию ме­морандум об устройстве мастерских и 12 января 1942 г. около аэродрома были основаны «Большие мастерские», сыгравшие крупную роль в жизни гетто. Эти мастерские стали рабочим центром для тех, кто не мог ходить на рабо­ты в город. Они стали также центром материального обес­печения; из мастерских выкрадывались большие количества материалов, которые затем выходили из гетто, как предме­ты для обмена в городе. Впоследствии мастерские стали центром снабжения партизан не только одеждой, но и ору­жием.

7 мая было издано запрещение беременности. Запрет иметь детей рассматривался, как показатель того, что нем­цы нуждаются в рабочих руках и что ликвидация евреев будет проходить под знаком: ожидать пока старики умрут и не допускать приумножения неработоспособного насе­ления.

В средине 1942 года в гетто началась организация по­литических и культурных сил. Ожила партийная деятель­ность. Начали работать сионистские группы — цеирей-цион, общие (аллгемейне) сионисты и ревизионисты, а также коммунисты. Руководитель коммунистической группы Хаим Елин работал на арийской стороне и только временами по­являлся в гетто. В самом гетто от этой группы работали Дима Гальперн, д-р Волсонок, Ратнер, Берман. Цеирей-цион руководил аптекарь Сребницкий. Ревизионисты были со­средоточены в полиции гетто. Ортодоксальные силы тоже организовались — возникла обширная организация орто­доксальной молодежи. Под руководством Хаима Крумер, Мириам Шур и Лейбензона очень успешно работала част­ная организация социальной помощи. Крумер и Шур погиб­ли при ликвидации гетто.

Отдельно следует напомнить о школах садоводства и ремесел, которые организовал бывший директор ОРТа в Ковно, агроном Яков Олейский. Печать трагедии лежала на этих школах и особенно на детях, которые в них обучались — обреченных, безнадежных существах. Таких замечатель­ных детей, как дети в гетто, не имел ни один народ. На их личиках как бы сияло выражение святости и в то же время мудрости, которое накладывает близкая смерть... Была и организация скаутов, во главе которой стоял старый д-р Рабинович (покончивший собой при ликвидации гетто).

В гетто был организован культурный кружок, при уча­стии доцента университета д-ра Шапиро, сына ковенского раввина. Был организован оркестр. Выходил журнал на иврит для молодежи («Ницоц»). Был образован суд под председательством проф. Семена Беляцкина, погибшего во время детской акции. Группа адвокатов совместно с судом выработала статуты и нормы, регулирующие семейное пра­во, наследственное право... Я выступал перед судом в ка­честве адвоката и это давало мне моменты большого удо­влетворения.

26 августа 1942 года был издан приказ о закрытии в гетто всех школ (за исключением школ ОРТа — (Элейско­го), всех синагог, суда. Было также запрещено пользование деньгами, ввоз и вывоз продуктов и т. д. Но жизнь скоро приспособилась к новым распоряжениям и пошла по-преж­нему.

В первую половину 1943 г. в гетто стали усиливаться признаки глубокой внутренней деморализации, появившиеся еще в 1942 г. Хозяйственное положение улучшилось. Торго­вые сношения с городом получили большой размах. Корруп­ция среди немцев всё больше развивалась. Евреи покупали у немцев вещи, обогащались за счет имущества погибших, в том числе иностранных евреев. Укрепление хозяйственно­го положения привело к изменению психологии. Передышка породила чувство стабильности.

Во время битвы за Сталинград немцы начали нервни­чать. 4 февраля 1943 г. Гестапо арестовало, ряд семейств, 27 взрослых и 17 детей, и расстреляло их. Среди них был журналист из Риги Борис Оречкин.

Весной 1943 г. общественная и культурная жизнь в гетто достигла высшего пункта развития. Политические партии развили большую деятельность и фактически захва­тили власть над внутренней жизнью населения гетто. Ко­ординация сионистов и «левых», как их называли, образо­вала как бы тайное правительство, постановления которого становились обязательным для Совета Старейшин и других учреждений гетто.

Главная задача состояла в помощи убегавшим из гетто к партизанам. Ежедневно группы до 30 человек, с мундира­ми, оружием и грузовиками покидали гетто. Мастерские снабжали их нужными вещами и чинили оружие. При пар­тийной коалиции создался также тайный суд, который вы­носил смертные приговоры предателям и доносчикам. Поли­цейские и партийные люди приводили эти приговоры в ис­полнение. Так были расстреляны: некий Файн (который по­сле ареста стал агентом Гестапо), Моне Левин (который выдал литовцам ради заработка тайные бункеры) и пять молодых людей, под видом политического радикализма за­нимавшиеся разбоями и убийствами.

В это же время в гетто шла оживленная культурная ра­бота.

Среди разнообразных проявлений культурной деятель­ности, проявившейся в инсценировках, докладах и рефера­тах, отмечу мои доклады на темы: «Странствования мо­рального сознания в гетто» и «Мировое положение евреев после поражения, но без нас».

Но к концу 1943 г. гетто перешло в состояние агонии. В октябре стало известно, что жизнь в гетто будет органи­зована, как в лагерях. На самом деле эта реорганизация превратилась в акцию истребления: 26 октября в гетто ворвались гестаписты и русские солдаты в немецкой фор­ме и начали хватать на улицах и в домах людей и отправ­лять взрослых в Эстонию, а стариков и детей — в Аушвиц.

7 ноября началась паника в связи с отправкой из Шавель в Аушвиц до 800 детей и стариков. Всеми способами старались передать детей на «арийскую» сторону. С ноября по январь удалось переправить из гетто в город большое число детей.

Осенью 1943 года произошли два события, вызвавшие в гетто глубокое волнение. В начале сентября Гестапо вы­звало чету Блюменталь — швейцарского гражданина и его жену, уроженку Бельгии. Им сообщили, что швейцарское консульство требует их отправки в Швейцарию и что на аэродроме их ждет швейцарский аэроплан. Но их увезли за город и там расстреляли.

2 декабря Гестапо вызвало семью раввина Шапиро. Им сообщили, что католическая церковь, по просьбе американ­ских раввинов, интервенировала за них и что их посылают в Швейцарию. Старая жена раввина, ее сын, доцент д-р X. Н. Шапиро, руководивший всей культурной работой в гетто, его жена и их сын (старого раввина к тому времени уже не было в живых) были увезены за город и там их рас­стреляли.

В декабре стало известно, что немцы решили скрывать следы своих злодеяний. На 9-ом форту и в других местах начали извлекать кости убитых и сжигать их. Эту работу производили арестованные евреи, которых хорошо кормили и поили водкой, а затем по окончании работ расстреливали. 24 декабря 68 арестованных евреев, воспользовавшихся тем, что немецкая стража напилась по случаю Рождества, бежали под руководством советского офицера-еврея.

1944-й год был годом конвульсий умирающего гетто... Все мечтали о бегстве. Строили бункеры. В феврале 1944 г. через Ковно прошла партия до 1000 французских евреев. Их истребили в Провенишках, ж.-д. станции у местечка Румшишки, в 20 километрах от Ковно.

26 марта вечером появился приказ полиции всем со­браться к комендатуре в чистом платье и обуви, будто бы на воздушную инспекцию. 27-го все рабочие вышли в город. Вслед затем в гетто ворвались чины Гестапо со своими рус­скими помощниками и с полицейскими собаками. Они бро­сились в дома, в погреба и на чердаки в поисках детей и стариков. Собаки вырывали детей из материнских рук. Спрятанным детям родители давали сонные порошки, что­бы они не кричали.

Мы были свидетелями ужасающих сцен. Вот женщина с головой, растоптанной сапогом, лежит у сорного ящика и в руке ее убитый мальчик. Вот выбегает из дома мальчик с часиками в руке и умоляет русского сжалиться над ним. Русский берет у него часы и куда-то уводит мальчика. Вот красивая женщина бросается к ногам юрисконсульта ге­стапо, д-ра Чернай, и он берет двух детей этой женщины: швыряет мальчика в машину гестапо, а девочку отдает ма­тери. Вот идет по улице потерявшая рассудок женщина, нарядная и накрашенная, и ведет за руку маленькую де­вочку в белом пальтишке, в розовой шляпке, с маленьким зонтиком. Она грациозно с улыбкой передает своего ре­бенка чиновнику гестапо. Вот выезжает из ворот гетто закрытый грузовик, набитый детьми и стариками. Внезап­но открывается задняя дверца машины. Дети со слезами на глазах умоляют, чтобы их выпустили — они могут ра­ботать, они хотят видеть папу и маму. Но дверь захлопы­вается и их увозят дальше — в Аушвиц, в крематорий. Всего из гетто было вывезено 2.000 стариков и детей. Та­кие же акции проводятся во всех лагерях и казармах Ковно.

В начале 1944 года был издан приказ об эвакуации гетто.

Люди стали прятаться в бункерах, всеми средствами пытаясь вырваться из огней вокруг ограды. Многие кон­чали самоубийством.

9-го июля д-р Элькес разыскал фюрера С. С. Геке и сказал ему: «Я стар, и мой конец близок. Я смерти больше не боюсь. Вы можете меня убить тут же на месте. Я и Вы — мы оба знаем, что Германия войну проиграла. Ее не спа­сут ни чудо, ни секретное оружие, ни истерия Гитлера. Как бы ни был велик ваш патриотизм, вы ничем не можете помочь ни своей родине, ни своему движению — особенно посредством убийства десяти тысяч евреев. Но вы можете морально принести помощь своему народу, вы можете, быть может, снять с его совести часть греха, если вы спа­сете эти десять тысяч евреев. Мы все принимаем на себя гарантию вашего будущего, если вы это сделаете. Возьми­те у нас все золото и ценности, которых у нас много. Не находите только вагонов для эвакуации. Затяните вопрос до прихода русских».

Геке ответил:

«Германия войну проиграла. Но я — немецкий офи­цер и должен выполнить свой долг. Если вы едете — вы получите отдельный вагон. Возьмите в него все ваши вещи и особенно книги. Я приду на станцию. Я приду на станцию посмотреть, как вы едете. Я даю евреям свое честное сло­во, — вы не едете на гибель».

Но все это было ложью. Геке не пришел на станцию. Элькеса заперли в вагон со многими сотнями других евре­ев. Вещи его забрали. К тому же его били. Он умер в Дахау в I лагере, вблизи Кауферинга, 17 октября 1944 г. Он хо­тел умереть, отказывался от пищи, не принимал лекарств.

Отметим, что в одном из номеров «Фелькишер беобахтер» появилось объявление, что Вильгельм Геке, фюрер С.С. пал на итальянском фронте в тот же день, 17 октяб­ря 1944 г.

Между 8 и 12 июля из Ковно шли транспорты в Гер­манию. Некоторым депортированным удалось выпрыгнуть из вагона и спастись. В Тигенгофе у Данцига отделили женщин и детей от мужчин.

12 июля немцы подожгли и взорвали Ковенское гетто. 2.000 людей, скрывшихся в бункере и укрытиях («мали­нах»), погибли ужасной смертью. Только несколько десят­ков людей уцелело.

Часть ковенских женщин, находившихся в кацете Штутгоф, были в конце июня переведены в Аушвиц, где они были сожжены вместе с детьми. До ноября в Штутгофе действовал также крематорий, где сжигались стари­ки и женщины. Среди уцелевших свирепствовали болезни, в январе 1945 г. — эпидемия тифа. Эвакуация из Штутгофа происходила водным путем. По дороге пароходы бом­бардировались. Больных и раненых женщин бросали в воду. Остаток был опасен русской армией.[8]

Мужчины из Ковенского гетто были помещены в 1-м, 2-м и 10-м лагерях в Дахау. 7 августа там была проведена акция истребления детей. В октябре стариков и больных перевели в 4-й лагерь. Между ноябрем 1944 и мартом 1945 наблюдалась большая смертность. 23 апреля был при­каз депортировать евреев в Тироль, но между 24 апреля и 2-м мая стража С. С. разбежалась, и оставшиеся в живых последние представители литовского еврейства были осво­бождены...

Г. АРОНСОН. ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС В ЭПОХУ СТАЛИНА

Уже вскоре после октябрьского переворота советской власти пришлось заняться еврейским вопросом, в связи с проявлениями антисемитизма в стране и с погромной аги­тацией, которая свила себе гнездо в разных районах.

28 апреля 1918 года в «Известиях» был опубликован циркуляр о борьбе с антисемитизмом в Москве и Москов­ском районе, а через два месяца в «Известиях» от 27 июля появился Декрет Совнаркома, который приводим в извле­чении:

«По поступившим в Совет народных комиссаров сведени­ям контрреволюционеры во многих городах, особенно в при­фронтовой полосе, ведут погромную агитацию, последствием которой были местные эксцессы против трудового еврейского населения. Буржуазная контрреволюция берет в свои руки то оружие, которое выпало из рук царя... В РСФСР, где провоз­глашен принцип самоопределения трудовых масс всех народов, нет места национальному угнетению. Еврейский буржуа нам враг не как еврей, а как буржуа. Еврейский рабочий нам брат. Всякая травля какой бы то ни было нации недопустима, пре­ступна и позорна. Совет народных комиссаров объявляет анти­семитское движение и погромы евреев гибелью для рабочей и крестьянской революции и призывает трудовой народ социа­листической России всеми средствами бороться с этим злом... Совнарком предписывает всем Совдепам принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения. Погром­щиков и ведущих погромную агитацию предписывается ставить вне закона.

Председатель Совнаркома Ульянов-Ленин. Управляющий делами Вл. Бонч-Бруевич. Секретарь Н. Горбунов».

Однако, несмотря на выраженное в этом декрете стре­мление вести решительную борьбу с антисемитизмом — вплоть до угрозы «ставить вне закона» погромщиков и лиц, ведущих антисемитскую агитацию, — на практике прокла­мированная борьба не получила развития. В частности, нет никаких сведений о том, чтобы участники погромов под­верглись где-либо судебным преследованиям.

Хотя Ленин еще в годы войны высказался за поддерж­ку национальных движений и выбросил лозунг националь­ного самоопределения «вплоть до отделения», после октябрь­ского переворота эти максималистские тенденции сразу ос­лабели. Но все же перед ставшей у власти партией встал вопрос о выработке положительной программы в отноше­нии национальных меньшинств. Был создан Народный Ко­миссариат по делам национальностей, во главе которого был поставлен И. В. Сталин. В рамках этого Народного Комис­сариата были учреждены комиссариаты по делам всех глав­ных национальностей, причем еврейским комиссаром был назначен старый большевик, прибывший с революцией из эмиграции, С. Диманштейн, а его заместителем — левый эсер А. Добковский. Декрет об образовании еврейского ко­миссариата был опубликован в «Известиях» 20 января 1918 г.

К работе в еврейском комиссариате были привлечены Агурский, Кантор, Шапиро, Каплан, — бывшие анархисты-эмигранты, прибывшие из Лондона и Нью-Йорка, отчуж­денные от русского еврейства. С большими усилиями им удалось, при содействии нескольких «беспартийных» еврей­ских писателей, — как С. Нигер, Д. Чарный, 3. Вендорф, поставить выпуск газеты «Вархайт» (1 № вышел 8 марта 1918 г.) органа «с. д. большевиков и левых эсеров», кото­рый, однако, просуществовал недолго. Многие из сотрудни­ков этой газеты не владели еврейским языком и их статьи переводились с русского.

Главной задачей еврейского комиссариата было созда­ние центра еврейского коммунистического движения. Под влиянием сотрудничества с левыми эсерами, а также с ча­стью поалейционистов, во главе с Цви Фридляндом, — в комиссариате складывались смутные идеи создания на ме­стах беспартийных еврейских рабочих советов и «перест­ройки еврейской национальной жизни на пролетарско-соци­алистической основе». Комиссариат ставил себе задачей «контролирование существующих общественных организа­ций» и намечал планы внедрения «социалистического на­правления в наши народные школы», а также оказания по­мощи беженцам и нуждающимся, борьбы с антисемитиз­мом и т. д.

Созванный в июле 1918 г. в Москве с разрешения вла­стей Всероссийский съезд еврейских общин вынес поста­новление об образовании «Общинного центра».

Но после разрыва большевиков с левыми эсерами (их восстание в Москве было в начале июля 1918 г.) и после устранения из комиссариата поалейционистов, — деятель­ность еврейских большевиков приняла более боевой харак­тер. В это время стала выходить первая еврейская чисто­ коммунистическая газета «Эмес» (№ 1 вышел 7 августа 1918 г.). Было объявлено начало «пролетарской диктатуры на еврейской улице» и приступлено к ликвидации всех форм еврейской общественности, демократизация которой была успешно начата в эпоху Временного Правительства.

В октябре 1918 г. была созвана первая конференция еврейских коммунистических секций РКП и еврейских ко­миссариатов, к этому времени уже созданных в 13 пунктах (в провинции). И хотя на этой конференции формально пре­обладали беспартийные, — их было 33 против 31 больше­вика, — принятые резолюции были выдержаны в нужном правительству направлении: за пролетарскую диктатуру, за борьбу с еврейскими социалистическими партиями — Бун­дом, сионистами-социалистами и др., сохранившими влия­ние среди рабочих и интеллигенции, — против хедеров и талмуд-тор и т. д.

Конференция прокламировала, что «учреждения, хо­зяйничавшие до сих пор на еврейской улице, общины, из­бранные по пресловутой «четыреххвостке», не имеют ни­какого места в нашей жизни... Такого рода учреждения вредны для интересов широких еврейских масс... Еврейский рабочий, опираясь на победу пролетариата и октябрьской революции... объявляет диктатуру пролетариата на еврей­ской улице» ... Конференция уполномочивает коллегию ко­миссариата по еврейским делам «принять нужные меры к планомерной ликвидации буржуазных учреждений».

На основе этого постановления и был издан декрет о ликвидации общин и недавно созданного общинного центра:

«Центральный комиссариат по еврейским национальным делам, ознакомившись с работой и деятельностью Центрально­го Бюро еврейских общин, а также с деятельностью самих об­щин, установил 1) что общины и их центральное бюро группи­руют вокруг себя откровенных врагов еврейского рабочего класса и завоеваний октябрьской революции, 2) что эти общи­ны и их центральное бюро проводят позорную политику, на­правленную на затемнение классового сознания еврейских тру­дящихся масс, 3) что общины, принимая на себя проведение го­сударственных функций, как культурную и воспитательную ра­боту, дают подрастающему еврейскому поколению вредное антипролетарское воспитание. Поэтому центральный комиссариат по еврейским национальным делам постановил:

Центральное бюро еврейских общин и все его отделы, на­ходящиеся на территории РСФСР, — закрыть навсегда.

Все средства, а также живой и мертвый инвентарь пере­дать местным комиссариатам.

Этот приказ входит в силу с момента публикации в одном из официальных органов советского государства.

За комиссара — член коллегии С. Агурский.

Приказ утверждаю я:

Народный комиссар по делам национальностей И. Сталин».

Однако этот декрет о ликвидации общин, утвержден­ный Сталиным, был издан только в июне 1919 года. Это опоздание объясняется тем, что, по признанию самих лик­видаторов, «общины располагали целым рядом учрежде­ний, которые должны функционировать, а еврейский комис­сариат к тому времени не имел нужных людей, которые могли бы перенять работу общин». Поэтому опубликование декрета надо было оттянуть. Впрочем, не все ликвидаторы на местах утруждали себя такими соображениями, и за­крытие общин в ряде провинциальных пунктов проводилось евсеками (деятелями еврейской секции партии) и предста­вителями еврейского комиссариата уже с 1918-го года.

К середине 1919 года ликвидация шла уже усиленным темпом. Тогда же начались, в связи с усиливавшейся борь­бой на религиозном фронте, преследования против равви­нов, резников, меламедов, синагогальных служек и т. д., а также против учебных заведений, носивших религиозный характер. Был также издан циркуляр Еврейского Комисса­риата от 23 июля 1919 г., подписанный комиссаром Диман­штейном (№ 1367), в котором возвещалось, что наряду с закрытием общин «мы приступаем к ликвидации других буржуазных организаций, как сионистская организация Тарбус, Гехолуц и др.».

Немецкая оккупация Украины и Белоруссии в 1918 го­ду, а затем вспыхнувшая гражданская война затормозили ход ликвидационной работы в районах, где проживало ком­пактное еврейское население. Но с окончанием гражданской войны деятельность евсекции РКП пошла полным ходом.

Укреплению позиций евсекции и выработке ее положи­тельной программы способствовал распад ряда старых ев­рейских политических партий, не выдержавших террори­стического нажима большевистской диктатуры, а в неко­торых случаях и соблазненных надеждами на всемирную ре­волюцию, предвестником которой казалось крушение мо­нархий Гогенцоллернов и Габсбургов. На Украине, в Бело­руссии и в пределах РСФСР Бунд, сионисты-социалисты и поалейционисты раскололись, и значительная часть их вождей перешла в лагерь победителей и отреклась от идей демократического социализма. От Бунда в 1919-1920 гг. откололись такие видные деятели, как Рафес на Украине, Эстер (М. Фрумкина) и А. Вайнштейн в Белоруссии, от сионистов-социалистов перешел М. Литваков и др. Все они вскоре вошли в коммунистическую партию и включились в работу евсекции. Отдельные члены других партий (в том числе и сионисты разных течений) также примкнули к ев­секции и стали принимать активное участие в ее работе.

После гражданской войны и полосы погромов эконо­мическое положение еврейского населения в России стало катастрофическим. В то же время социально-экономические эксперименты советской власти, национализации и социали­зации разного рода не только не пощадили среднюю буржу­азию, но и ударили по источникам существования мелких лавочников и ремесленников. Это привело к полному разо­рению и обнищанию широких слоев еврейского населения в городах и местечках. Достаточно указать, что «декласси­рованных» (т. е. лишенных профессии и источников пропи­тания) евреев считалось в ряде местечек до 40-50%, а об­щее их число (вместе с семьями), по подсчетам Ю. Ларина и др., составляло к 1926-28 гг. до одного миллиона.

В годы Нэпа, пришедшего на смену разорительной по­лосе «военного коммунизма», перед еврейскими коммуни­стами встал ряд проблем по оздоровлению местечка, уст­ройству «деклассированных» в земледелии, помощи ремес­ленникам и профессиональной подготовке еврейской моло­дежи. На ряде конференций евсекции, в которых активное участие приняли выходцы из других партий, живой инте­рес вызвали также вопросы о расширении и углублении культурной работы на идиш.[9]

При помощи Агроджойнта были созданы еврейские с. х. колонии в Екатеринославской, Херсонской и Таври­ческой губерниях. Агроджойнт вложил в еврейскую коло­низацию до 16 миллионов долларов. Союз ОРТ из-заграницы развил активную деятельность помощи земледельцам, ре­месленникам и по профессиональной подготовке молодежи. В те же годы (1923-25) ЕКО стало создавать для помощи ремесленникам и кустарям ссудосберегательные товарище­ства. Позиция языка идиш на Украине и отчасти в Бело­руссии укреплялась, — помимо школы, литературы и научных учреждений, — также созданием в колониях и ме­стечках еврейских советов и еврейских судов. Деятельность евсекции, неизменно сохранявшая боевой партийно-комму­нистический характер, все же носила на себе, под пролетар­ским соусом, весьма ярко выраженную еврейскую нацио­нальную печать. Не случайно эта деятельность вызывала резонанс и порой симпатии даже в широких еврейских кру­гах в Польше и в Соединенных Штатах.

Нэп, а затем рост индустриализации, укрепляя экономи­ческие позиции еврейского населения на новой, советской основе, в то же время содействовали его культурной и язы­ковой ассимиляции. В 30-х годах в индустрию включилось до полумиллиона евреев, занятых преимущественно физи­ческим трудом; такое же число евреев числилось среди го­сударственных служащих, порой занимавших видные по­сты, преимущественно в хозяйственном аппарате. В земле­дельческих колониях к 1928 году считалось до 220 тысяч евреев. Широкий доступ в высшие и специальные учебные заведения привел к созданию не только кадров врачей, учи­телей и особенно инженеров и технических работников сре­ди евреев, но и открыл для евреев возможность преподава­тельской и научно-исследовательской деятельности в уни­верситетах и других учреждениях.

До конца 20-х годов не наблюдалось никакого прави­тельственного нажима на т. н. еврейскую работу. Эта ра­бота продолжалась и в первые годы оформления едино­личной власти Сталина. Никаких перемен в деятельности евсекции не было. Лишь после ликвидации Нэпа и приступа к сверхиндустриализации, построенной на сплошной на­сильственной коллективизации деревни, — не пощадившей и свежих ростков еврейского земледелия, — наступил ро­ковой поворот. В еврейских с. х. колониях началось «рас­кулачивание»; от планов, связанных с созданием с. х. базы в Крыму, скоро ничего не осталось. В 1930 году евсекция была закрыта и начала сильно сокращаться еврейская школьная и научная работа. Разновидности еврейского на­ционализма в коммунистическом обличье стал наноситься удар за ударом.

Мы попытаемся проследить судьбу еврейского вопроса в эпоху единоличной диктатуры Сталина, затянувшуюся на четверть века.

1

С укреплением личной диктатуры Сталина, в его поли­тике стали все больше обнаруживаться антисемитские тен­денции. Возможно, что одной из причин этого было то, что в образовавшейся тогда «левой оппозиции» видную роль играли коммунисты-евреи. Некоторые признаки антисеми­тизма можно было уже заметить в первых, инсценирован­ных Сталиным судебных процессах — в процессе «вредите­лей» по Шахтинскому делу (1928) и Торгово-Промышленной партии (1930) и процессе меньшевиков (1931). Массовые преследования еврейских деятелей, преимущественно ком­мунистов и попутчиков, последовали непосредственно за закрытием евсекции. В 1930-ом году было сделано первое предупреждение еврейскому комиссару Диманштейну, вы­ступившему в печати против «сплошной коллективизации в национальных районах», т. е. пытавшемуся уберечь от кол­лективизации еврейские с. х. колонии на юге России.

Убийство Кирова в декабре 1934 года, положившее начало кровавым чисткам старой ленинской гвардии и мас­совым расправам со всеми заподозренными в нелояльности к диктатуре Сталина, оказалось также сигналом к началу массовых репрессий против еврейских коммунистов и куль­турных деятелей. А во второй половине 30-х годов уже ясно обнаружилось стремление власти воспользоваться борьбой с «врагами народа» для того, чтобы из партии и государ­ственного аппарата исключить евреев и ударить по всем тем позициям, которыми до того более всего дорожили ев­рейские коммунисты.

Постепенно вся еврейская работа стала сводиться на нет. Все было поставлено на карту ассимиляции и денацио­нализации. Коммунисты евреи со своими своеобразными и искусственными концепциями, строившие свою идеологию на идее эфемерной «еврейской советской нации», изолиро­ванной от мирового еврейства и ищущей своей «консолида­ции» в создании еврейской государственности в Советской России (вначале в Крыму до 1928 г., а затем — в Биробид­жане), получили от диктатуры такой же сокрушительный удар, какой был раньше с их же помощью нанесен всем дру­гим еврейским национальным и общественным идеологиям и направлениям. На всякую еврейскую коммунистическую идеологию был наложен окончательный запрет.

2

Без преувеличения можно сказать, что после «ежовщины» не осталось на свободе ни одного сколько-нибудь авторитетного имени в советской еврейской общественно­сти, журналистике, культурной работе и даже науке. Куль­турный уровень и общественные квалификации людей, ко­торые осуществляли в течение 15 лет «диктатуру пролетариата на еврейской улице», не были высоки. Все они были достаточно деморализованы и коррумпированы и должны были дорого платить за свое соучастие в грязи и крови террористической работы. Но даже эти еврейские комму­нисты, ликвидированные в порядке «чисток» конца 1930-х годов, представляли собой духовную аристократию по срав­нению с ничтожествами, ставшими их наследниками.

Было уничтожено целое поколение людей, которое сло­жилось еще до революции и приняло участие в граждан­ской войне. А затем машина террора не пощадила и второе, и даже третье поколение евреев-коммунистов, сделавших карьеру уже в эпоху Сталина. Все они были объявлены «врагами народа», шпионами, диверсантами, фашистами, троцкистами, бухаринцами, национал-демократами, «идеализаторами Бунда», прихвостнями буржуазии и т. д. Наряду с небольшим числом «старых большевиков» (которых в ев­рейской работе было немного), удары репрессий обруши­лись на выходцев из других партий, бывших бундистов, сио­нистов, анархистов. Не было такого преступления, которого бы им не «пришили» и за которое они не попали бы в тюрь­му, в лагерь или под расстрел, а приписать им какое-либо преступление было тем легче, если это были выходцы из других партий. Об этом недвусмысленно сказано в «Поли­тическом Словаре», вышедшем в 1940 году: «В 1921 году часть бундовцев была принята в партию большевиков. Как выяснилось впоследствии, часть из них стала шпионами ино­странных разведок и вступила в партию большевиков с целью подрыва ее изнутри. Ряд бывших активных бундов­цев разоблачены, как двурушники и злейшие враги народа, прикрывавшиеся партийным билетом».

Теперь мы имеем возможность составить список наи­более видных участников т. н. еврейской работы, ликвиди­рованных Сталиным к 1938 году. На первом месте нужно поставить еврейского комиссара Диманштейна, который в течение 20 лет был оком партии в еврейской среде. За ним следует упомянуть бывшего сиониста-социалиста М. Литвакова, который в течение 16 лет был бессменным редакто­ром газеты «Эмес». Жертвами чистки стали, далее, бывшие деятели Бунда — Эстер Фрумкина, А. Вайнштейн и М. Ра­фес (которые возглавляли работу Евсекции), Либерберг, Катель, Хавкин, Геллер, Яков Левин (строители биробид­жанского проекта); историки, писатели, журналисты, ли­тературоведы и еврейские политики, как Чемеринский, Агурский, Сосис, Киржнец, Мережин, Кульбак, Эрик, Цви Фридлянд, Левитан, Борнштейн, Юдельсон, Волобринский, Добин и многие другие. К этому синодику нужно прибавить имя беспартийного, широко известного историка и литера­турного критика С. Цинберга, который исчез в дебрях Ч.К. в 1938 году, но незадолго до своей гибели сумел выслать заграницу свой 10-томный труд по истории еврейской литературы.

Одновременно с этим были закрыты все еврейские ком­мунистические газеты, в том числе «Эмес» (Москва), «Ок­тябрь» (Минск), «Штерн» (Харьков); конфискованы и изъ­яты из библиотек труды на еврейском языке, посвященные главным образом истории еврейского рабочего движения, (мы насчитали не менее 25 названий таких исчезнувших из оборота книг) и закрыты еврейские научные институты при Академиях Наук в Киеве и Минске. Были закрыты так­же «Комзет» и «Озет» — органы, занимавшиеся еврейским землеустройством ранее в Крыму и затем в Биробиджане. Для полноты картины общественного и культурного раз­грома еврейства следует также отметить, что к этому вре­мени была запрещена деятельность американского Агроджойнта и Союза ОРТ, а их видные представители Гроер, агроном Любарский, Я. Цигельницкий и др. были аресто­ваны и затем ликвидированы.

Нет необходимости распространяться здесь об общем положении еврейской национальной жизни в 30-х годах. В условиях террористического господства одной партии, в Советской России не было места для какой-либо формы ев­рейской общественной или национальной деятельности. Ре­лигиозные, сионистские и социалистические течения и культурные организации были, как и у других национально­стей, изъяты из сферы легальности и окончательно ликви­дированы. Среди огромной массы заключенных в тюрьмах и концлагерях было много евреев, обреченных на гибель.

Следует, однако, отметить, что в это время евреи не были лишены общегражданских прав и некоторые из них продолжали занимать посты в государственном и партий­ном аппарате (Лазарь Каганович был влиятельным членом Политбюро, Литвинов был руководителем Наркомата ино­странных дел, Лозовский играл видную роль в Профинтерне и т. д.). В дипломатическом корпусе, как и в генерали­тете армии, среди профессоров в высших учебных заведе­ниях, было не мало евреев.[10]

Так мы вступаем в 1939 год, ознаменовавшийся пактом Сталина с Гитлером, который развязал вторую мировую войну.

3

Пакт между Советским Союзом и Третьим Райхом был подписан 23 августа 1939 г. В течение последующих 22-х месяцев дружбы между Сталиным и Гитлером в русском еврействе произошли большие изменения, прежде всего в отношении численности еврейского населения в СССР. На вновь оккупированной Россией территории восточной Поль­ши и Прибалтике проживало 1.920 тысяч евреев. Поэтому к моменту нападения Гитлера на Россию в Советском Сою­зе было уже не 3.020.000, согласно переписи 1939 года, — а около 5.000.000 евреев. Л. Зингер в своей книжке «Обно­вленный Народ» (Москва 1941) пишет, что число новых пришельцев-евреев было «выше 2-х миллионов», включая около 200.000 евреев из Польши, которые бежали на восток в начале второй мировой войны, ища в Советской России спасения от немецкой оккупации.

Пакт Сталина с Гитлером и «нейтралитет», которого придерживалась Советская Россия в войне между «импери­алистическими державами», в корне изменили отношение советской власти к нацизму. Власти пришлось понемногу ориентировать советское общественное мнение в новом на­правлении. Начали замалчивать в печати жестокости на­цизма в Польше и в частности его антисемитские эксцессы, хотя они уже принимали чудовищный характер. Объектив­ности ради надо, однако, признать, что и в это время осно­вы существования еврейского населения в Советской Рос­сии не подверглись изменениям: никаких гетто не завели, никаких исключительных законов не издали, никаких ра­систских теорий не восприняли. Просто о евреях перестали говорить, и считалось «бестактностью» упоминать это сло­во. Евреи-чиновники были устранены от непосредственных или косвенных сношений с немцами. О члене Политбюро — Лазаре Кагановиче перестали упоминать в печати.

К этому времени еврейской печати уже не существова­ло, и дезориентация евреев была полной. Проникавшие в Россию слухи о нацистских зверствах в Западной Европе и особенно в Польше, конечно, увеличивали в еврейской среде беспокойство. Однако, систематическое замалчивание со­ветской печатью того, что происходило с евреями за преде­лами СССР, привело к тому, что советские евреи в массе своей все же не отдавали себе отчета в грозящей им со сто­роны нацизма опасности.

В течение короткого времени польские, литовские и бессарабские евреи, которые оказались под властью сове­тов, даже чувствовали себя «спасенными». Но эта полоса скоро миновала. Советские агенты, прибывшие в районы ок­купации, оказались перед лицом чужих и враждебных влия­ний. Кругом были живые остатки капитализма, «буржуи», хорошо одетые люди, позволявшие себя заявлять о своей принадлежности к Бунду или сионизму, посещавшие сина­гоги для молитвы. Можно было на время закрыть глаза на эти особенности, но уже скоро было решено поручить НКВД «переделку» и «перековку» этих людей. Начались массовые депортации евреев на Урал и в Сибирь. Факт депортаций евреев получил подтверждение польского правительства в изгнании. Но Москва, разумеется, никакой информации о нем не давала. Только на заседаниях Еврейского Антифа­шистского Комитета в 1943 году глухо говорилось, что депортация евреев была произведена «не туда» и «нецеле­сообразно».

Когда по окончании войны, в 1946-1947 годах, поль­ским гражданам было разрешено вернуться домой, то вер­нулось на родину только 150.000-160.000 евреев. В совет­ской печати этот факт пытались объяснить тем, что поль­ские евреи настолько счастливы в Советском Союзе, что осели там навсегда. На самом деле известно, что даже со­ветские евреи обзаводились фальшивыми документами и объявляли себя «уроженцами Польши», лишь бы выбраться из Советской России...

Однако, кроме замалчивания еврейского вопроса в те­чение 1939-1941 г., никаких проявлений антисемитизма в отношении коренного еврейского населения не наблюда­лось. В моде на верхах Советской России был не столько антисемитизм, сколько «асемитизм», т. е. политика игнори­рования всего, что касалось положения евреев и замалчи­вание выпавших на их долю бедствий. Усиленно замалчи­валось также участие евреев в красной армии. Но в «Эйнигкайт» (от 24 февраля 1945) было опубликовано, что за «отвагу и героизм в боях против немецких захватчиков» 63.374 еврея были награждены орденами и медалями, а 59 евреев получили титулы «героев Советского Союза». Одно время в еврейской печати сообщалось, что в красной армии имеется не меньше 100 евреев-генералов.[11]

4

Описание трагедии русского еврейства в эпоху немец­кой оккупации (1941-1944 гг.) не входит в рамки настоя­щей статьи, но мы должны остановиться на вопросе об отношении к этой трагедии со стороны советской власти. Сделано ли было все, что возможно, для предупреждения еврейского населения о грозящей ему от немцев смертельной опасности и для его своевременной эвакуации? Было ли на­селение России осведомлено о том, что постигло оставших­ся на оккупированной территории евреев? На оба эти во­проса приходится ответить отрицательно.

Во время войны коммунистическая пропаганда провоз­глашала, что Сталин оказался спасителем еврейства на со­ветской территории и что ему удалось до нападения Гит­лера или в начале продвижения немецких войск эвакуиро­вать из угрожаемых мест значительную часть еврейского населения. Поэт Ицик Фефер, приехавший в Америку в 1943 г. в составе делегации Еврейского Антифашистского комитета, заявлял, что «Красная армия спасла несколько миллионов евреев». То же самое утверждал на пленуме Ан­тифашистского комитета Д. Заславский: «Красная армия спасла еврейский народ в самый критический час его суще­ствования» — («Эйнигкайт» от 15 марта 1943 года). За несколько месяцев до этого писатель Довид Бергельсон пи­сал, что «эвакуация спасла преобладающее большинство евреев Украины, Белоруссии, Литвы и Латвии. По сведе­ниям, поступающим из различных крупных центров, окку­пированных фашистами, как Витебск, Рига и др., к момен­ту прихода туда немцев там оставалось небольшое число евреев. Это означает, что преобладающее большинство ев­реев из Витебска и Риги советское правительство заблаго­временно эвакуировало» («Эйнигкайт» от 5 декабря 1942 г.)

Эти сообщения советской пропаганды давали основа­ние считать, что эвакуация евреев из угрожаемых неприя­телем мест действительно проводилась в широком масшта­бе. Председатель американского «Russian War Relief» вы­ступал с аналогичными заверениями перед американско-еврейской общественностью. Но все это было, если не со­знательной ложью, то наивной иллюзией. Систематическое замалчивание преследований евреев в Германии и Польше в эпоху пакта 1939 г. привело к тому, что русские евреи не отдавали себе в должной мере отчета в том, что их ожида­ет. Перед приходом неприятеля многим евреям удалось бе­жать, а евреи-чиновники или работавшие на оборону были эвакуированы вместе с другими нужными властям людьми. Но планомерной эвакуации евреев, как наиболее угрожае­мой части населения, нигде в России не было, и число жертв гитлеровской машины истребления в Прибалтике, Белорус­сии, Украине, в Крыму и на Кавказе выражается в ужасаю­щих цифрах.

В 1942 и 1943 гг. в газете Антифашистского комитета «Эйнигкайт», выходившей на идиш, еще появлялись замет­ки и статьи с неприкрашенным описанием происшедшей трагедии. Так, в номере от 15 июля 1942 г. дано сообщение об уничтожении евреев в городах Белоруссии и Украины, в Керчи и в Кишиневе. Посетивший Украину после эвакуа­ции немцев Василий Гроссман напечатал в «Эйнигкайт» (от 25 ноября и 2 декабря 1943 г.) два очерка под загла­вием «Украина без евреев». Он сообщает, что объехал пра­вобережную Украину после ее освобождения от немцев «от северного Донца до Днепра, от Ворошиловграда в Дон­бассе до Чернигова на Десне». Ни здесь, ни в Киеве он «не встретил ни одного еврея». Мануильский на международ­ной конференции в Сан-Франциско подтвердил эти сооб­щения. Однако, очерки Гроссмана после второго номера пе­рестали появляться; на русском языке они перепечатаны не были, а начиная примерно с 1944 года окончательно установилась политика упорного замалчивания судьбы рус­ского еврейства под нацистской оккупацией, — которая не­укоснительно проводится советской властью до нынешнего дня.

27 апреля 1944 г. была опубликована нота министра иностранных дел Молотова о «чудовищных преступлениях немецких фашистов на оккупированных советских террито­риях». На тридцати страницах этой ноты только один раз, притом лишь в общем списке жертв людей разных нацио­нальностей, упоминаются евреи («Сотни тысяч украинцев, русских, евреев, молдаван и мирных граждан других наций погибли от руки немецких палачей»). В выпущенной еще в конце 1943 г. в Москве книге «Документы обвиняют» нет ни одного документа, относящегося к истреблению евреев. Ни одного слова о евреях нет и в вышедшей под редакцией академика Трайнина (еврея) в 1944 г. книжке о лагерях смерти в Белоруссии, хотя в ней говорится о местах, как Гомель, Жлобин и др., где немцами уничтожены все евреи. Такое же явное замалчивание можно отметить в сообщении Чрезвычайной Комиссии по расследованию немецких зверств в «Трансистрии» с главным центром области, Одессой: оккупанты обрушились «на украинцев, русских и молда­ван», сожгли 25 тыс. «мирных советских граждан и детей», «расстреляли, замучили и сожгли в Одессе и в Одесском районе до 200 тыс. людей», — между тем как в одной толь­ко Одессе проживало около 180 тыс. евреев, на которых в первую очередь обрушились немецкие оккупанты. Так же писали московские «Известия» о Литве (от 20 октября 1944 г.). Даже еврейская газета «Эйнигкайт» (от 21 декаб­ря 1944 г.) была вынуждена писать, что в Литве немцы пла­номерно и методично уничтожали «советских людей». Же­лая все же дать понять своим читателям, что речь идет в первую очередь об евреях, «Эйнигкайт» пишет, что в «Лит­ве разыгралась трагедия такая же, как в Майданеке и Тре­блинке». Ясно, что газета не решалась прямо указать, что гитлеровцы преследовали евреев, как таковых. В коммюни­ке польско-советской Чрезвычайной комиссии о Майданеке (1944 г.) евреи названы лишь в списке одиннадцати народов («а также евреи»). Заговор молчания не мог быть нарушен даже в отношении сотен тысяч евреев, погибших в Майда­неке.

Та же политика замалчивания продолжалась по оконча­нии войны. Интересно в этом отношении выступление Ни­киты Хрущева, который по свежим следам освобождения Украины был послан Сталиным в Киев. В своей речи, говоря о страданиях, перенесенных Украиной в годы оккупации, он ни одним словом не упомянул о евреях, хотя к тому време­ни было широко известно, что на Украине уничтожили боль­ше одного миллиона евреев. В этой же речи Хрущев («Прав­да» от 16 и 17 марта 1944 г.) обнаружил ориентацию на ук­раинских антисемитов, руководителей различных пронацистских банд, мельниковцев, бандеровцев и бульбовцев, кото­рых он разрешил допустить к занятию высоких постов в го­сударственном аппарате и даже войти в коммунистическую партию.

Вот картина отношения к евреям, которая была описана в марте 1945 года в бюллетене «Joint Rescue Committee» при Еврейском Агентстве для Палестины:

«Украинцы встречают враждебно возвращающихся ев­реев. В Харькове через несколько недель после освобожде­ния никто из евреев не решался показываться один на улице ночью... Было много случаев избиения евреев на базарах... В Киеве были убиты 16 евреев во время погрома, вызванного тем, что женщину, убившую русского офицера, приняли за еврейку. Евреи, возвращающиеся в свои дома, находили там только часть своего имущества, но, когда они обращались в суд, украинцы, часто лжесвидетели, показывали против них. Правительственные органы на Украине проникнуты в боль­шой степени антисемитизмом. Когда Коммерческий Инсти­тут вернулся из Харькова в Киев, евреи-профессора не по­лучили разрешения туда ехать. Еврейский театр не получил разрешения вернуться в Харьков. Еврейское радио не было восстановлено. Официально было заявлено, что антисеми­тизм немцев отравил сознание населения и что только посте­пенно можно его вытравить».

В то же время начинают появляться явные признаки антисемитизма правительственного. Всем бросается в глаза, что в дипломатических школах и в военных академиях ев­реев нет. В министерстве иностранных дел вскоре после вой­ны был отставлен Литвинов, бывший министром, а затем послом в Вашингтоне, и удален Лозовский, бывший началь­ник Информбюро. Антисемитские традиции начинают про­являться как снизу, так и сверху.

5

Созданный во время войны Еврейский Антифашистский Комитет должен был заполнить вакуум в жизни еврейства, лишенного со времени великой чистки 1937-38 годов послед­него подобия легальной организованности.

Сталин разрешил устроить первый еврейский митинг в Москве 24-го августа 1941-го года. На этом митинге возник Еврейский Антифашистский комитет, который начал функ­ционировать весной 1942 года. Первый номер органа Коми­тета еврейской газеты «Эйнигкайт» — датирован 7 июня 1942 года. Образованию комитета предшествовали трагиче­ские события, на которых следует остановиться.

Вскоре после митинга начали было освобождать из тю­рем и лагерей тех польских и еврейских деятелей, которые в 1939-1940 годах, после оккупации Гитлером Польши, иска­ли спасения и убежища в Советском Союзе, но нашли госте­приимство лишь в сталинских тюрьмах. Среди них были из­вестные лидеры польского Бунда Г. Эрлих и В. Альтер. В 1941 году они были освобождены, эвакуированы в Куйбышев (бывш. Самара), и, по-видимому, именно им принадлежала инициатива создания Еврейского антифашистского коми­тета. Во всяком случае, в Куйбышеве начались переговоры об этом и в октябре возникла «Инициативная Группа». Эр­лих и Альтер разработали планы статутов будущего комите­та и представили их Сталину. В переговорах принял уча­стие Лаврентий Берия, тогда народный комиссар внутрен­них дел. Было намечено, что председателем Еврейского ан­тифашистского комитета будет Г. Эрлих, тов. председате­ля — артист Михоэлс и секретарем — В. Альтер. Но в то самое время, когда инициаторы ожидали утверждения Сталиным статутов, Эрлих и Альтер были внезапно вновь арестованы и расстреляны. Только через год с лишним, в ответ на запросы видных американцев, советские власти сообщили, что Эрлих и Альтер были расстреляны в каче­стве... «фашистов».

Исчезновение Эрлиха и Альтера и естественное подо­зрение — впоследствии оправдавшееся, что они вероломно расстреляны Сталиным, замедлили образование Комитета. Лояльные беспартийные писатели и культурные деятели и даже коммунисты, которым было предложено войти в со­став Комитета, опасались вступить в учреждение, в фунда­менте которого была пролита кровь двух его инициаторов. Секретарем Комитета был назначен Шахно Эпштейн, кото­рого когда-то знали и в Америке — бывший фанатичный бундист, а с начала большевистской революции столь же фанатичный чекист. В Москве во время войны Шахно Эп­штейн олицетворял в еврейских делах «око Сталина» — он был цензором, редактором, наблюдателем и доносчиком.

Среди членов Комитета были видные еврейские писате­ли — Бергельсон, Маркиш, Квитко, Нистер и др. — некото­рые беспартийные ученые, как Лина Штерн, академик Фрум­кин, д-р Шлиомович и др. Председателем был выбран зна­менитый актер Еврейского Камерного Театра Соломон Михоэлс, — человек непричастный к еврейским общественным делам, — а его заместителем поэт Ицик Фефер, комсомо­лец, провинившийся в троцкизме, но добившийся реабили­тации после сочинения многочисленных од, прославлявших Сталина.

Не приходится удивляться тому, что Комитет не сыг­рал сколько-нибудь значительной роли в годы войны в Со­ветской России. В его составе не только не было ни одного независимого общественного деятеля, — таких уже вооб­ще в России давно не было, — но даже ни одного члена с именем, известным в коммунистической среде. Диманштейн, Литваков, Эстер-Фрумкина и Рафес к этому времени уже погибли в концлагерях и застенках.

Если отметить какие-нибудь значительные факты в де­ятельности антифашистского Комитета, то они не отно­сятся к вопросам жизни советских евреев во время войны. Спасать от гитлеровской расправы, эвакуировать еврейское население, устраивать беженцев, заботиться о судьбе де­портированных или заключенных в лагеря евреях, разви­вать какую-нибудь просветительную работу, — все это бы­ло не по силам Комитету, даже если бы в нем обнаружились смельчаки, которые бы решились делать такие попытки. Но даже вопрос о борьбе с антисемитизмом не мог получить в Комитете никакого движения.

Наиболее интересным моментом в жизни Комитета была посылка делегации в Америку (отчасти в Европу) в составе Михоэлса и Фефера. Задачей делегации было при­влечь к Советскому Союзу симпатии в странах демократии и, в частности, убедить евреев этих стран в правильности еврейской политики Сталина. Делегации этой удалось вне­сти немалую деморализацию в еврейскую среду в Западном мире: на одной платформе с Михоэлсом и Фефером и в под­держку их согласились выступать, кроме коммунистов и попутчиков, видные представители американского сиониз­ма, которые закрыли глаза на то, что тысячи сионистов в России продолжали сидеть в тюрьмах и лагерях Советской России. Жертвой иллюзии, что после войны станет евреям лучше, оказались и представители Джойнта. Возможно, что Михоэлсу и Феферу удалось собрать кой-какие деньги, но в общем политический и общественный результат их по­ездки оказался весьма незначительным.

Неудивительно, что по возвращении в Россию делега­ты Еврейского Антифашистского Комитета жаловались в своих докладах на «продажных лакеев из реакционных тред-юнионов» и на «черных воронов из «Форвертса» и «Социалистического Вестника», помешавших их миссии. Шахно Эпштейн в пленуме Комитета затратил много пыла на обличение «врагов народа», — «предателей, которые войдут в историю, как таковые, и их имена будут ненавист­ны навеки». Эту директиву, вызванную желанием оправдать провал делегации, поддержал Бергельсон. Другие члены Комитета только поддакивали, но предпочли уклониться от обсуждения причин неудачи контакта с еврейской Аме­рикой...

Антисемитизм в деятельности Сталина стал особенно выявляться, когда, упоенный победой над Гитлером, он со­вершенно перестал считаться с общественным мнением Америки и Европы. Со всей откровенностью он начал про­водить «чистку» от евреев в партии, в государственном аппарате, в литературе. В конце 1948 года был закрыт Ев­рейский антифашистский комитет с газетой «Эйнигкайт», типографией и книжным складом, были ликвидированы по­следние еврейские школы, арестованы и затем расстреляны национально-настроенные еврейские коммунисты, а затем и еврейские писатели и культурные деятели. Все это оказа­лось прологом к большой антисемитской акции, которая стала широко развиваться в начале 50-х годов, достигнув своего зенита в год смерти Сталина. На этом последнем этапе сталинского антисемитизма следует остановиться подробнее.

6

Вслед за ликвидацией Еврейского антифашистского ко­митета и массовыми арестами национально-настроенных элементов среди еврейских коммунистов (по спискам, со­ставленным заграницей, в конце 1948 года было аресто­вано свыше 400 представителей еврейской советской ин­теллигенции), волна антисемитизма со стихийной силой пронеслась по всей официальной советской печати. В 1949­50 годах не было почти ни одного дня, когда бы в «Изве­стиях» или «Правде» не разоблачались прегрешения евреев-чиновников с усиленным подчеркиванием их еврейских имен, отчеств и фамилий. Эта повседневная травля носила ха­рактер подготовки к антисемитской кампании более ши­рокого масштаба, которая, действительно, не заставила се­бя долго ждать.

Началась она выступлением газеты «Культура и Жизнь», издаваемой отделом печати при ЦК партии (30 января 1949 г.). Затем продолжалась «Литературной Га­зетой», «Правдой», «Известиями», «Советским Искусст­вом», «Комсомольской Правдой», «Трудом» и «Вечерней Москвой», и, наконец, перенеслась на страницы журналов «Коммунист», «Новый Мир» и «Звезда». Как по команде, был провозглашен лозунг «борьбы с космополитами». Зада­чей этой кампании было вытеснение представителей еврей­ской интеллигенции из всех пор советской жизни: «космо­политами», против которых была направлена атака, были исключительно евреи. Не было такой области, в которой бы не обнаружили «космополитов»: в театре и театральной критике, среди беллетристов и в литературной критике, среди художников и музыкантов, деятелей кинематографии и архитекторов, историков и публицистов, экономистов и педагогов. Притом все они были лояльными советскими людьми, которые ни в чем антисоветском заподозрены не были и благополучно пережили полосу великих чисток Яго­ды и Ежова. Некоторые были людьми с большим стажем и влиянием, порой с крупным именем в своей области. Мно­гие были максимально ассимилированы, воспринимали рус­скую культуру, как свою собственную, и по большей части не владели еврейским языком. Единственной виной, которая за ними числилась, был «космополитизм», т. е. в действи­тельности — еврейское происхождение.

Доносчики с злорадным торжеством раскрывали псев­донимы. Оказалось, что Е. Холодов на самом деле Мееро­вич, Яковлев — Хольцман, Мельников — Мильман, Ясный — Финкельштейн, Викторов — Злочевский, Светов — Шейдман. «Литературная газета», которая усиленно занималась этим разоблачением, установила, что Бурлаченко на самом деле — Бердичевский, Жданов — Лифшиц, Ган — Каган, Мартич — Финкельштейн, Стебу — Кацнельсон, Санов — Смульсон и т. д.

Всех этих разоблаченных «космополитов» отовсюду из­гнали, лишили привычной работы, а в некоторых случаях арестовывали и ссылали в концлагери. Знаменитый режис­сер А. Я. Таиров только потому избег этой участи, что за­болел и умер. Но еще при жизни у него забрали созданный им Камерный театр, предварительно объявив его «эсте­том, декадентом» и по случаю его еврейского происхожде­ния (его настоящая фамилия — Корнблит) — также и кос­мополитом. Самое название «Камерный театр» было унич­тожено, и первой пьесой в заменившем его новом театре была поставлена халтура о деятельности Сталина в начале века в Батуме.

Разоблаченных «космополитов» обвиняли в «низкопо­клонничестве перед западом», называли: антимарксистски­ми, антинародными, антисоветскими людьми «без роду и без племени», «беспачпортными бродягами», отщепенцами, чуждыми России, презирающими все русское, охаивающи­ми достижения Советской России, «холуями» перед Аме­рикой. «Коспомолиты не понимают русской истории, лите­ратуры, поэзии, не в состоянии правильно оценить русских людей, их психологию, их душу. Это люди без отечества, без привязанности к стране и народу. Они не могут быть советскими патриотами. Они поддерживают постоянную связь с иностранцами от Тель-Авива до Нью-Йорка». У них «местечковая психология». Всюду, куда они проникают, они, стремясь захватить все в свои руки, — действуют скопом, «артелью», своей компанией.

Против одного из них мы читаем (в «Советском Ис­кусстве» от 19 февраля 1949 г.): «Альтман ненавидит все русское, все советское. Буржуазный национализм и отвра­щение ко всему русскому советскому искусству неизменно приводит его к рабскому угодничеству перед Западом». Об известном театральном критике А. Гурвиче, который в те­чение десятилетий был очень влиятелен в театральном ми­ре, «Правда» писала 28 января 1949 г.: «Поклеп это на рус­ского советского человека, гнусный поклеп». К. Симонов в «Литературной газете» от 2 марта обвинял Гурвича в «из­девательстве над русским народом, над русским человеком, над русскими национальными традициями».

В «Советском Искусстве» от 5-го марта В. Щербина, заместитель министра кинематографии, дал следующее оп­ределение космополитизма: «Космополитизм — это знамя американской империалистической реакции, которая стре­мится духовно разоружить народы, лишить их воли к борь­бе, повергнуть народы мира в рабство хозяевам Уолл-стри­та, мечтающим о мировом господстве. К одному и тому же, по сути, призывали Гурвич, Трауберг и Блейман, охаи­вая советское искусство, высмеивая национальные формы нашей культуры и холуйски восторгаясь американскими пьесами и фильмами». Ю. Павлов в «Правде» от 7 апреля добавляет: «Космополитизм от своего возникновения до наших дней являлся и является идеологическим оружием в руках эксплуататорских классов для оправдания и прикры­тия их захватнической политики... Коспомолитизм... посту­пил на вооружение Уолл-стрита и его агентуры. Служебная роль растленного космополитизма никогда еще не была столь очевидной и откровенной».

Таким образом мы получаем законченную форму об­винения: люди с неизжитой местечковой психологией, враждебные всему русскому, становятся агентами амери­канского империализма. Расправу с еврейской интеллиген­цией в Советском Союзе оказалось возможным проводить под соусом борьбы с еврейским национализмом, что было на руку антисемитам, и под соусом борьбы с Западом, то было на руку чекистам, и ее задача была формулирована по немец­кому образцу: все советские и коммунистические учрежде­ния должны быть сделаны judenrein, — очищены от евреев.

Сведения, подтверждающие слухи о массовых репрес­сиях, были впервые переданы в Америке радиостанцией «Голоса Америки» 17 октября 1952 года. Радио сообщило, что в Киеве были арестованы профессора медицинского фа­культета и врачи: Лурье, Браун, Каган, Левковский, Айзен­берг, Эрлихман и еще до 20-ти других врачей «последовате­лей академика Бернштейна», обвиненного в антимарксист­ских тенденциях. Также в Киеве были арестованы Фридель, Минкевич, Сарнацкий и вместе с ними украинец Капица, который обвинялся в том, что он допускал влияние космо­политов-евреев в литературе и искусстве.

Белогуров, присланный из Москвы для проведения чи­стки, между прочим, разоблачил некоего Гуревича, ухит­рившегося в выпускаемых им книжках для детей «опубли­ковать ряд важных государственных секретов». В Москве среди арестованных значились Берман, Лифшиц, Фридлянд (вероятно, Цви Фридлянд, историк). Заочно ряд лиц на Украине были арестованы за работу на черном рынке, хотя их действительная вина заключалась в помощи евреям, де­портированным из Западной Украины (Галиции). Почти все арестованные по кампании борьбы с космополитами были депортированы на Амур в Хабаровский Край. Там бы­ли созданы новые концентрационные лагеря в Чингаре, Со­юзном, Ленинске.

Следует также отметить сообщение того же «Голоса Америки» о положении, создавшемся к этому времени в Биробиджане. Приведем его текстуально: «Биробиджан, Еврейская Автономная Республика, превращен в концент­рационный лагерь. Наблюдается скрытая тенденция депор­тировать туда всех арестованных евреев. Трудно устано­вить точное число лагерей в Биробиджане. Достаточно ска­зать, что в одном из лагерей, расположенном на берегу ре­ки Биро, находятся 5-6 отделений, и в каждом отделении насчитывается от 200-300 евреев-рабов».

7

Некоторую роль в усилении антисемитских тенденций в политике Сталина сыграло создание еврейского государ­ства Израиль. Как известно, Советская Россия поддержала идею раздела Палестины в Объединенных Нациях в 1947 году. Надо полагать, что мотивы, по которым она действо­вала, были преимущественно антианглийские: ею руково­дили не симпатии к сионизму, а стремление вытеснить Анг­лию из ее позиций на Востоке. Об отношении коммунистов к сионизму мы здесь распространяться не будем, но следует отметить, что, когда в 1948 году начались преследования евреев национального лагеря, то уже определился поворот и по этому вопросу. Тут пригодился И. Эренбург, который 21 сентября 1948 года выступил в «Правде» со статьей, положившей конец всем иллюзиям сионистов в отношении России. Эренбург вернулся к старым теориям Сталина о том, что евреи — не нация, что они обречены на ассимиля­цию и что Израиль в этом отношении ничего не изменит. Из этого советские евреи могли понять, что какие бы они не связывали надежды с позицией, занятой советами при голосовании вопроса о Палестине в Объединенных Нациях, сейчас окончательно запрещены просионистские, произраильские настроения.

К этому времени уже выяснилось, что Израиль и не склонен войти в орбиту международной политики комму­низма. Поэтому для борьбы с этим западным бастионом уже оказались допустимыми все средства. Арестованных еврей­ских писателей коммунистов, как Бергельсон и др., уже на первом допросе обвинили в произраильских симпатиях.

Последние иллюзии об отношениях Сталина к Израи­лю ликвидировал инсценированный в Праге процесс Сланского, острие которого было направлено против сионизма. Пражский процесс (20-25 ноября 1952 г.) происходил за пределами России, но инсценирован он был Сталиным. Это было почти механическим перенесением приемов московской традиции времен Вышинского на чешскую почву. Этот про­цесс оказался как бы антисемитской и антисионистской ма­нифестацией коммунизма на международной арене. Обви­няемые в пражском процессе были превращены в членов «международного еврейского заговора» и агентов амери­канской агрессии, направленной против советской империи с целью завоевания мира. В обвинительном акте по этому делу мы сталкиваемся с образцами фальсификации, как бы заимствованными из «Протоколов сионских мудрецов». Прокурор Урбале — чешский Вышинский — превратил об­винительный акт, направленный против руководителей ком­мунизма в Чехословакии, в обвинение против всего еврей­ства, против сионизма и государства Израиль.

В этом смысле очень характерна формулировка смы­сла пражского процесса, которую дала советская пропаган­да в московском «Новом времени» (№ 49 от 3 декабря 1952 года): «На процессе в Праге было неопровержимо доказа­но, что государство Израиль взяло на себя роль междуна­родного шпионского центра. В 1947 г. в Вашингтоне состоя­лось тайное совещание, в котором приняли участие Тру­ман, Ачесон, нынешний премьер-министр Бен-Гурион, быв­ший американский министр финансов Моргентау. На этом совещании они договорились о т. н. плане Моргентау-Ачесона — о тех условиях, на которых Америка будет поддер­живать государство Израиль. Одним из условий была шпи­онская деятельность этого государства в пользу американ­ских империалистов. Вот почему Сланский расставил на ру­ководящие посты в аппарате Центрального Комитета пар­тии, в министерствах иностранных дел, внешней торговли, финансов и на других участках троцкистов, националистов и сионистов».

Подсудимые и лжесвидетели в один голос утвержда­ли на суде, что всю свою деятельность они проводили в ка­честве евреев. Чтобы полнее представить преступление Из­раиля, режиссеры процесса использовали члена левой ра­бочей партии Израиля «Мапам», просоветиста и проком­муниста Мордехая Орена, который год тому назад приехал в Восточную Европу и потом исчез. Как выяснилось из об­винительного акта, Орен «сознался», что он матерой «сио­нистский шпион» и находится на службе английской раз­ведки еще с 1934 года. По приговору суда, Сланский с то­варищами были казнены, а Орен освобожден, отбыв 5-летнее заключение в тюрьме.

8

Другой процесс, также явно направленный против ев­реев, по большей части коммунистов, состоялся в Москве 12 августа 1952 г., но о нем стало известно только четыре года спустя из статьи Леона Кристола в «Форвертсе» (от 16 марта 1956 года). На особенностях этого процесса надо остановиться. Прежде всего в точности неизвестно, кто и по какому признаку были посажены на скамью подсудимых. Никогда в советской печати не появлялось отчета об этом процессе. Невидимому, процесс был связан с ликвидацией Еврейского Антифашистского Комитета, и главная группа обвиняемых была из числа его членов. Однако, некоторые члены комитета, как Д. Заславский и И. Эренбург, не были арестованы. Секретарь Комитета, официально приставлен­ный к нему чекист Шахно Эпштейн умер в 1946 году.

Подсудимые были арестованы еще в конце 1948 г. На самом процессе в 1952 г. было, по имеющимся непроверен­ным сведениям, 26 подсудимых. Известны имена: Д. Бер­гельсон, П. Маркиш, Л. Квитко, Нистер, Фефер, Д. Гофштейн, И. Добрушин. Совершенно неожиданно к процессу был «пришит» А. Лозовский (Дридзо), который был во вре­мя войны товарищем министра иностранных дел и никакого отношения к еврейским делам никогда не имел. О судьбе других членов Комитета ничего неизвестно — даже о ги­бели председателя Комитета, знаменитого актера Михоэлса стало известно независимо от процесса. Куда девались беспартийные члены Комитета, никаких сведений нет. О докторе Шлиомовиче, стоявшем во главе Боткинской боль­ницы в Москве, стало известно в 1953 г. в связи с т. н. делом врачей-отравителей, а об академике Лине Штерн, (по-видимому, единственной женщине привлеченной к про­цессу) предполагается, что она одна избегла казни и была впоследствии освобождена. В ее биографии, изданной в конце 50-х годов в Москве, об этом процессе не упомянуто и вообще ни одним словом не упоминается о том, что она подвергалась каким-либо репрессиям.

Подсудимые были приговорены к смертной казни, и приговор приведен в исполнение. Среди них погибли лучшие еврейские писатели, которые выдвинулись преимуществен­но в советский период. Но были в их числе также выдаю­щиеся писатели старшего поколения, как Бергельсон, кото­рый занял значительное место в еврейской литературе еще до первой мировой войны, и Нистер, которому удалось со­хранить независимость и при советском режиме. Среди каз­ненных были талантливые поэты, как Маркиш и Квитко; детские стихи последнего продолжали распространяться в России на многих языках даже тогда, когда еврейский язык подвергся полному запрету.

Факт убийства Сталиным цвета еврейской литературы, писателей-коммунистов и, во всяком случае, лояльных со­ветских граждан, — тщательно скрывался в самой России и заграницей. Эренбург, как и вся коммунистическая пе­чать заграницей уверяли, что Бергельсон, Маркиш и др. живы и продолжают писать. Об этом они заявляли еще тогда, когда писатели уже были давно казнены. Тому, что Сталин мог так жестоко расправиться с преданными ему людьми, не раз певшими ему осанну, долго не могли пове­рить даже еврейские коммунисты заграницей, а когда этот факт был бесспорно установлен, и они были особенно по­трясены...

Прошло всего несколько месяцев после расстрела ев­рейских писателей и процесса Сланского, как весь мир вско­лыхнулся новейшей сенсацией из Советской России, анти­семитский характер которой также не подлежал сомнению.

13 января 1953 года советское агентство «ТАСС» опу­бликовало сообщение об аресте «группы вредителей-вра­чей». Опираясь на «документальные доказательства» и со­знание арестованных врачей, сообщение утверждало, что эти врачи убили двух членов Политбюро — А. Жданова и Щербакова (оба скончались несколько лет до этого) и подготовляли убийство маршалов и генералов — Василев­ского, Говорова, Конева, Штеменко, Левченко и др. Только своевременный арест врачей помешал им провести в жизнь свои дальнейшие преступные планы. Официальное сообще­ние также утверждало, что врачи-террористы были аген­тами иностранного шпионажа.

Существенным элементом всей этой фантастической истории был ее явно антисемитский характер. Среди аре­стованных девяти врачей было шесть евреев, о которых мы читаем: «Большинство участников террористической груп­пы (Вовси М., Коган Б., Фельдман А., Гринштейн А., Этин­гер А. и др.) были связаны с международной еврейской бур­жуазно-националистической организацией «Джойнт», со­зданной американской разведкой, якобы для оказания ма­териальной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организация проводит под руководством амери­канской разведки широкую шпионскую, террористическую и иную подрывную деятельность... Арестованный Вовси за­явил следователю, что он получил директиву «об истребле­нии руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача в Москве Шлиомовича и известного буржуазного еврейского националиста Михоэлса».

В более или менее однообразных комментариях к это­му сообщению, появившихся в советской печати, усиленно подчеркивался сионистский характер «Джойнта». Так, «Правда» от 13 января писала: «Разоблачение шайки вра­чей-отравителей является ударом по международной еврей­ской сионистской организации», а «Труд» от 17 января писал: «Сионизм стал инструментом американско-англий­ских поджигателей войны... Монополисты США широко ис­пользуют в своих грязных целях еврейские сионистские ор­ганизации, в том числе международную еврейскую буржу­азно-националистическую организацию «Джойнт» ... Вре­дители и убийцы из «Джойнта» развернули свою преступ­ную деятельность в нашей стране».

В пропаганде по делу врачей фигурировала причудли­вая амальгама всяких партий, групп, организаций. Вспом­нили и о еврейских социалистах из Бунда, которые были уже давно расстреляны, и о еврейских нэпманах давно ушедшего времени («Коммунист», январь 1953 года). Так в одну группу попали сионисты и бундисты, еврейские ка­питалисты и еврейские коммунисты, националисты всех ви­дов и космополиты и, конечно, троцкисты и титовцы.

Из приведенного сообщения мы также узнали, что председатель Еврейского Антифашистского Комитета ар­тист Михоэлс передал врачам «директивы» об истребле­нии членов Политбюро и маршалов в Советской России, — меж тем как прежде сообщалось, что Михоэлса убили в Минске бандиты. Кроме того, оказалось, что Михоэлс, при­езжавший в Америку в качестве делегата Еврейского Ан­тифашистского Комитета — «известный буржуазный ев­рейский националист», агент «Джойнта» и американской разведки.

Предстоящему процессу врачей придавали в Москве столь большое значение, что когда 21 января в Большом театре состоялось традиционное траурное собрание памя­ти Ленина, о процессе говорил официальный докладчик Ми­хайлов. «Социализм победил в нашей стране — сказал он. — Уже давно разбиты и ликвидированы эксплуатирующие классы. Но все еще остались у нас пережитки буржуазной идеологии, психологии и морали, живые люди, скрытые враги нашего народа. Эти скрытые враги вредили нам и будут дальше вредить и об этом говорит нам убедитель­но дело группы врачей-вредителей — отвратительные шпи­оны и убийцы, скрывшиеся под маской врачей, которые про­дались рабовладельцам и каннибалам Соединенных Штатов и Англии» («Литературная Газета» от 22 января 1953 года).

В январе и феврале 1953 года особое внимание было уделено нападкам на «Джойнт». В «Лит. Газете» от 24 января появилась переданная по телеграфу из Лондона ста­тья коммуниста Дерека Картэна «Факты о Джойнте», в ко­торой сообщается о диверсионной работе в Венгрии дирек­тора «Джойнта» сиониста Якобсона и его связях с кардиналом Миндсенти, дается характеристика сенатора Лемана и б. министра финансов Моргентау, как «бизнесменов и ре­акционеров», а «Джойнту» вменяется в вину и то, что в голод 1920-1921 гг. он сотрудничал с организацией АРА в России, руководимой Хувером. В газете «Труд» от 15 фе­враля под заглавием «Сионистская агентура доллара», на­печатана обширная статья о «Джойнте», в которой невоз­можно разобрать, что относится к сионистам, а что к «Джойнту». Разумеется, все они находятся на откупе у Уолл-стрита. — «Подлую роль американских агентов — чи­таем мы в этой статье — играют не только правители Из­раиля, но и сионистские главари профсоюзного объедине­ния Гистадрута». 14 февраля «Правда» писала: «Свора взбесившихся псов из Тель-Авива омерзительно гнусна в своей жажде крови» ...

Дело врачей вызвало разлив антисемитской пропаганды по всей советской провинции. В некоторых городах Укра­ины произошли расстрелы арестованных евреев-чиновни­ков. «Украинская Правда» в Киеве писала: «Глубокую не­нависть вызывают в народе все эти Каганы и Ярошевские, Гринштейны, Персисы, Капланы и Поляковы». В минской газете «Советская Белоруссия» от конца января 1953 г. по­явились статьи о преступлениях евреев — главным образом врачей. Был приведен длинный список имен женщин-вра­чей: д-р Ася Эпштейн, д-р Пиша Нисневич, д-р Регина Блок, д-р Конторович, д-р Слободская, д-р Капаш, д-р До­ра Паперно. Шпиономания охватила затем и Литву. Аресты евреев начались и в Ленинграде. Газета «Коммунист» об­рушилась на заговорщиков из «среднебужуазной, нацио­налистической, контрреволюционной партии Бунд»: «Бундисты уже ликвидированы, — читаем мы там, — вычищены до корня, но нельзя забыть о несчастьях, которые они и нэп­маны причинили Советской России».

Подготовка дела «врачей-отравителей» несомненно ве­лась по личной инициативе Сталина. Есть основание счи­тать, что этим процессом он преследовал отчасти полити­ческие цели внутрипартийной работы, но, невидимому, у Сталина были и другие далеко идущие цели, направленные против евреев. После его смерти усиленно распространялись слухи о том, что Сталин носился с мыслью установить для всех русских евреев новую «черту оседлости» и затем де­портировать их на дальний Север.

Сталин придавал делу врачей большое значение, и Хру­щев в своей секретной речи на 20-ом съезде ВКП в феврале 1956 г. уделил этому делу особое внимание. «Вскоре после ареста врачей, — рассказывал он, — мы, члены Политбю­ро, получили протоколы, в которых врачи сознавались в своей вине... Но не было возможности проверить факты, связавшись с теми, кто признавался в вине! Мы чувствова­ли, однако, что дело арестованных врачей было сомнитель­но. Мы лично знали некоторых из этих людей, так как в свое время они нас лечили. Когда мы пересмотрели это дело после смерти Сталина, мы пришли к заключению, что оно было сфабриковано от начала до конца. Это позор­ное дело было создано Сталиным. У него не хватило вре­мени, однако, довести его до конца так, как он себе пред­ставлял этот конец». И вот заслуживающая внимание под­робность: по словам Хрущева, Сталин сказал министру Гос­безопасности — Игнатьеву: «Если ты не добьешься при­знания врачей, мы тебя укоротим на голову» ... Сталин лич­но вызвал к себе следователя, рекомендовал ему методы, которые следовало применять при ведении следствия. Эти методы были просты — «бить, бить и еще раз бить».

Смерть Сталина привела к реабилитации врачей, но после пыток, при помощи которых добивались признания, не все арестованные могли дожить до свободы: двое аре­стованных, профессора И. Г. Этингер и М. Б. Коган, исчез­ли в недрах ЧК, не дождавшись смерти Сталина и после­довавшей реабилитации. Заместитель министра Госбезопас­ности Михаил Рюмин, назначенный на эту должность в 1952 году, был 4 апреля 1953 г. арестован и в 1954 году расстрелян Министр Госбезопасности Семен Игнатьев, хо­тя был обвинен в «политической слепоте», уцелел — вероят­но, потому что оказал услуги наследникам Сталина.

После смерти Сталина власть перешла в руки т. н. кол­лективного руководства, затем в 1957 году к Хрущеву, а в 1964 году к Брежневу и Косыгину. Преемники Сталина реа­билитировали многих пострадавших в его время людей и приступили к «десталинизации» советского строя. Одна­ко, и они не сочли возможным покончить с политикой антиеврейских дискриминизаций и с правительственным анти­семитизмом.

Но обследование еврейского вопроса в эту новейшую эпоху уже выходит за пределы настоящей статьи.

С. ШВАРЦ. БИРОБИДЖАН. ОПЫТ ЕВРЕЙСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ

Возникновение проекта еврейской колонизации Биробиджана. — Первый период колонизации: 1928-1934. — Второй период колонизации: 1934-1941. — Еврейская культурная жизнь в Биробиджане. — Биробиджан в годы войны. — После­военное возрождение идеи Биробиджана: 1946-1948. — Закат.

Биробиджанский проект возник, как попытка широкой еврейской колонизации далекого, почти необжитого райо­на, главным образом сельскохозяйственной колонизации. Неслучайно инициатива еврейской колонизации Биробиджа­на исходила из Комитета по земельному устройству трудя­щихся евреев (Комзета), самое проведение колонизации было поручено Комзету и сельскохозяйственное переселе­ние в Биробиджан первоначально было даже формально закрыто для неевреев. В процессе осуществления плана колонизации Биробиджана задачи колонизации частью меня­лись, но первоначальная ориентировка на создание в Биро­биджане компактной массы евреев-земледельцев продол­жала доминировать в вопросе о еврейской колонизации Биробиджана.

Такова, по крайней мере, внешняя сторона вопроса. Действительность была гораздо сложнее. Проект еврейской сельскохозяйственной колонизации Биробиджана возник в 1927-1928 годах, когда интерес в руководящих еврейских коммунистических кругах к развитию еврейского земледе­лия начал падать. И если в это время выдвинулся проект широкой еврейской сельскохозяйственной колонизации, про­диктован он был в значительной мере не интересами зе­мельного устройства евреев, а другими соображениями: земельное устройство в Биробиджане евреев должно было служить общим целям советской политики на Дальнем Во­стоке. Обо всем этом еще будет речь ниже.

Но все же это был план широкой еврейской колонизации, и как таковой он заслуживает анализа.

Идея еврейской сельскохозяйственной колонизации Би­робиджана своими корнями уходит в стихийный переход десятков тысяч евреев к земледельческому труду в первое десятилетие после Октября.

1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОЕКТА ЕВРЕЙСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ БИРОБИДЖАНА

В политике привлечения евреев к производительному труду проект колонизации Биробиджана занимает особое место, сочетая и задачи «продуктивизации» еврейского на­селения и задачи национальной консолидации советского еврейства. Проект этот возник в связи с поисками терри­тории для широкой еврейской сельскохозяйственной коло­низации, начавшимися еще в 1924 году. В руководящих ев­рейских советских кругах проблема эта рассматривалась в то время почти лишь как экономическая проблема и лишь очень нерешительно отмечалось ее национальное значение. Отчетливость в постановке проблемы еврейской сельскохо­зяйственной колонизации, как основной проблемы нацио­нальной консолидации советского еврейства, пришла со сто­роны. Как это ни неожиданно, наиболее решительным за­щитником идеи национального возрождения еврейства на путях сельскохозяйственной колонизации явился Михаил И. Калинин, председатель Президиума ЦИК СССР, как бы пре­зидент Советского Союза. В речи его на 1-ом съезде Озет, 17-го ноября 1926 года, Калинин формулировал эту мысль следующим образом:

«Перед еврейским народом стоит большая проблема — сох­ранить свою национальность, а для этого нужно превратить значительную часть еврейского населения в оседлое крестьян­ское земледельческое компактное население, измеряемое по край­ней мере сотнями тысяч. Только при таких условиях еврейская масса может надеяться на дальнейшее существование своей на­циональности».

Первоначально возникла мысль об избрании в качестве основного района еврейской сельскохозяйственной колони­зации северной, степной части Крыма. В широких кругах населения очень распространено представление о Крыме, как о райском уголке. Это верно только в отношении юж­ной прибрежной полосы, так называемой Крымской Ривье­ры, занимающей около 1 % площади Крыма. Очень благо­приятны условия для развития сельского хозяйства и в при­легающей к Крымской Ривьере горной части Крыма (око­ло 19% всей площади Крыма). Но совсем иным характером отличается большая часть расположенной к северу от гор­ной полосы степной территории Крыма (около 80% его площади). А между тем только в эту степную область, при­чем и здесь преимущественно в наименее благоприятные се­верные и северо-восточные части ее, был направлен поток еврейских переселенцев. И для этого были серьезные осно­вания.

Вследствие неблагоприятных условий для развития сельского хозяйства степная часть Крыма всегда оставалась мало населенной, а после тяжелого голода в 1921 году, когда население Крыма уменьшилось более чем на одну пя­тую, сельскохозяйственное население его и вовсе поредело. В 1923 году средняя плотность сельскохозяйственного насе­ления Крыма, включая и его густонаселенное южное побе­режье, достигла лишь 12,3 душ на кв. километр против 50,6 душ на кв. км. в соседней Украине. В северных — Джанкойском и Евпаторийском — округах, куда направ­лялся основной поток еврейских переселенцев, плотность сельскохозяйственного населения была еще много ниже: 8 душ на кв. км.

До революции крестьянское хозяйство было недоста­точно развито в северной части Крыма, значительная часть земли принадлежала здесь крупным землевладельцам и об­рабатывалась при помощи пришлых рабочих из более от­даленных губерний Украины. После революции помещичьи земли отошли к государству, но оставались в значительной части неиспользованными. Всего в 1916 году посевные пло­щади в Крыму достигали 778 тысяч десятин, из них 581 тысяча десятин у крестьян. В 1924 году крестьянские по­севы достигали лишь 366 тысяч десятин, т. е. 62,8% дово­енной крестьянской посевной площади, все посевы 390 ты­сяч десятин, 50,1% довоенной площади. Между тем, на Украине общая площадь посевов достигла уже к этому вре­мени 91,0% довоенной площади, а площадь крестьянских посевов превысила довоенную. Без притока переселенцев из других частей Советского Союза восстановление скромного довоенного уровня крымского сельского хозяйства и тем более дальнейшее его развитие представлялось неразреши­мой задачей.

Неблагоприятные для развития земледелия условия в северных и северо-восточных частях Крыма и невозмож­ность заселения их без предварительной затраты больших средств и заставили, по-видимому, советское правительство уделить такое внимание вопросу о землеустройстве евреев в Крыму. В официальных кругах открыто ориентировались при этом на приток средств из-заграницы. М. И. Калинин в июле 1926 года в статье «Еврейский вопрос и переселение евреев в Крым» так прямо и писал:

«Вот как нам пишут агрономы, посланные по обследованию крымских земель:

«Нами производится теперь выбор мест под поселки. При­ходится выбирать из всех зол наименьшее. Ни в одном месте нельзя с уверенностью ожидать достаточно воды и хорошего качества. На всех участках можно делать только шахтные ко­лодцы глубиной свыше 20 сажен до 50-ти. Артезианские воды большей частью в этом районе горько-соленые... Проблема об­воднения этих участков настолько серьезна и сложна, что я дол­жен перед вами поставить вопрос о возможности и допусти­мости заселения участков Евпаторийского района».

Как видите из этой выписки, на эту землю простых посе­ленцев посадить нельзя; чтобы их посадить, на каждую деся­тину надо вложить минимум пару сотен рублей; ни у совет­ского правительства, ни у населения этой суммы нет. Эта сумма может быть собрана только заграницей, что евреи и делают».

На 1-ом съезде Озет в ноябре того же года Калинин вновь вернулся к этой мысли. Подчеркнув, что для сохране­ния евреями своей национальности необходим переход к земледелию сотен тысяч евреев (эта его аргументация при­ведена выше), Калинин апеллировал к национальному чув­ству «еврейских капиталистов» заграницей:

«Для этого (т. е. для создания большого компактного ев­рейского земледельческого населения. — С. Ш.) требуются большие средства. Правительство со своей стороны употреб­ляет все усилия для того, чтобы дать хотя некоторую матери­альную помощь... Но, с другой стороны, советское правитель­ство не мешает, чтобы евреи-переселенцы в национальном от­ношении получали помощь от евреев-капиталистов, находящихся за пределами СССР, заграницей... Тут происходит совпадение интересов, исходящих из различных точек зрения — националь­ного сохранения массы и национального чувства еврейских ка­питалистов, которые, будучи капиталистами, пользующимися всеми благами, вместе с тем не могут спокойно спать, зная, что народ, родственный им по крови, страдает, мучается».

Эта помощь заграничного еврейства — отнюдь, ко­нечно, не одних лишь «еврейских капиталистов», а в зна­чительной степени также американско-еврейских рабочих и американско-еврейских средних классов — действительно достигла очень значительных размеров. К 1929 г. общая сум­ма затрат на земельное устройство евреев в Советском Сою­зе достигла 22,5 миллионов рублей, «из коих 16,7 млн. руб­лей падают на средства заграничных организаций и около 5,8 млн. рублей на советские»,[12] т. е. соответственно 74,2 и 25,8% или почти три четверти и четверть.[13]

Но в официальных советских кругах интерес к еврей­ской колонизации северной части Крыма рано начал падать. Причину этого сейчас установить трудно. Вероятно, ка­кую-то роль сыграли здесь опасения роста антисемитских настроений в стране в связи со слухами, что евреям «от­дают Крым».[14] Так или иначе, уже в 1927 году идея еврей­ской сельскохозяйственной колонизации в Крыму начала тускнеть и была выдвинута мысль об освоении при помощи еврейской колонизации почти незаселенной территории на Амуре, получившей вскоре название Биробиджана (по име­нам двух рек, притоков Амура, Большой Биры на востоке и Бижана на западе территории). Присоединенная к России (вместе со всем Приамурским краем) лишь в 1858 году по Айгунскому трактату, территория теперешнего Биробиджа­на, — размерами больше Бельгии, — оставалась почти без населения. Неоднократные попытки заселения этой терри­тории, начавшиеся еще в 1858 году, тотчас после установ­ления здесь русской власти, переселением сюда в принуди­тельном порядке части забайкальских казаков, дали очень скромные результаты. К середине двадцатых годов все на­селение этой обширной территории едва достигало тридца­ти тысяч.[15]

Такое состояние этого пограничного района, в связи с ускорившимся ростом маньчжурско-китайского населения по ту сторону Амура и опасностью массового просачивания ко­лонистов из-за рубежа, начало вызывать в руководящих советских кругах тревогу и поиски путей к скорейшему освоению края. Тут-то и родилась идея еврейской колони­зации Биробиджана, осуществление которой, очень дорогое, могло бы быть облегчено — по крымскому образцу — при­током значительных средств из-заграницы.

В литературе того времени осталось немало указаний на роль, которую играл в решении вопроса о Биробиджане аргумент об обеспечении государственной территории пу­тем скорейшего освоения края. Заместитель председателя Комзета А. Н. Мережин в своем докладе на заседании Комзета 12-го июля 1928 года (непосредственно после возвра­щения из поездки в Биробиджан) подчеркнул необходи­мость колонизировать край в течение ближайших 10-15 лет, чтобы предупредить его заселение китайцами.[16] Виктор Финк, посетивший Биробиджан осенью 1929 года (вместе с делегацией Икора), говоря о решении советского прави­тельства направить еврейских колонистов в Биробиджан, отметил, что кроме «еврейского вопроса» ЦИК намечал здесь решение и другой, не менее важной проблемы — проб­лемы заселения, вернее, советского освоения пространств Дальнего Востока, пустование которых дразнит аппетиты империалистических соседей». Юрий Ларин, останавли­ваясь на проблеме Биробиджана, объяснял остроту вопро­са о скорейшем заселении края необходимостью устранить один из «моментов, который будет манить японский импе­риализм к советскому Дальнему Востоку».

Весною 1927 года Комзет принял решение о посылке в Биробиджан — или, по тогдашней терминологии, Бирско-Биджанский район Дальневосточного края, — научной экс­педиции для выяснения возможностей широкой организа­ции здесь переселенческой деятельности Комзета. Весь опыт предшествующей работы по колонизации района — от пер­вых поселений забайкальских казаков в 1858 и последую­щие годы в приамурской полосе до переселения крестьян из южных черноземных губерний и из Поволжья в 1910-1915 годах в район Бирского опытного поля — свидетель­ствовал о громадных трудностях прочного устройства пе­реселенцев в районе. Экспедиция, однако, не сделала из это­го опыта вывода о невозможности здесь массовой колони­зации, да, по-видимому, и задача, которая была поставлена перед нею, сводилась к выяснению вопроса не о том, воз­можна ли или нет широкая колонизация Бирско-Биджанского района, а о том, при каких условиях такая колониза­ция может быть осуществлена с расчетом на прочный успех.

Экспедиция проделала почти героическую работу, об­следовав в течение полутора месяца полевых работ пло­щадь более 1.000.000 гектаров (из общей площади района около двух с половиной миллионов гектаров), главным об­разом в низменной, «степной» части района, «представля­ющей наибольший интерес в смысле сельскохозяйственной колонизации и где расположены фонды первой очереди». Полевые работы экспедиции протекали в очень тяжелой об­становке: в необжитой, частью заболоченной местности, в условиях бездорожья и в «период, наиболее тяжелый по местным климатическим условиям: период дождей, разли­ва рек, высоких температур и усиленного гнуса». Отчет экспедиции был выдержан в строго деловых тонах. Но за этой видимой сдержанностью чувствовалась тревога «бо­лельщиков» биробиджанской колонизации. Экспедиция при­шла к следующим выводам:

«Колонизационная работа должна быть построена на сле­дующих принципах:

1) Колонизация района, очередность заселения, последова­тельность всего комплекса колонизационных действий должны проводиться по строгому плану, обнимающему весь район в целом и рассчитанному на компактное заселение фондов в про­должении ряда лет. Вкрапленная, пятнистая колонизация, со­вершающаяся в настоящее время, использующая лучшие уча­стки, при большой пестроте рельефа и почв в районе затруднит освоение больших окружающих пространств новыми переселен­цами и повлечет за собой неэкономное использование колони­зационных ресурсов района.

2) Колонизация должна начаться в наиболее обжитой юж­ной и югозападной части района в Приамурье, отчасти в районе Бирского опытного поля и оттуда постепенно распространяться на необжитые части района.

3) Подготовка района для колонизации требует в первую очередь оборудования дорожной сети. Необходимо магистраль­ные дороги оборудовать для грузового автомобильного движе­ния и перевозки тракторов; вспомогательные пути на участках должны также быть хорошо построены, обеспечены мостами через реки и, по возможности, балластированы.

4) Переселение должно быть массовым, с устройством бо­лее крупных поселков (примерно в 100 дворов), чтобы таким образом легче освоить и осушить местность и побороть гнус, а также в целях облегчения удовлетворения культурных и хо­зяйственных нужд переселенцев: устройства школ, медпомощи, переработки продуктов (и коллективизации хозяйства. — Ред.).

5) Чтобы обеспечить успех переселения, необходимо, чтобы переселенец по прибытии застал подготовленные фонды, в смысле отграничения, водоснабжения и отчасти осушительной мелиорации (магистральные каналы) там, где она нужна, а так­же срубленные избы, хотя бы в незаконченном виде, так как по условиям климата крытое помещение требуется неотложно....

7) По местным условиям нужно, чтобы за год до прибытия переселенцев производился подъем пласта, который поспевает для посева лишь на следующую весну, возводились бы стены и крыши домов, а также производились бы основные мелиорации. Наиболее выгодные и дешевые рабочие руки могут быть исполь­зованы для этой цели со стороны кочующих рабочих артелей ки­тайцев и отчасти корейцев. Но было бы желательно привлечь для этой цели рабочие дружины на началах найма из среды безра­ботной еврейской молодежи БССР и Украины (особенно лесо­степной), которые могли бы в крае осесть или даже закрепить землю и вызвать семьи.

8) Прибытие переселенцев должно пройти все обычные ста­дии: ходоки, работники и семьи, причем ходоки приглашаются на устроенные или устраиваемые фонды летом и осенью, работ­ники прибывают к весне для производства посева и семьи при­езжают осенью к уборке урожая....

Начало переселения евреев в Б.-Биджанский район возможно не раньше 1929 года. Весь 1928 год должен пойти на под­готовку фондов. Полагаем, что масштаб переселения в 1929 году должен составлять тысячу семей, в 1930 году 2.000 семей и в дальнейшем должен оставаться на уровне 2.000-3.000 се­мей в год».

Внимательно перечитывая сейчас эти выводы экспеди­ции, невольно испытываешь ощущение, что они были за­думаны, как предупреждение, чего не делать, как не вести переселение, чтобы не погубить его с самого начала. Мысль, красной нитью проходящая через все выводы экспедиции, это необходимость систематической, требующей времени и средств, подготовки переселения (см. особенно пп. 3-5 и 7) и соблюдения определенной последовательности в при­бытии ходоков, основных работников и семей переселенцев (п. 8). Заслуживает внимания и несомненно принято бы­ло экспедицией не без колебаний требование о начале ко­лонизации «в наиболее обжитой южной и юго-западной ча­сти района, в Приамурье» (п. 2). Этому вопросу экспеди­ция уделила особое внимание:

«Основной предпосылкой колонизации этого района являет­ся землеустройство местного населения и отграничение колони­зационных фондов... Необходимо, однако, сказать, что земле­устройство населения представляет задачу довольно сложную. Население состоит из казаков, которых в 60-80 гг. в принуди­тельном порядке переселили из Забайкалья и поселили на ука­занных местах для обеспечения охраны границы, и корейцев, устроенных в тот же период в с. Благословенном. Ко времени поселения казаков край был покрыт в огромной части лесом, безлюден и заболочен. Они пережили много бедствий, пока окрепли и освоили землю. Население свободно селилось и рас­ширяло свое землепользование, не встречая сопротивления, и в настоящее время оно номинально простирается на территорию до 330.000 гектаров, хотя фактическое землепользование значи­тельно ниже 110.000 гектаров.

Население знает о предстоящем землеустройстве и отно­сится к нему с тревогой и опасением. Отграничение земель тру­дового пользования уменьшит просторы хозяйства, стеснит воз­можность применения существующей переложной зерновой си­стемы и особенно неограниченное право сенокошения, сокра­тит возможность промысловой охоты и т. д. Местный старожил плохо представляет себе условия существования в плотно за­селенной стране и смотрит на предстоящее землеустройство как на бедствие» ...

Игнорировать эти настроения старожилого населения было бы неоправданной жестокостью, да это и практически невозможно. Преодолеть эти трудности можно только энер­гичной работой по созданию благоприятной обстановки для развития старожилого хозяйства в новых условиях:

«Безболезненное землеустройство старожилого населения должно сопровождаться рядом мероприятий, которые облегчи­ли бы реорганизацию хозяйства в соответствии с новыми усло­виями. Сюда следует отнести: мелиорирование отводимой тер­ритории, устройство сети полевых дорог, снабжение трактора­ми, организация переработки и сбыта молока, устройство скот­ных дворов (сейчас скот зимует под открытым небом), улучше­ние породы скота и т. д....

К этому следует добавить, что межселенное землеустрой­ство местного населения должно производиться непременно на средства госбюджета, а не на местные средства, как это было до сих пор хотя бы потому, что в этом землеустройстве ме­стное население не заинтересовано и склонно придавать ему ложное направление».

Но в проведение всех этих мероприятий и, тем более, процесс осознания значения этих мероприятий ме­стным населением и примирения его с новыми условиями — требовали времени и не допускали поспешности.

23-го августа 1927 года экспедиция вернулась в Моск­ву и приступила к обработке большого собранного ею мате­риала. В начале 1928 года предварительный отчет экспе­диции был представлен в правительство и 28-го марта со­стоялось постановление Президиума ЦИК СССР о «закреп­лении за Комзетом» Биробиджанского района (здесь, ка­жется, в первый раз этот термин употреблен в официаль­ном документе) «для нужд сплошного заселения трудящи­мися евреями свободной земли». Переселение в Биробиджан не для занятия земледелием должно было играть подчинен­ную роль. Еврейская сельскохозяйственная колонизация должна была носить сплошной характер и для неевреев Биробиджан, как территория для сельскохозяйственной колонизации, был закрыт: в постановлении 28-го марта это было формулировано категорически: «прекратить даль­нейшее зачисление не по нарядам Комзета земельных долей в Биробиджанском районе». Границы Биробиджанского рай­она были при этом установлены несколько суммарно, и окон­чательное установление границ поручалось Дальневосточно­му краевому землеуправлению совместно с районным пере­селенческим управлением и Комзетом. — Постановление 28-го марта заканчивалось сыгравшим впоследствии значи­тельную роль «пятым пунктом»;

«При благоприятных результатах сплошного заселения оз­наченного в п. 1 района трудящимися евреями иметь в виду возможность образования на территории указанного района ев­рейской национальной административно-территориальной еди­ницы».

2. ПЕРВЫЙ ПЕРИОД ЕВРЕЙСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ БИРОБИДЖАНА: 1928-1934

После принятия правительственного постановления о «закреплении» Биробиджана за Комзетом для нужд еврей­ской колонизации, немедленно началось переселение евре­ев в Биробиджан. Предостережения Биробиджанской экспе­диции совершенно игнорировались. О предварительной под­готовке района к приему переселенцев, о сохранении опреде­ленной очередности в посылке ходоков, работников и семей переселенцев, об отсрочке начала переселения до 1929 года не было и речи. 28-го марта 1928 года было вынесено по­становление Президиума ЦИКа и сейчас же начали фор­мироваться первые эшелоны еврейских переселенцев.[17] В ру­ководящих советских кругах ориентировались на широкую колонизацию Биробиджана евреями в течение немногих лет. Отвечая на вопрос американской экспертной комиссии Икора, Рыков в октябре 1929 года заявил, что уже в пос­ледний год первой пятилетки (т. е. в 1932/33 г.) еврейское население Биробиджана должно достигнуть «около 60.000», т. е. евреи должны были образовать к этому времени значи­тельное большинство в составе населения района. Резуль­таты этой колонизационной спешки сказались немедлен­но. Переселенцы, к тому же непривычные к сельскохозяй­ственному труду, очутились в тайге в очень тяжелых усло­виях, и большинство переселенцев первых двух лет не вы­держали испытания и либо вернулись на места выхода (за многие тысячи километров), либо разбрелись по более зна­чительным центрам Дальнего Востока (Хабаровск, Влади­восток и др.). Из переселенцев 1928 года лишь немного бо­лее трети оставалось к концу года в Биробиджанском райо­не. В 1929 году повторилось то же (цифры будут приве­дены ниже). Но и те немногие переселенцы, которые оста­вались в Биробиджанском районе, оказались в большинстве своем сосредоточенными на ст. Тихонькая (будущий город Биробиджан) и в других небольших поселках полугородско­го типа вдоль железной дороги, а не «на земле». Здесь же, особенно на ст. Тихонькая, надолго задерживались при­бывавшие в район новые переселенцы. Виктор Финк следую­щим образом описывает их положение, как он наблюдал его осенью 1929 года:

«В поселке при станции Тихонькая, Уссурийской железной дороги, являющемся как бы воротами Биробиджана, образуется затор из еврейских переселенцев. Они живут в бараках. В не­вероятной скученности и грязи там валяются вповалку на двухэтажных нарах десятки чужих друг другу людей — холо­стяков, молодых женщин, стариков, многодетных семейств с грудными младенцами. Я утверждаю, что переселенческие бара­ки в Биробиджане могли бы быть позором тюрьмы. По поло­жению, переселенцы должны проживать в бараке не больше трех суток. Фактически же они сидят там по два и по три ме­сяца, так как, во-первых, земельные фонды не подготовлены, а, во-вторых, нет дорог... В Биробиджане нужен крепкий дом, и нужно, чтобы через болота и тайгу была проложена дорога. Покуда этого нет, из Тихонькой выехать почти невозможно, да и ехать некуда.

«Среди барачных жителей складывается какой-то особый жуткий быт. Некоторые умудряются получать переселенческий кредит и ссуды, сидя в бараке, и проедают их, даже не выехав на землю. Другие, менее изворотливые, нищенствуют. Я видел в бараке семью, которая дошла до такой степени несчастья, что другие переселенцы, сами ведущие полуголодное существова­ние, из жалости собирали для нее милостыню... Одинокие жен­щины, попав в беспомощное положение, поневоле начинают за­ниматься проституцией. Иные уезжают для этого в Хабаровск, но в сентябре-октябре 1929 года и в Тихонькой несколько ев­рейских женщин стали заниматься проституцией. Они приеха­ли с намерением работать на земле, но не могли добраться до земли...».

Заслуживает внимания, что организаторам переселения пришлось почти отказаться от выдвинутой Биробиджан­ской экспедицией идеи размещения еврейских переселен­цев прежде всего в наиболее обжитой южной и юго-восточной части Биробиджана, в Приамурье, так как при неосуществлении мероприятий, которые могли бы сделать размещение здесь евреев переселенцев относительно при­емлемым для местного старожилого населения (см. выше), не могло быть и речи о направлении сюда широкого пото­ка евреев-переселенцев. Поэтому и размещение переселен­цев производилось преимущественно не в Приамурье, а в более трудных для освоения центральной и северной частях Биробиджана, ближе к железной дороге.

В 1930 и 1931 годах положение несколько улучшилось: приток переселенцев все еще оставался скромным, но по крайней мере бегство переселенцев из района приняло менее катастрофические размеры. Все же к концу 1931 года в Биробиджанском районе было лишь немного более пяти ты­сяч евреев при общей численности населения района более 44,5 тысяч. Цифры эти вскрывают поразительный факт: не­смотря на категорическое указание постановления 28-го мар­та 1928 года о прекращении переселения в Биробиджан неевреев, приток такого рода переселенцев продолжался и даже обгонял приток переселенцев евреев.[18]

Осенью 1931 года Президиум Всероссийского ЦИК вы­нес постановление «о мероприятиях по осуществлению пунк­та пятого» декрета 28-го марта 1928 года. Постановле­ние это требовало «значительного усиления темпов хо­зяйственного роста района на базе развития крупных про­мышленных предприятий на местном сырье (железо, гра­фит, лес, стройматериалы), кустарного производства, сов­хозного и колхозного строительства, соответственных до­рожных и мелиоративных мероприятий», «ориентируясь на образование к концу 1933 года в границах Биробид­жанского района еврейской автономной административно­территориальной единицы в составе Дальневосточного края». Во исполнение этого постановления были разрабо­таны плановые цифры развития народного хозяйства и роста населения Биробиджанского района в 1932 и 1933 годах.

Еврейское население за два года должно было увели­читься более, чем на 25 тысяч, т. е. более, чем в шесть раз, при одновременном увеличении нееврейского населе­ния лишь на 9 с половиной тысяч (в том числе на две с небольшим тысячи в порядке естественного прироста). Мысль о прекращении переселения неевреев в Биробид­жан и о превращении Биробиджана в район «сплошной» еврейской сельскохозяйственной колонизации была здесь официально — хотя и молчаливо — оставлена, как остав­лена была и идея о направлении большинства еврейских переселенцев в сельское хозяйство. Так, для 1932 года общее количество евреев-переселенцев (с иждивенцами) намеча­лось в 14.000,[19] из них в колхозы 3.900 и в совхозы 2.300, т. е. в сельское хозяйство 6.200 или 44,3% общего числа евреев-переселенцев за год.[20]

Весною 1932 года ЦИК СССР в свою очередь под­твердил постановление Всероссийского ЦИК и предписал даже усилить поток евреев-переселенцев в Биробиджан­ский район. Комментируя это постановление ЦИК СССР, Диманштейн писал: «По предварительным предположениям мы должны иметь к концу 1933 года в Биробиджане около 50.000 евреев-переселенцев (а не 31.100, как намечалось во исполнение осеннего 1931 года. — С. Ш.), исходя из расчета, что к концу 1932 года мы будем иметь около 20.000 переселенцев (а не 17.920, как намечалось недавно. — С. Ш.)». Одновременно плановые органы Дальне­восточного края разработали плановые цифры для Биро­биджана, согласно которым «население Биробиджана к концу 1937 года (т. е. к концу второй пятилетки. — С. Ш.) должно составлять 300.000 человек, из коих 150.000 евреев-переселенцев».

Все эти расчеты оказались построенными на песке. В действительности за 1932 год в Биробиджан прибыло не 14.000 евреев-переселенцев, как намечалось во исполнение осеннего постановления 1931 года (не говоря уже о более далекоидущих расчетах Диманштейна), а лишь 9.000. Притом из них «осталось лишь 3.000, и в 1933 году отлив даже превысил приток переселенцев». В ито­ге общее количество евреев-переселенцев в Биробиджан­ском районе достигло к концу 1933 года не 31.000 и не 50.000, а лишь 8 с небольшим тысяч. О близкой перс­пективе 150.000-го еврейского населения Биробиджана, конечно, не могло уже быть и речи.

Таковы были итоги еврейского переселения в Биробид­жан ко времени объявления Биробиджана — в мае 1934 года — Еврейской автономной областью. По годам они по­казаны в следующей таблице:

Переселение евреев в Биробиджан[21]
Прибыло Отсеялось Осело
1928 950 600 350
1929 1.875 1.125 750
1930 2.560 1.100 1.560
1931 3.250 725 2.525
1932 11.000 8.000 3.000
1933
Итого за 6 лет 19.635 11.450 8.185

У нас нет точных данных о количестве нееврейского населения Биробиджана к началу 1934 года. Оно во всяком случае было выше 40.000, и процент евреев среди населе­ния Биробиджана был в это время ниже 20. Необходимого условия для превращения Биробиджана в «еврейскую ав­тономную административно-территориальную единицу» — осуществленного или близкого к осуществлению еврейско­го большинства — в Биробиджане еще не создалось. И са­мая возможность такого увеличения еврейской иммиграции в Биробиджан, которое бы в предвидимом будущем могло создать в Биробиджане еврейское большинство, представ­лялась после опыта 1928-1933 годов спорной, по крайней мере на тех путях, на которых велась до сих пор политика колонизации Биробиджана.

Широкая колонизация Биробиджанского района еврей­ской местечковой беднотой, если и могла бы быть успешной, то лишь при наличии двух условий: при систематической, упорной подготовке района к приему колонистов и — и это главное — при создании в еврейских массах националь­ного подъема, который облегчил бы перенесение связан­ных с такой колонизацией огромных трудностей. Это, в сущности, даже не два, а одно условие, так как в обста­новке национального подъема можно было бы организо­вать кадры еврейской молодежи, проникнутые настроени­ями, близкими к настроениям палестинских халуцим, ко­торые — под руководством специалистов — осуществили бы мелиоративные, дорожные и строительные работы по подготовке района к широкой колонизации. Что при иной ориентировке советской еврейской колонизационной поли­тики возможны были гораздо более благоприятные резуль­таты, можно показать на примере. Единственной сельско­хозяйственной коммуной, выдержавшей в Биробиджане без потерь испытания 1928 и 1929 годов, была небольшая ком­муна молодежи «Икор». Коммуна эта была в основном со­ставлена из первого выпуска еврейской сельскохозяйствен­ной школы близ Минска: весь выпуск, состоявший сплошь из детей евреев-крестьян, отправился в Биробиджан, увле­ченный лозунгом «В еврейскую страну!» (так рассказы­вал об этом А. Н. Мережин на пленуме Центрального Совета и Правления Озет в январе 1929 г.). Сохранению коммуны в эти тяжелые первые годы содействовало, может быть, и то, что, кроме энтузиастов из Минска, в состав ее, вероятно, вошли энтузиасты из Америки. Об этом го­ворит уже самое имя коммуны, названной по имени Аме­риканской ассоциации для еврейской колонизации «ICOR». Но и эта коммуна, как отмечает Кантор, увлекшись фанта­стическими «организационными экспериментами», пережи­ла в 1930-1933 годах тяжелый кризис, который удалось преодолеть лишь с применением болезненной «хирургиче­ской» операции. В чем состояла эта хирургическая опера­ция, автор не сообщает, но когда в 1934 году известный американско-еврейский журналист Б. Ц. Гольдберг прие­хал в Биробиджан, положение коммуны «Икор» было тако­во, что Биробиджанская администрация всячески пыталась не допустить поездки Гольдберга в «Икор» и уступила лишь после того, как Гольдберг заявил, что ему по возвра­щении в Америку невозможно будет объяснить, почему он, побывав в Биробиджане, не посетил «Икор». Гольдберг нашел «Икор» в очень тяжелом состоянии. Коммуна состо­яла в это время уже почти из одних бывших американско-еврейских социалистов и сохранялась, в сущности, лишь благодаря их высокому общественному идеализму.

Мысль о подготовке переселения, опираясь на настрое­ния национального подъема у еврейской молодежи, неви­димому, маячила и перед авторами предварительного док­лада Биробиджанской экспедиции (см. п. 7 их выводов). Но коммунистическому руководству еврейской колонизаци­онной политикой такая постановка вопроса была совершен­но чужда, и хотя оно и прибегало иногда к националь­ному аргументу, делалось это нехотя и без внутреннего убеждения. А организации биробиджанской колонизации, как еврейского национального дела, коммунистическое ру­ководство просто боялось, и ни в центре, ни на местах даже не пыталось создать еврейские автономные органы по ру­ководству переселением.

3. ВТОРОЙ ПЕРИОД ЕВРЕЙСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ БИРОБИДЖАНА: 1934-1941

Чрезвычайно неблагоприятные итоги первых шести лет еврейской колонизации Биробиджана заставили руководи­телей еврейской советской политики коренным образом из­менить весь характер проекта. Одновременно с провозгла­шением Еврейской автономной области Биробиджан ста­новится колонизационным центром не столько для безра­ботной, гибнущей еврейской бедноты, сколько для еврей­ских рабочих, уже занятых в промышленности, еврейских крестьян, уже сидящих на земле, еврейских ремеслен­ников, уже выбравшихся из местечек в более значитель­ные центры и имеющих заработок и относительно обеспе­ченное существование. Соответственно и политика содей­ствия добровольному и свободному переселению вытесняет­ся политикой «вербовки» переселенцев при содействии и часто под давлением «советской общественности», «вербов­ки», носящей в советских условиях характер полу-мобили­зации. Диманштейн, комментируя постановление ЦИК об объявлении Биробиджана Еврейской автономной областью, писал об этом открыто:

«Переселение еврейских рабочих и трудящихся в Биробид­жан нельзя уже теперь мотивировать только необходимостью приобщения этих людей к производительному труду, так как этот момент в значительной мере нами разрешен. Огромная часть нынешних переселенцев в Биробиджан состоит из завер­бованных рабочих или ремесленников, которые идут туда на конкретную работу... Это более высокая ступень по сравнению с прошлой работой Комзета, когда речь шла в основном о лик­видации деклассированное еврейской бедноты и т. п.».

Необходимость этой переселенческой политики Диман­штейн объяснял при этом исключительно государственны­ми интересами Советского Союза:

«Для каждого сознательного участника социалистического строительства совершенно ясно все значение обороны Дальне­го Востока против интервенции. Одним из основных моментов усиления обороны наших дальневосточных границ является не­обходимость заселить район надежными, выдержанными людь­ми».

Тенденция к переводу всей работы по организации пе­реселения в Биробиджан на начала «вербовки» становит­ся с этого времени господствующей, а с начала 1936 года вербовка признается уже и просто единственным способом формирования кадров переселенцев.[22] На пленуме Озет в на­чале 1936 года председатель Комзет (и член президиума ЦИК СССР) С. Е. Чуцкаев со всей решительностью проти­вопоставлял вербовку недопустимому «самотеку» и в та­ком же духе было выдержано и постановление пленума. Современный автор писал о нем:

«Обращает на себя особое внимание решение пленума о том, что вербовка рабочей силы и квалифицированных кадров должна вестись главным образом в крупных индустриальных городах, где на предприятиях имеются значительные массы ев­рейских рабочих. Если раньше переселение имело в виду глав­ным образом устройство в новых местах тех элементов, кото­рые не могли устроиться на месте и нуждались в организо­ванной помощи, чтобы улучшить свое положение, то на данном этапе речь идет уже в основном не о нуждах того или иного пе­реселенца, а об удовлетворении нужд промышленных предприя­тий Еврейской автономной области в квалифицированной ра­бочей силе и насыщении земледельцами свободных земель об­ласти...

В отношении сельскохозяйственного переселения пленум высказался за то, чтобы отправить в область опытных бригади­ров колхозов, рядовых колхозников, трактористов и других из отдельных приместечковых и других еврейских колхозов».

Таким образом, объявление Биробиджана Еврейской автономной областью — при наличии лишь сравнительно небольшого еврейского меньшинства в составе населения Биробиджана — носило в основном характер прикрытия для полу-принудительной колонизации Биробиджана еврея­ми, отнюдь не во имя разрешения проблемы еврейской нуж­ды (и тем более не для разрешения еврейской националь­ной проблемы), а в целях заселения пограничной области, которую было бы опасно оставить незаселенной и, может быть, еще опаснее заселить лагерниками.

Выше мы видели, что уже плановые цифры на 1932 и 1933 годы намечали заметный приток в Биробиджан и пере­селенцев неевреев. В 1934 году курс на широкое привлече­ние этих переселенцев был уже взят твердо. Диманштейн в цитированной выше статье, комментировавшей декрет 7-го мая 1934 года, писал:

«Республики должны отдать лучших людей, годных для нового строительства в сложных условиях Дальнего Востока. При этом следует подчеркивать, что лозунг «Весь СССР стро­ит ЕАО» означает в то же время, что наряду с еврейскими пе­реселенцами, которые должны быть направлены туда в основ­ном, необходимо дать кадры и нееврейские, которые помогут быстрее выполнить планы строительства этого богатейшего пограничного района.

Мы не ставим себе целью скорее создать в ЕАО еврейское большинство, мы уверены, что это произойдет в силу есте­ственных последствий переселения. Но не это наша основная цель. Это противоречило бы интернационализму. На первое ме­сто мы ставим расширение и укрепление социалистического строительства...».

Введение метода «вербовки», казалось бы, должно бы­ло сказаться резким увеличением притока евреев-переселен­цев в Биробиджан. До известной степени это и случилось, но результаты переселения по-прежнему далеко отставали от плановых наметок. План еврейской колонизации Биро­биджана намечал переселение в ЕАО за четыре года более 50.000 человек, и еврейское население Биробиджана должно было таким образом достигнуть в конце второй пятилетки (в 1937 году) около 60.000 тысяч. В действительности еврейское население ЕАО доходило в 1937 году лишь «до 20.000».

В качестве стимула к усилению переселенческого пото­ка в ЕАО коммунистическая пропаганда начала с середины тридцатых годов более энергично подчеркивать националь­ное значение еврейской колонизации Биробиджана. Целям этой пропаганды в основном и должно было служить объ­явление Биробиджана в 1934 году Еврейской автономной областью, когда реально Биробиджан такой областью даже еще и не мог быть. Тем же целям служило и постановле­ние Президиума ЦИК СССР от 29-го августа 1936 года «о советской, хозяйственной и культурной работе ЕАО», в котором намечался ряд конкретных заданий по развитию ЕАО, почти не привлекших к себе общественного внимания, но которое получило широкую известность из-за содержав­шегося в начале и в конце его упоминания о еврейской на­циональной государственности:

«Впервые в истории еврейского народа осуществилось его горячее желание о создании своей родины, о создании своей национальной государственности».

И еще раз:

«Президиум ЦИК СССР выражает уверенность в том, что все рабочие и колхозники ЕАО, трудящиеся евреи Советского Союза и советская общественность приложат все усилия к скорейшему разрешению задач по дальнейшему развитию и укреплению национальной советской еврейской государственно­сти в СССР».

Но это была пропагандистская формула, заведомо не отвечавшая действительности: уже самый характер Биро­биджана, как ЕАО, был фикцией, да и к тому же, с точки зрения советского государственного права, национальным автономным областям вообще не присущ характер государ­ственных единиц, и государственность начинается лишь с национальных автономных республик.

Аргумент о еврейской государственности должен был облегчить «вербовку» переселенцев для ЕАО, особенно для ее сельскохозяйственной колонизации. К этому времени вы­яснилось, что при продолжающемся падении процента сель­скохозяйственного населения Биробиджана область не мо­жет обеспечивать своих потребностей в сельскохозяйствен­ных продуктах; усиление сельскохозяйственной колониза­ции — для сохранения формально еврейского характера области — стало поэтому одной из основных задач еврей­ской переселенческой политики, и цитировавшееся только что постановление от 29-го августа 1936 года настойчиво требовало, «чтобы в центре внимания областных органов стояло прежде всего сельскохозяйственное переселение».[23]

При этом по-прежнему намечались максималистские темпы переселения вообще и тем более высокие темпы сель­скохозяйственного переселения: с 1936 до конца третьей пятилетки, т. е. по 1942 год, ЕАО должна была принять «не менее 150.000 новых переселенцев», причем в составе их должно было быть «не менее 40-50% колхозников».

Но дальнейшее развитие ЕАО было чрезвычайно за­труднено разгромом в 1937 году руководящих кадров об­ласти. Это не было мероприятие, направленное специально против ЕАО; страшной «чистке» подвергся в это время весь советский и коммунистический партийный аппарат, во всей стране, и особенно опустошительный характер носил при этом разгром руководящих кадров во всех националь­ных республиках и областях. Руководство ЕАО было сме­тено целиком. Ему на смену пришли новые люди, но рабо­та по переселению и по консолидации области надолго бы­ла ослаблена.[24]

В этой обстановке уже априори следовало ожидать, что дальнейшее развитие еврейской колонизации Биробид­жана будет протекать гораздо труднее и гораздо медлен­нее, чем это намечалось в официальных планах. К сожа­лению, данных о дальнейшем развитии Биробиджана после 1937 года почти нет, а ликвидация летом 1938 года Комзета, а вскоре и закрытие газеты «Эмес»[25] еще более за­труднили изучение развития ЕАО. Точно известна лишь численность населения ЕАО по переписи населения 17-го января 1939 года: в это время население ЕАО достигало 108.419 человек. Но количество евреев в Еврейской ав­тономной области оставалось тайной, и мы не узнаем его и от Зингера, которому при составлении его последних ра­бот (1941 и 1948 годов) были доступны и неопубликован­ные материалы переписи. А это значит, что еврейское насе­ление Биробиджана продолжало оставаться низким.

Результаты сельскохозяйственной колонизации оказа­лись еще менее благоприятными, чем общие результаты ев­рейской колонизации Биробиджана. Выше уже отмеча­лось, что ко времени объявления Биробиджана в 1934 году Еврейской автономной областью еврейское население его достигало лишь 8 с небольшим тысяч, среди которых было лишь около 1.500, или менее одной пятой, колхозного на­селения. В 1936 году решено было резко усилить сельско­хозяйственную колонизацию ЕАО. Диманштейн писал тог­да — говоря о планах на ближайшие годы — о 40-50% колхозников в составе новых переселенцев (евреев и неевреев). Разрабатывая в 1937 году переселенческий план для ЕАО на третью пятилетку (1938/42 годы), дальнево­сточные и биробиджанские плановики намечали иммигра­цию в ЕАО в течение пяти лет 100.000 человек, в том чи­сле около 6.500 семей, т. е. около 25 тысяч человек, для колхозов; они должны были создать от 50 до 60 новых кол­хозов по 100-150 семей в каждом. Сколько среди этих но­вых переселенцев должно было быть евреев, наш автор не сообщает; число их, во всяком случае, должно было быть значительно.

В действительности еврейская сельскохозяйственная колонизация ЕАО во второй половине тридцатых годов про­текала очень медленно, может быть, даже медленнее, чем до постановления 29-го августа 1936 года. Для 1939 года подробные данные о еврейских колхозах в ЕАО имеются в выпущенной издательством «Эмес» в Москве в конце 1939 года брошюре, предназначенной для ознакомления но­вых переселенцев с ЕАО. Всего еврейских колхозов было в ЕАО в 1939 году 18; из них только два возникли после 1937 года, и в них в обоих вместе была в 1939 году лишь 91 семья в составе 379 душ. И это вместо ожидавшихся тысяч. Но и дальше, до самого вступления Советского Со­юза в войну, ничто не изменилось: в книге Зингера, выпу­щенной в конце 1941 года, показаны все те же 18 еврейских колхозов в ЕАО (из общего количества 60 колхозов в об­ласти).

Для 1939 года в упомянутой только что брошюре имеется большое количество данных для отдельных еврей­ских колхозов, анализ которых позволяет составить бо­лее отчетливое представление о еврейских колхозах в ЕАО. Из пяти районов ЕАО еврейские колхозы более или менее окрепли в двух районах: в Биробиджанском районе, ориен­тирующемся на снабжение гор. Биробиджана сельскохо­зяйственными продуктами, имелось 5 еврейских колхозов, насчитывавших 257 колхозных семей, и в Сталинском райо­не, вдоль берега Амура, ориентирующемся на сбыт хлеба и других сельскохозяйственных продуктов по реке в Хаба­ровск, Владивосток и др., имелось 4 еврейских колхоза с 160 семьями. Всего в этих девяти колхозах было 417 се­мей; для семи из этих колхозов имеются и данные о количе­стве душ: всего в этих семи колхозах было 364 крестьян­ских семьи в составе 1.348 человек, в среднем по 3,7 чело­века на семью.

В остальных трех районах ЕАО имелось по три еврей­ских колхоза, частью «в стадии организации» (в Ленин­ском районе), частью почти без зернового хозяйства (в Бирском и Смидовичском районах) с преобладанием ого­родного и молочного хозяйства. Для этих девяти колхозов в нашей брошюре нет данных о числе колхозных семей в них (за одним исключением: в колхозе им. Куйбышева в Ленинском районе 11 колхозных семей); но уже априори можно не сомневаться, что оно значительно ниже, чем в пер­вых девяти колхозах, и общее число еврейского колхозного населения в ЕАО достигало в 1939 году максимум 700-750 семей, т. е. не более 3.000 человек. Возможно, что еще ка­кое-то количество евреев-переселенцев работало в совхо­зах области. Молчание об этом еврейских советских авто­ров заставляет думать, что число это очень невелико, и об­щее количество евреев, занятых в сельском хозяйстве, со­ставляло ко времени вступления Советского Союза в войну лишь ничтожную часть — менее одной шестой — всего еврейского населения ЕАО.

Биробиджанская сельскохозяйственная колонизация — даже и для той небольшой частицы советского еврейства, которая переселилась в ЕАО, — так и не разрешила проб­лемы оздоровления экономической структуры еврейского на­селения. При скромных масштабах Биробиджанской про­мышленности, в которой евреи к тому же далеко не преобла­дают, и при слабой роли евреев в Биробиджанском земледе­лии, Биробиджанское еврейство по своей экономической и социальной структуре напоминало еврейство тогдашних ук­раинских и белорусских небольших городов и местечек, с не­сколько большей, чем в современных украинских городках и местечках, ролью евреев в административном аппарате, особенно в городе Биробиджане, в котором процент евре­ев среди населения значительно выше, чем в области в целом.

4. ЕВРЕЙСКАЯ КУЛЬТУРНАЯ ЖИЗНЬ В БИРОБИДЖАНЕ

Скромные итоги еврейской колонизации Биробиджана уже сами по себе предопределяли, что еврейская культур­ная жизнь в ЕАО не может получить широкого развития.

Основа для развития еврейской культуры в Биробид­жане, казалось, первоначально была создана: еврейский язык (идиш) был признан в Биробиджане равноправным с русским еще до объявления Биробиджана Еврейской ав­тономной областью. Или вернее: еврейский язык был объ­явлен равноправным с русским языком, но никогда факти­чески этим равноправием не пользовался. Внешне равно­правие еврейского и русского языков нашло свое выраже­ние в том, что при переименовании станции Тихонькая в го­род Биробиджан название станции на вокзале было обоз­начено по-русски и по-еврейски и на углах улиц в городе названия их тоже обозначались на двух языках. После объ­явления ЕАО значение еврейского языка формально даже выросло. Была сделана попытка признать еврейский язык обязательным языком делопроизводства во всех советских учреждениях области. Это был несомненный бюрократиче­ский перегиб. В области, где евреи составляли лишь мень­шинство населения, тем более лишь скромное меньшинство, объявление еврейского языка обязательным языком дело­производства явно не имело оправдания, да и не могло иметь успеха. Что было возможно и необходимо — особенно ввиду намечавшегося большого притока евреев-переселен­цев — это обеспечить обслуживание евреев-переселенцев в государственных и общественных учреждениях на ев­рейском языке. Но для этого совсем не было необходимо­сти объявлять употребление еврейского языка общеобяза­тельным.

Но постановление об обязательности еврейского язы­ка, по-видимому, никогда и не принималось всерьез. При­веду здесь выдержку из корреспонденции из Биробиджана в «Эмес» от 8-го августа 1936 г.:

«Заведующий финотделом тов. Левицкий имел столкнове­ние со своим сотрудником, который сдал в печать официальное сообщение в обе биробиджанские газеты (еврейскую и рус­скую). Тов. Левицкий считает, что надо было печатать только в русской газете, так как еврейская газета не носит официаль­ного характера...

Из 15 еврейских колхозов в области только два ведут свое делопроизводство по-еврейски. В ряде промысловых ко­оперативов работа ведется по-русски. Даже в техникуме по механизации сельского хозяйства все специальные предметы преподаются по-русски.

Мы знаем о целом ряде ответственных работников, что они выступают на собраниях еврейских трудящихся не иначе, как по-русски... Мы могли бы привести ряд примеров деятелей, которые друг с другом говорят по-еврейски, но выступать — выступают по-русски.

Ведь известно, что в ЕАО еврейский язык это государ­ственный язык. Но этого не хотят знать многие работники в области, как, например, тов. Дикштейн, секретарь биробиджан­ского горкома партии, тов. Певзнер, член президиума облиспол­кома, как упомянутый уже выше тов. Левицкий и др.».

В другой, особенно пространной корреспонденции из Биробиджана в «Эмес» от 2-го апреля 1937 года мы читаем:

«Еще в сентябре 1935 года обком партии и президиум облисполкома опубликовали постановление о переводе на ев­рейский язык делопроизводства промысловых кооперативов, Би­робиджанского горсовета и еврейских сельсоветов. Согласно этому постановлению, облисполком должен был вести по-еврей­ски всю переписку, протоколы и постановления президиума. Аналогичные постановления принимались и позже, в 1936 году, но что же происходит в действительности?

Несколько дней назад одна биробиджанская организация внесла предложение в президиум облисполкома по-еврейски. Сотрудница секретариата облисполкома вертела документ на все лады и не могла понять, что он значит: она абсолютно не владеет еврейским языком...

Все, кто приходят к председателю облисполкома или его заместителю, обращаются все к той же секретарше, не знающей ни слова по-еврейски. Это «образец» обслуживания посетите­лей Совета на их родном языке. Само собой понятно, что и в отделах облисполкома еврейские посетители не обслуживают­ся на их родном языке (в земотделе, в отделе здравоохранения).

Большинство ответственных работников облисполкома не только не ценят огромного политического значения обслу­живания трудящихся на их родном языке, но относятся к это­му вопросу с известным пренебрежением. Например, заведую­щий облздравотделом тов. Гуртовой, говорящий по-еврейски, считает необходимым разговаривать с посетителями и отвечать им только по-русски. Заведующий финансовым отделом тов. Ле­вицкий ‘принципиально’ не говорит по-еврейски, хотя он плохо говорит по-русски... Земотдел ЕАО забыл, что в области имеют­ся еврейские колхозы. Переписка с еврейскими колхозами ве­дется Земотделом исключительно по-русски. Делопроизводство еврейских колхозов ведется по-русски».

Корреспондент «Эмес» сообщает далее, что в Биро­биджане были организованы курсы для советских служа­щих по изучению еврейского языка, но «эти кружки уже большей частью распались».

Среди вопросов еврейской культурной жизни исклю­чительное значение имеет, конечно, вопрос о школе. Свод­ных данных о развитии еврейской школы в Биробиджане никогда опубликовано не было, но из отдельных сообщений в еврейской печати можно составить себе общее представ­ление об этом развитии. Лещинский собрал в своей уже цитировавшейся книге эти сообщения. Привожу их в сжа­том виде:

В «Эмес» от 1б-го декабря 1932 года сообщалось, что в городе Биробиджане к этому времени еще не было ни одной еврейской школы. В провинции, однако, еврейская школа уже делала первые робкие шаги. «Эмес» от 9-го июня 1935 года сообщила, что в 1931/32 году, т. е. в чет­вертую зиму после начала еврейского переселения в Биро­биджан, в школах с еврейским языком преподавания обу­чалось 250 детей. В 1932/33 году число еврейских школь­ных «комплектов» (т. е., по-видимому, классов) достиг­ло 36, в 1934/35 году, т. е. через два года, 65 с 1.114 уча­щимися и в 1935/36 году число школьных «комплектов» должно было предположительно достигнуть 92. Для 1938 года общее число школ в ЕАО показано в харьковском «Штерн» (от 10-го января 1939 года) равным ИЗ с 15.834 учащимися, среди них общее число еврейских школ достигало 25, т. е. число «комплектов», может быть, до­стигало 150 или больше (но число учащихся в еврейских школах при этом показано не было, что заставляет думать, что число это было непропорционально низко). — Но и эти еврейские школы просуществовали недолго; в годы войны, как это будет еще показано, все это исчезло.

1936-1938 годы были годами наивысшего развития ев­рейской школы в ЕАО, если оставаться строго в области чисто количественных критериев, и, вероятно, 1937 год был высшей точкой этого развития. Качественно уже в эти годы начался резкий упадок еврейской школы в ЕАО, связанный с начавшейся во второй половине 1936 года большой чисткой, проводившейся в ЕАО с исключительной энергией.

Большая чистка была воспринята в ЕАО особенно бо­лезненно еще и потому, что два с небольшим года от провозглашения ЕАО до начала большой чистки были в ев­рейской среде годами расцвета Биробиджанских иллюзий, иллюзий о превращении ЕАО в еврейский культурный центр, расширяющий свое влияние далеко за пределы об­ласти и становящийся национальным культурным центром для всего советского еврейства и даже в каком-то смысле центром притяжения для еврейства заграницей. Эти иллюзии стимулировались и органами власти, как это особенно отчет­ливо сказалось в постановлении ЦИК СССР от 29-го августа 1936 года — по какой-то иронии истории изданном перед самым концом этого периода — «О советском хозяйст­венном и культурном строительстве Еврейской автоном­ной области». Отметив, что с провозглашением Еврейской автономной области «осуществилось» (!) «горячее жела­ние еврейского народа о создании своей национальной го­сударственности» (см. выше), постановление подчерки­вает:

«Еврейская автономная область становится центром со­ветской национальной еврейской культуры для всего трудящего­ся еврейского населения... Среди еврейских трудящихся масс уси­ливается тяга и внимание к Еврейской автономной области; раз­вивается стремление к переселению в Еврейскую автономную область не только среди евреев СССР, но и зарубежных» (под­черкнуто мною).

В этой связи стоит отметить, что постановление Пре­зидиума ЦИК СССР от 27-го марта 1936 г. о плане пере­селения в ЕАО на 1936 год намечало переселение в область за год 6.000 человек из разных областей Советского Союза и 4.000 трудящихся евреев из-заграницы.[26]

С. Диманштейн, комментируя постановление 29-го ав­густа 1936 года, писал:

«Важнейшее значение для закрепления переселенцев на но­вых местах имеет организация культурного обслуживания их. Это важно для выходцев из городов, имеющих значительные культурные потребности, но это еще важнее для укрепления государственности, которая имеет в виду не только материаль­ное устройство компактных масс евреев, но и создание мощной национальной культуры с социалистическим содержанием...

Надо добиваться привлечения крупных и лучших сил из числа культурных работников для постоянной работы в обла­сти, создать еврейские научные учреждения по изучению исто­рии, языка, литературы и по изучению самой ЕАО. Надо по­мочь области в ускорении темпов культурного строительства путем вербовки квалифицированных кадров и в первую очередь из числа заканчивающих еврейские учебные заведения» (под­черкнуто мною).

Возможно, что эта установка в значительной мере диктовалась стремлением оказать благоприятное для Со­ветского Союза влияние на общественное мнение заграни­цей. Но в какой-то мере влияние ее несомненно сказалось положительно и на еврейской культурной жизни в ЕАО. Это влияние было бы значительнее, если бы не страшная катастрофа, которую пережила ЕАО в годы большой чи­стки и которая внезапно обрушилась на нее в момент выс­шего расцвета ее иллюзий.

По некоторым сведениям, предоблисполкома ЕАО, т. е. лицо, занимавшее в области высший пост в советской ие­рархии, профессор Либерберг, член-корреспондент Укра­инской Академии Наук, был арестован уже в августе 1936 года. После этого он исчез бесследно и навсегда. Его судь­бу вскоре разделил секретарь обкома, т. е. глава партий­ной иерархии ЕАО, Хавкин. За ним последовали новые председатели облисполкома и секретари обкома и множе­ство лиц, занимавших меньшие посты. Особенно широко чистка охватила работников еврейской культуры. Чистка культурной и общественной элиты проводилась с большой энергией с 1936 по 1939 года по всему Советскому Союзу и, в частности, во всех меньшинственных национальных группах. Но, по меткому замечанию Б. Ц. Гольдберга, «во всех советских чистках чистили видных деятелей нацио­нальной культуры, но сама культура могла продолжать развиваться при новом руководстве; только в отношении евреев было иначе: здесь ликвидировалась самая культу­ра». Конечно, это не нужно понимать буквально: кое-какие работники еврейской культуры не были ликвидиро­ваны, хотя деятельность их, как работников еврейской культуры, очень значительно сузилась. Но принципиальная разница была в следующем: ни у какой другой националь­ности национальная культура, как таковая, не вызывала против себя таких подозрений и такой острой враждебно­сти властей, как это было с еврейской культурой. И толь­ко в отношении еврейской культуры дошло до того, что в библиотеках широко изымались книги на еврейском языке, независимо от их содержания, что частные лица, у которых находили книги на еврейском языке, за это одно подверга­лись репрессиям, что поэтому многие сами уничтожали имевшиеся у них дома еврейские книги, которые по своему содержанию отнюдь не могли бы представлять опасности для их владельцев. В ЕАО в последние годы перед войной все это сказалось особенно болезненно.

Это, конечно, очень неблагоприятно отразилось в ЕАО на еврейской печати. С печатью с самого начала по­ложение здесь сложилось мало благоприятно. Осенью 1930 года, правда, начала выходить небольшая газета «Биробиджанер Штерн» (вскоре переименованная в «Биробиджанер Штерн»). Это было лишь сокращенное еврейское издание «Биробиджанской Звезды» с добавкой небольшо­го местного, главным образом, колхозного, еврейского ма­териала. К концу тридцатых годов «Биробиджанер Штерн» почти совсем увяла. Согласно данным за 1939 год (это последние иемющиеся у нас данные для периода до войны), в ЕАО выходили две «центральные» газеты — «Биробид­жанская Звезда» и «Биробиджанер Штерн», первая в ко­личестве 14.700, вторая в количестве 1.000 экземпляров (кроме того, 4 небольшие районные газеты, все по-русски). Если принять во внимание, что заметная часть скромного тиража еврейской газеты распространялась в обязатель­ном порядке, ничтожная роль еврейской прессы в ЕАО вы­ступает с полной очевидностью.

Наметившееся было в руководящих советских кругах, в середине тридцатых годов, незадолго до «большой чи­стки», более положительное отношение к вопросу о разви­тии еврейской культуры в ЕАО, нашедшее себе особенно отчетливое выражение в известном уже читателям поста­новлении ЦИК СССР от 29-го августа 1936 года, успело отразиться созданием в ЕАО трехмесячного журнала «Фор­пост», в редакционную коллегию которого вошли и несколь­ко известных писателей и журналистов, остававшихся в Москве (Бергельсон, Диманштейн, Литваков). Журнал, хотя и неаккуратно, продолжал выходить и после начала чистки, постепенно хирея, чтобы в 1940 году вовсе прекра­тить свое существование.

На еврейской культурной жизни в ЕАО в годы войны и в послевоенные годы я остановлюсь ниже.

5. БИРОБИДЖАН В ГОДЫ ВОЙНЫ

В еврейской среде заграницей в годы войны широко циркулировали слухи, будто в Биробиджан в большом чис­ле направлялись еврейские беженцы из областей, оккупи­рованных немцами, и что еврейское население Биробиджа­на за эти годы значительно возросло. В действительности этого не было. По-видимому, уже в первый период 2-ой мировой войны, до нападения Гитлера на Советский Союз, в период «дружбы» между Советским Союзом и гитлеров­ской Германией, еврейское переселение в Биробиджан со­вершенно прекратилось: выше мы видели, что с 1939 по 1941 год в Биробиджане не возникло ни одного нового ев­рейского колхоза, хотя, согласно плану на третье пятиле­тие (1938-1942), годы эти должны были быть годами интен­сивной еврейской и нееврейской сельскохозяйственной ко­лонизации Биробиджана. С момента вступления Советско­го Союза в войну еврейского переселения в Биробиджан во всяком случае уже больше не было. Позже секретарь Биробиджанского обкома компартии и член Верховного Совета СССР А. Бахмутский прямо писал в «Айникайт» (от 1-го февраля 1947 года), что «в годы войны пересе­ление в нашу область (т. е. в ЕАО) было остановлено». По-видимому, это относилось не только к еврейскому, но и к нееврейскому переселению в Биробиджан. Для этого бы­ли, может быть, серьезные причины и независимо от от­ношения власти к еврейской колонизации Биробиджана: это — стратегическое положение Биробиджана и вызывае­мая военными нуждами невозможность загружать восточ­но-сибирский транспорт переселенческими перевозками.

За годы войны еврейское население Биробиджана, по-видимому, даже сократилось: в пользу этого предположения говорит резкое сокращение еврейского сельскохозяйствен­ного населения. Шифра Кочина, колхозница из колхоза «Вальдгейм» и тоже член Верховного Совета СССР, писала в «Айникайт» от 21-го марта 1946 года о еврейских колхо­зах Биробиджана: «Единственная трудность, которая пе­ред нами встает в колхозах, — это недостаток людей. Я могу назвать ряд колхозов (им. Кагановича, им. Кирова и др.), где число еврейских семей достигает всего десяти». Но колхозы, названные Кочиной, это колхозы Биробиджанско­го района, до войны относительно окрепшие (см. выше), и в колхозе им. Кагановича насчитывалось до войны не десять, а 47, в колхозе им. Кирова 67 еврейских семей. О сокращении не только сельского, но и городского еврей­ского и, вероятно, и нееврейского населения Биробиджана, по-видимому, говорит и другое замечание Кочиной в той же статье, — о наличии в ЕАО подготовленного свободного жилищного фонда для приема 11.000 новых переселенче­ских семей. В том же номере «Айникайт» от 21-го марта 1946 года помещена и статья А. Бахмутского «Сила ста­линской национальной политики», в которой автор отме­чает наличность в городах, рабочих поселках и колхозах ЕАО свободных жилищ для приема «нескольких десятков тысяч новых переселенцев». Вероятно, эти цифры подго­товленной свободной жилой площади и у Кочиной, и у Бахмутского несколько преувеличены. Они во всяком слу­чае говорят не о росте населения Биробиджана за годы войны, а о каком-то его сокращении. О вероятном сокра­щении за годы войны не только сельского, но и городского населения Биробиджана говорит и тот факт, что валовая продукция государственной промышленности упала в ЕАО с 1940 по 1945 год на треть.

О еврейской культурной жизни в Биробиджане в годы войны почти нечего сказать. Тут все замерло, и только ев­рейский театр еще как-то прозябал. Шмерл Качергинский, в своем известном письме к Лещинскому, сообщает, что встретился в Москве в 1945 году с биробиджанскими ев­реями, от которых он узнал, что к этому времени в Биро­биджане вообще уже не существовало еврейской школы и что лишь в двух школах еще преподавалась еврейская литература. Даже местная еврейская газета прекратила во время войны свое существование и «Биробиджанская Звезда» печатала время от времени одну страницу по-еврейски. В первой половине 1945 года, правда, «Биробиджанср Штерн» была восстановлена в качестве двухстра­ничной газеты, небольшого формата, выходившей 1-2 ра­за в неделю.

б. ПОСЛЕВОЕННОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ ИДЕИ БИРОБИДЖАНА: 1946-1948

После окончания войны официальная политика в вопросе о еврейской колонизации Биробиджана пере­жила было какие-то неожиданные колебания. В правитель­ственных кругах вновь возникла мысль о массовом засе­лении Биробиджана евреями, на этот раз польскими ев­реями, пережившими войну в Советском Союзе частью в лагерях, частью в ссылке, частью в качестве беженцев. Об этом сохранилось свидетельство польско-еврейского жур­налиста Леона Ленемана, в 1944-1946 годах ответственного работника польского бюро печати в Москве (Полпресс), хорошо осведомленного о советско-польских отношениях того периода. В 1945 году, во время переговоров советско­го правительства с Польским Комитетом Национального Освобождения о репатриации поляков, советское прави­тельство настаивало было на том, чтобы репатриация за­хватила только поляков в тесном смысле и не распро­странялась на польских евреев, численность которых опре­делялась приблизительно в 200.000. Польские евреи вместо Польши должны были быть отправлены в Биробиджан. Мысль эта натолкнулась на решительное сопротивление поляков, настаивавших на репатриации польских евреев на общем основании (особенно настаивал на этом Зигмунд Модзелевский, будущий польский министр иностранных дел), и была оставлена.

Вопрос о возобновлении переселения в Биробиджан советских евреев в это время еще не ставился, чем осо­бенно подчеркивалось, что вопрос о поселении польских евреев в Биробиджане был выдвинут во имя целей, не свя­занных с еврейскими интересами.

Может быть, в связи с этой неудачей проекта пересе­ления в ЕАО польских евреев, но, вероятнее, по иным мо­тивам, чем лежавшие в основе этого проекта, менее да­леким от интересов еврейства, в руководящих советских кругах в 1946 году начало вновь складываться положи­тельное отношение к колонизации Биробиджана советски­ми евреями. Возобновилось переселение евреев в ЕАО са­мотеком, небольшими ручейками, но в декабре 1946 года выехал уже — из Винницы — и первый организованный эшелон еврейских переселенцев, прибывший в Биробиджан в январе 1947 года. Бахмутский писал об этом в мае 1947 года:

«Кроме Винницких товарищей в последний год приехало к нам в область значительное число переселенцев (около 500 се­мей) из других мест, приехали группами и в одиночку. Не­сколько десятков семей переселились из Крыма (из Джанкойского, Азовского и других районов), многие приехали из Ки­евской, Днепропетровской, Житомирской, Полтавской, Кемеров­ской, Новосибирской областей и из среднеазиатских респуб­лик... Каждый день из разных углов Советского Союза прихо­дят письма от евреев, выражающих желание переселиться в ЕАО. Коллективные заявления поступили более чем от 200 се­мей из Киевской области, более чем от 100 семей из Жито­мирской, от 50 семей из Полтавской, Днепропетровской, Одес­ской, Кемеровской и Крымской областей».

Вслед за первым Винницким эшелоном были органи­зованы второй и третий Винницкие эшелоны и эшелоны из Херсонской, Николаевской, Днепропетровской, Крымской областей, всего до июля 1948 года 9 эшелонов еврейских переселенцев в составе 1.770 семей. По-видимому, еще зна­чительнее было вне-эшелонное еврейское переселение. Вес­ною 1948 года Бахмутский писал:

«Кроме переселенцев, приезжающих в область в органи­зованном порядке, т. е. эшелонами, в область приезжают люди и в индивидуальном порядке. За последние полтора-два года в область прибыло более 20.000 еврейских трудящихся».

Приведенная Бахмутским цифра в 20.000 еврейских переселенцев с 1946 до весны 1948 года, вероятно, не­сколько преувеличена. К этому времени эшелонами при­было около 1.500 семей, т. е. максимум 5-6 тысяч человек, а послевоенная вне-эшелонная еврейская иммиграция в Биро­биджан к маю 1947 года достигала лишь 500 семей, т. е. максимум 2 тысячи человек. Чтобы с мая 1947 до апреля 1948 года, т. е. менее, чем за год, в ЕАО прибыли в неорга­низованном порядке 12-13 тысяч евреев переселенцев, не кажется вероятным. Но и при очень настороженном отно­шении к опубликованным цифрам можно, кажется, принять за данное, что вне-эшелонное переселение евреев в Биро­биджан в 1946-1948 годах приняло значительные размеры, небывалые в истории ЕАО.

В приведенных выше сообщениях поражает тот факт, что огромное большинство переселенцев приехало из Укра­ины и из Крыма: организованное переселение целиком шло в эти годы оттуда; но и в стихийном переселенческом по­токе лишь небольшую часть составляли переселенцы из За­падной Сибири (Кемеровская и Новосибирская области) и из среднеазиатских республик, т. е. из мест сосредоточения в годы войны эвакуированных и беженцев. Но на Украине и в Крыму, ко времени освобождения от немецкой оккупа­ции евреев не осталось вовсе, и переселенцы, уехавшие от­сюда в Биробиджан в 1946 и в последующие годы, это ев­реи, вернувшиеся на Украину и в Крым из эвакуации. Факт неожиданно прорвавшейся массовой тяги реэвакуированных евреев в Биробиджан бросает яркий свет на тяжелую об­становку, в которой реэвакуированные оказались по воз­вращении на бывшие родные места. Обострившееся под влиянием событий последних лет национальное чувство осо­бенно остро реагировало на многочисленные проявления ан­тисемитизма и на еще более распространенное равнодушие по отношению к антисемитизму. И в Биробиджан потяну­лись не выбитые из колеи, незнающие, как вновь стать на ноги на старых местах, а люди, которые могли бы пустить корни на месте или даже уже пустили их. Об этом едино­душно свидетельствуют все сообщения печати. Вот, напри­мер, как в беседе в редакции «Айникайт» подытожил свои впечатления от поездки на Украину и в Крым для подго­товки эшелонов переселенцев зампред облисполкома ЕАО Абрам Ярмолицкий:

«Везде, где мне пришлось быть, я встречал в еврейском населении огромный интерес к ЕАО. И не только интерес. Мно­гие трудящиеся — колхозники, рабочие, служащие, представи­тели интеллигенции — выражают горячее желание лично при­нять участие в строительстве еврейской государственности в СССР и ждут лишь возможности переселиться. Правда, сейчас зима и многие семьи, особенно с маленькими детьми, решили от­ложить отъезд до весны. Но нашлось немало таких энтузиастов, которых не остановила зима. С Крымским эшелоном уехали 252 семьи, с Херсонским 248, с Николаевским 114, всего 614 семей.

Состав переселенцев вызывает у нас высшее удовлетворе­ние. Из упомянутых 614 семей мы имеем 255 семей колхозников, поднявшихся в дорогу со всем своим добром, и они собирают­ся укрепить старые и основать новые колхозы...».

В этой характеристике положения заслуживают внима­ния две черты: тяга в Биробиджан, чтобы принять участие в строительстве «еврейской государственности», и высокий процент колхозников среди переселенцев. Упоминания о же­лании переселенцев принять участие в строительстве еврей­ской государственности встречаются и почти во всех — очень многочисленных — сообщениях «Айникайт» о беседах с переселенцами при формировании эшелонов, перед от­правкой и в пути. Чтобы все это было навеяно официальной пропагандой, не кажется вероятным: выдвигание идеи ев­рейской государственности как-то плохо укладывается в рамки той политики, которая велась в Биробиджане. Пред­ставляется более вероятным предположение, что официаль­ные круги лишь пытались канализировать усилившиеся в еврейской среде, особенно среди реэвакуированных, нацио­нальные настроения и использовать их в интересах колони­зации далекой окраины.

7. ЗАКАТ

Закрытие в конце 1948 года Еврейского Антифашист­ского Комитета и газеты «Айникайт» и массовые аресты по всей стране еврейских культурных и общественных деяте­лей сказались в ЕАО еще болезненнее, чем «большая чи­стка» второй половины тридцатых годов. Сейчас все это было и психологически тяжелее. В тридцатых годах было общее бедствие: оно обрушилось на весь Советский Союз и, в частности, с особенным упорством на все сколько-нибудь значительные национальные меньшинства и среди них с исключительной энергией на еврейских общественных ра­ботников в ЕАО. Сейчас это было специфическое еврейское бедствие — не в ЕАО только, а по всему Советскому Союзу, — другие национальные меньшинства специальным репрес­сиям в это время не подвергались, и разгром еврейской элиты развязывал в официальных кругах и в какой-то мере и в стране вообще антисемитские настроения.

Высокий процент колхозников — другая черта, гово­рившая о глубоких сдвигах в настроениях еврейского насе­ления Украины и Крыма. Данные о занятиях новых пересе­ленцев в Еврейской Автономной Области подкрепляют это впечатление: из 1.500 семей, приехавших с первыми шестью эшелонами (по январь 1948 года включительно), 400 семей из Винницкой, Херсонской, Николаевской и Крымской об­ластей (последние три были до войны центрами еврейского земледелия) вошли в ЕАО в колхозы. Из 1.770 семей, при­ехавших с девятью эшелонами (по июнь 1948 года включи­тельно), 830 — почти половина! — пошли на работу в кол­хозы, совхозы и машинно-тракторные станции. Это была новая черта в развитии Биробиджана, и она могла бы, при благоприятных условиях, знаменовать начало формирова­ния социальных предпосылок для действительного создания в Биробиджане того, что, по условной советской термино­логии, можно было бы назвать советской еврейской нацио­нальной государственностью.

К лету 1948 это развитие, по-видимому, достигло свое­го апогея. Во второй половине 1948 года в еврейской поли­тике компартии начали преобладать новые настроения, и в этой связи, видимо, решено было попридержать, а вскоре и вовсе остановить еврейское переселение в Биробиджан. «Айникайт» продолжала еще выходить почти до конца 1948 года, но о новых эшелонах переселенцев в Биробид­жан в ней уже не было сообщений, как не было больше и сведений о новых тысячах «неорганизованных» переселен­цев. А после внезапного закрытия «Айникайт» Биробиджан оказался отделенным от внешнего мира еще более непрони­цаемым «железным занавесом», чем даже Советский Союз в целом.

Еврейское переселение в Биробиджан, как было пока­зано выше, было остановлено еще за несколько месяцев до разгрома Еврейского Антифашистского Комитета, что в ка­ком-то смысле было предвестником надвигавшегося на со­ветское еврейство нового бедствия. Бедствие это в ЕАО приняло особенно трагические формы. Вне Биробиджана и тем более вне Советского Союза об этом даже мало было известно. Только сейчас, после третьей поездки Б. Ц. Гольд­берга в Советский Союз (в 1959 году), мы получили из его книги более отчетливое представление о катастрофе, пе­режитой евреями в Биробиджане в эти страшные годы. Это свидетельство Б. Ц. Гольдберга тем более ценно, что исходит оно от человека, в течение долгих лет бывшего горячим энтузиастом еврейской колонизации Биробиджана и одним из наиболее активных деятелей Американского об­щества содействия этой колонизации («Амбиджан»). В своей цитировавшейся выше книге Гольдберг пишет:

«Антиеврейское безумие, распространившееся из Кремля в конце 1948 года, не пощадило и Биробиджана. В действитель­ности, евреи оказались в Биробиджане даже в худшем поло­жении, чем в других местах. Здесь они были более экспони­рованы — жили небольшими группами, где каждый каждого знал, и где многие участвовали в том, что можно было назвать еврейской общественной работой. Но любая еврейская актив­ность — любое начинание по осуществлению еврейских куль­турных задач в области, все, на чем лежала печать еврей­ского, даже если в свое время оно получило официальную санкцию, превратилось теперь в доказательство преступности. Официальные обвинения варьировали от попыток искусствен­ного насаждения еврейской культуры и навязывания ее осталь­ному (нееврейскому) населению до измены и шпионажа в пользу иностранного государства.

Крымское обвинение, выдвинутое против Еврейского Ан­тифашистского Комитета, превратилось в ЕАО в обвинение в стремлении оторвать Биробиджан от Советского Союза, пе­редать его Японии и превратить в международную антисовет­скую базу. Это было будто бы частью изменнического плана, который Михоэльс привез после своего визита в Америку в 1943 году. Те же два американских журналиста, против кото­рых было выдвинуто обвинение в деле еврейских писателей в Москве, втянуты были в Биробиджанский заговор. Они будто бы приехали в 1946 году в Советский Союз, чтобы проверить, не только как подвигается вперед Крымская операция, но и как развивается «измена’ в Биробиджане».

Стоит отметить, что «два американских журналиста», о которых тут идет речь, это сам Б. Ц. Гольдберг и редак­тор нью-йоркской коммунистической «Морген-Фрайхайт».

Цитируемый нами автор сообщает далее характерные подробности об обвинениях, которые были выдвинуты в ЕАО против арестованных евреев:

«Одно обвинение относилось к вещевым посылкам из Со­единенных Штатов. Американские друзья посылали эти вещи в Биробиджан с ведома советских представителей в Соединен­ных Штатах. Средства для этого собирались на публичных митингах, на многих из которых выступали советские предста­вители. Вещевые посылки перед отправкой в Советский Со­юз проходили контроль представителей советского консуль­ства и позже на советской границе подвергались общему та­моженному контролю и отсюда отсылались в Биробиджан. Все проводилось открыто, дружески, легально, с ведома и одобре­ния разных (советских) официальных лиц, высших и низших. Тем не менее несчастные люди, принимавшие посылки для Би­робиджана и распределявшие присланные вещи между наибо­лее нуждающимися, теперь были арестованы, как изменники, и вся операция была объявлена частью заговора.

Другое обвинение сводилось к тому, что экспонаты в ев­рейском музее не имели отношения к области и имели целью характеризовать этапы еврейской истории. Другие экспонаты были выражением буржуазно-националистических идей; они го­ворили о единстве еврейского народа, о попытках расширить «Биробиджанер Штерн», о планах создания еврейского изда­тельства и еврейского университета — коротко говоря, обо всем, что должно было придать ЕАО еврейский характер.

Но разве Биробиджан не означал, что евреям было пред­ложено все это и еще многое другое? Ответ теперь гласил, что все это искусственно, так как большинство населения состав­ляют неевреи..., что все это является проявлениями еврейского национализма, который так же опасен, как и украинский на­ционализм. К тому же еврейский национализм связан с ев­рейскими реакционными кругами и с враждебной Советскому Союзу еврейской буржуазией заграницей».

О возобновлении еврейского переселения в ЕАО более уже не было и речи. Да для такого переселения теперь, мо­жет быть, и трудно было бы найти достаточно охотников. Как ни мало знали вне ЕАО, что там происходит, кое-какие сведения об этом просачивались, и их было достаточно, что­бы вызвать у советского еврейского населения настроения настороженности по отношению к Биробиджану: как бы не попасть там в ловушку. Больше того: по мере обострения антиеврейской политики в последние годы жизни Сталина из Москвы начали распространяться слухи о готовящемся превращении ЕАО в обширную область принудительных работ, по образцу Воркуты или Колымы, и о готовящейся массовой принудительной отправке туда советских евреев уже не в качестве переселенцев, а в качестве лагерников и ссыльных. Смерть Сталина положила конец этим слухам.

Что же оставалось в эти годы и что остается еврей­ского в Еврейской автономной области? Еврейской школы уже к началу этого периода не было, нет и сейчас. Еврей­ская газета, правда, продолжала и продолжает выходить три раза в неделю небольшим двухстраничным листком, но она является еврейской только по языку. Интересны наб­людения об этом Словеса, французского еврея-коммуни­ста, ездившего в 1958 году в Советский Союз в составе французской еврейской коммунистической делегации. В от­деле периодических изданий библиотеки им. Ленина в Мо­скве (бывш. Румянцевская) делегаты рады были устано­вить наличность и еврейской периодической печати: «Биробиджанер Штерн» и нескольких заграничных еврейских коммунистических газет (Словес называет нью-йоркскую «Морген Фрайхайт», парижскую «Найе Прессе» и тельавивскую «Фрай Исроэл»). Но комплект «Биробиджанер Штерн» находился в состоянии первозданной свежести, а заграничные еврейские газеты были так замызганы, что иногда их почти невозможно было читать. На них устанав­ливается очередь, некоторые записываются для чтения их за неделю вперед. На вопрос Словеса, обращенный к его соседу по библиотеке (он читал «Найе Прессе»), почему так велик интерес к заграничным газетам, а «Биробиджа­нер Штерн» вовсе не привлекает к себе внимания читателей, спрошенный ответил: в «Биробиджанер Штерн» нет ничего, что могло бы его интересовать, — одна-две статьи общего содержания, переведенные из центральных газет, которые он уже видел, и местная общая хроника, и ничего о ев­реях. Разговор (он происходил по-еврейски) привлек вни­мание других читателей и принял общий характер, и все были единодушны в оценке «Биробиджанер Штерн».

Сохранилось название на двух языках на станции Би­робиджан, как и названия многих улиц в гор. Биробиджане, и кое-где названия учреждений, но в учреждениях всюду прочно перешли на русский язык. Любопытна в этом отно­шении эволюция почтового штемпеля в гор. Биробиджане. Ленеман приводит образец такого штемпеля для 1935, 1947 и 1955 годов: в 1935 и 1947 годах штемпель дву­язычный и в 1935 году имеет надпись и по-еврейски: Биро­биджан, ЕАО; в 1947 г. уже только Биробиджан; а в 1955 году уже ничего еврейского не осталось.

Нет почти и еврейской книги. Исроэл Эмиот, поэт, живший в Биробиджане с осени 1944 года в качестве кор­респондента Еврейского Антифашистского Комитета и вхо­дивший здесь в редакционную коллегию еврейского лите­ратурно-общественного альманаха «Биробиджан», после почти 8-летних мытарств в концлагерях вернулся в 1956 году в Биробиджан, «амнистированный», но еще не «реа­билитированный». За время его отсутствия здесь открылся большой книжный магазин Огиза. «В нем можно полу­чить советские книги до самых новых на разных языках; только одного отдела нет: еврейского. В декоративных це­лях здесь выставлено несколько старых, пожелтевших и распадающихся еврейских брошюр. Заведующая книжным магазином, наивная, честная русская женщина не понима­ет, что происходит. Она даже спрашивает меня: разве еврейские писатели перестали творить?». Эмиот нашел лишь очень мало еврейских книг и на полках библиотеки. Произведения репрессированных еврейских авторов были просто уничтожены. Большая коллекция Judaica гниет в погребе. У библиотекарши нехватает духа ее уничтожить, но и держать открыто эти книги на полках она боится. Из боязни репрессий уничтожили за эти годы имевшиеся у них еврейские книги и многие частные лица.

Через три года — в мае 1959 года — корреспондент «Ныо Йорк Таймс» Макс Френкель посетил ЕАО. С еврей­скими книгами здесь почти ничего не переменилось. В книж­ном магазине Огиза даже ничего не знали о вышедшем двумя месяцами раньше томике избранных произведений Шолом Алейхема (первой вышедшей в Советском Союзе книге на еврейском языке после 1948 года).

И, само собой понятно, в эти годы почти совершенно сошла на нет в ЕАО еврейская религиозная жизнь. Это до­статочно известно.

* * *

Что же остается от попытки еврейской колонизации Биробиджана? Каковы прежде всего количественные итоги колонизации?

В 1928 году население Биробиджана достигало 34.000, среди них вовсе не было евреев. Первоначально предполага­лось, что еврейское население Биробиджана достигнет в 1933 году 60.000, потом был намечен более скромный план, и еврейское население Биробиджана должно было достиг­нуть к началу 1934 года 31.100. В действительности к на­чалу 1934 года евреев в Биробиджане оказалось лишь око­ло 8.200, т. е. меньше 20% населения. Тем не менее Биро­биджан был объявлен Еврейской автономной областью в расчете, что еврейское население ее достигнет в конце 1937 года, к концу второй пятилетки, 150.000 при общей числен­ности населения ЕАО в 300.000. Согласно более скромным планам, как вскоре было намечено, еврейское население ЕАО должно было достигнуть к концу второй пятилетки 60.000, в действительности же оно достигало в конце 1937 года «до 20.000». Дальнейшее развитие было еще менее бла­гоприятно, так как страшные годы «большой чистки» прер­вали относительно удовлетворительное развитие 1934-1936 годов. Общая численность населения ЕАО по переписи ян­варя 1939 года достигло 107.000, цифра еврейского насе­ления не была названа, но она наверное не многим превыша­ла, если вообще превышала, цифру, достигнутую к началу 1938 года. В годы войны еврейское переселение в ЕАО вовсе прекратилось, и еврейское население области, веро­ятно, даже уменьшилось. Но первые годы после войны были годами небывалого подъема еврейского переселения в Биро­биджан.

Это развитие во второй половине 1948 года было оборвано, еврейское переселение в ЕАО больше уже не возобновлялось и, по-видимому, вскоре начался прямой от­лив евреев из Биробиджана. Но как ни неблагоприятно было это развитие, перепись населения СССР в 1959 году пока­зала, что и самые пессимистические оценки его были еще недостаточно пессимистичны. Опубликованные в конце 1962 года данные переписи о группировке населения ЕАО по на­циональностям показали, что при общей численности насе­ления ЕАО в январе 1959 года в 162.856 человек в составе его было 127.281, т. е. 78,2%, русских, 14.425, т. е. 8,9 %, украинцев и 14.269, т. е. 8,8 %, евреев, т. е. евреи не составляли даже и одной десятой общей чи­сленности населения ЕАО (на все прочие национальные группы приходилось 6.881 человек, или 4,2%).

Опыт колонизации Биробиджана нужно признать тя­желой и для еврейства болезненной неудачей.

ГЕРШОН СВЕТ. ЕВРЕЙСКАЯ РЕЛИГИЯ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

В Большой Советской Энциклопедии (2-е издание, т. 19, стр. 377-378, 1952 г.) о иудаизме сказано следующее:

«Эксплуататорские элементы среди евреев стремились со­хранить и развить национальную обособленность евреев. Ору­дием в их руках была религия. До середины 19-го века органами самоуправления была кагальная организация, группировавшая­ся вокруг синагоги и раввинов, толкователей религиозного за­кона. Через кагальную общину еврейская буржуазия и духовен­ство жестоко эксплуатировали трудящихся. Кагальная община во главе с раввином играла крайне реакционную роль по отно­шению к трудящимся, искусственно создавая их обособлен­ность от трудящихся других национальностей. Руководители еврейских общин стремились затушевать классовое расслоение и классовую борьбу среди евреев, ослабить классовое самосо­знание еврейского пролетариата и трудящейся бедноты».

И дальше там же читаем: «После образования на тер­ритории Палестины государства Израиль, юдаизм стал в нем официальным культом. Он по-прежнему играет реак­ционную роль и используется еврейской буржуазией... и международным империализмом, как средство духовного порабощения еврейских трудящихся масс».

Этот вздор о роли и значении еврейской религии пре­подносится советским читателям, начиная с 1918 года, когда при Народном Комиссариате по делам о национальностях, возглавляемом Сталиным, был учрежден «Еврейский Ко­миссариат». Борьбой с еврейской религией усиленно заня­лась и евсекция, существовавшая при коммунистической партии до 1930 г.

Поход на еврейского Бога, на еврейскую религию и ее служителей начался с первых месяцев утверждения совет­ского режима. Даже в период Нэпа, когда власть пошла на большие уступки в экономической области, борьба с рели­гией продолжалась на широком фронте. А с ликвидацией Нэпа, когда евреи стали покидать местечки, где на протяжении столетий сложился прочный быт с укоренившимися религиозными традициями, борьба с религией стала прини­мать все более ожесточенные формы.

«Еврейский Комиссариат» взял в свои руки с самого начала контроль над всеми еврейскими социальными и бла­готворительными учреждениями, как больницы, сиротские дома, богадельни и пр. С первых месяцев 1918 года стали возникать конфликты с еврейским населением на религиоз­ной почве. В 1919-м и в последующие годы Еврейская сек­ция («Евсекция») коммунистической партии систематиче­ски занялась ликвидацией еврейских общинных учреждений.

С первой половины 1920-х годов усилилась атеистиче­ская пропаганда и был инсценирован ряд кампаний против еврейской религии и публичных «показательных процессов» против религиозных учреждений — хедеров, ешиботов и синагог. Выступавшие на этих процессах в качестве проку­роров и подставных свидетелей еврейские коммунисты не останавливались перед измышлениями и фальсификациями. Иногда какому-нибудь коммунисту предоставлялось «слово в защиту еврейской религии», и он разыгрывал роль верую­щего еврея, чтобы затем, к концу процесса, сдать свои по­зиции и капитулировать.

Такой публичный суд над еврейской религией состоялся в Киеве в 1921-м году. Не без умысла суд этот был органи­зован в день еврейского Нового года. Советские газеты при­звали коммунистов и беспартийных еврейских рабочих, как и «евреев вообще», присутствовать на суде над религией. Суд происходил в одной из больших зал бывшего Окруж­ного суда, где за 10 лет перед тем происходил процесс Бейлиса. Суд происходил на идиш.

Первой «обвиняемой» была старая женщина, вина ко­торой состояла в том, что она посылала своих детей в хедер и ешибот, в которых «затемняют сознание обучением ре­лигиозным и другим контрреволюционным предметам». «Почему, — спросил судья, — вы не посылаете детей своих в коммунистические школы, где их воспитали бы в комму­нистическом духе и освободили от религиозных предубеж­дений и суеверий?» Ответ старухи гласил, что она не «про­летарского происхождения», выросла среди раввинов, рез­ников, синагогальных служек и не может отравлять своих детей коммунистическим учением. Ее выводят из зала.

Вводят в зал раввина с бородой и пейсами, в тради­ционном головном уборе. На вопрос председателя суда, почему он возглавляет ешиботы и хедера, в которых отрав­ляют еврейскую молодежь «религиозными небылицами и национальным шовинизмом», наряженный раввином «свидетель» отвечает: «Я это делаю сознательно, чтобы дер­жать народные массы в невежестве и в повиновении бур­жуазии» ... — «Что сказано в вашем Талмуде?» — спраши­вает «свидетеля» судья. — «Сказано, — отвечает он, — лучшего из гоев убей» ... Эта фраза вызывает в зале про­тесты. Свидетелю кричат: «Вы — невежда, и слова ваши — святотатство». Протестующих выводят из зала.

Выступает другой «свидетель», изображающий «бур­жуя», нарядно одетого, с бриллиантами на кольцах. Он заявляет, что еврейская буржуазия заинтересована в том, чтобы религия держала в рабстве еврейские массы и па­рализовала в них стремление к борьбе за освобождение от ига капитализма.

После выступления таких «свидетелей» обвинитель за­являет, что еврейская религия, как и все другие религии, служит орудием экономического угнетения трудящихся. Поэтому пролетариат решил ликвидировать все религиоз­ные и национальные учреждения.

Местный еврейский общественный деятель Мошэ Розенблат имеет мужество обратиться к суду со следующими словами: «Вы, красные судьи, ничему не научились и ничего не забыли. Десять лет тому назад черная сотня посадила в этом зале на скамью подсудимых Менделя Бейлиса по об­винению в кровавом навете. Черносотенные судьи пытались очернить еврейскую религию, Тору, Талмуд, — все, что до­рого еврейству. Теперь вы, как истые антисемиты и нена­вистники евреев, повторяете те же наветы на еврейскую религию и на еврейские духовные ценности» ... После того, как слова Розенблата вызвали бурю аплодисментов в зале, председатель суда приказал арестовать Розенблата. Этим «судебное следствие» закончилось, и судьи в напряженной атмосфере, царившей в зале, вынесли «смертный приговор еврейской религии».

В 1921-м году были инсценированы такие же «суды» над хедером в Витебске, над ешиботом в Ростове, и вскоре хедера и ешиботы были в административном порядке за­крыты и запрещены. Однако, в течение долгих лет хедера еще продолжали вести подпольное существование. Сотруд­ник нью-йоркского еженедельника «Гадоар» Даниил Перский в 1930-м году посетил Минск и описал такой нелегаль­ный хедер.

Вслед за разгромом хедеров и ешиботов в 1923-м году начался поход на синагоги. Еврейский Комиссариат опуб­ликовал приказ о реквизиции синагогальных зданий якобы для нужд «борьбы с безграмотностью». В том же году и под аналогичным предлогом возникла угроза реквизиции центральной московской синагоги на Маросейке. Властям был подан протест. В этом протесте, между прочим, сооб­щалось об уже состоявшемся закрытии синагог в целом ря­де городов: Витебске, Минске, Смоленске, Гомеле, Киеве, Новозыбкове, Конотопе, Орле, Харькове, Одессе, Таганроге, Бобруйске, Режице, Симферополе, Евпатории, Алуште, Бирзуле, Вятке, Семеновке и др.[27]

Московскую синагогу удалось отстоять благодаря хо­датайству раввина Мазэ перед Дзержинским и Калининым.

В Одессе в 1925-м году была реквизирована т. н. «Брод­ская» синагога, основанная в прошлом веке выходцами из галицийского города Броды. Протесты прихожан вынудили украинское правительство отменить реквизицию синагоги, но Евсекция все же настояла на ней. В 1926-м году была реквизирована главная синагога в Киеве на Рогнединской улице и превращена в клуб.

В ряде городов при закрытии синагог доходило до ру­копашных стычек с прихожанами.

В 1928-м году в Полтаве Евсекция накануне еврейского Нового года потребовала передачи здания синагоги под клуб. Прихожане обратились к правительству Украины, про­ся отсрочить реквизицию синагоги до окончания еврейских осенних праздников. Тем не менее, синагога была реквизи­рована. Об этом случае было затем опубликовано в бро­шюре, носившей издевательское название «Раввин и про­ститутка».

Раввинов и других лиц, связанных с клиром, обвиняли и в «троцкизме», и в агитации против Биробиджана; сажа­ли в тюрьмы, ссылали в концлагери. В Гомеле состоялся процесс 10 резников, приговоренных к нескольким годам тюрьмы.

В 1924 году побывал в Советском Союзе американский раввин Глезер. По возвращении в Америку он сообщил в печати, что квартиры раввинов в Минске реквизированы, что здания синагог превращены в клубы, а еврейские клад­бища — в общественные парки. Особенно нашумело закры­тие кладбища в Вильне. После разоблачения Глезера 30 рав­винов и других евреев были арестованы по обвинению в том, что американский раввин по их наущению ведет анти­советскую пропаганду в Америке...

Еще с начала 1920-х годов коммунисты устраивали «красные сейдеры» на Пасху, старались запретить выпечку мацы. Ввоз мацы из заграницы (из Америки, Германии, Польши, Латвии, Франции, Палестины и т. д.) то разре­шался, то запрещался. В праздники, особенно при закрытии синагог, обычно происходили реквизиции талесов, свитков Торы, молитвенников, религиозных книг.

По примеру православной «Живой Церкви», одно вре­мя евсеки пытались создать и «Живую Синагогу» с целью внести раздоры в среду верующих. Такой опыт был проде­лан в Полтаве в 1924-м году. В этой «Живой Синагоге» женщины молились вместе с мужчинами, их наравне с муж­чинами призывали к чтению Торы, в проповедях подчер­кивалась положительная роль «трудящихся» и отрицатель­ная роль еврейской буржуазии, а в синагоге на видном ме­сте вывешивался портрет Ленина.

Однако, из этой затеи ничего не вышло: раскола в ев­рейской среде среди верующих вызвать не удалось. В Мин­ске евсеки создали было «Красную общину» во главе с «красным» раввином, который произносил в синагоге ком­мунистические проповеди. Но и эта попытка евсеков не привлекла верующие еврейские круги. Кой-где появились «коммунизаны-раввины», но подавляющее большинство раввинов и духовных лиц шли на всякие лишения, но не вступали в компромиссы с безбожной властью.

Еврейская молодежь, организованная в Союз комму­нистической молодежи под руководством евсекции, вела усиленную атеистическую пропаганду. Своими эксцессами евсекция и комсомол вносили много горечи в еврейскую семью. Так, в печати был отмечен случай в Кременчуге, когда верующий еврей был доведен до самоубийства пове­дением своей дочери-комсомолки. На его похоронах толпа готова была расправиться с виновницей этой трагедии.

Не раз особое внимание властей привлекал к себе во­прос о кошерном убое скота и птицы, как и обряд обреза­ния мальчиков. Преследования в этой области начались еще в начале двадцатых годов. В 1922 году начался также поход на день субботний, как день традиционного отдыха. В ряде городов пытались объявить днем отдыха воскресенье или понедельник; в школах, по требованию евсекции, шли за­нятия в субботу, и днем отдыха было воскресенье.

В 1920 г. евсеки устроили в Витебске «Иомкипурник»; они проводили в Судный день т. н. «общественные работы» с торжественными шествиями под музыку по улицам горо­да. В 1923-нм году такой же «Иомкипурник» был устроен в Минске. А в Одессе был устроен и показательный суд над Иом-кипуром. Комсомольцы-евсеки ворвались в Бродскую синагогу, разогнали молящихся и демонстративно ели хлеб на глазах постившихся молящихся. В другой одесской си­нагоге на Мещанской улице дошло до рукопашного боя между евсеками и прихожанами, — вмешалась Чека, — разумеется, арестовавшая прихожан. В Минске в вечер Кол-Нидрэ, когда синагоги были переполнены, комсомоль­цы из союза безбожников устроили уличные манифе­стации с плакатами, на которых были изображены раввин, целующийся с священником, с надписью: «Долой раввинов и попов». Под этим же названием вышла и антирелигиоз­ная брошюра, написанная перешедшей к коммунистам из­вестной деятельницей Бунда, М. Фрумкиной-Эстер.

За один 1928 год, — писал Вальтер Коларж в своей ан­глийской книге, — было закрыто свыше 60 синагог. В после­дующие годы происходили массовые закрытия синагог под предлогом, что это были не дома молитвы, а «клубы барыш­ников, нэпманов, нуворишей». Соратник Маяковского, поэт Николай Асеев, лауреат сталинской премии, также изобра­жал в свойх стихах еврейский молитвенный дом, как «клуб нэпманов».

Обычно закрытию синагог предшествовали атеистиче­ские демонстрации. Так, были закрыты хоральные синаго­ги в Минске, Одессе, Харькове, Киеве. Плакаты демонстран­тов призывали: «Долой религию! Да здравствует пролетар­ская культура!» Киевская синагога была отдана под клуб «еврейским трудящимся, празднующим победу над клери­кализмом».

Спустя десятилетие, в 1937-1938 гг. поход против рав­винов и синагог велся уже под новым лозунгом — «борьбы с фашистским шпионажем». В 1938 г. в московской цен­тральной синагоге открыли «враждебное раввинское гнез­до», арестовали раввинов и ряд прихожан. Обвинение в фашизме выдвигалось и против служителей других испо­веданий, но в отношении представителей еврейской рели­гии оно было особенно бессмысленно, так как в России под фашизмом в первую очередь понимались гитлеровцы. В пропаганде говорилось, что нацисты «уничтожают еврей­ский пролетариат», — но действуют «в трогательном еди­нении с еврейской буржуазией».

В соответствии с атеистическим курсом коммунисти­ческой партии систематически наносились удар за ударом всем исповеданиям в Сов. России. Различные, коммунисти­ческие организации, как Комсомол и движение пионеров, пытались охватить широкие круги молодежи в стране. Создана была и специальная организация для этой цели — «Союз воинствующих безбожников», в котором в 1932 году числилось свыше 5 миллионов членов, в 1935 — 13 миллио­нов, а в 1937 — 22 миллиона.

Этот воинствующий атеизм лишь в небольшой мере мог заразить еврейскую религиозную среду. Идейное влия­ние коммунизма среди евреев было ничтожно, да и на этот путь мало возлагала надежды и власть, и партия. Даже евсекция не оправдала возложенных на нее надежд, и не слу­чайно она была ликвидирована в 1930 году. Центр тяжести в борьбе с клерикализмом диктатура стала возлагать на репрессии и преследования.

В этом отношении показателен эпизод, который рас­сказан в «Безбожнике» незадолго до второй Мировой вой­ны. В Москве была разгромлена «еврейская контрреволю­ционная группа», во главе которой стояли руководители хоральной синагоги: раввин Медалье, бывшие купцы и фаб­риканты Урысон, Брауде и «другие аналогичные религиоз­ные авторитеты». Эта группа была обвинена в таких «пре­ступлениях», как выпечка мацы, продажа ее и т. д. На по­лученные доходы содержалась «целая сеть нелегальных религиозных школ и ешиботов» (из которых — два ешибота в Москве).

Эти штрихи к картине положения еврейской религии в Советской России достаточно ярко рисуют нам непримири­мость, с которой партия и власть, опираясь на органы на местах и на еврейских коммунистов, с первых же лет рево­люции относились к верующим евреям и к созданным ими учреждениям — синагогам, религиозным школам, к равви­нам и преподавателям Торы и Талмуда.

М. Дэктер в 1963 г.[28] подвел итоги положению еврей­ской религии, которые стоит привести: «Все вероисповеда­ния в Советском Союзе, — писал он, — ведут неустойчи­вое существование из-за враждебного отношения комму­нистической идеологии к религии вообще. Однако, иудаизм в Советском Союзе дискриминируется больше других веро­исповеданий. Еврейские религиозные общины лишены и тех немногих прав, которые другим исповеданиям предостав­лены. Раввинам и синагогам не разрешено то, что разре­шено Святейшему Синоду русской православной церкви, Всесоюзному Совету Евангелических христиан-баптистов, Националистическому органу Армянской Церкви, Лютеран­ской Церкви в Латвии и Эстонии или Мусульманскому Со­вету в Центральной Азии и Казахстане. Им всем предо­ставлено право издания религиозных журналов и книг, молитвенников, Библии, Корана (последний издан в Совет­ском Союзе и по-арабски) — в то время, как евреи в Со­ветском Союзе этого права лишены. Библия в Советском Союзе не была издана на иврит с 1917-го года. Издание Ветхого Завета даже по-русски запрещено, как запрещено и изучение иврит. С первой половины 20-х годов не были изданы молитвенники. Только в 1958-м году был издан мо­литвенник (сидур) в количестве 3000 экземпляров в то время, как баптисты, лютеране выпускают свои молитвен­ники и календари, не говоря уже о православной церкви, которая издает ежемесячно «Вестник Московской патриар­хии».

Больно бьет по религиозному еврейству отсутствие ка­лендарей, которые в рукописном виде хранятся в синагогах, как музейные редкости. В то время, как в православной церкви, в грузинской, армянской и пр. богослужение ве­дется на церковно-славянском, на грузинском, армянском и др. языках, полувековой запрет иврит в Советской России привел к тому, что родившиеся в советский период евреи лишены возможности понимать язык молитв. Другим испо­веданиям предоставлена возможность производить упо­требляемые при богослужении церковные сосуды, священ­нические рясы, четки, распятия, — евреям запрещено изго­товлять талесы, филактерии, мезузы.

На 40 миллионов православных насчитывается в стране 20.000 церквей, 35.000 священников и около 70 монастырей. На 3 миллиона баптистов приходится 6.000 приходов и па­сторов, — по одному приходу и пастору на каждые 500 верующих. Лютеранские церкви Латвии и Эстонии насчи­тывают 100 церквей и 150 пасторов. На миллион, если не больше верующих и верных традициям евреев в Советском Союзе приходится всего 60-70 синагог, — по одной сина­гоге и одному раввину, примерно, на 15.000 верующих.

Православная церковь в СССР имеет две духовные ака­демии и 5 семинарий для подготовки священников. Мусуль­мане имеют Медрассу для подготовки мулл. Несколько студентов из Медрассы обучаются в Каире, а молодые се­минаристы-баптисты — в духовных академиях Англии и Канаде. Но на протяжении 40 лет не было во всей России ни одного раввинского семинара. Только в 1957-м году раз­решили ешибот при Большой синагоге в Москве, но из него за все годы вышли всего два раввина. Во всем Советском Союзе насчитывается 60-70 раввинов. Их возрастный ценз достигает 70 и 80 лет. Прав был американский раввин, с горечью заявивший, что через десять лет в Советской России не найдется ни одного еврея, знающего еврейские религиозные законы и знакомого с богослужебным ри­туалом.

Другие вероисповедания имеют возможность общать­ся со своими единоверцами вне пределов Советского Союза. Священнослужители православной, мусульманской веры ездят заграницу, где общаются со своими единоверцами, которые порой приезжают в Советский Союз на религиоз­ные съезды. Мусульманам разрешили учредить в Москве специальный департамент для внешних сношений с их еди­новерцами вне пределов России. Православная, Грузинская, Армянская, Баптистская и Лютеранская церкви Эстонии и Латвии состоят членами Всемирного Союза Христианских Церквей. Между тем, еврейским синагогам не разрешен контакт с религиозными еврейскими общинами и учрежде­ниями вне пределов России. М. Дэктер правильно опреде­ляет политику советской власти по отношению к еврейской религии, как стремление изолировать евреев в Советском Союзе от их прошлого и от их братьев по крови и по вере вне пределов России, задушить в них еврейский дух.

Интересный анализ отношения советской власти к ев­рейской религии дает в своей книге «Между молотом и наковальней» израильский писатель Бен-Ами. Его сообщения дополняют то, что известно по другим источникам о поло­жении евреев в эпоху после смерти Сталина.

— Еврей в Советском Союзе, — пишет Бен-Ами, — означает гражданина еврейской национальности, исповедую­щего еврейскую религию. Когда советские власти закрыва­ют на Украине церкви и арестуют священников, это не вос­принимается, как преследование украинцев. Когда молодой литовец читает антирелигиозный памфлет, направленный против католической церкви и папы, он не воспринимает это, как преследование литовцев в Советском Союзе. Когда в Узбекистане критикуют ислам, узбекистанец не воспри­нимает это, как преследование его собратьев по националь­ности.

Но когда подвергают гонениям еврейскую религию, каждый еврей в Советском Союзе чувствует, что этим прямо или косвенно покушаются на него, как еврея. Когда молодой еврей читает в советской газете или в пропагандной бро­шюре, что еврейская религия «варварская, реакционная, эксплуататорская», он чувствует, что это бьет и по нему лично, — по нему, как члену еврейского национального кол­лектива, по нему, как еврею по вере. При отсутствии еврей­ской печати, еврейских школ, еврейской литературы и теа­тра, — преследования и гонения на еврейскую религию воспринимаются с особенной остротой.

Образование государства Израиль явилось новым по­литическим стимулом для советской вражды к евреям и иудаизму. Еврейская религия, — заявляют теперь советские пропагандисты, — религия сионистская. Еврейский молит­венник требует, чтобы верующий трижды в день молился о возвращении в Иерусалим. Евреи, следовательно, молят своего Бога, чтобы он вывел их также из Советского Союза на Средний Восток, в страну Израиля, и детей своих, граж­дан Советского Союза, воспитывают под влиянием этих идей, которые коренятся в древних истоках еврейской ре­лигии.

Таковы обвинения, направленные в Советской России против евреев и их религии. Такова атмосфера, в которой живут евреи в России.

ЮДЕЛЬ МАРК. ЛИТЕРАТУРА НА ИДИШ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

После страшных потрясений, внесенных первой миро­вой войной во всю еврейскую жизнь, — февральская ре­волюция 1917 года означала как бы восход солнца и для еврейской литературы, или прорыв плотины, задерживав­шей мощный поток ее творческих сил. После революции в течение считанных недель стали возникать новые еже­дневные газеты и журналы. При тяжких технических трудностях, порожденных войной и революцией, стали появляться книги и старых писателей, и множество но­вых авторов.

В еврейской литературе открылась полоса беспример­ного оживления. Казалось, что весь еврейский народ стре­мится поскорее наверстать потери, вызванные нескольки­ми годами войны. Этот порыв вперед оказался до того сильным и стремительным, что приход к власти больше­виков не мог приостановить его в течение первых лет. Потребовались годы, чтобы превратить освобожденную ев­рейскую литературу в литературу советскую, регулируе­мую сверху. Наша задача — дать общую характеристику развития еврейской литературы под советской властью вплоть до ее окончательной ликвидации в ноябре 1948 года.

С самого начала следует отметить, что в эпоху, пред­шествовавшую октябрьской революции, в среде еврейской общественности России большевистское направление пред­ставлено не было. Не было и ни одного еврейского писате­ля, который был бы идейно связан с большевизмом.

Когда в 1917 году стало возможно издание газет и журналов на идиш, среди 49 изданий не оказалось ни од­ного большевистского, и в 1918 году большинство суще­ствовавших еврейских изданий еще носило определенно выраженный антибольшевистский характер. Только в 1919 году большая часть еврейских публикаций (30 из 58) пе­решла в руки представителей власти и только в 1922 вся еврейская пресса стала большевистской.

До 1920 г. еврейская литература в России оставалась животрепещущим отражением всех потрясений и волне­ний еврейской жизни, в особенности ужасающих погромов 1919 года. Первые, избравшие сторону большевиков в гражданской войне, сделали это по чувству еврейской на­циональной самозащиты. Несправедливо поэтому причис­лять чрезвычайно талантливого молодого драматурга Бейнуша Штейнмана к советской литературе, убитого «слу­чайно», как кратко сообщалось, в возрасте 21 года в августе 1919 г. Он оставил после себя три драматических произведения: «У ворот», «Мессия-Бен-Иосиф» и «Крас­ное дитя». В своей тематике и идеологии этот юный по­следователь Переца не имеет ничего общего с советской литературой. Не принадлежит к ней также ныне забытый автор символических сказок Израиль Ваксер, погибший от руки погромщиков в том же кровавом году. Уже на пороге новой главы стоит поэт Ошер Шварцман. Он пошел добро­вольцем в красную армию и был убит в возрасте 29 лет. В его литературном наследстве имеется немало мрачных стихов на военные темы, но время от времени у него про­биваются ноты юношеской жизнерадостности. Одно из его последних стихотворений (со строкой: «Рука, налейся сталью, враг у ворот!») приобрело большую популярность. Советская критика высоко оценила этого поэта.

В киевском сборнике «Собственное» (1919-1920 г.) были опубликованы «Отход» Давида Бергельсона, «Бабуш­кина сказка» и «В пустыне» Нистора — произведения, не имеющие ничего общего с революционной тематикой. В сборнике были также представлены Давид Гофштейн, Пе­рец Маркиш, Липа Резник и Ехезкл Добрушин, — много­обещающие начинатели, но без всяких новых идей.

В 1920 году уже стал приобретать популярность ло­зунг: право на существование имеет только пролетарская культура, и в стране советов должна существовать только пролетарская литература. Тогда уже бесконечно много го­ворилось о пролетарской культуре, таинственной даме, за­вуалированной красной вуалью.

На практике к этому времени уже было ясно, что ли­тература должна быть поставлена на служение «победонос­ному пролетариату», должна проникнуться идеей «диктату­ры пролетариата», должна описывать и воспевать его борь­бу и его победы и дисциплинировать себя самое в этом духе, в первую очередь в отношении тематики. В москов­ских сборниках «Поток», в которых участвовали и авторы из заграницы, уже заметно попечение о том, как бы не допустить никаких «мелкобуржуазных», тем паче «буржу­азных» тенденций. Эпоху 1920-1925 гг. нужно уже рас­сматривать, как эпоху пролетаризации еврейской литера­туры. С каждым годом все сильнее становилась правитель­ственная цензура, и советская власть превращалась в изда­теля-монополиста.

В 1925 году Центральный Комитет РКП принял резо­люцию по вопросам литературы, смысл которой сводился к тому, что литература в Советском Союзе должна вестись по предписаниям Ц.К. и служить потребностям власти. Доз­воляется только послушный власти «социалистический реа­лизм», а реализм этот толкуется в соответствии с тем, что партия считает в настоящий момент своей очередной за­дачей. Литература превращается в вспомогательный орган власти, а писатель становится «аппаратчиком».

Годы 1925-1930 надо уже рассматривать, как эпоху со­ветизации еврейской литературы. Происходит второй ее глу­бокий отрыв: она отделяется непроницаемым занавесом от еврейской литературы всего остального мира. Раньше ее оторвали от еврейской традиции, но затем решили никакого влияния извне не допускать. Постепенно проводится в жизнь запрет всякого импорта еврейской литературы из-за грани­цы. К концу пятилетия 1925-1930 еврейская литература в Советском Союзе оказалась уже совершенно изолированной, оторванной и отрезанной от литературного творчества на идиш во всех других странах.

В 1930 году была ликвидирована «евсекция». Ретро­спективно следует в этой ликвидации видеть начало окон­чательной ликвидации еврейской литературы в России. Большевистская партия пришла к заключению, что она больше не нуждается в особом еврейском большевистском адресе. Это соответствовало одной из догм партии, соглас­но которой евреи не являются нацией. Евреи должны асси­милироваться, и большевистская власть должна облегчить этот «исторически неизбежный процесс». Еврейская лите­ратура только терпелась — постольку, поскольку она бес­принципно приспособлялась ко всем изменчивым уклонам «генеральной линии». С ликвидацией «евсекции» господами над еврейской литературой стали уже не еврейские больше­вики, как это было до сих пор, а комиссары — не евреи, председатели и секретари правлений союзов писателей и еврейские подпевалы из их окружения.

С 1930 года до июня 1941 года наступает эпоха еврей­ской советской литературы, которая проходит под знаком сталинизации. Потоки лести Сталину, разлившиеся по ло­ну еврейской поэзии, могли быть истолкованы, как «взят­ка», уплачиваемая за право на существование, или, что ху­же, — как показатель страха, вызывавшего дрожь в каждой державшей перо руке.

Уже раньше в быт советских писателей вошли публич­ные оговоры своих собратьев и разоблачения у них «нацио­налистических», «буржуазных», или «мелкобуржуазных» уклонов. Теперь это стало обычным и существенным за­нятием ежедневной печати и журналов. Шло соревнование в обвинениях по адресу товарищей с целью обнаружить прегрешения даже у тех, кто служил режиму, казалось, вполне благочестиво. Таковы были явные доносы. Какую роль играли тайные, поступавшие прямым путем в Чека, мы никогда не узнаем.

В 1936-1938 гг., в годы «чисток», еврейская литера­тура понесла немало жертв. Счет им до сих пор не под­веден. Их чаще всего обвиняли в троцкизме и ссылали либо в связи с делами их местных украинских или бело­русских покровителей, либо потому, что они когда-то бы­ли бундовцами или членами других революционных еврей­ских партий.

В эту эпоху бросается в глаза полный разрыв между писателем и читателем. С середины тридцатых годов сокра­щается и слабеет и молодая периферия еврейской литера­туры. Теперь писатель принадлежит к привилегированной касте, а народ не любит привилегированных людей, живу­щих в лучших материальных условиях. Писатель в это вре­мя обособляется от обыкновенных советских граждан, он живет и вращается в своем собственном кругу. Уменьшает­ся число рабочих с фабрик, приходивших ранее послушать чтение еврейскими поэтами своих стихотворений. Естест­венно, что провинившихся или заподозренных писателей приходится сторониться. В 1935 году, например, пышно отпраздновали 15-летний юбилей литературного твор­чества Изи Харика, книжки стихов которого разошлись тысячами в Советском Союзе, но спустя несколько месяцев он был объявлен «врагом народа», и тогда уже была нужна особая смелость, чтобы взять в руки его книгу стихов. Или другой пример: в еврейском художественном театре в Москве идет с большим успехом пьеса Моисея Кульбака «Бойтре-разбойник», но вдруг автор подвергается аресту и ссылке, а его пьеса внезапно снимается с репертуара. Кто знает, кто на очереди завтра? Не разумнее ли оставаться в стороне?

Поистине трагическое время переживает еврейская ли­тература в течение двух лет от пакта Сталина с Гитлером до нацистского наступления на Россию. Еврейский писа­тель хорошо знает, что происходит с его братьями в Гер­мании и Польше. Некоторые из еврейских советских писа­телей проявляют личный героизм, сердечно и задушевно встречая своих собратьев-беженцев из Польши, Литвы и Румынии, бежавших к началу войны в Советский Союз. Иным пришлось дорого заплатить за это. Когда молодой поэт Зелиг Аксельрод не выдержал и выразил свою скорбь по поводу гонений на евреев в нацистских странах, он по­лучил пулю в затылок за свой «еврейский национализм».

В 1941-1942 г. нацисты заняли все области с густым еврейским населением, и оно было почти полностью истреб­лено немедленно после вступления нацистских войск. Толь­ко тогда еврейская литература в Советском Союзе полу­чила возможность выразить свою накипевшую скорбь.

Многие из числа еврейских писателей, старше призыв­ного возраста, пошли добровольцами в армию (Эзро Фининберг, Меир Винер, Моисей Хащевацкий, Арон Кушниров и другие). Впоследствии было установлено, что 38 еврей­ских писателей были убиты в боях. Среди них: Моисей Хащевацкий, Меир Винер, Ш. Росин, Ш. Годинер, Яша Зельдин, Бузя Олевский, А. Гурштейн, Гершель Диамант, Эли Каган, В. Шведик, И. Гершензон, Пейси Альтман, Ш. Гольденберг, Курлянд, Дубилет и другие. Отсутствуют списки десятков писателей, которые погибли от нацистской руки.

Ошиблись те, кто рассчитывал, что еврейский геро­изм во время войны искупит «вину» тех, кто в той или иной форме выразил чувства, свидетельствующие о свя­зи со всем еврейским народом, с его прошлым и с отдель­ными ветвями еврейства в других странах. В первые годы после войны одним ударом была ликвидирована вся куль­турная жизнь еврейского народа. Едва ли не все еврейские писатели, артисты, художники, композиторы, отчасти и му­зыканты, т.е. все творческие элементы русского еврейства, были арестованы, сосланы в лагеря принудительного тру­да или заключены в тюрьмы.

В ноябре 1948 года советская власть положила конец существованию еврейской литературы, хотя литература пыталась верно служить советскому режиму почти трид­цать лет. Запрет распространялся и на еврейский алфа­вит. От Балтийского моря до Тихого океана нельзя было ничего печатать еврейскими буквами. Даже в истории ев­рейского изгнания, знавшей немало наветов и гонений, это случилось едва ли не впервые. А 12 августа 1952 года са­мые выдающиеся еврейские писатели были расстреляны пос­ле короткого и тайного «процесса».

Долгие годы официальные представители советской власти либо молчали, либо лгали про судьбу этих еврей­ских писателей, а их бессовестные подхалимы даже в сво­бодных странах не переставали поддерживать эту ложь. Правда постепенно просочилась наружу, но даже после то­го, как вся вина за это преступление была свалена сперва на Берию, а потом на самого Сталина, — еврейская лите­ратура не была надлежащим образом «реабилитирована». Издаются переводы еврейских произведений, но оригиналы (на идиш) сотен погибших писателей остаются неиздан­ными. Только во второй половине 1961 года начал выходить на идиш журнал «Советская Родина», где печатаются ни­чтожные отрывки и остатки, уцелевшие от чудовищного раз­грома еврейской литературы.

* * *

Каждая живая литература отражает свою среду и реагирует на окружающую ее текущую жизнь. Естествен­но, что первоначально еврейская литература в Советской России избрала главной своей темой гражданскую войну, революцию и еврейские несчастья тех кровавых лет. Но постепенно эти естественные отклики на текущую жизнь становятся все уже и принимают ненатуральную форму.

В Советском Союзе литература должна была работать по принципу «социального заказа», а эти заказы меняют­ся в зависимости от каждого поворота партийной линии. Когда на очереде стояли еврейские с. х. колонии в Кры­му, а затем и колонизация Биробиджана, еврейская лите­ратура должна была считать именно эти темы главными. Когда проводилась кампания против единоличных ремеслен­ников в местечках, эта кампания стала главной темой лите­ратуры. Могло создаться впечатление, что в литературе постоянно появляются новые темы. В действительности имело место насильственное сужение и ограничение те­матики.

Человек воспринимается, как винтик в машине, как представитель социальной группы или класса. Рабочий не может быть отрицательным типом, — разве только он саботажник или скрытый троцкист! Представитель старо­го порядка не может быть положительным типом — раз­ве, если он в конце концов узрел свет советской истины.

«Социальный заказ» упрощал всякую тему, даже если эта тема отвечала требованиям жизни. В результате этой опеки могла создаваться только литература низкого каче­ства. Основной цвет еврейской литературы в Советском Союзе — серый. В ней относительно мало такого, что остается надолго, что может войти в общий поток ми­ровой еврейской литературы. Мы остановимся в дальней­шем только на тех авторах и тех произведениях, которые все же являются ценным вкладом в литературу на идиш и опустим десятки других.

Литература находилась как бы в обручах. Чистая ли­рика почиталась контрреволюцией. Национальные эмо­ции — до войны — находились под табу. Писатель мог описывать только настоящее или недавнее прошлое.

За это духовное закрепощение писатель получал свою «порцию мяса». Он принадлежал к привилегированным в советском обществе. Материально он был обеспечен, но, с другой стороны, у него возрастал страх за завтрашний день — как бы не провиниться и не утратить все привилегии, а может быть, как в период чисток в 30 годах, — и самую жизнь. В таких условиях почти невозможно знать, — что в данном произведении написано в соответствии с по­буждениями писателя, а что продиктовано страхом или погоней за специальным вознаграждением.

Для писателя, согласного пойти на службу к режиму, открывалась возможность сделать относительно хорошую карьеру. Поэтому, — до тех пор, пока литература на идиш не была окончательно воспрещена, — мы встречаем в ней много новых имен: Е. Казакевича, Аврама Гонтара, А. Вергелиса, Гершеля Диаманта, Мотла Гарцмана, Рохл Беймвол, Яшу Зелдина, Файвл Ситова, Бениомина Гутянского, Мотла Талалаевского, М. Тайфа. Было достаточно работы для старших писателей и для переводчиков.

На идиш переводилась и пропагандная литература то­го времени — писания Маркса, Ленина и Сталина, — и произведения классиков мировой и русской литературы и советских писателей.

Среди переводчиков следует выделить имя И. Гольд­берга, переводившего Шекспира. Переводами занимались также литературные критики и известные писатели, как напр. Дер Нистер. Для еврейских писателей, как впослед­ствии для Бориса Пастернака, — переводы были способом бегства из колодок, в которые власть загоняла литератур­ное творчество.

В десятилетие 1925-1934 шла кипучая издательская деятельность. Кроме оригинальных произведений и пере­водов, издавалось много учебников с тиражом в десятки тысяч экземпляров. По официальному отчету, в 1926­1935 гг. были опубликованы произведения 326 авторов. Но уже 1935 год стал началом ниспадающей линии, хотя некоторые художественные произведения достигали тира­жа до десяти тысяч экземпляров. Так, книга стихов Изи Харика «Душой и телом» разошлась в количестве 12-ти тысяч.

Нигде литературная критика не играла такой круп­ной роли, как в Советском Союзе. Кроме профессиональ­ных критиков, ею занимались редакторы газет и журна­лов и ученые литературоведы. Кроме того, действовали и многочисленные опекуны по части «благонадежности» — руководители евсекции, а потом явные и тайные «секрет­ные сотрудники» Чека (например Шахно Эпштейн). Ли­тературная критика была еще более скована, чем литера­тура. Разумеется, литературная критика должна была быть выдержана в марксистско-ленинском духе. Главной задачей критики было следить за тем, чтобы тематика и её разработка была в соответствии с лозунгами дня. Ли­тературные достоинства или недостатки произведения от­ходили в тень.

Моисей Литваков, в качестве главного редактора мо­сковского «Эмеса», в течение долгих лет занимал особо­важную позицию, и его мнения и оценки литературных произведений имели особое значение. Но кто-то обнаружил у него «крамольную» мысль, что еврейская литература должна быть национальной и ведущей «свой род («ихус») от «Цеэну-Урену»[29] Этого было достаточно, чтобы в трид­цатых годах против него выступили с обвинением в «на­ционалистическом уклоне» (Хаим Дунец). Сам Литваков, как и его критик Дунец, пали жертвами чистки.

Самым продуктивным критиком в еврейской советской литературе был Ехезкл Добрушин. Он писал также рас­сказы и драмы. В 1948 г. он был среди арестованных и погиб. Так на критиках оправдывалось старое предосте­режение, что роющий яму другому попадает в нее сам.

Более серьезным вкладом нужно считать чисто-иссле­довательские работы в области литературы. Здесь можно отметить ряд достижений, хотя и в ограниченной сфере. Из трех классиков еврейской литературы Перецом занима­лись только в двадцатых годах, потом объектами исследо­ваний оставались Менделе Мойхер Сфорим и Шолом-Алейхем. Некоторые исследователи концентрировались, главным образом, на эпохе Гаскалы. Таков был Макс Эрик, один из способнейших исследователей старой еврейской литерату­ры, который после своего переезда в Россию в 1929 году занялся исключительно этой эпохой. Его арестовали в 1936 году, и он скончался в тюрьме в октябре 1937 года.

Ценную исследовательскую работу «Еврейская литера­тура в XIX столетии» опубликовал Меир Винер (он погиб в начале войны). Арон Гурштейн сделал свой вклад в изуче­ние классиков и Аврама Гольдфадена (Гурштейн пошел добровольцем на войну и был убит в 1941 г.). Статьи о ев­рейских писателях в советской энциклопедии писал Исаак Нусинов (погиб в тюрьме в 1951 году). В 1919 году блеснул своей работой «Основные штрихи еврейского реализма» Наум Ойслендер. Нельзя не отметить, что самый крупный исследователь еврейской литературы Израиль Цинберг оставался всецело верным своему собственному направле­нию и совершенно не подвергся влиянию окружения. И он умер в советской тюрьме (по-видимому, в 1938 г.). Труд его жизни «История литературы у евреев» (первые восемь то­мов) был напечатан за пределами Советской России.

В 1920-х и 1930-х годах в Киеве, в Минске, в Мо­скве, а также в Харькове и в Одессе усердно занимались изучением языка идиш. Упомянем три главных имени в этой области: Нахума Штифа, работавшего в области еврейско­го стиля (он вернулся в Советский Союз в 1926 году, скон­чался в 1933), Айзика Зарецкого, занимавшегося еврейской грамматикой и, наконец исследователя диалектов Мордехая Венгера (покончившего самоубийством в 1929 году). Его ученик Лейзер Виленкин составил, на основе материалов, собранных его учителем, языковый атлас о распростране­нии идиш в Советском Союзе. Эти исследователи имели также талантливых учеников, как А. Спивак и Эли Волко­вич. Упомянутые работы являются серьезным вкладом в еврейское языковедение, хотя, конечно, и в этой области приходилось придерживаться официальной линии. Харак­терно, что даже название журнала Нахума Штифа «Еврей­ский язык» было заменено более соответствующим совет­скому стилю названием — «На языковом фронте». И в лингвистике действовала борьба с «уклонами».

В области изучения еврейской народной песни отме­тим сборники И. Береговского и 3. Скубицкого и крупное исследование Береговского «Еврейский музыкальный фольк­лор».

Благодаря школам и институтам, где преподавание ве­лось на идиш, как и многочисленным переводам, еврейский язык в Советском Союзе обогатился значительным количе­ством новых терминов. Большею частью они заимствованы у русского языка, без всякого внимания к духу и чистоте самого идиш.

Здесь мы снова сталкиваемся с основной чертой отно­шения советской власти к еврейской литературе. Поскольку евреи признаны национальным меньшинством, непременным условием такого признания был отрыв советского еврей­ства от еврейства мирового. Высказывалось желание заве­сти особое советское начертание на идиш.

Еврейская литература была локализирована, стала ли­тературой большой провинции, а не ветвью универсально­го еврейского творчества. Она лишилась притока питатель­ных соков извне и оскудела. На писателей за пределами Со­ветского Союза полагалось смотреть с искусственно-разду­тым чванством. На банкетах в честь приезжавших писате­лей-гостей из заграницы не стеснялись читать им нотации и учить уму-разуму, причем некоторые гости, как Г. Лейвик, а затем Шолом Аш, дали отпор хозяевам. У начинающих ав­торов воспитывалось сознание, что им, якобы, уже нечему учиться у известных еврейских писателей за пределами Со­ветского Союза.

Наряду с этим, еврейскую литературу оторвали от все­го исторического прошлого. Как не обучали еврейской исто­рии в школах, так не признавали еврейской истории и в ли­тературе. Оказывалось, что если «советский еврейский на­род» до октября и имел какую-то эфемерную историю, то это был только мрачный пролог к эпохе счастья и расцвета ев­рейской жизни при советах. Еврейская литература была при­равнена к литературам тех народов Советского Союза, ко­торые только при советской власти получили свой алфавит.

Еврейская литература дорого заплатила за это. Ее уре­занная тематика была сплошь окрашена в серый колорит. Даже у писателей, которые достигли известного уровня художественности, имеются только считанные произведе­ния, сохраняющие длительную ценность. Вместо естествен­ной задачи всякого писателя — углубиться в индивидуаль­ную сущность своего народа, им было приказано обнару­жить нового человека в советском еврее.

Но для народа Библии с вековой литературной тради­цией, формула «Социалистическое содержание и нацио­нальная форма» — должна была неизбежно принести ду­ховное обнищание. Печать на идиш на 90% представляла собой перевод казенной информации с обрывками сведений о собственной еврейской жизни и без всякой информации о жизни евреев в других странах. Советская еврейская лите­ратура не могла выполнять естественного призвания — поддержать еврейское национальное самосознание. Она бы­ла вынуждена проводить линию безбожников и чернить всё, что было дорого значительной части народа. Это не могло не вызвать пассивный протест читателей: тираж ев­рейской книги сильно упал.

В двадцатых и в начале тридцатых годов, вечера, на которых еврейские писатели читали свои произведения, привлекали большие аудитории. Литература еще остава­лась фактором связи для еврейства. Но когда она стала советской литературой на еврейском языке, ее национально-консолидирующее значение стало угасать и в то же время ее внутренний престиж стал падать. Однако лите­ратура и театр вплоть до их ликвидации в 1948 г., все же оставались единственной формой «представительства» еврейского коллектива в Сов. Союзе. Когда в мае 1943 года послали в Америку представителей советского еврейства, то эта делегация состояла из Соломона Михоэлса, выда­ющегося артиста и душу Еврейского Камерного театра в Москве, и Ицика Фефера, известного еврейского поэта — члена коммунистической партии. Этот состав делегации от­ражал ту общественную функцию, которую выполняли ли­тература и театр в условиях советской жизни.

* * *

Среди еврейских прозаиков данной эпохи головой вы­ше всех своих современников стоит большой художник и тонкий стилист Давид Бергельсон (1884 — расстрелян 12 августа 1952). Он уже принадлежал к числу наиболее из­вестных еврейских писателей, когда покинул Советский Союз в 1920 году и поселился в Берлине. В 1926 году он стал ориентироваться на Москву, а в 1929 году вер­нулся в СССР.

Уже в сборнике рассказов «Сквозняки» он начал пла­тить дань власть имущим, а еще яснее это проявилось в романе «Судебные нравы». Основная идея этого произве­дения: — революция имеет право на жестокость. Самое крупное произведение Бергельсона «У Днепра» (1932­1935) представляет собой автобиографический роман, где главный герой Перек еще с детства — революционер, а в юности — большевик. «При помощи ювелирного искус­ства», по выражению С. Нигера, Бергельсон сумел скрыть кричащую тенденцию к подразделению действую­щих лиц на буржуазных злодеев и революционных правед­ников и к отрицательному изображению еврейского быта. В романе имеются замечательные художественные момен­ты, где еще выступает Бергельсон с его тонким психоло­гическим анализом и талантом сжатого описания среды. Но в его произведениях тридцатых годов все больше вы­ступает боязнь отступить от «линии», одолевающая внут­реннее художественное чутье. Мастер нюансов часто за­меняет ланцет топором.

Новый период в творчестве Бергельсона наступает в военные годы и продолжается до самого его ареста в 1948 году. Мы снова встречаем в его произведениях ню­ансирование и приемы, нечуждые символизма. Особенно в этом отношении удался Бергельсону рассказ о еврей­ском юноше из Грузии, завлекающем трех наци в кав­казские горы («Между гор»), а также рассказ «Траурные свечи».

Самое значительное и наиболее долговечное произве­дение в прозе создано другим писателем этой эпохи: мы говорим о Дер Нистере (Пинхос Каганович 1884-1951 (?) — умер в тюрьме). С первых своих писательских ша­гов он был символистом. Вместе с большой группой ев­рейских писателей Нистор в начале двадцатых годов по­кинул Советский Союз, но в 1928 году вернулся. Однако, твердость характера и писательская совесть остались непоколебленными и, если он не мог писать по-своему, то предпочитал молчать. Дер Нистор занимался переводами, издал описание трех столиц — Ленинграда, Москвы и Харькова. В 1939 году появился первый том его главного труда «Семья Машбер» (второй том вышел в 1947 г.). Во вступлении автор еще платит кой-какую дань властям, но не в самом романе, где дано описание Бердичева с семи­десятых годов прошлого столетия. С большой симпатией изображаются в нем талмудисты и хасиды, особенно вер­ные ученики реб Нахмана из Брацлава. Перед нами вста­ют незабываемые образы верующих евреев. Этот роман — самое несоветское и внутренне самое свободное про­изведение еврейской прозы в Советском Союзе. Дер Нистер остался верен самому себе также в рассказах воен­ных лет. Его три рассказа «Жертвы» — подлинные жем­чужины.

Своим путем шел еще один писатель, много моложе, — Ицик Кипнис (родился в 1896, был арестован, как и другие еврейские писатели, но выжил). В 1926 году вы­шла его первая книга «Месяцы и дни», в которой пове­ствуется о счастливых месяцах влюбленной пары и об ужасах погрома. Главный герой, в котором можно видеть самого автора, — рабочий, по имени Айзик-Лейб, сын са­пожника. Не взирая на революцию и погром, над миром героя простирается лазурное небо. В подходе к окружа­ющему, в манере описывать героев, даже в самом языке чувствуется влияние Шолом-Алейхема. Хотя автор по­страдал за «мелкобуржуазность», но в дальнейших про­изведениях продолжал изображать того же героя и тех же местечковых евреев. Правда, он мало писал (или имел мало возможности печататься). По-своему звучали также его военные рассказы. В одном из них его герой высказы­вает пожелание, чтобы евреи, шагающие сейчас по ули­цам Берлина, среди своих военных орденов и медалей «носили на груди маленький Моген-Давид». За такое прег­решение автор был в 1947 году исключен из Союза Писа­телей.

Моисей Кульбак (1896-1940) прибыл в Минск в 1928 году уже сложившимся писателем, тяготеющим к мисти­цизму. Здесь он написал свое оригинальное прозаическое произведение «Зелмениане» (первая часть вышла в 1931 г. вторая — в 1935). Автор рассказывает, что происходило в усадьбе Зелмеле, простого и грубоватого еврея и его четырех сыновей с детьми. Оба поколения описаны доб­родушно и с юмором. В сущности, автор относится оди­наково, как к отцам, оказывающим сопротивление рево­люции (и электрификации), так и к детям — представи­телям нового. Произведения Моисея Кульбака, несомненно, останутся в литературе. Во время чистки 1937 г. Куль­бака сослали. Возможно, впрочем, что репрессии вызваны были не только писательскими превращениями Кульбака.

Но несомненно из-за своей литературной работы по­страдал другой писатель, Авраам Абчук (1897-1936 ?), педагог и автор книги о Менделе Мойхер Сфорим. В 1929 году он опубликовал повесть «Гершл Шамай» (за­кончена в 1934 г.). Его герой — пожилой рабочий — не­силен в политике и, подобно Тевье-молочнику в рассказе Шолом-Алейхема, любит «углубляться в проблемы» и ста­вить неуместные вопросы. В журнале «Пролетарское Зна­мя» (номер 12 за 1935 г.) писатели Ицик Фефер и А. Вевиорка назвали произведение Абчука «троцкистским паскви­лем» и предложили «выполоть его, как крапиву». С. Ни­гер порадовался повести Абчука, как признаку того, что на тринадцатом году своего существования, революция в состоянии переварить немного юмора. Но он ошибся: «вы­пололи» не только книгу, но и автора.

Другие писатели не позволяли себе никаких улыбок и усмешек. Советская беллетристика началась с описаний гражданской войны и закончилась рассказами военного времени. Между ними уместились темы об индустриали­зации, коллективизации и прочем, что требовалось пар­тийной линией. Произведения на все эти темы были насы­щены борьбой против «кулака», против пережитков ев­рейской религии, против уклонистов и саботажников. По­эзии было легче приспособляться к советской действи­тельности, но прозе это давалось с трудом. Нет ни од­ного крупного литературного произведения, которое от­разило бы эпоху гражданской войны и последовавшую за ней эпоху.

Упомянем мало удавшийся большой роман Переца Маркиша «Смена поколений» (первая часть вышла в 1929 году, вторая — в 1931), в которой передана атмосфера первой мировой войны, гражданской войны и начала рекон­струкции, и рассказы другого видного представителя еврей­ской поэзии Арона Кушнирева, также без особой удачи попробовавшего писать в прозе («Дети одного народа», 1928 г.).

Когда главной темой литературы стали социалисти­ческое строительство, пятилетки, прославление ударни­ков труда и победа над вредителями, еврейская совет­ская проза стала уже совсем искусственной и неискрен­ней. Много лучше, потому что правдивее, были, хотя так­же шедшие в упряжке официальной линии, — описания тяги к землевладельческому труду и попыток еврейской колонизации в Крыму и в Белоруссии, а потом в Биро­биджане. Эта апологетика земледелия в известном смыс­ле продолжала традицию Гаскалы. Чувствовалось искрен­нее увлечение скромными достижениями в этой области. Из этой серии произведений на первом месте стоит «Степь зовет» (первая часть 1932 г., вторая 1935) талантливого писателя Ноты Лурье (1906). Он выжил после ссылки. Характерны также «Люди от сохи» Аврама Кагана; «Гребли» Гирша Орланда (1896-1946); рассказы Эли Гор­дона, как и описания лесов Полесья Эли Шехтмана.

Сюда относится также группа произведений, посвя­щенных Биробиджану, где осела группа писателей. Поч­ти все известные писатели считали нужным посетить Би­робиджан, и даже Давид Бергельсон посвятил этой теме книгу (одно из самых слабых своих произведений «Биро­биджанцы»).

* * *

В поэтической форме легче отзываться на быстрые и бурные перемены, чем в рамках романа: любое настрое­ние может породить стихотворение. Поэты думали, что они нужны советскому обществу и что их энтузиазм — государственная необходимость в процессе социалистиче­ского строительства. Их воодушевляла каждая злоба дня: новое здание или мост и, разумеется, Днепрострой и Би­робиджан. Поэт к тому же мог позволить себе роскошь порой вспомнить с теплотой свое детство и старый быт и даже допустить в стихе библейскую ассоциацию.

В действительности, однако, положение советской по­эзии не всегда было простым. Самый старший из поэтов Давид Гофштейн (родился в 1889 году и сошел с ума в тюрьме) — основоположник новой поэзии, нового стиля, новых образов. Его первые стихи появились в 1917 году. Он обогатил еврейскую поэзию неологизмами и был соз­дателем новых форм и при этом глубоко сознавал свою связь с еврейской культурной традицией. В 1923 году он покинул Советский Союз, проживал в Берлине и затем в Палестине, но вернулся в СССР в 1925 году. В своем дальнейшем творчестве он стал сдержанней и писал не­много. На нем всегда тяготело подозрение в «национа­лизме». Гофштейн издал антологию еврейской литерату­ры на украинском языке.

Моложе Гофштейна, хотя начал писать почти одно­временно с ним, был Лейб Квитко (1893 — расстрелян 12-го августа 1952). Он также принадлежал к группе возвращенцев (1925). Квитко легко сжился с советской обстановкой и оказался очень плодовитым поэтом, а сре­ди поэтов для детей — самым выдающимся поэтом в еврейской литературе. Его стихи, в особенности стихи для детей, были переведены на 34 языка и разошлись в восьми миллионах экземпляров. Его имя широко известно, и он был награжден орденами. Поэзия Квитко развивалась по двум линиям: народно-примитивной и супер-модернистской. В своих стихах он то жизнерадостен, то рафини­рован и настроен мистически и мрачно. Отдавая неиз­бежную дань идеям мировой революции, он в то же вре­мя черпал много из фольклора других народов.

Наиболее популярным и плодовитым из еврейских по­этов в Советском Союзе был Перец Маркиш (родился в 1925 году, расстрелян 12 августа 1952 года). Это был един­ственный еврейский писатель, получивший высший ор­ден, — орден Ленина. Литературная карьера его разви­валась бурно. В 1921 году он появляется в Польше, разъ­езжает по Европе и остается некоторое время в Палести­не. Он бунтовал и восстанавливал молодых поэтов про­тив старых, создавал новое направление (сборник «Халястра»). В 1926 году он возвращается в Россию. Одна­ко, в советских условиях Маркиш мог чувствовать себя свободным только в отборе слов и формы. Его язык дей­ствительно богат и он большой мастер ассонансов. Но темпераментный поэт, Маркиш легко отдается официаль­ной тематике, откликаясь на требования партлинии. Его поэмы «Братья», «Смерть кулака», «Восход на Днепре» это — дань социальному заказу. В этих поэмах он вы­ступает, как поэт восклицательного знака, и как будто искренне верит, что «25 советских вёсен сняли две тыся­чи лет диаспоры» — бремя диаспоры с евреев. Однако, и он во время второй мировой войны увидел в еврее-сол­дате борца, идущего в ногу со своим мучеником-народом. Его «Война» (1947) пропитана еврейским национальным пафосом. Главой, описывающей последний путь киевских евреев в Бабий Яр, как бы замыкается круг, начатый Маркишем в молодости в его откликах на погромы 1919 г.

Липа Резник (родился в 1890 году) переводил мно­го стихов с русского, но поэзия его питается, главным образом, из еврейских источников. Советская критика упрекала его в «уклонах». Во время войны Резник откры­то прислонился к еврейской истории: «Я перелистываю сейчас старинные фолианты и перебираю славу моего на­рода, его боль и его гнев, — пишет он, — теперь я ни­чего не хочу забыть и в памяти своей воскрешаю прош­лые века с их слезами и кровью».

Подлинно советским поэтом был Арон Кушниров (1891-1949), принадлежащий к старшей группе еврей­ских поэтов. В 1947-1948 гг. Кушниров был редактором альманаха «Родина» и оставался одним из немногих ев­рейских писателей, которые не подвергались репрессиям. Его стихи несложные, ясные, написанные в классическом стиле, лишены глубины. Он как бы стремился быть «всег­да верным и бодрым».

Более глубок и национален в истоках своего творче­ства был Мойсей Хащевацкий (1897-1943) — (погиб на войне). Поэт осенних настроений, он находился под вли­янием Нистера и Гофштейна. Ему близки библейские ас­социации и еврейская символика. Его перу принадлежат баллады из еврейского прошлого: «Самсон и Далила», «Иоэль и Сисро», «Давид и Голиаф», «Хана и семеро детей».

Наиболее своеобразным и глубоко-национальным из еврейских поэтов был Самуил Галкин (1897-1960). Ему пришлось в молодости пережить острые нападки литера­турной критики. Добрушин упрекал его в том, что им «овладела мелкобуржуазная и бесперспективная стихия», что он остался верен библейским воззрениям. Шахно Эпш­тейн обличал издательство, выпустившее сборник стихов Галкина, а Бронштейн нападал на Литвакова за то, что тот одобрительно отозвался о лирике Галкина. Галкин много перенес, прошел через лагерь и тюрьмы, — но вы­жил. Он не только утонченный лирический поэт, но и бла­городный человек. Его поэзия совестлива. В последние годы жизни Самуил Галкин всей душой скорбел и трепе­тал за самое существование еврейского народа. Он — единственный из поэтов, который подчеркивает в своей поэзии еврейское своеобразие. По иному, чем у других со­ветских поэтов, звучат его военные стихи, и особенно стихи, написанные после войны. Они звучат почти так же сильно, как и посвященные этой теме стихотворения по­этов-евреев за пределами Советского Союза.

Среди еврейских поэтов выделяется и Эзра Фининберг (1899-1946). Он не кричит «ура» и не бьет в бара­бан. В своих лучших стихах он как бы играет на флейте. Он разборчив в слове и чувствителен в своей лирике. Но и ему приходилось шагать в ногу с «парт-линией». В книж­ке стихов «На поле битвы» описываются переживания ев­рейского солдата, в которых он гордо подчеркивает свою принадлежность к еврейству.

Два поэта пали жертвой режима, хотя они воспе­вали его, казалось, от всего сердца. Изи Харик (1898­-1937 ?) — выходец из Минских болот, захваченный рево­люционным энтузиазмом. В своих стихах он рисует похо­роны еврейского быта, даже еврейского фольклора. Од­нако он интимно связан с народными мотивами и по но­вому продолжает линию Абрама Рейзина. Лучшая его по­эма «Хлеб» посвящена переходу деклассированных евреев к земледельческому труду.

Опытнее и осторожнее был Ицик Фефер (1900 — рас­стрелян 12 августа 1952 года).Он учитывал каждый зиг­заг партлинии, умело к нему приспособлялся и слыл од­ним из вожаков т. н. «еврейской» работы. Во время вто­рой мировой войны Фефер был активным деятелем Ев­рейского Антифашистского Комитета до самого разгро­ма этого Комитета в 1948 году. Фефер ухитрялся даже казенную пропаганду одушевить лирической нотой. Ему приписывают чудовищные изречения: «ты предал своего отца — это хорошо!» и «я говорю — Сталин, а думаю, что это солнце». И тем не менее, Фефер во время войны нашел, что пришло время, когда следует играть на на­циональных чувствах. Он пишет: «Я — еврей», пьет «ви­но выдержанное в веках поколений», в его ушах звучит «эхо шума в гавани Хайфы». Он вспоминает «мрачные тени Варшавского гетто». И на долю этого до мозга ко­стей большевика выпала смерть во имя еврейства. Мы заканчиваем обзор еврейской поэзии именем Моисея Тайфа, опубликовавшего в первом номере журнала «Совет­ская родина» поэму «Песня о братьях».

Недолгая жизнь выпала на долю еврейских писате­лей. Одни были «ликвидированы» в тридцатых годах, дру­гие пали во время войны, а остальные дожили до траги­ческой даты — 12 августа 1952 года, когда были расстре­ляны наиболее известные и талантливые из них...

* * *

Дополним наш обзор краткими сведениями о еврей­ской периодической печати.

Во время гражданской войны еврейская печать зна­ла периоды подъёма и падения. Число небольших газет и местных изданий было значительно, но в 1922 году, ког­да власть уже повсюду была в руках советов, число изда­ний на идиш упало до 27. Оно поднялось до 40 в годы 1927-1935, а затем стало вновь падать.

Некоторое оживление наблюдалось, когда во время второй мировой войны беженцы с запада стали прибы­вать на территорию СССР, но после войны число еврей­ских изданий сократилось до минимума, а в конце 1948 года все оставшиеся издания были закрыты.

Мы не имеем представления о тиражах ежедневной печати. По показаниям людей, живших в Советском Сою­зе, уже в двадцатых годах широкая публика мало интере­совалась еврейскими газетами, а в тридцатых годах этот интерес упал еще больше. Причины ясны: газеты на идиш копировали официальные издания на русском, украинском и белорусском языках. Они были полны официальных за­явлений, переводом новых законов и длиннейших речей вождей. Наконец, в них были еще обязательные перепе­чатки статей из «Правды» и «Известий». Весь этот ка­зенный материал, написанный деревянным языком, наспех переведенный на идиш, мог только оттолкнуть читателя. Интересоваться еврейской газетой могли только те, кто не владели русским языком, а таких с каждым годом станови­лось все меньше.

О еврейской жизни за пределами Советской России в этих газетах почти ничего не сообщалось, разве только в редких случаях упоминалось о том, как плохо живется евреям во всем мире. Местной еврейской хроники в газе­тах почти не было.

В двадцатых годах в печати еще писали о земледель­ческой колонизации евреев. В тридцатых же годах совер­шенно исчезли всякие сведения о жизни евреев в Совет­ском Союзе, — если не считать коротких заметок о зак­рытии еврейских школ. Порой появлялось письмо раб­кора, описывающее какой либо случай из жизни, но и раб­коры писали казенным стилем. В своих корреспонденци­ях они вели войну против уцелевших представителей ре­лигии и славословили местных сановников. Трагикомич­но звучали покаянные заявления в совершенных «прег­решениях» и ошибках, которых было так много в эпоху т. н. самокритики. Часто печатались статьи-доносы на писателей, впавших в «уклоны». Так и еврейская печать брала на себя роль цензора в отношении еврейской лите­ратуры.

Главным органом ежедневной печати на идиш был московский «Эмес» (Правда), выходивший с конца 1920-го года до апреля 1938. Это был официальный орган евсек­ции, а потом Совета Национальностей СССР. Ее редак­тором был М. Литваков, самый способный из советских журналистов. После ликвидации Литвакова в 1938 г. га­зета была приостановлена.

В Харькове выходила газета «Штерн» (с 1925 до 1941 г.). В Минске — ежедневная газета «Октябрь», ко­торую редактировали в разное время: Э. Ошерович, Б, Оршанский, X. Дунец и др. «Биробиджанер Штерн» воз­никла в 1930 году в форме еженедельника и стала еже­дневной газетой в 1935-1940 гг. Затем она стала изда­ваться в форме небольшого листка три раза в неделю.

Специфическим изданием был «Дер Апикойрес» (Ере­тик), выпускавшийся центральным советом «Союза воин­ствующих безбожников» нерегулярно в 1931-1936 гг. Бы­ли и локальные издания такого же жанра.

Из изданий на идиш, предназначенных для молоде­жи, занимал видное место еженедельник «Молодая Гвар­дия», выходивший в 1924-1936 гг. в Харькове. Когда су­ществовала особая секция еврейских комсомольцев, её официальным органом считался «Юнгвальд», выходивший в Москве в 1923-1928 гг. Журнал для детей «Будь готов» так­же выходил в Харькове в 1928-1936 гг. потом в Киеве — под редакцией Файвеля Сито у просуществовал до наступ­ления наци. Следует упомянуть также иллюстрированный журнал «Октябрёк», выходивший в Киеве в 1930-1939 гг., в котором сотрудничал талантливый писатель для детей С. Маршак.

С 1942 г. стала выходить сначала в Куйбышеве, по­том в Москве газета «Эйнигкайт» (Единство), орган Ев­рейского Антифашистского Комитета. В 1945 газета вы­ходила три раза в неделю при участии видных писателей Советского Союза. Газета отводила много места литера­туре. По содержанию своему и по характеру «Эйнигкайт» была интереснее других периодических изданий. «Эйниг­кайт» впервые стала знакомить еврейских читателей в Сов. Союзе с ужасами еврейской катастрофы, печатала факти­ческую информацию или же литературные произведе­ния, ей посвященные. Последний номер газеты вышел 20 ноября 1948 года. Это и было началом ликвидации ев­рейской культурной деятельности в эпоху Сталина.

Одно время выходили журналы по педагогике: «На путях к новой школе» — 1924-1928, а затем «Советское Образование» (1928-1937), научные журналы, главным образом, по лингвистике («Еврейский язык» в Киеве — 1927-1930, затем «На фронте языковедения» 1931-1939, «Наука и революция» в Киеве — 1936-1934).

Выходило немало литературных журналов, но не бы­ло, конечно, изданий общественного характера. Такую ам­бицию, быть может, имел журнал «Красный мир» (Харьков-Киев), существовавший от 1924 до 1933 г. В редак­цию его в разное время входили Г. Козакевич, Шахно Эпштейн, к концу Гильдин. Но публицистика в журнале была его самым слабым пунктом, — в советских услови­ях и не могло быть иначе. В журнале даже не отмеча­лись изменения, происшедшие в советской еврейской жиз­ни. Другой журнал — «Штерн» в Минске, хотя и суще­ствовал до 1941 года, был худосочнее и еще беднее по содержанию.

ЮДЕЛЬ МАРК. ЕВРЕЙСКАЯ ШКОЛА В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

С февральской революцией 1917 г. чрезвычайно под­нялся интерес к еврейской школе в России. Проведенная во время войны работа по обучению детей беженцев сти­мулировала движение по созданию еврейских школ. Осо­бенно разнилось это движение на Украине. Даже в хаосе гражданской войны и военного коммунизма вплоть до 1921 года общественная инициатива вызвала широкое школьное строительство. Блестящую страницу в историю еврейской школы вписала Культур-Лига в Киеве. Основан­ная в 1918 году Лига сыграла роль еврейского министер­ства просвещения в эту кровавую эпоху для евреев Укра­ины. В 1920 году, на третьем году своей деятельности, Культур-Лига уже насчитывала 283 учреждения, среди них детские дома, сиротские дома, вечерние курсы, библио­теки и т. д. Среди школ были три гимназии. В Лиге активно участвовали все еврейские социалистические партии, а также члены Фолькспартей. Но в конце 1920 года Куль­тур-Лига со всеми ее учреждениями была взята советской властью в свое ведение.

В Белоруссии первые еврейские школы также воз­никли благодаря общественной инициативе идишистских кругов, и потом они также были переняты советской вла­стью. В Минске первые школы для местных еврейских де­тей (школы для детей беженцев существовали и раньше) были созданы в 1917 г. социалистической Городской Думой.

Отдел культуры и просвещения при Еврейском Ко­миссариате был создан в первый год существования со­ветской власти, но работал очень слабо. Руководитель Ко­миссариата С. Диманштейн заявил: «Мы не фанатики ев­рейского языка. Идиш для нас не священный язык, как для иных еврейских националистов. Возможно, что в близком будущем более богатые языки вытеснят повсюду еврей­ский язык. Мы, коммунисты, не прольем ни слезинки по этому поводу». В соответствии с этими взглядами была дана инструкция в провинцию: вопрос о языке преподавания должен решаться на местах, согласно местным ус­ловиям. Для получения субсидий еврейского комиссариа­та школы в 1918 году должны были соблюдать следую­щие условия: 1) обучение должно происходить на род­ном (материнском) языке, 2) предметы религии не долж­ны проходиться и 3) иврит, т. е. древнееврейский язык, можно изучать только с третьего года обучения и не бо­лее одного часа в день.

Когда в октябре 1918 г. была созвана конференция представителей культотделов, то среди 64-х делегатов коммунисты составляли только половину. На этой конфе­ренции была даже сделана попытка провести резолюцию о том, что еврейский комиссариат не имеет права гово­рить от имени еврейских рабочих.

В 1919 году при Народном Комиссариате Просвеще­ния был создан специальный еврейский отдел, который в свою очередь, стал основывать еврейские школы. Но в эпо­ху военного коммунизма господствовало мнение, что в кот­ле революции евреи должны пренебречь своим языком и своей национальностью.

Лишь позже, когда настало время украинизации и белорусизации, переменилось в центре отношение к еврей­ской школе. Началась полоса систематической идишизации, которая была поддержана еврейскими общественны­ми кругами. В эпоху Нэпа влияние коммунистов в еврейской среде ослабело.

В 1921-23 гг. еще имели распространение хедера и существовали в некоторых местах и гебраистские школы. С 1923 года начинается быстрый рост школ на идиш во всем Советском Союзе.

На долю евсекции выпала двойственная роль. С одной стороны она была против ««бундовского принципа автономии», ибо Ленин боролся против автономии, — с другой стороны, она должна была создать какую-то форму школь­ной организации, при которой можно было бы из цент­ра руководить еврейской школой в различных частях стра­ны. На этой противоречивой основе и шла деятельность евсекции. Был основан педагогический ежемесячник, как центральный орган еврейского просвещения. Была сдела­на попытка руководить из одного центра еврейской шко­лой на Украине, в Белоруссии и Великороссии, но с 1926 года пришлось перейти на три областные бюро. С 1928 года уже более не существовало общего центра для руковод­ства еврейской школой.

1923-1930 годы характеризуются ростом числа еврей­ских школ и числа учащихся в них. Это было время, когда еврейская культурная работа настолько пошла вширь, что стала влиять на идишистов во всем мире. Это были годы принудительной идишизации. В 1924-28 гг. не считались с желаниями детей и их родителей и перевели на идиш ряд школ. Только в 1928-1930 гг. попытки заставлять еврей­ских детей посещать школы на идиш постепенно ликвиди­ровались.

В результате такого рода идишизации, в 1923 г. в Со­ветском Союзе насчитывалось 495 еврейских школ с числом 70 тысяч учащихся. В 1926 г. уже было около 800 школ с числом учащихся около ПО тысяч. В этом году функцио­нировали 7 техникумов и 12 профессиональных школ на идиш. В следующем учебном году в еврейских школах обучалось 45 процентов всех еврейских детей. В 1928-29 учебном году существовало около 900 школ с армией учи­телей в них в 5000 человек. В этих школах обучалось 56 процентов всех еврейских детей.

Наиболее точные данные мы имеем о 1930-31-м учебном годе (позднейшие данные носят пропагандный ха­рактер, и на них уже нельзя полностью полагаться). В этом учебном году число учащихся в еврейских школах достигло 160 тысяч; в одной Украйне было 785 школ с чис­лом учащихся свыше 82 тысяч, а в Белоруссии 262 школы с числом учащихся свыше 80 тысяч. За годы 1924-1931/32 вышло большое число учебников по предметам, препода­вавшимся на идиш. Выросло число высших учебных заве­дений и существовали педагогические техникумы и еврей­ские отделы при университетах и академиях. Интересно, что высшее образование держалось дольше еврейских на­родных школ; в то время, как посещаемость первых клас­сов школ на идиш стала падать, число поступлений в выс­шую школу оставалось на высоком уровне, благодаря при­току тех, кто ранее прошел через еврейскую народную школу. В 1932 году еще существовало 16 промышленных техникумов на идиш. Помимо педагогических техникумов, подготовлявших кадры учителей, подготовкой учителей для высших образовательных учреждений занимались также еврейские отделы при Минском и Московском университе­тах. Большую деятельность проявляло также еврейское от­деление при Белорусской Академии в Минске и при Укра­инской Академии в Киеве. Как в Москве и Ленинграде, там велась интенсивная научная работа.

Педагогика в Советском Союзе в 20-х годах была объектом прожектерства. Мечтали о создании своеобраз­ной коммунистической школы. Методы, которые в сущно­сти были заимствованы в Америке и у некоторых нова­торов в Европе, выдавались, как особенное достижение советской школы. Техника обучения чтению и письму, искусство счета и другие приемы при изучении и разных предметов были в загоне. Естественно, что такой подход дурно отозвался на преподавании идиш, где подражать было некому. Учебные программы были поверхностные, на­скоро составленные. Понемногу эти тенденции стали ис­чезать. Однако, в последние учебные годы еврейской шко­лы, ставшей фактически общеобязательной, уровень обу­чения стал подниматься.

Следует уяснить ребе, что значит общеобязательность. Никогда не издавалось постановления об обяза­тельности посещения еврейскими детьми школ на идиш. Но в течение 20-х годов и в начале 30-х, украинцы и белорусы фактически получили культурную автономию. Они не хотели, чтобы еврейские дети стали в школе носите­лями ... русификации. Перед еврейскими детьми была альтернатива: либо идти в школы, где школы ведутся на белорусском и украинском языках, не вызывавших к себе никакой симпатии у евреев, — либо идти в еврейские шко­лы. Поэтому очень значительная часть родителей выбира­ла еврейскую школу. Самостоятельное существование ук­раинской и белорусской культурной организации прерва­ло единство школьной работы. Создались раздельные еврейские школьные системы на Украине и в Белоруссии, незначительная, но также отдельная школьная система в Великороссии. В еврейских школах Украины и Белоруссии приходилось изучать четыре языка: идиш, русский, мест­ный язык, а в высших классах также иностранный язык. Скоро обнаружилось, что в еврейских школах недостаточ­но обучали русскому языку, равно, как и украинскому или белорусскому. Среди родителей возникло недовольство тем, что они лишены влияния на школьное обучение, но одно­временно были недовольны и местные еврейские политики, которые в эту эпоху уже влиянием не пользовались.

Это недовольство ясно обнаружилось на втором съез­де по вопросам еврейской культуры, состоявшемся с боль­шой помпой в Харькове в 1928 году при участии около 500 делегатов. В частности, на этом съезде была пред­ставлена группа «правого» уклона, требовавшая ознаком­ления детей с еврейской традицией, «дабы дети могли дать отпор романтике прошлого».

Следует отметить, что в еврейской школе в Совет­ском Союзе не обучали еврейской истории. Даже позже, в тридцатых годах, когда стали усиленно изучать русскую историю, да еще в патриотической окраске, — учащимся не преподавали еврейской истории. И в педагогических техникумах отводили истории только 20 часов в течение всего курса. Вместо еврейской истории существовал пред­мет «классовая борьба у евреев».

Учащиеся никогда не знакомились с еврейскими тра­дициями. Школа всячески чуралась еврейских праздников. Когда наступали праздники, это являлось только поводом для усиления антирелигиозной пропаганды. Уже в первом году обучения детям внушалось неподчинение родителям, если они пытались взять их с собой в синагогу на Новый Год или Ном Кипур.

Серьезные изменения во внутренней работе школы имели место после постановления Ц. К. коммунистической партии от 5 сентября 1931 года о пересмотре учебных программ и всего характера школьной работы. В 1931­32 учебном году оно еще не могло быть проведено в жизнь. Но в начале 1932-33 учебного года уже отказались от прежних экспериментов, методов и программ. Все пре­дыдущие учебники по методике были упразднены. Это сов­пало со временем обязательной «самокритики». Все преж­ние программы были объявлены источником невежества, как и причиной контрреволюционных настроений и вре­дительства. Поспешно стали составляться новые програм­мы и новые учебники, из которых, между прочим, было окончательно изъято все, что имело отношение к еврейским писателям за пределами Советского Союза.

В то же время стали больше заботиться о подъеме технических знаний и о таких предметах, как математика, естествознание и география, которые начали преподавать по-иному. Но преподавание идиша при этом сильно по­страдало, потому что в этой области не было образцов. Не было также уверенности в том, будет ли позволено внести в это преподавание элемент народности («фолькстимлихкайт»). Все учебники на идиш были переполне­ны восхвалением «строительства», описанием природы и кричащим сталинским патриотизмом. Уже в первой книж­ке для начинающих помещалось по два портрета Ленина и Сталина. В этой книжке, где ни разу не упоминались слова «еврей» и «еврейский», приводились тексты «Ста­лин — наш учитель», «Сталина все любят». Характерно, что в этих книжках, предназначенных для первых лет обучения, не было ни одного текста, относящегося к дому и семье, как будто все дети были сироты, воспитываю­щиеся в общественных приютах. Как учителя могли справ­ляться с своей работой при таких программах и учебни­ках, неизвестно. В педагогической литературе советского союза ни сомнения, ни критика не допускались, хотя мы знаем, что большинство учителей еврейских школ были беспартийные люди.

С 1933-34 учебного года все в еврейской школе пе­ременилось. Образцом служило то, что происходило в школах на русском языке. Еврейские дети стали напол­нять русские школы на Украине и в Белоруссии, и насту­пила полоса быстрого упадка еврейской школы. Агитация за посылку детей в еврейскую школу считалась опасным «уклоном». В низших школах почувствовался недоста­ток учащихся. Лучшие учителя стали покидать еврейскую школу. В центральной России, где проживало около од­ного миллиона евреев, уже к 1936 году еврейская школа почти ликвидировалась. В 1939 году в еврейских школах оставалось максимум 20 процентов всех еврейских де­тей. 60 процентов посещали русскую школу, 20 процентов — украинскую и белорусскую. Даже в Биро-Биджане не больше 20 процентов еврейских детей посещали еврейскую школу.

Следует отметить короткий и бурный эпизод в исто­рии еврейской школы, когда советская власть оккупиро­вала восточную часть Польши и Прибалтийские страны. Там все школы для еврейских детей должны были перей­ти на идиш. К этому времени уже почти не было еврейских школ ни в Минске, ни в Киеве. Но в Вильно и Ковно, в Белостоке и в Риге все еврейские дети должны были обу­чаться в еврейской школе. Годом позже пришли наци, и о еврейских школах больше не могло быть и речи.

Подводя итоги, можно сказать, что еврейская шко­ла в Советском Союзе прошла через следующие этапы:

1) 1917 — 23 гг. — период хаоса, общественной ини­циативы и частичного равнодушия власти.

2) 1926 — 1931 гг. — период расцвета, постоянно­го численного роста и хаотического, внутреннего экспе­риментаторства.

3) 1931 — 1936 гг. — период постепенного численного упадка, внутренней стабилизации и бюрократического оце­пенения.

4) 1936 — 1939 гг. — период ускоренного упадка и еще более ускоренного внутреннего оскудения.

Уже в третий период подлинные хозяева больше не хотели еврейской школы, и так как общественная инициа­тива была невозможна, то никто ничего не делал для того, чтобы удержать процесс упадка еврейской школы. В чет­вертый период этот упадок подгонялся властью. Даже ког­да бывали случаи стремления родителей сохранить еврей­скую школу, власти этого не допускали. В 1940 году груп­па родителей из Минска была сослана за такое «преступ­ление», как подача петиции о сохранении единственной, еще уцелевшей, еврейской школы.

Во все периоды, описанные нами (за исключением, ча­стично, первого) еврейский элемент в школе сводился к преподаванию еврейских предметов на идиш. Но даже в течение всех этих лет звучали сетования на то, что пре­подавание идиш плохо поставлено, что дети, покидая шко­лу, очень слабо знают идиш и что даже среди учителей встречаются люди, плохо знающие еврейский язык.

После мировой войны на короткий срок были восста­новлены еврейские школы в Вильно и Ковно. Но ликвида­ция этих школ советской властью последовала даже рань­ше 1948 года, когда были ликвидированы все остальные формы еврейской культурной деятельности.

ИЕГУДА СЛУЦКИЙ. СУДЬБА ИВРИТ В РОССИИ

1

История книги на иврит в годы революции и советского режима представляет собой одну из глав мартиролога рус­ского еврейства. Во времени глава эта — краткая: в сущ­ности она ограничена тремя годами — 1917-1919. В на­чале — бурный расцвет, когда в условиях демократической февральско-мартовской революции русскому еврейству впервые удается проявить без помех заложенные в нем на­циональные и общественные возможности. Но вскоре бед­ствия погромной эпохи — с одной стороны, и давление кру­гов, пришедших к власти после октября 1917 года, — с другой, в корне подорвали все свободные проявления ев­рейского культурного творчества и с особой жестокостью обрушились на книгу на иврит.

В начале революции были намечены обширные планы по изданию еврейских книг, — в связи с развитием сиони­стского движения и древнееврейской школы в России и их растущими потребностями в культурной области. Но едва только началось осуществление этих планов, как враждеб­ная рука протянулась к начаткам культурного строитель­ства и уничтожила их. Началась полоса агонии, в течение которой еще можно отметить наличие некоторых изданий, предназначенных для синагогальной службы, или один-дру­гой томик стихов на иврит. Но и эти жалкие проявления изданий на иврит исчезают к концу двадцатых годов под неумолимым давлением диктатуры, стремящейся истребить все светлые проявления еврейского национального духа.

2

В 1917-1919 гг. в России появилось свыше 180 книг, брошюр и журналов на иврит. Большинство их увидело свет в старом издательском центре — Одессе, где появи­лось 109 изданий (60%), за ней следует Москва (29) и Киев (18). В остальных городах число изданий не доходит и до десятка.

Число журналов и сборников было весьма велико, хо­тя по большей части они не успели выпустить более одного или нескольких выпусков. Но самый факт их появления сви­детельствует о весьма большом интересе в русском еврей­стве к книге на иврит.

Краткий обзор этих изданий введет нас в круг дея­тельности и планов еврейских издателей того времени.

Сперва — о периодической печати. В центре внимания читателя был еженедельник — «Га-’АМ», вскоре превра­щенный в ежедневную газету под редакцией М. Гликсона, Б. Каца, С. Черновица и М. Клейнмана. Первый номер га­зеты вышел 11 июля 1917 г. Редакция ставила своей целью создать газету, дающую читателю весь необходимый ему материал, какой он обычно находит в других газетах. Вме­сте с тем редакция особое внимание уделяла информации еврейского содержания. По мере развития революционных событий такая газета на иврит была предметом роскоши: хотя тираж ее временами достигал 15.000 экземпляров, он не мог покрыть расходов, связанных с изданием. Дефицит покрывался упомянутой выше группой состоятельных при­верженцев иврит. После октябрьского переворота «Га-’АМ» в течение ряда месяцев 1918 г. примыкал к числу органов оппозиционной печати, враждебной новой власти, подвер­гавшей резкой критике политику Ленина и Троцкого, а равно и Брест-Литовский мир. «Русская революция — пи­сал Б. Кац в одной из передовых статей газеты — прев­зошла своей дикостью все отрицательные проявления фран­цузской революции... Нам осталась лишь надежда, что власть новой инквизиции недолго продержится» ...

В июле 1918 г., когда была закрыта все оппозиционная пресса, прекратилось издание «Га-’АМА».

В литературно-научных сборниках на иврит, вышедших в свет в 1917-18 гг., сконцентрировались лучшие литера­турные силы того времени. В первую очередь следует от­метить КНЕССЕТ (сборник) под редакцией X. Н. Бялика. Знаменитый поэт был в полном расцвете сил и это сказа­лось в ряде его поэтических произведений того времени, в статье «Галаха и Агада» и в рассказе «Труба устыдилась».

Одновременно появился в Петрограде сборник Оламену (Наш Мир) с специальным отделом, посвященным 25-ле­тию литературной деятельности Бялика.

В 1919 г. в Одессе вышел увесистый том Массу от (Факелы) под редакцией М. Гликсона. К концу того же года С. Цемах и Э. Штейнман издали в Одессе сборник Га-Арец.

Из сборников, посвященных специальным предметам, следует отметить Сефатену (Наш язык) под редакцией И. Клаузнера («для обогащения и возрождения еврейского языка»); Решумот (Записи) — с отделами, посвященными мемуарам, этнографии и фольклору; и два тома Ге-’Авар (Былое), вышедшее в Петрограде под редакцией Саула Гинзбурга. Школьные и педагогические темы трактовались в одесском Гагина (Сад) И. Альтермана и Иехиеля Гайльперна, в киевском Га-Mope (Учитель) Н. Пинеса, и в Га-Маккаби, посвященном вопросам физического воспитания.

Но всего важнее было возобновление журнала Га-Шилоах в июне 1917 года его старым редактором И. Кла­узнером. В течение двух лет журнал выходил в виде еже­недельника в Одессе. Закрытый советской властью Га-Шилоах возобновился уже в Иерусалиме в начале 1920 г.

Последним по времени периодическим изданием на ив­рит в Одессе оказался еженедельник Баркаи (Утренняя Звезда) под редакцией А. Литана. Когда большевики окон­чательно водворились в Одессе, в январе 1920 г. была от­правлена к Мережину, представителю Евсекции, делега­ция с предложением разрешить дальнейшее издание Бар­каи, как журнала чисто литературного — для стихов и рассказов, — без публицистики. Однако, ответ Мережина был отрицательный.

3

Самым значительным литературным предприятием рас­сматриваемого периода — как по объему, так и по содер­жанию — является Га-Текуфа (Эпоха), появлявшаяся в из­дательстве А. И. Штыбеля под редакцией Давида Фришмана. Это издательство приступило также к выпуску серии переводов из мировых классиков.

Га-Текуфа был трехмесячник, в 700 больших страниц. В 1918 г. вышли в Москве три тома, каждый в количестве 5.000 экземпляров. Участвовали в них д-р А. И. Каценельнсон, Давид Фришман, X. Н. Бялик, и из более молодых — Д. Шимонович, М. Н. Вальповский, Эл. Штейнман.

В переводной серии вышли три тома сочинений Л. Н. Толстого, первый том Жан Кристофа Ромэн Роллана, Порт­рет Дориана Грея О. Уайльда, две драмы М. Метерлинка, Рудин Тургенева и др.

Деятельность издательства была в полном разгаре, ког­да власти конфисковали шрифт. Набор трех книг — Мадам Бовари Флобера, Жерминаль Э. Золя, второй том Жан Кри­стофа — был рассыпан.

Зимой 1919 г. Штыбель покинул Москву. Часть остав­шихся на складе книг пошла на топку, другая была позже продана заграницу советскими органами. Издательство во­зобновило свою деятельность вне пределов России: в Поль­ше, Америке, Палестине.

Отдельными томами появились тогда произведения Пе­реца и Шофмана, вышедшие в издательстве Мория в Одессе. Оно же выпустило новые издания стихотворений Бялика, Черниховского, Шнеура.

Из научных изданий, появившихся тогда в Одессе, сле­дует упомянуть дополнительный том Истории догмы в ев­рействе Давида Нейпарка; сборник статей Якова Фихмана по литературной критике; сборник статей о Менделе; и ценную книгу И. X. Гавьева о пословицах и поговорках, подлинную сокровищницу еврейского фольклора.

«Одесский Комитет», старый палестинский центр, от­метил свое двадцатилетие (имевшее место еще в 1915 г.), изданием первого тома Документов по истории палестинофильства под редакцией А. Друянова, и первого (единствен­ного) тома истории движения, написанного С. Л. Цитроном. Одной из последних книг на иврит был том источников по еврейской истории, составленный В. Динабургом (И. Ди­нуром) и изданный в Киеве.

В начале революции возлагались надежды на развитие школы на иврит, которая воспитала бы на этой базе новое поколение. В апреле 1917 г. в Петрограде собрался с этой целью съезд Тарбут.

Детские сады и школы на иврит возникли тогда в целом ряде городов и местечек. Нужда в учебниках, пособиях, кни­гах для детей и юношества все росла. Попытки удовлетво­рить ее были предприняты главным образом в Одессе и Кие­ве. Появились популяризации Библии, литературные хрес­томатии и пр. Учебник по арифметике в издании бр. Блетницких в Одессе вышел в течение года в двух изданиях. Серия маленьких книг для чтения вышла в Одессе по ини­циативе местных учителей. Третьим изданием вышли рас­сказы Иегуды Штейнберга и том сказок братьев Гримм в переводе Д. Фришмана. Московское издательство Омонут издавало детский журнал Шетилим (Ростки) под редакцией М. Бен-Элиэзера. Сюда же можно отнести выход романа 93-ий год Гюго (в сокращенном переводе Бен-Элиэзера) и первого тома Тысячи и одной ночи (перевод Д. Елина).

Это было лишь начало. Омонут перекочевал к концу 1918 г. из Москвы в Киев, а затем в Одессу, связался с X. Н. Бяликом, и заказал десятки переводов классиков детской и юношеской литературы. Однако, эта деятельность дала свои плоды уже не в России, а в Германии и в Палестине.

4

Весна длилась недолго. Вскоре на еврейскую книгу об­рушились ярость и гонения властей и особенно предста­вителей евсекции, считавших преследование иврит, — язы­ка и литературы — одной из важнейших своих задач. Зи­мой 1918 г. дом Персиц на углу ул. Кропоткина (быв. Пре­чистенка) оставался последним убежищем для еврейских культурных учреждений: там находились бюро центра Тарбут, редакция Га-’АМ и детского журнала Шетилим. Но вто­рой этаж был реквизирован «комиссариатом по еврейским делам» во главе с С. Диманштейном. Постепенно все еврей­ские учреждения были вынуждены покинуть здание, а вско­ре и владельцы выехали из Москвы.

На юге, в Одессе, Киеве, Харькове, где советская власть еще не упрочилась, еврейская книга могла выходить вплоть до конца 1919 года, но щупальцы евсекции добрались и туда. В июне 1919 г., в процессе ликвидации всех форм не­зависимой общественности в русском еврействе, вышло рас­поряжение Киевского Исполкома советов, обращенное к за­ведующим типографии:

«Сообщить в отдел управления о всех печатающихся произведениях, относящихся по своему направлению и со­держанию к сионистским и клерикальным организациям, — таковые издания задержать выходом в свет и конфиско­вать».

Военное отступление большевиков летом того года вре­менно задержало разрушительное действие этого декрета. Но к концу 1919 года наступил конец еврейской книги. Кон­фискованные типографии были переданы евсекции. Писа­тели на иврит начали покидать страну — 21 июня 1921 г. значительная группа с Бяликом во главе выехала из Одес­сы на пути в Палестину.

Следует упомянуть особо о судьбе еврейских книг ре­лигиозного содержания. В годы НЭПа — вплоть до 1928 г. такие книги появлялись от времени до времени, по инициа­тиве частных книготорговцев, и типографии (принадлежав­шие государству) по деловым соображениям были не прочь печатать их. Молитвенники, пасхальные сказания, псалмы и т. п. появлялись в Полтаве, Бобруйске, Ленинграде, Бердичеве, Житомире. Бобруйский книготорговец успешно ра­ботал в этой области: 10 апреля 1928 г. мы могли прочесть в «Комсомольской Правде», что в 1927-28 гг. он напечатал около 100.000 экземпляров религиозных текстов, и что «у него есть свои агенты — книгоноши и книговозы, — честно доставляющие его издания прямо на дом верующим. Ни один агент ни одного нашего издательства в уменьи распростра­нить книгу с ним сравниться не может».

Так же действовал издатель Меир Эпштейн в Бердичеве и Житомире. В Ленинграде хасидам хабадского толка удалось напечатать молитвенники в нескольких изданиях, — каждое тиражом по несколько тысяч.

В 20-х годах появилось также несколько раввинских со­чинений. Одно — ленинградского раввина Давида Каценельсона было напечатано в типографии Красный Агитатор. Раввин И. Абрамский и С. И. Зевин издали два выпуска жур­нала Ягдил Тора, посвященного талмудическим исследова­ниям.

Следует также отметить выпуски еврейского календаря. В 1922-1929 гг. появлялись и распространялись в десятках тысяч экземпляров календари. Затем наступил на долгие го­ды перерыв, и в Советской России не разрешалось издавать календари. Только в 1956 г. московскому раввину С. Шлейферу удалось добиться разрешения на издание как кален­даря, так и молитвенника (Сиддур Га-Шалом). Последний, воспроизведенный по разным прежним текстам, вышел в 3.000 экземпляров, по особой милости начальства.

5

Но и после ликвидации книгопечатания на иврит и вы­езда из России большинства еврейских писателей, в Совет­ском Союзе продолжалась борьба за права иврит и книги на иврит. Были случаи, когда люди, душой и телом преданные новому строю, или готовые приспособиться к нему, пыта­лись добиться одного: права выражать свои чувства и мысли на дорогом им иврит. Еще в 1919 г. Эл. Штейнман писал в брошюре Га-коммунист Га-иври, что судьба иврит связана с судьбой победоносной коммунистической ре­волюции. Эти настроения встречались порой и в сле­дующие годы, среди молодых людей, пытавшихся «соз­дать революционно-литературную трибуну, под знаменем которой сумели бы объединиться творческие молодые силы мирового еврейства» (Иосипон).

Но все старания такого рода кружков в Москве, Петро­граде, Киеве, Харькове — провалились. Четыре брошюры и сборники этого рода, пытавшиеся сочетать иврит с ком­мунизмом, появились в двадцатых годах. В 1923 г. вышел в Харькове в 100 экземплярах литературный сборник Цилцле-Шема, одушевленный идеями коммунистической револю­ции. Годом позже появилась в Киеве книжечка стихов М. Л. Новака Гааие (Извержение) с подзаголовком Мегиллат Октобер. А к десятилетию революции старый писатель Б. Фрадкин опубликовал в Харькове поэму Але'Асор (О де­каде).

В 1925 г. группа писателей получила разрешение выпу­стить на иврит сборник Берешит. Но не нашлось типогра­фии, которая дерзнула бы принять такой заказ. Рукопись была переслана в Берлин, и 300 экземпляров книги были до­пущены в Москву. Но второй сборник, подготовленный к пе­чати, уже не был властями разрешен к выпуску.

Эта группа писателей на иврит просуществовала до средины тридцатых годов. Изредка произведения ее членов появлялись в таких изданиях, как Га-Текуфа, Нью-Йорк­ский Га-Доар, палестинские Га-Шилоах, Гедим, Кетубим, Гильонст, Мознайим, Виленском Алим и др. В этих сти­хах и рассказах отражался, прямо и косвенно, распад рус­ского еврейства. Некоторые из этих авторов вскоре под­верглись аресту и исчезли бесследно, другим удалось выр­ваться из Советского Союза. Можно назвать Цви Прейгарзона, автора серии рассказов Путешествие Беньями­на Четвертого; Авр. Фримана, автора романа 1919, две части которого появились в Палестине в тридцатых го­дах, и добравшихся до Палестины поэтессу Бат-Мириам и Авр. Криворучку.

Значительным дарованием в советской группе обла­дал поэт Хаим Ленский (1905-1942). Ему удалось пере­слать в Палестину многие из своих произведений перед тем, как он сам «исчез» в сибирском концлагере. Много лет спустя прибыли в Израиль рукописи его новых про­изведений.

Другим рыцарем иврит в этой группе советско-еврей­ских писателей был поэт Элиша Родин (1888-1947), — который также разделил судьбу мучеников гебраизма.

ГЕРШОН СВЕТ. ЕВРЕИ В РУССКОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЕ В СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД

Тема об участии евреев в музыкальной жизни в совет­скую эпоху требует обстоятельного и самостоятельного изложения. Роль евреев-виртуозов, дирижеров, композито­ров, педагогов и музыковедов в музыкальной культуре Советской России весьма велика и заслуживает подроб­ного обследования.

ВИРТУОЗЫ-СКРИПАЧИ, ПИАНИСТЫ И ВИОЛОНЧЕЛИСТЫ

Имена Давида и Игоря Ойстрах, Эмиля Гилельса, Лео­нида Когана, Владимира Ашкенази, в последние годы также Бориса Гутникова и Даниила Шафрана — известны теперь во всем западном мире. Но они — только авангард, верхуш­ка еврейских музыкантов-виртуозов, выступающих в Со­ветском Союзе и за его пределами. Дать исчерпывающий обзор участия евреев в музыкальной культуре Советского Союза трудно. В том, что артисты, имена которых Рахлин, Хайкин, Гольдштейн, Коган и т. д. — евреи, сомневаться не приходится; но в отношении многих подвизающихся на му­зыкальном поприще под «нейтральными» фамилиями, как Марков, Блантер, Нестьев и др., уже не может быть уверен­ности, к какой национальности они принадлежат. Однако, можно утверждать без риска, что и среди них процент евреев значителен.

В обзоре «русской советской музыкальной культуры за период 1935-1941 гг.», напечатанном в т. 2-м «Истории Русской Советской Музыки» (1959 года), приводятся сле­дующие имена музыкантов-виртуозов: Григорий Гинцбург, Эмиль Гилельс, Яков Зак, Лев Оборин, Давид Ойстрах, Игорь Ойстрах (родился в 1931 г., карьеру начал лишь в пятидесятых годах), Натан Рахлин, Роза Тумаркина, Яков Флиер, Мария Юдина. Все они выдвинулись уже в советский период. Одновременно продолжали концертную и педаго­гическую деятельность и мастера старшего поколения, среди которых следует упомянуть Александра Гольденвейзера и Самуила Файнберга. (Александр Гольденвейзер — отпрыск семьи известных адвокатов, он был сыном матери нееврейки и отца, принявшего православие).

Этот обзор, однако, далеко не полон.

Уже до 1941-го года из евреев-виртуозов в Советском Союзе, кроме перечисленных в обзоре, пользовались из­вестностью: скрипачи Буся Гольдштейн, Елизавета Гилельс (сестра пианиста Эмиля Гилельса и жена скрипача Леонида Когана), Юлий Ситковецкий, М. Фихтенгольц, Л. Фейгин. Елизавета Гилельс, Буся Гольдштейн и М. Фихтенгольц бы­ли премированы на международных конкурсах в Брюсселе, Варшаве, Вене. В период между 1935-м и 1941-м гг. состо­ялся ряд все-союзных конкурсов исполнителей, на которых из евреев выделились: пианистка Мария Гринберг, виолон­челист Даниил Шафран, дирижер Натан Рахлин и колора­турное сопрано Пантофель-Нечецкая.

С большим успехом выступали на концертных эстра­дах в Советском Союзе в тот период также еврейские пиа­нисты-виртуозы: Т. Гутман, Бэла Давидович, Натан Перель­ман и скрипачи Виктор Пикайзен, Нина Школьникова, Игорь Безродный и Михаил Вейман. (Последний получил ряд при­зов на международных конкурсах в Праге, Лейпциге и Брюсселе).

Но цитированный нами обзор заканчивается 1941-м годом.

За четверть века, которые прошли с тех пор, в Совет­ском Союзе народилось новое поколение виртуозов, среди которых тоже немало евреев. Большую карьеру делает упо­мянутый выше Борис Гутников, получивший в 1962-м году первый приз на всемирном конкурсе имени Чайковского в Москве. Второй приз на этом конкурсе получил Шмуэль Ашкенази из Израиля. Четвертый приз получил Альберт Марков — еврей из С.С.С.Р. Среди евреев-виолончелистов на конкурсе были премированы Наталия Гутман, Валентина Фейгин, Михаил Хомицер и среди пианистов — Владимир Ашкенази (в последние годы выдвинувшийся в первые ряды пианистов мирового калибра) и Нина Бейлина. О Викторе Пикайзене, еврее из Украины, ученике Давида Ойстраха, музыкальные обозреватели отзываются как об исключи­тельно талантливом артисте. На международном конкурсе в Праге он уже в 1956-м году получил второй приз.

Количество евреев среди советских виртуозов сильно импонирует. Но в искусстве решает, конечно, не количество, а качество. В Советском Союзе упомянутые выше евреи-виртуозы числятся в самых первых рядах. За исключением

Святослава Рихтера и недавно скончавшегося виолончелиста Кнушевицкого, почти все крупнейшие скрипачи, пианисты, виолончелисты, дирижеры в Советском Союзе — евреи. Большинство среди них — отпрыски семей, в которых евре­ями были отец и мать; немногие, как Игорь Ойстрах или Владимир Ашкенази, — дети от смешанного брака.

В 1937-м году на международном конкурсе скрипачей имени Исайи в Брюсселе первый приз получил Давид Ойс­трах, третий — Елизавета Гилельс, четвертый — Буся Гольдштейн и пятый — Михаил Фихтенгольц. Из пяти лау­реатов этого, нашумевшего во всем мире музыкального конкурса, четверо — русские евреи. На международном конкурсе пианистов в том же Брюсселе в 1939-м году, накануне второй мировой войны, первый приз получил Эмиль Гилельс, третий — Яков Флиер. Снова из трех лауреа­тов два — русские евреи. На всесоюзном конкурсе имени Чайковского в Москве в 1962-м году первый приз поделили между собой англичанин Огден и Владимир Ашкенази, в 1956-м году получивший на международном конкурсе в Брюсселе первый приз. На этом конкурсе состязались 56 виртуозов из 22-х стран. Пятый приз получил тоже русский еврей — Лазарь Берман.

Весной 1964-го года, на международном конкурсе скри­пачей в Праге, первый приз был поделен между чехосло­вацким скрипачом Штраусом и советским — Григорием Фейгиным. На международном конкурсе пианистов имени бельгийской королевы Елизаветы в том же 1964-м году в Брюсселе первый приз получил 18-летний Евгений Моги­левский, уроженец Одессы, где его родители состоят пре­подавателями консерватории. Среди 70 участников конкур­са, — писал Нью-Йоркский корреспондент журнала «Тайм», — Могилевскому была устроена шумная овация. «Богом одаренный большой талант, артист крупного калибра» — писала о нем бельгийская пресса.

В последние годы много выступают в Советском Союзе скрипачи-евреи Альберт Марков и Самуил Фурер, пианист­ка старшего поколения Надя Голубовская, а также пианисты — Татьяна Гольдфарб, Арнольд Каплан и Борис Гольдфадер.

ОЙСТРАХИ, КОГАН И ГИЛЕЛЬС

Давид и Игорь Ойстрахи, Леонид Коган и Эмиль Гилельс завоевали мировое признание. Где бы они не играли — по­всюду переполненные залы, высоко хвалебные отзывы — им неизменно сопутствуют. Ойстрах-отец в 1964-м году по болезни на некоторое время вынужден был прекратить кон­цертную деятельность. Незадолго до болезни его совмест­ные выступления с сыном Игорем, в сопровождении заме­чательного московского камерного ансамбля Рудольфа Баршая и в Европе, и в Америке сопровождались сенсационным успехом. В 1954-м году, после концерта Давида Ойстраха в Лондоне, английский критик Перси Картер писал: «Не лучший ли он скрипач наших дней? Возможно!..». Игорь Ойстрах в последние годы выдвинулся в первые ряды скрипа­чей мирового калибра.

Леонид Коган числится в последние годы среди первых пяти-шести лучших скрипачей нашего времени. Бесспорно, что Эмиль Гилельс если не самый лучший, то один из двух-трех лучших пианистов мира. Парижский критик Жорж Леон писал о Гилельсе, что он — «великий среди самых великих пианистов нашего времени».

В области виолончельной игры первенство в Советском Союзе признано за Мстиславом Ростроповичем. Непосред­ственно за ним следует замечательный виолончелист Даниил Шафран. И в дореволюционной России были исключитель­ные виолончелисты-евреи, как Карл Давыдов, Иосиф Пресс, Иосиф Малкин, Гдаль Залесский, Давид Зиссерман и др. Григорий Пятигорский тоже уроженец России, воспитан­ник московской консерватории.

ДИРИЖЕРЫ

Дореволюционная Россия не была богата дирижерами международного масштаба. Если не считать братьев Рубин­штейн, Антона (скончался в 1894-м году) и Николая (скон­чался в 1881-м году), в России до первой мировой войны было немного крупных дирижеров, таких, — как чех На­правник, сын уральского казака Сафонов, сын еврейского свадебного музыканта С. Кусевицкий и Рахманинов (кото­рый дирижерством тяготился и в Америке поприще дири­жера оставил). Помимо них в дореволюционной России в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Харькове были отлич­ные дирижеры, преимущественно в оперных театрах, среди которых евреев было немало. Назову Л. Штейнберга, Штеймана, Лазовского, Моргуляна, Блюменфельда, Купера, Фительберга, Голинкина, Хессина.

В советский период среди новых дирижеров, как Кон­драшин, Иванов, Рождественский, Мравинский, Светланов, насчитывается и ряд евреев, — как недавно скончавшийся Самуил Самосуд, ряд десятилетий состоявший главным дирижером Большого Театра. «Музыкант огромного диа­пазона, первый исполнитель ряда выдающихся советских симфонических произведений» — писали о нем летом 1964­-го года по случаю его 80-летия. В 34 года Самосуд уже состоял главным дирижером Академического Малого опер­ного театра в Ленинграде, откуда его скоро перевели в Москву. Самосуд был первым, дирижировавшим последние симфонии и балеты Прокофьева. Под его дирижерской па­лочкой прозвучала впервые музыка к «Войне и миру» Про­кофьева. В последние 10-15 лет жизни Прокофьева Самосуд был очень близок к композитору, который не раз пользо­вался его советами и опытом. Так, по совету Самосуда, — как повествует биограф Прокофьева, И. Нестьев, — композитор написал добавочную сцену «Военный совет в Филях», в центре которой находится образ Кутузова. Про­кофьев — пишет Нестьев — отметил исключительное про­никновение С. Самосуда в его творческий замысел. Само­суд также подсказал Прокофьеву мысль о введении в оперу новой картины, — сцены бала у екатерининского вельможи. Самосуд первым исполнил 7-ю симфонию Про­кофьева и его «Оду на окончание войны». В 1927-м году он первый дирижировал оперой Шостаковича «Лэди Макбет Мценского уезда», навлекший на композитора гнев Сталина, и также операми «Тихий Дон» Дзержинского и «Семья Тараса» Кабалевского. Самосуд скончался через несколько недель после своего 80-летнего юбилея.

Натан Рахлин и Борис Хайкин числятся среди лучших дирижеров в оперных театрах Москвы и Ленинграда. Юрий Файер из Большого Театра во время гастролей балета в Нью-Йорке, вызвал восхищение музыкантов своей фено­менальной музыкальной памятью и дирижерской вирту­озностью.

ПРЕПОДАВАТЕЛИ

Бурный расцвет виртуозов в Советском Союзе стал возможным благодаря тому, что и в годы гражданской войны и экономической разрухи в Ленинграде, Москве, Киеве, Одессе и в других городах остались преподаватели музыки высокого калибра, не эмигрировавшие заграницу. Они продолжали насаждать музыкальную культуру в на­роде, выращивать талантливых виртуозов. Среди этих ве­теранов-профессоров музыки в консерваториях обеих сто­лиц и в больших провинциальных городах было немало евреев. О Гольденвейзере, свыше полустолетия состоявшем профессором московской консерватории и воспитавшем два-три поколения пианистов России, как и о Самуиле Файнберге и Феликсе Блюменфельде, упоминалось раньше. Шко­ла Столярского в Одессе, деятельность Цыганова, Ямполь­ского, Цейтлина и Янкелевича в Москве, профессоров Эйдлина и Шера в Ленинграде, наконец Давида Ойстраха, почти четверть века преподающего в Московской консер­ватории наряду с Игумновым, Нейгаузом и другими, создали условия для такого расцвета виртуозов-скрипачей, пиани­стов и дирижеров, какого в нашу эпоху не было ни в какой другой стране в мире.

30 лет после основания Николаем Рубинштейном Мос­ковской консерватории в 1895-м году, три сестры Гнесин, дочери казенного раввина из Ростова-на-Дону, учредили в Москве скромное музыкальное училище для детей и взрос­лых, постепенно разросшееся до размеров Музыкального Института. В наше время он объединяет две музыкальные школы и педагогический институт, в которых общий состав учащихся превышает 3000. Вместе с ленинградской и мос­ковской консерваториями Музыкальный Институт Гнеси­ных — одно из трех самых заслуженных учреждений в обла­сти музыкального образования в России.

В Институте Гнесиных за 70 лет его существования получили музыкальное образование тысячи музыкантов, подвизающиеся ныне по всему Советскому Союзу в каче­стве концертантов, оркестровых музыкантов, преподава­телей музыки, дирижеров, хормейстеров и т. д. Воспитан­никами Института были пианисты Николай Орлов и Лев Оборин, певица Зара Долуханова, композиторы Арам Хача­турян и Тихон Хренников и др. Весной 1964-го года в Мо­скве праздновали 90-летие основательницы Института Еле­ны Фабиановны Гнесиной. Вся советская печать отметила выдающиеся заслуги юбилярши, совместно со своими се­страми все еще продолжающей возглавлять школу, создан­ную ею в 1895 году.

Хачатурян и Хренников — теперь именитые советские композиторы — окончили Институт Гнесиных по классу композиции. Их профессором был Михаил Фабианович Гне­син, — один из самых замечательных композиторов, вы­шедших из рядов русского еврейства в 20-м веке.

В первом томе «Книги о русском еврействе» я упомя­нул о петербургском Обществе Еврейской Народной Музы­ки, зародившемся в 1908-м году. Из него вышел ряд таких талантливых композиторов, как Михаил Мильнер, Иосиф Ахрон, Михаил Гнесин, Лазарь Саминский, Соломон Розов­ский и др., создавших ряд интересных музыкальных произ­ведений в стиле т.н. «Новой Еврейской Музыкальной Шко­лы». В Москве аналогичную группу возглавлял Ю. Д. Энгель.

Там особенно выделялся Александр Крейн, который сов­местно со своим братом Григорием и племянником Юлием составил группу «Крейнов», о которой речь впереди.

ЕВРЕИ-КОМПОЗИТОРЫ В СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД

Евреи-композиторы в дореволюционной России были наперечет. Единственным значительным композитором ев­рейского происхождения был Антон Рубинштейн, — наряду с Листом, лучший пианист всех времен. (О нем подробно я писал в первом томе «Книги о русском еврействе».) Кроме Рубинштейна, можно назвать Карла Давыдова, соз­давшего ряд блестящих пьес для виолончели, Максимилиана Штейнберга (зятя Римского-Корсакова), Любовь Штрейхер и др. Были среди русских евреев значительные компо­зиторы в области синагогальной литургии (Новаковский, Герович, Дунаевский).

Когда в начале текущего века возникло Общество Ев­рейской Народной Музыки, Римский-Корсаков был первым русским музыкантом, с большим сочувствием отнесшимся к нему. Ему принадлежат слова, что и «Еврейская музыка дождется своего Глинки». Молодые музыканты с компози­торским дарованием, которые в 1908-м году образовали упомянутое «О.Е.Н.М.» в Петербурге, были учениками Пе­тербургской консерватории, преимущественно классов Рим­ского, Лядова и Глазунова. Из этой группы, насчитывавшей несколько десятков музыкантов, особенно яркими дарова­ниями обладали Михаил Мильнер, Иосиф Ахрон, Михаил Гнесин и Крейн.

Михаил-Миша Мильнер (1882-1952) был уроженцем украинского местечка Ракитно. О «мальчике-альте» из Рокитно шла слава, как об исключительном музыкальном та­ланте. Это побудило Киевского мецената Льва Бродского дать ему стипендию, благодаря которой Мильнер мог по­лучить музыкальное образование в Киевском музыкальном училище и затем совершенствоваться в Петербургской консерватории, в классах Лядова и Глазунова. По оконча­нии курса Мильнер стал дирижером хора петербургской главной хоральной синагоги. Его «Ин хедер» и псалм «Ад оно адошэм!» положили основу стилю т. н. «Новой еврей­ской школы в музыке». Мильнер написал чудесную литур­гическую композицию «Унсанэ токэф», вокальную сюиту на слова Переца, в которой «Танц, мэйдэлэ, танц!» — представляет собой шедевр. Опера Мильнера «Небеса пы­лают» была поставлена в 1926-м году в Ленинграде и вы­держала ряд представлений. Речитативы Мильнера постро­ены на традиционных «невмах», составляющих основу кантиляционного чтения Торы. Мильнер написал музыку для ряда театральных постановок, в частности для «Сна Якова» и «Голема» в постановке «Габимы» и для театров на идиш. Мильнер был одно время дирижером украинского театра в Харькове. Мильнер был самым оригинальным талантом среди композиторов, группировавшихся вокруг петербург­ского О-ва Еврейской Народной Музыки. В своих песнях, романсах, фортепианных пьесах он первый заговорил на своеобразном музыкальном наречии, истоки которого коре­нятся в древних молитвенных напевах, в кантиляционном чтении Торы, в хасидских песнопениях и плясках. Сын украинского еврейства, он с детства впитал в себя мелодии древних синагогальных напевов, религиозных и полу-рели­гиозных застольных песнопений хасидов, народных песен улицы еврейской «черты оседлости» и колыбельные песни, которые еврейская мать пела своему ребенку, мечтая о том, что он вырастет если не раввином, то, во всяком случае, ученым по еврейской письменности. Как и русские «куч­кисты» в своей области, Мильнер редко пользовался готовой мелодией из сокровищниц музыкального фольклора еврей­ского местечкового быта, но сам творил мелодии в этом духе. В среде О-ва Еврейской Народной Музыки его не без некоторого основания называли «еврейским Мусоргским».

Плеяда молодых композиторов, группировавшихся во­круг петербургского О-ва Еврейской Народной Музыки, была национально настроена, подобно тому, как были рус­скими националистами Глинка и члены «Могучей Кучки» и их «трабант» Владимир Стасов. При советском строе еврейский национализм в музыке оказался не ко двору. В отличие от Гнесина, Ахрона, Крейнов, — Мильнер в другом стиле музыки не писал. Поэтому его произведения в советский период не издавались и не исполнялись. Среди оставшихся после смерти Мильнера рукописей имеется «Симфония на еврейские темы». Какова судьба его руко­писей, находятся ли они у его вдовы или в государственном нотохранилище, — об этом сведений нет.

Иосиф Ахрон (1886-1943) начал музыкальную карьеру вундеркиндом скрипачом-виртуозом, давая концерты с 11­-летнего возраста. Он был учеником Ауэра по Петербург­ской консерватории, которую окончил в 1904-м году. К О-ву Еврейской Народной Музыки Ахрон примкнул из внутрен­него побуждения писать музыку в еврейском духе. Уже первые его пьесы для скрипки, «Еврейская мелодия» и «Ев­рейский танец», имели большой успех, и многие именитые скрипачи, включая Яшу Хейфеца, включили их в свой кон­цертный репертуар. В 1915 году Ахрон написал замеча­тельные вариации для рояля на тему «Эйл ивнэ хагалил» с заключительной, мастерски сделанной, шестиголосой фу­гой. Пьеса эта очень эффектна и когда-нибудь еще пробьет себе дорогу в репертуар концертирующих пианистов-вир­туозов.

В начале двадцатых годов Ахрон оставил Россию. Он жил года два в Берлине, где написал и издал ряд новых пьес и затем обосновался в Калифорнии, где и умер 57 лет от сердечного припадка. Ахрон оставил много произведе­ний в рукописях, которые после смерти его вдовы сложны­ми путями были пересланы в иерусалимский университет. Среди произведений Ахрона берлинского периода замеча­тельны «Детская сюита», построенная на «невмах», и ряд романсов; прелестна изящная «Канцонетта», переложенная им и для скрипки. Ахрон написал три концерта для скрипки и оркестра. В американский период Ахрон отдал дань увле­чению Шенбергом, который, кстати сказать, очень высоко ценил его, как композитора. Предвечернее субботнее бого­служение Ахрона — произведение высокого ранга. Ахрон писал музыку не только в «новоеврейском стиле». Среди его произведений имеются сонаты для скрипки и рояля, струнный квартет и многое другое, в которых Ахрон про­явил себя мастером, превосходно владевшим композицион­ной техникой с безукоризненным чувством формы, поэти­ческой фантазией и тонким художественным вкусом. Будем надеяться, что в Израиле найдут путь к изданию оставлен­ного Ахроном ценного музыкального наследства. Когда все его произведения будут изданы, они несомненно будут включены в концертный репертуар скрипачей, пианистов, оркестровых и камерных ансамблей. Иосиф Ахрон был бес­спорно выдающимся композитором.

МИХАИЛ ФАБИАНОВИЧ ГНЕСИН

О М. Ф. Гнесине (1883-1957), крупном русско-еврей­ском композиторе, вышла в Москве, в издательстве «Совет­ский композитор», книжка под названием «М. Гнесин — статьи, воспоминания, материалы».

«Среди выдающихся музыкальных деятелей старшего поко­ления, — говорится в предисловии к этой книге, — одно из первых мест принадлежит Михаилу Фабиановичу Гнесину. Ярко одаренная натура этого самобытного художника и обще­ственного деятеля представляет собой большой интерес не только в силу многогранности его творчества, но прежде всего потому, что его более чем полувековая активная и яркая жизнь в искусстве отразила наиболее сложные процессы в музыкаль­ной жизни России...»

Первые произведения Гнесина относятся к началу на­шего века, когда ему едва минуло двадцать лет. Его романс «У моря» на слова Бальмонта и «Бог солнца, светлый Бог любви» так понравились его учителю Римскому-Корсакову, что тот передал их издательству Беляева для напечатания. За более чем полувековую композиторскую деятельность Гнесин оставил свыше 80 опусов симфонических, оратори­альных, романсов, камерной музыки. Творил он в двух планах — в эклектическом стиле общеевропейской музыки нашего века и в стиле т. н. «ново-еврейской музыки», кото­рый в последние годы вне России называют «средиземно­морским». Из произведений Гнесина первой категории сле­дует упомянуть «Из Шелли», симфонический фрагмент к «Освобожденному Прометею» для большого симфониче­ского оркестра (1906-1908), сонату-балладу для виолон­чели и рояля (1909 г.), которая была исполнена в Москве в 1911-м году знаменитыми музыкантами — Пабло Казаль­сом и Александром Зилоти; а также «Врубель» — симфо­нический дифирамб для оркестра и голоса, «Реквием» для струнного квартета и рояля, «1905-1907» для большого симфонического оркестра с заключительным хором на слова Есенина (1925-1926 гг.); сонату для скрипки и рояля (1928) и многое другое.

В обстоятельном разборе творчества Гнесина в упомя­нутой книжке, композитор Юлиан Крейн пишет: «Гнесин был, пожалуй, единственный среди учеников Римского, уна­следовавший от него драгоценное свойство мелодичности». В конце 1910-х гг. Гнесин, подобно Григу, соприкоснув­шись с родником народного творчества — своего родного еврейского, знакомого с детства, но только теперь худо­жественно осознанного, — обретает новый и яркий источник вдохновения. Первые опыты Гнесина в этой области отно­сятся ко времени возникновения О-ва Е.Н.М. в Петербурге. В своеобразной форме Гнесин применяет стилистические принципы, на которых он был воспитан в школе Римского-Корсакова.

Усиление интереса к еврейскому фольклору, как и во­обще к фольклору Востока, способствовали и поездки Гне­сина в Палестину — в 1914-м году, и затем в начале двад­цатых годов. Кроме ряда превосходных романсов, он напи­сал оперу «Юность Авраама». За полувековую творческую деятельность Гнесин обогатил музыку в новоеврейском стиле серией романсов, фортепианных пьес, произведений камерной музыки, пьес для скрипки, виолончели, симфони­ческой фантазией для большого оркестра «в еврейском роде», песен на слова Бунина («Гробница Рахили») Май­кова, Чурилина, на тексты из «Песни Песней».

Для гоголевского «Ревизора» в постановке Мейерхоль­да Гнесин в 1926-м году написал сюиту «Еврейский оркестр на балу у городничего» — музыкальную жемчужину, свер­кающую веселым юмором. Во многих городах в средней России существовали еврейские оркестры, игравшие на свадьбах, балах и приемах у официальных лиц и помещи­ков. Гнесин подал Мейерхольду идею, которая режиссеру очень понравилась. Пусть — предложил Гнесин — на балу у городничего играет еврейский свадебный оркестр, притом в обычном репертуаре музыкантов на еврейских свадьбах — «Кадрили», «Польки», «Фантазии», «Фрейлихс» и т. п. Эта гротескная музыка очаровательна. Она опубликована в Мо­скве в виде сюиты, которую можно играть и вне сценической постановки. Замечателен также цикл песен Гнесина «К по­вести о рыжем Мотэлэ» (на слова поэта Уткина), который по духу схож с циклом еврейских песен Шостаковича.

Гнесин был, как уже упоминалось, сыном казенного раввина из Ростова-на-Дону. С материнской стороны он был внуком знаменитого когда-то среди русского еврейства «бадхана» Шайки Файфера (Исая Флатсингера). От деда и от музыкально одаренной матери Гнесин унаследовал лю­бовь к еврейскому фольклору. Одну мелодию своего деда Гнесин увековечил в форме пьесы для струнного квартета с кларнетом «На Волыни», написанной в 1938-м году и еще много раньше, — в 1912-м году, в мелодии для скрипки и рояля. После смерти Гнесина остались в рукописи эскизы к опере «Бар-Кохба», на текст поэта С. Галкина.

За своего «Врубеля» Гнесин в 1911 году получил Глинкинскую премию, самую почетную музыкальную премию в России. Он состоял профессором московской и ленинград­ской консерваторий, как и Института имени Гнесиных, в которых воспитал не одно поколение русских композиторов. Он был учителем Хачатуряна и Хренникова. Гнесин оставил ряд научных трудов по музыке, читал доклады и лекции, писал музыку для театра.

В 1900-м году юного Гнесина отказались принять в московскую консерваторию из-за процентной нормы, огра­ничивавшей прием евреев. Через год он поступил в петер­бургскую консерваторию. Лядов дал блестящий отзыв об его композиторском даровании. Гнесин стал учеником Рим­ского-Корсакова и его частым посетителем на дому. Певица Изабелла Врубель, певец Иван Алчевский, пианисты и ди­рижеры М. Бихтер и А. Зилоти были поклонниками твор­чества Гнесина и охотно исполняли его музыку. Алиевский готовился совершить турне по России с исполнением песен и романсов Гнесина, но неожиданная смерть певца (от менингита в 1918-м году) помешала осуществить этот план.

В 1944-ом году музыкант Рэнэ Б. Фишер, писавшая диссертацию на тему «Юмор в музыке», по инициа­тиве известного музыковеда Курта Закса из Колумбий­ского университета, обратилась к Гнесину с просьбой отве­тить на ряд вопросов, связанных с ее темой. На вопрос о том, имитируется или пародируется в его «Сюите» («Му­зыка на балу у городничего») стиль какого-нибудь куль­турно-художественного течения или отдельного компози­тора, Гнесин послал ей пространный ответ. Приведу из него его признание, что «элементы еврейской музыки так овладели моим музыкальным чувством и воображением, что и там, где я не ставил себе заданием поиски еврейского стиля, они стали проступать в моих сочинениях».

Арам Хачатурян пишет о своем учителе:

«Одной из самых сильных сторон Гнесина-композитора яв­ляется ярко-выраженный национальный колорит его произведе­ний, что главным образом связано с еврейской тематикой. С потрясающей силой и стилистической целомудренностью Гнесин отобразил подлинно-народные еврейские интонации и харак­терные психологические особенности. Проникновение в народ­ные интонации было у Гнесина столь органичным, что он мог, не используя подлинных напевов, создавать такие поэтические песни в стиле народных импровизаций, как «О нежном лице ее» или «Песня странствующего рыцаря» для виолончели и др.... — Когда я стремился (пишет Хачатурян) к утверждению настой­чиво слышимых мною интонаций и гармоний народной армян­ской музыки, Михаил Фабианович, как чуткий педагог, почув­ствовал, понял и поддержал во мне это народное начало. И если признано., что в моем творчестве родное армянское является ценным качеством, я считаю, что развитию этого начала я обя­зан в первую очередь Михаилу Фабиановичу Гнесину».

После смерти Гнесина советский музыковед Р. Глазэр писал в «Советской музыке» (№5 за 1957-й год), что «про­должая великие традиции русских классиков, Гнесин внес много ценного в советскую музыкальную культуру».

Музыкальный талант Гнесиных был наследственным. Помимо упомянутого деда Шайки Файфера, мать компози­тора была музыкально одарена, превосходно пела. Одна из ее сестер была певицей в миланской Ла-Скала. Из девяти детей казенного раввина Гнесина семеро стали профессио­нальными музыкантами, — явление, которое и в музыкаль­ном мире встречается не столь часто.

КРЕЙНЫ

Крейны, как и Гнесины, были семьей профессиональных музыкантов. Отец, Абрам Крейн, был скрипачом, игравшим на еврейских свадьбах, а также усердным собирателем еврейских народных напевов и мелодий. Пятеро Крей­нов стали профессиональными музыкантами. Давид — скрипач, Евгений — дирижер, Александр, Григорий и Юлий — композиторы. Из трех Крейнов композиторов, Алексан­дра и Григория уже нет в живых. Юлиан, сын Григория, проживает в Советском Союзе, где летом 1963-го года отпраздновали его 50-летие.

Григорий и Александр Крейны родились в Нижнем Новгороде, теперешнем Горьком, первый — в 1880 году, второй — в 1883 году. Александр в юности был виолон­челистом. Сочинять он начал в раннем возрасте. Его «Ев­рейские Эскизы», появившиеся в 1910-м году, обратили на себя внимание музыкантов, группировавшихся вокруг О-ва Е.Н.М. Через три года последовала симфоническая поэма «Саломея», в которой, как писал известный музыкальный критик Л. Сабанеев, «наблюдается уже уклон к архаично­сти». Темы современного западно-русского и галицийского еврейства — писал Сабанеев — стушевываются перед обли­ком еврейского ориентального или архаического, музыкаль­ные контуры которого находятся в профилях древних сина­гогальных напевах и тропах. С этого времени в его мело­дику входит напряженный ориентализм, пышная орнамен­тика мелодических профилей, напряженная циклопичность троп и речитативный динамизм напева, что потом стало особенностью стиля музыки Крейна.

В 1921-м году появился «Кадиш», род еврейского «Рек­виема» для тенора, смешанного хора и большого оркестра, имевший в советском союзе большой успех, но впоследствии, как «несозвучный духу времени», больше не исполнявшийся. Затем, в 1922-м году последовала фортепианная соната, несколько перегруженная импрессионистской гармонией, за­мечательное произведение, которое когда-нибудь еще заво­юет себе почетное место в репертуаре концертирующих пианистов-виртуозов. Его перу принадлежат также роман­сы в еврейском духе из «Песни песен», «Газеллы», музыка для театральных постановок «Габимы», «Еврейского Ка­мерного театра» (музыка к «Ночи на старом рынке» — ше­девр) и др.

Крейн отдает дань режиму. Он пишет «Траурную оду на смерть Ленина», в которой звучит мелодия «Интерна­ционала» (ода эта была исполнена в Америке Стоковским).

Он написал также симфоническую «Рапсодию» на слова из речи Сталина. В последние годы жизни Крейн написал оперу «Загмук» на «революционный вавилонский сюжет», в кото­рой он имел возможность дать волю своему ориентализму.

В 1938-м году Крейн впервые обратился к балетному жанру. До того он написал «Танцевальную сюиту» и «Пляс­ки» для рояля. Его музыка к балету «Лауренсия» по драме «Овечий Источник» Лопэ да Вэга продолжает иметь исклю­чительный успех. — Музыка «Лауренсия» — писал совет­ский обозреватель — яркая, темпераментная. С первых же звуков оркестрового вступления, с первого танца и до конца спектакля слушатель-зритель во власти своеобразной красоты испанских мелодий и ритмов. Музыка балета Крей­на не утрачивает силы своего воздействия и в концертном исполнении, где слушателя восхищают яркость мелодии, сочность гармонического языка, национальная характер­ность, мастерская разработка тематического материала. В основу некоторых сцен балета были положены народные напевы, но за немногими исключениями, музыка балета — оригинальное создание композитора, опиравшегося на бо­гатство народной испанской музыки.

Балет Крейна «Лауренсия» был написан для ленинград­ского театра имени Кирова. Он утвердился в репертуаре театра и живет на сцене и поныне. Балет был дан и в Москве в Большом Театре.

Григорий Крейн, брат Александра, был учеником Глиэра и Регера. Он написал «Рапсодию» для кларнета и сим­фонического оркестра, цикл «Песен о Ленине», много ка­мерной музыки, две симфонии, скрипичный концерт, два фортепианных концерта, но все это почти не исполняется вовсе, или весьма редко.

Юлиан Крейн, сын Григория, начал свою композитор­скую деятельность вундеркиндом, что бывает очень редко. В Москве его Прелюдии для рояля и соната были напечата­ны, когда композитору было всего десять лет. Когда ему минуло 13, отец отправился с ним в Париж для продолже­ния музыкального образования. Учился он у Поля Дюка. Дариус Мийо и Хоннегер нашли его исключительно та­лантливым. Юлию Крейну было 18 лет, когда в концертах Казальса в Барселоне исполнялся его виолончельный кон­церт. В Советском Союзе этот концерт играет Ростропович. В 1932 году отец и сын Крейны вернулись в Москву, где Юлий состоит профессором по композиции. Он плодовитый композитор и его произведения часто исполняются. Em фортепианные пьесы играли такие большие пианисты, как Гилельс и Нейгауз. Юлиус Крейн — сам превосходный пианист и часто выступает в качестве исполнителя своих пьес. Он и превосходный музыковед, опубликовавший инте­ресные работы о Дебюсси и Равеле.

«Три Крейна, — писал в «Новом Русском Слове» Леонид Сабанеев, — чувствовали себя еврейскими национальными му­зыкантами, выполнявшими роль пионеров по созданию нацио­нального искусства. Если эта роль им не удалась на русской территории, то не по их вине, а потому что идеологические со­ображения совершенно внехудожественного порядка признали их национальное направление ненужным, вредным и колеблю­щим устои строя — безотносительно к их дарованию, которое бесспорно».

ВЕПРИК, ФАЙНБЕРГ И ДРУГИЕ

Александр Веприк, который уже скончался, был поль­ским евреем, уроженцем Лодзи, но вся музыкальная дея­тельность его прошла в России. Он совершенствовался в композиции у Мясковского в московской консерватории, где впоследствии сам стал профессором. Веприк писал му­зыку в обоих планах — в стиле французских импрессио­нистов (Дебюсси и Равеля) и Скрябина, и в «ново-еврей­ском» стиле. Его «Песни и танцы гетто» для оркестра имели большой успех и в Америке, — где их исполнял Тосканини. В 30-х годах произведения Веприка в Совет­ском Союзе имели большой успех. В «Песне ликования» Веприка симфонически развита песня о Котовском, напи­санная им в духе украинской народной музыки. В парти­туру вплетена также интонация напева «По долинам и по взгорьям».

Самуил Файнберг, тоже уже скончавшийся, был боль­шим пианистом и часто исполнял Баха. Вместе с тем он был в московской консерватории одним из самых значитель­ных педагогов по роялю. Файнберг был и музыкальным творцом высокого калибра. Его семь сонат для рояля и цикл романсов на слова Пушкина, как и чувашские песни, высоко ценимы в России. Следует отметить, что евреи-ком­позиторы внесли значительный вклад в музыкальную куль­туру национальных меньшинств. Гнесин, Веприк, Крейны и др. немало помогли развитию музыкальной культуры Кир­гизии, Башкирии, Туркестана, Азербайджана, Туркмении.

Перечисленными именами не исчерпывается роль ев­реев-композиторов в музыкальной культуре Советского Со­юза. К этому перечню надо прибавить еще других музы­кантов, еврейское происхождение которых сомнений не вызывает, как, напр., Юлию Вайсберг, невестку Римского-Корсакова; Юлия Мейтуса — автора оперы «Молодая Гвар­дия»; Адмони (на иврит означает — красный) ленинград­ского композитора, автора нескольких опер; скончавшегося в 1963 году Б. С. Шехтера — талантливого автора детских песен; А. Агана — композитора балетной музыки; Бориса Арапова — автора Таджикской сюиты; Аркаса — автора оперы «Катерина»; Аустера — автора музыки для народ­ных инструментов. Кроме них, Л. Белкин, известный обра­боткой народных песен, Берлинский — автор музыки для театра, Брусиловский — автор киргизской оперы — также музыканты еврейского происхождения.

В последние годы выдвинулся композитор М. Вайнберг, польский еврей, последнюю четверть века проживающий в Советском Союзе. Его симфониетты, скрипичный концерт, пьесы для рояля исполняются очень часто. Играет его произведения и такой мастер, как Гилельс. — В националь­ных истоках творчества Вайнберга — пишет обозреватель ежемесячника «Советская Музыка» (№ 8 за 1961 г.), в его музыке сочетаются элементы в основном русской, но, также и польской и еврейской песенности. Вайнберг глубоко ощущает красоту протяжной народной русской песни. Су­щественным составным элементом мелодики Вайнберга являются попевки, основанные на еврейском фольклоре. Естественно вкрапленные в музыкальную ткань, они при­дают стилю композитора своеобразные индивидуальные черты. На концерте второго пленума правления союза ком­позиторов С.С.С.Р. и Р.С.Ф.С.Р. были исполнены скрипич­ный концерт и симфониетта Вайнберга, что считается боль­шой честью.

Об упомянутом выше Борисе Шехтере советские му­зыковеды писали, что он был автором опер и симфоний, камерных произведений, театральной музыки. Его опера «Пушкин в изгнании», его «Туркмения», симфонические поэмы «Узница» и «Слушай», опера «1905-й год» и другие произведения «вписали славные страницы в историю совет­ской музыки» — отметила советская печать после его преж­девременной смерти. .

ИСААК ДУНАЕВСКИЙ И БРАТЬЯ ПОКРАСС

В истории советской оперетты и создания массовой народной песни евреи-композиторы и исполнители-дириже­ры, постановщики, актеры занимают, выражаясь советским языком, «ведущее» положение. В оперетте одно из первых мест принадлежит скончавшемуся в 1955 году композитору и дирижеру Исааку Осиповичу Дунаевскому, автору десятка оперетт, музыки к кинофильмам, создателю ряда попу­лярных советских песен (как «Широка страна моя род­ная», «Ой, цветет калина»).

Дунаевский родился в Лохвице, Полтавской губернии, в семье, все члены которой были музыкально одарены. Осип Дунаевский — отец был певцом-любителем. Он особенно любил украинские песни, как и еврейские. Мать Дунаевского пела небольшим, но приятным, мелодичным голосом. Дядя Дунаевского — Самуил превосходно играл на гитаре, ман­долине и на гармонике-концертино. Из братьев композитора двое стали хоровыми регентами и двое — театральными капельмейстерами.

Семья из Лохвицы переехала в Харьков, где Дунаев­ский в 19 лет окончил консерваторию по скрипке, в классе Иосифа Ахрона. С 1924-го года Дунаевский проживал в Москве и Ленинграде. Им создана музыка к таким попу­лярным кинокартинам, как «Веселые ребята», «Цирк», «Волга-Волга», «Вратарь», «Светлый путь», «Дети капита­на Гранта» и др. И. О. Дунаевский был создателем первых оперетт на современные советские темы, как «Золотая доли­на», «Вольный ветер», «Сын клоуна». Он пользовался при­знанием в официальных кругах, был депутатом Верховного Совета РСФСР, автором боевых маршей и песен, распева­емых в армии и флоте.

Песни Дунаевского отличаются «жизнелюбием, дерзо­стью, молодым неуемным весельем» — отмечают в совет­ской печати. В Нью-Йорке мы слышали его песню «Ой цве­тет калина» в театре «Березка». В этой песне нельзя не по­чувствовать еврейской метрики и мелодии.

«Мы слышим в музыке Дунаевского, — писал цитированный нами выше музыковед Н. Нестьев, — отзвуки самых разных бытовых жанров — от городского романса, частушки, водевиль­ных куплетов до концертного русского вальса и революционно­маршевой песни. Дунаевский отлично знал секреты интонацион­ных переплавок и смелых жанровых превращений. Так печаль­ный напев старой фабричной песни превращался у него в муже­ственную, ритмически строгую мелодию «Песни о Каховке», а раздольная городская песнь «По Дону гуляет» послужила ос­новой для стремительно-плясовой «Молодежной» из «Волги-Волги».

Известный музыковед Борис Асафьев (Игорь Глебов) говорит о «силе воли, проницательности, таланте и мастер­стве Дунаевского», который пересоздал массовую песню. Он брал старое и придавал ему новый дух и вид.

В области создания массовой песни велика также роль двух братьев Даниила и Дмитрия Покрасс. «Красноармей­ская», «Марш Буденного», «Если завтра война», «Тракто­ристы» — песни обоих братьев Покрасс, сыновей еврейской семьи уроженцев киевского Подола — пользуются широким признанием и популярностью.

Кроме них выдвинулись в области оперетты и народ­ной песни в советской России и следующие музыканты-евреи: Матвей Блантер — автор оперетт «На берегу Аму­ра», «Катюша», «Партизан железняк» и массовых песен; Заславский — автор оперетты «Соловьиный сад»; С. Кац — автор оперетты «Взаимная любовь»; Зиновий Компанеец (композитор «Габимы», — автор популярных песен); 3. Левина — автор «Кавалерийской»; авторы песен и опе­ретт Натан Леви, Илья Ковнер, Клара Кацман, Осип Сандлер и др.

Высок процент евреев и среди советских музыковедов. А. Алыпванг, Израиль Нестьев, Л. Мазель, Л. Баренбойм, Мильштейн, Рабинович и другие обогатили музыковедче­скую литературу ценными работами и монографиями. Осо­бенно ценны двухтомный труд Баренбойма об Антоне Ру­бинштейне и упомянутая монография Нестьева о Прокофье­ве.

В заключение об исполнителях камерной музыки. Квар­тет имени Глазунова состоит из четырех евреев — Лука­шевич, Ружанский, Гинцбург и Могилевский. Московский камерный оркестр, созданный и управляемый Рудольфом Баршаем в его турне по Америке в сезоне 1963 года, с обо­ими Ойстрахами в качестве солистов, был сенсацией музы­кального сезона.

Не впадая в преувеличение, можно сказать, что в обла­сти исполнительной, евреи-виртуозы в Советском Союзе занимают «ведущее» положение. В области музыкального творчества такие композиторы, как Михаил Гнесин, Алек­сандр Крейн, Веприк, Файнберг, вписали интересную стра­ницу в историю музыкального творчества в России в совет­ский период. В области массовой песни и оперетты Дунаев­ский, братья Покрасс и другие числятся в первых рядах. В области распространения музыкального образования «Ин­ститут имени Гнесиных» занимает выдающееся место, как и писатели и исследователи-евреи.

ГЕРШОН СВЕТ. ЕВРЕЙСКИЙ ТЕАТР В СОВЕТСКОЙ РОССИИ (Еврейский Камерный Театр и «Габима»)

I. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ КАМЕРНЫЙ ТЕАТР

Не звучит ли парадоксом тот факт, что два самых зна­чительных во всей истории еврейского театра коллектива возникли и просуществовали ряд лет на территории Совет­ского Союза, да еще в качестве государственных театров, пользующихся материальной поддержкой власти?

Театр «Габима», спектакли которого шли на языке Библии, и Еврейский Камерный Театр, спектакли которого давались на идиш, — два еврейских театра, во время своих гастролей заграницей, завоевавшие мировое признание, — были основаны в Ленинграде и Москве. Еврейский Камер­ный театр просуществовал в Советской России больше четверти века, а «Габима» свыше шести лет.

Выехав в 1926 году заграницу на гастроли, «Габима» в Советский Союз уже не вернулась. Еврейский Камерный Театр после своих гастролей в Западной Европе в 1928 году, вскоре вернулся в Россию, потеряв, однако, своего основателя и режиссера А. Грановского, ставшего невоз­вращенцем.

При народном комиссариате по делам национальностей, во главе которого находился Сталин, в начале 1918 года возник Еврейский Комиссариат, при котором уже в первые недели был создан театральный отдел. Этот отдел стал группировать вокруг себя элементы, причастные к еврей­скому театру.

В художественной жизни Москвы и Петрограда тогда царила эпоха всякого рода студий — театральных, музы­кальных, живописи, скульптуры, декоративного искусства и т. п. Еврейскому Комиссариату удалось привлечь в ре­жиссеры Александра Грановского, ставшего руководите­лем еврейской театральной студии в Петрограде. В мире еврейской культуры Грановский был новый человек. Уро­женец Риги, он был связан с русской и немецкой культурой. Свою театральную деятельность он начал в немецком, а затем в русском театре.

В январе 1919-го года состоялись первые выступления еврейской театральной студии: «Слепые» Метерлинка (по­становка Грановского, музыка Иосифа Ахрона, декорации А. Бенуа), «Грех» Шолома Аша (постановка Грановского, музыка С. Розовского). В июле 1919 года были поставлены «Амнон и Тамар» Шолома Аша с музыкой Розовского, «Строитель» Михоэлса с музыкой Моргуляна и затем «Уриэль Акоста» в постановке Унгерн-Штернберга, в де­корациях Добужинского, с музыкой Розовского. Как пи­сал в «Красной Ниве» критик М. Загорский, это был «уче­нический период искательства форм еврейского театра, чреватый ошибками и пленением чуждыми и далекими вли­яниями западно-европейского театра в его позднейшей мо­дернистско-символической формации».

В 1920-м году еврейская театральная студия перееха­ла в Москву. 1-го января 1921 года она поставила «Вечер Шолом Алейхема» в постановке Грановского, в костюмах и декорациях Марка Шагала и с музыкой Иосифа Ахрона. — «Театр — писал Михоэлс — оказался аккумулятором лучших творческих сил. К нему тянулись художники, му­зыканты, писатели, общественные деятели». Еврейский Ко­миссариат раздобыл помещение возле Никитской с зри­тельным залом на 120 мест и обеспечил театру нужные для существования средства. Марк Шагал, тогда уже входив­ший в известность, расписал стены фойе. В том же 1921-м году поставили «Перед рассветом» А. Вайтера, «Бог ме­сти» Шолом Аша, «Мистерию Буфф» Маяковского и в ап­реле 1922 года заново поставили «Уриэля Акосту». Пьесу Гуцкова Грановский ставил в декорациях и костюмах На­тана Альтмана и в музыкальном обрамлении С. Розовского.

2 декабря 1922-го года Еврейский Камерный Театр поставил старую пьесу «Колдунья» отца еврейского театра Гольдфадена (в режиссуре Грановского, декорациях Иса­ака Рабиновича и е музыкой Ахрона). Эта постановка вы­звала сенсацию в Москве, а затем и во время гастролей за границей в Берлине, Вене и Париже.

Этот спектакль, как и другие постановки: «200.000», «Ночь на старом рынке», «Беньямин Третий» и «Труадэк» я имел возможность видеть весной 1926 года в Берлине в «Театер дэс Вестене». Спектакли эти стали событием тог­дашнего театрального сезона 1928 года в Берлине. О них весьма требовательная берлинская критика писала в во­сторженных тонах, превознося режиссерское искусство Грановского, виртуозную актерскую игру Михоэлса и Зускина, чудесное музыкальное обрамление Ахрона, Крейна, Пульвера и красочные декорации и костюмы Альтмана, Ра­биновича и Фалька.

Однако при всей изощренности и богатстве режиссер­ской фантазии Грановского в каждой постановке еврей­ского Камерного Театра давала себя чувствовать в изве­стной мере тенденциозность, стремление очернить дореволюционный быт еврейского местечка и высмеять приемы дореволюционного еврейского театра, его романтизацию и идеализацию местечкового уклада. Подчеркнуть элемен­ты социального неравенства, сатирически изображать ме­стечковых «богачей» и раввинов, в своих «личных интере­сах» якобы державших еврейские массы в темноте и неве­жестве, чтобы легче было их «эксплуатировать», — тако­ва была дань навязанной извне еврейскому театру комму­нистической идеологии, созвучной духу советского режима.

Быт еврейских местечек Волыни, Подолии, Литвы, Польши, в которых до первой мировой войны проживали миллионы евреев, — и из среды которых вышли крупные мыслители, яркие поэты и одаренные писатели, как Бялик, Черниховский, Шолом Алейхем, Перец, Менделе Мойхер Сфорим и др. — был мало знаком западноевропейскому и особенно нееврейскому зрителю. Европейские критики вы­соко оценили несомненную красочность спектаклей, вирту­озность актерской игры, богатство режиссерской фанта­зии, чудесные музыкальные обрамления, задушевные тра­диционные песнопения и характерные народные танцы. Но они не могли заметить ни тенденциозности, а порой карикатурности и кощунства в изображении традиционного ев­рейского быта. И в результате со спектаклями Камерного театра на Западе и отчасти в самой России произошло нечто, напоминающее библейский рассказ о пророке Ва­лааме и моабитском царе: проклятие превратилось в бла­гословение...

Гольдфаденскую оперетту «Колдунья», в течение поч­ти сотни лет пользовавшуюся популярностью среди еврей­ских масс Восточной Европы, Грановский превратил в те­атральный карнавал. «Колдунья» — пишет Иосиф Шейн, режиссер, входивший в труппу Еврейского Камерного те­атра, в своей книге о еврейском театре, — шла в стиле итальянской комедии дель-арте». В этой пьесе впервые выдвинулись два больших актера: Михоэлс в роли Гоцмаха — не то Арлекина, не то Фигаро, и Зускин в роли Колду­ньи. В роли Гоцмаха Михоэлс уже наметил основные чер­ты Шолом-Алейхемовского «человека воздуха» Менахем-Менделя, ставшего синонимом непрактичного местечково­го мечтателя, живущего вне всякой реальности. Михоэлс также гениально воплотил Шолом-Алейхемовского Мена­хем Менделя в замечательном фильме «Еврейское сча­стье». Мне, одному из немногих, привелось увидеть этот фильм во второй половине 20-х годов в советском посоль­стве в Берлине, когда нас, иностранных корреспондентов антикоммунистических еврейских и нееврейских газет, еще приглашали на официальные приемы при Крестинском (позже в Москве расстрелянном).

В «Колдунье» в постановке Еврейского Камерного Те­атра высмеивается религиозный быт, еврейский национа­лизм, а в музыке переплетаются традиционные мелодии молитвы Судного дня с церковным песнопением «Господи Помилуй», чтобы одним ударом осмеять и еврейскую, и православную литургию. В Москве, рассказывает И. Шейн — первые спектакли «Колдуньи» вызывали протесты ча­сти зрителей, которых шокировала издевка надо всем, что в дореволюционном быту было святым для еврейских на­родных масс.

Большим успехом пользовалась и комедия Шолом-Алейхема «Большой выигрыш» — «200.000». Тут, в большей мере, чем в других постановках Грановского, режиссер явно выполняет «социальный заказ», подчеркивает царив­шее в местечке социальное неравенство, рисует пропасть между «богачами» и «кабцанами», Грановский явно стре­мится удовлетворить патологическую неприязнь ко всему прошлому еврейства тогдашнего редактора коммунистиче­ского «Эмеса» М. Литвакова, требовавшего от еврейского театра «марксистского» подхода и безоговорочного охаи­вания дореволюционного быта. Литваков погиб в конце 30-х годов в сталинском застенке... Шолом-Алейхемовский искрящийся юмор Грановский оставил только для изобра­жения народа, для массовых сцен. Когда Шимэлэ Сорокер возвращается бедняком к разбитому корыту, — он сам ликует и с ним ликует весь бедный люд в массовом экс­прессионистском танце. В то время, как местечковые бо­гачи поданы, как марионетки, а сцена бала у богача Фай­нера, купца первой гильдии, поставлена в грубо сатириче­ском духе.

Спасла постановку виртуозная игра Михоэлса, давше­го замечательную фигуру Шимэлэ Сорокера, для которого неожиданное превращение в богача Семена Макарыча, как и последующая потеря всего богатства, — были фантастическим сном. И талантливый Зускин в роли «шадхена» Со­ловейчика не меньше Михоэлса очаровывал зрителя. Те­атральная Москва шла на этот спектакль прежде всего для того, чтобы насладиться мастерской игрой этих акте­ров. «200.000» почти 25 лет не сходили с подмостков театра.

В 1925 г. Еврейский Камерный театр поставил «Ночь на старом рынке» — поэму Переца. В Берлине эта поста­новка имела исключительный успех. Альфред Керр, в те годы влиятельный театральный критик, захлебывался от восторга по поводу этого спектакля.

Большому художнику Перецу не всегда удавалось во­плотить свои символы и видения в сценические образы. Десять месяцев потребовалось театру на подготовку этой постановки. Было проведено свыше 250 репетиций. Режис­сер Грановский дал своей фантазии широкий простор. У него мертвые встают из могил, доживают на сцене то, что не дано было им при жизни.

С эстетической точки зрения в этой постановке нема­ло было спорного, но в целом спектакль потряс зрителей. Это был Реквием старому миру, осужденному историей, — пишет Шейн. На сцене двигались вышедшие из могил быв­шие «клезмеры», хасиды, странники, торговцы, уличные женщины. Соответственно и декорации Фалька вызывали жуть. Служка призывает тени мертвецов в синагогу. Ос­новной текст Переца послужил режиссеру канвой для по­становки, в которую он вплел и новые персонажи, и доба­вочные тексты. На фоне поэмы Переца театр создал «тра­гический карнавал», состоящий из двух элементов — уми­рающего города и «ожившего кладбища», — писал о спектакле обозреватель московской «Правды». Немало со­действовала успеху этого спектакля чудесная музыка мо­сковского композитора Александра Крейна (1885-1951). Грановский ввел в пьесу Переца роль второго «бадхона», благодаря чему на сцене заблистал дуэт актеров-виртуо­зов Михоэлса и Зускина. В Москве за эту постановку впо­следствии обвинили Грановского в «формализме и мисти­цизме» ...

Особо следует отметить прекрасный спектакль «Веньямин Третий» — инсценировку повести «дедушки еврей­ской литературы» Менделе-Мойхер Сфорим. Это повесть о том, как местечковый Дон-Кихот Веньямин в сопровож­дении своего Санчо Панса Сэндэрл «ди идэнэ» (женопо­добный) отправляются в путь «к берегам Иордана». Они идут в поисках «страны красных евреев и десяти колен израилевых», в страну мечты, в Эрец Исроэл, в «Иерушалаим». Мечтатель Веньямин терпеливо переносит все не­взгоды пути. Санчо Панса — Сэндэрл при каждом затруд­нении зовет своего «партнера и господина» вернуться об­ратно в родную Тунеядовку, — туда они и возвращаются, не дойдя дальше соседней деревни. В этой постановке Гра­новского, еще в большей мере, чем в других, сказалась упомянутая выше аналогия с библейской легендой о Ва­лааме. В «Веньямине Третьем» Грановский высмеивает ро­мантические мечты героев пьесы. Но зритель воспринимает пьесу по-иному. Его чаруют тоска «мечтателей гетто» по Эрец Исроэл, по Иерусалиму, чудесные народные напевы (музыка Пульвера), красочные декорации (Фалька), и, ко­нечно, прежде всего замечательная игра Михоэлса — Веньямина и Зускина — Сэндэрл. Мечты жителей убогой Тунеядовки у речки Гнилопятовки о берегах Иордана глубоко трогали взволнованных зрителей.

«Веньямин Третий» был последним триумфом режиссе­ра Грановского.

После того, как Грановский остался в западной Евро­пе, во главе театра стал Михоэлс, при котором был постав­лен ряд пьес: «Глухой» Бергельсона, «Нит гедайгет» Мар­киша и др. В 1935 году театр поставил «Короля Лира» с Михоэлсом в заглавной роли. В этой роли Михоэлс произ­вел огромное впечатление в театральном мире России. Ви­девший его в «Короле Лире» знаменитый английский ре­жиссер Гордон Крэг сказал, что «со времени Ирвинга он не запомнит такого актерского исполнения, которое бы его так потрясло, как Михоэлс в роли короля Лира. В Анг­лии — добавил он — до сих пор нет подлинного Шекспира на театре, и может быть потому, что у нас нет такого актера, как Михоэлс».

«Король Лир», по определению К. Рудницкого, автора предисловия к книге «Михоэлс» (Статьи, беседы, речи, вос­поминания о Михоэлсе), вышедшей в Москве в 1965 году, — был «вершиной актерского искусства Михоэлса». Но большой актерской удачей явились и другие созданные им сценические образы: в частности, образ Зайвла Овадиса в пьесе П. Маркиша «Семья Овадис», поставленной в 1937 г., и Тевье в спектакле «Тевье молочник», поставлен­ной по Шолом-Алейхему в 1938 году. Шолом-Алейхем больше, чем другой из еврейских классиков, наложил пе­чать на актерское и режиссерское творчество Михоэлса: инсценировки «Блуждающих звезд» или «Фрейлехс» про­ходили всегда с большим подъемом, вызывая восторги зри­телей. По мнению того же Рудницкого, «труппа Еврейско­го Камерного Театра не блистала выдающимися актерски­ми талантами» и «рядом с Михоэлсом стоял один только

Зускин», его равноправный и постоянный партнер. Неко­торые из критиков чрезвычайно высоко расценивали твор­ческие данные Зускина...

После нападения нацистских полчищ на Россию в 1941 году, Соломон Михоэлс включился в активную обществен­ную работу. Он был избран председателем Еврейского Ан­тифашистского Комитета. Вместе с поэтом И. Фефером он посетил Соед. Штаты Америки, Великобританию и некото­рые другие страны в 1943 году с целью привлечь еврейское общественное мнение Запада в поддержку военных усилий СССР.

По возвращении в Сов. Россию Михоэлс скоро убедил­ся, что если театр, — как выражается в цитированной вы­ше книге К. Рудницкий, — «в конце 30-х и в 40-е годы испытывал сильное, угнетающее воздействие идеологии и практики культа личности», т. е. сталинской диктатуры и произвола, — то после войны этот режим единодержавия вновь с особой яростью обрушился на еврейскую интелли­генцию в Советском Союзе, — как на национально настро­енную, так и на ассимилированную.

Осенью 1948 года, когда началась полоса гонений на еврейское искусство и литературу, был закрыт Еврейский Камерный театр. С. Михоэлс погиб еще раньше: 13 января 1948 в Минске, куда он выехал в качестве представителя Комитета по государственным премиям. До сих пор не вы­яснены ни причины гибели, ни условия, в которых он по­гиб, ни подробности преступления. Тело Михоэлса было перевезено в Москву и 16 января состоялась гражданская панихида и затем похороны, на которых выступали с реча­ми А. Фадеев, режиссер А. Таиров, еврейский поэт Фефер, соратник Михоэлса по еврейскому театру Зускин и др.

Во вступительной статье Рудницкого к книге «Михо­элс» (на стр. 53) мы находим сообщение, что спустя год после гибели Михоэлса погиб и другой из основных акте­ров Еврейского Камерного Театра: «Зускин был в 1949 году беззаконно репрессирован и погиб (т. е. расстрелян) в 1952 году». И дальше: Закрытие театра явилось «актом административного произвола периода культа личности» ...

Так трагически закончилась судьба замечательного ев­рейского театра в Советской России. На совести комму­нистической диктатуры лежит и гибель выдающихся ев­рейских актеров.

С тех пор уже скоро 20 лет, как еврейского театра в Советской России нет. Одно время, особенно в первый пери­од после десталинизации, власть склонна была давать обе­щания вновь допустить издание еврейской газеты, сущест­вование еврейского театра, литературы, народной школы и пр. Но в атмосфере продолжающихся до сих пор дискри­минаций и других проявлений антисемитизма, об этих обе­щаниях легко забывали.

II. «ГАБИМА»

Первый театральный коллектив по имени «Габима» («Сцена»), дававший спектакли на иврит, возник в Бело­стоке в 1912 году. Основателем и руководителем «Габимы» был Наум Цемах, преподаватель иврит, человек неуемной энергии, фанатик театра на языке Библии. Год спустя белостокская труппа демонстрировала свое искусство на 11-м сионистском конгрессе в Вене, поставив пьесу Осипа Ды­мова «Вечный Странник». Художественный успех был до­вольно большой, но материальные результаты — плачевны. Члены труппы задолжали в отелях и не имели средств на проезд в Белосток. Отправился туда один Цемах. Он собрал среди друзей кой-какую сумму и «выкупил» своих погорев­ших коллег-актеров.

Четыре года спустя в Москве — это было уже в дни февральской революции, — тот же Цемах сгруппировал вокруг себя семь одаренных юношей и девушек, снял по­мещение на Каменном Мосту, вывесил дощечку с надписью «Габима», и с этой группой начал студийную работу. Было нетоплено, сидели в шубах и валенках. Сквозь обледенев­шие окна едва пробивался дневной свет. Охваченный мыс­лью создать в Москве театр на языке Библии, Цемах сумел не без труда раздобыть поддержку этой казавшейся уто­пической идее со стороны видных деятелей театра и лите­ратуры, в том числе К. С. Станиславского, Максима Горь­кого и даже большевика А. Луначарского.

Скоро студийская группа Цемаха перекочевала в двух­этажный особняк, принадлежавший одному купцу на Ниж­ней Кисловке № б. Там же нашлись помещения для лекций и репетиций, и небольшой зал на 100-120 мест для будущих спектаклей.

Станиславский проявил горячую симпатию к необыч­ному начинанию и согласился прочесть членам студии «Га­бимы» ряд лекций. Для дальнейшего обучения молодых эн­тузиастов актерскому искусству, Станиславский дал им од­ного из своих талантливых сотрудников по МХАТу, Е. Б. Вахтангова.

Среди первого состава студии «Габимы» небольшим сценическим опытом обладал только Цемах и отчасти Ме­нахем Гнесин, который тоже был участником белостокской «Габимы», а также Давид Варди-Розенфельд, выступавший с успехом по провинции с «вечерами юмора». Все осталь­ные участники никогда раньше на сцене не выступали. По­этому для первых сценических шагов этой молодежи Вах­тангов наметил несколько одноактных пьес (Переца, Бер­ковича и друг.). Этот сборный спектакль назвали «Нэшэф Берейшит» (Праздник начала). Он был сначала показан близким друзьям театра, затем и публике. Это было в 1918 году. Уже в этих одноактовых пьесах заблистал талант молодой Ханы Ровиной, которая вскоре прославилась, как одна из лучших актрис нашего времени. Скоро выяснилось, что в Цемахе заложены зачатки актера высокого класса. Восторг вызвала бурно-пламенная Шошана Авивит, кото­рая, однако, вскоре покинула «Габиму». И другие — Гне­син, Варди, Мирьям Элиас, актриса с голосом чудесного тембра, Хаеле Гробер, имевшая сенсационный успех в «По­топе» Бергера, — все они оказались даровитыми, хотя еще весьма незрелыми актерами.

«Вскоре после первых успехов — пишет в своей книге «Габима» один из ее актеров, Бэн-Ари Райкин, перед те­атром встала дилемма. Ведь не только для чисто театраль­ных достижений возникла «Габима», играющая на языке Библии. К чему надо было ей в большевистской Москве со­здавать театр на иврит? Ведь играть можно было на идиш или по-русски. На театре на языке Библии лежит опреде­ленная национальная миссия». И руководители «Габимы» стали искать пьесу, в которой эта «национальная миссия» нашла бы свое выражение. Остановили выбор на пьесе «Вечный жид» Давида Пинского.

«Тема ожидания Мессии и образ Вечного Странника во многом — пишет Бэн-Ари — была созвучна настроениям тех взбаломученных дней, эпохи гражданской войны и ев­рейских погромов на Украине, где одно за другим стира­лись с лица земли местечки, в которых евреи проживали столетиями, создав свой традиционный быт и свои духов­ные ценности» ...

Перед молодыми «габимовцами» была задача: создать спектакль, действие которого разыгрывается в Палестине, в первом столетии нашей эры — в дни разрушения Иеруса­лима и уничтожения еврейской государственности — спек­такль, в котором, наряду с театральным оформлением под­черкивалась бы и национальная сторона трагических пе­реживаний еврейства. Заболевшего Вахтангова заменил Мчеделов, также представитель школы Станиславского. Помимо усовершенствования актерской техники, нужно бы­ло помочь «Габиме» уловить своеобразие восточного ритма и верный тон речи исторической эпохи, от которой нас отделяет свыше 1900 лет.

Этот спектакль «Габимы» мне пришлось видеть уже в Берлине, когда труппа «Габимы» приехала туда на гаст­роли. Это был очень красочный спектакль, в котором акте­ры в сцене на восточном базаре при продаже своих това­ров пользовались напевом, построенном на кантелляционном чтении Торы. Ровина в ее плаче по разрушенному храму буквально потрясала зрителей.

После «Вечного Жида» вся театральная Москва заин­тересовалась «Габимой». Когда Евсекция открыла поход против «Габимы», требуя закрытия театра, «националисти­ческого и анти-советского», Горький и Луначарский высту­пили в ее защиту. За подписями Станиславского, Немиро­вича-Данченко, Шаляпина, Волконского и других знамени­тых деятелей театра Ленину был отправлен меморандум, в котором было сказано:

— «Русское искусство в долгу перед евреями, которые в эпоху царизма, из-за бесправия и притеснений, были ли­шены возможности развить свое национальное творчество. На высших ступенях художественное творчество общече­ловечно, но оно не всегда коренится на собственной почве, и в своеобразии и многокрасочности художественных форм главное обаяние и притягательная сила искусства. Язык не может быть ни буржуазным, ни пролетарским, ни реакци­онным или прогрессивным. Язык — средство выражения человеческих мыслей. Нельзя заставить актера играть на языке, не созвучном его душе, не гармонирующем с персо­нажем, который актер воплощает. Важно, чтобы игра и сценическое воплощение нашли отклик в душах зрителя, и этого «Габима» достигает» ...

Ленин сделал пометку на меморандуме, что надо «Габиме» дальше дать возможность существовать. Помогла и статья Горького, писавшего, что еврейский народ вправе гордиться «Габимой». Станиславский сказал, что «еслиб не его седины, он стал бы изучать иврит», что «он счастлив, что внес свою скромную лепту и поддержал идею создания театра на этом чудесном языке».

После «Вечного Жида» труппа стала работать над по­становкой «Дибука» С. Ан-ского в мастерском переводе Бялика. Прочтя по-русски пьесу Ан-ского, Вахтангов при­шел в восторг. Ан-ский свою пьесу первоначально написал по-русски и предложил ее для постановки Московскому Ху­дожественному Театру. Станиславский, однако, считал, что актеры «Габимы» лучше передадут своеобразие «Ди­бука», чем актеры МХТа. Руководитель «Габимы» Цемах приступил к постановке «Дибука». Но для этого пришлось увеличить состав труппы. Приняли новых 15 студийцев, которым был прочитан курс лекций по театру, которых обучали также иврит и ряду предметов, связанных с теат­ральной техникой.

«Дибук» «Габимы» стал театральной сенсацией в ми­ровом масштабе. На генеральной репетиции «Дибука» при­сутствовали Станиславский, Качалов, Москвин, Мейер­хольд, Михаил Чехов, Шаляпин, Горький, Марк Шагал. Та­нец нищих во втором акте вызвал подлинную овацию. Но и после сенсационного успеха «Дибука» борьба евсекции против «Габимы» продолжалась. Еврейские коммунисты добивались закрытия театра, как «сионистского гнезда». Вопрос о судьбе «Габимы» неоднократно обсуждался на митингах, на которых, однако, число сторонников «Габи­мы» значительно превышало ее противников из евсекции и газеты «Эмес». На этих митингах неизменно выступал Нахум Цемах, ратовавший за право «Габимы» играть на языке Библии с его своеобразным ритмом и исключитель­ной звуковой красочностью. Такие пьесы, как «Вечный Жид» — говорил он — на иврит звучат неизменно вырази­тельнее, чем на любом другом языке. Иврит придает поста­новке особый, ни с чем несравнимый колорит.

В конце концов «Габима» победила и была возведена в рагн государственного театра.

Труппа «Габимы» с первых же дней существовала в форме коллектива. Не только все участники коллектива получали равные оклады. Но принцип коллективного уча­стия в руководстве театром распространялся и на чисто художественную часть. Пьесы принимались голосованием членов коллектива. Роли распределялись между актерами не по признаку дарований, а исходя из абстрактного «пра­ва» каждого члена коллектива на участие в пьесе. Матери­альной стороной дела ведал Цемах.

Уход, а вскоре и смерть Вахтангова были для «Габи­мы» большим ударом. Он — пишет Бэн Ари — был для «Габимы» большим счастьем, и то, что он так рано ушел из жизни и оставил нас было истинным несчастьем. В «Дибуке» «Габима», благодаря гению Вахтангова, была вознесена на театральные высоты, на которых ей было трудно удержаться. Пытались привлечь Мейерхольда, но это не удалось. «Габима» находилась в тупике. Не было ни художественного руководителя, не было и подходящей пьесы.

Поставили «Вечный Жид» в переработанном виде с му­зыкой Крейна и в декорациях Якулова. Пьесу ставил Мчеделов. Ровина в роли матери Мессии имела огромный ус­пех. В Ленинграде на гастролях «Вечный Жид» имел боль­ший успех, чем «Дибук». Известный Аким Волынский, как и А. Кугель (редактор «Театра и искусства») высоко це­нили «Габиму». Волынский писал, что «Габима» несет с собой в мир «благую весть о новом еврейском искусстве».

Следующей постановкой был «Голем» известного в Америке еврейского поэта Г. Лейвика, который ставил Вершилов из МХТа, еврей, уроженец Бессарабии, ученик Ста­ниславского и Вахтангова. В «Големе» выдвинулись акте­ры Мескин и Чемеринский. Музыку к пьесе написал Миль­нер. «Габима» перешла в новое здание в Армянском пере­улке, где зрительный зал уже был на 600 мест. Советский Государственный Художественный Комитет, после премь­еры, наложил запрет на постановку «Голема», в которой фигурируют раввины, злые духи, Мессия. После перегово­ров внесли кой-какие изменения, и «Голем» был снова раз­решен.

Следующей после «Голема» постановкой «Габимы» бы­ла пьеса «Сон Якова» Рихарда Бэра Гофмана с музыкой Мильнера и декорациями Фалька. Поставил пьесу режис­сер МХТа Сушкевич. В этом спектакле выдвинулся как пе­вец Изо Голанд, потом перешедший в берлинскую оперу.

Последней пьесой, которую «Габима» поставила в Со­ветской России, был «Потоп» Бергера, в котором выдели­лись комедийная актриса Хаеле Гробер, Барац, Шнейдер и Иткин. «Дибук» в Советской России выдержал всего свыше 300 спектаклей...

24-го января 1926 года труппа «Габимы» покинула Со­ветскую Россию. Первые спектакли за границей состоялись в Риге, откуда началось турне по Европе и Америке, где труппа вскоре распалась. Распад был вызван целым рядом внутренних споров. Часть труппы осталась в Америке во главе с Цемахом. Другая часть с 1928 года осела в Тель-Авиве, где наряду с пьесами израильских авторов ставила также пьесы «бродвейского» жанра. Среди актеров «Габи­мы» Московского периода остались Ровина, Мескин, Бер­тонов и некоторые другие. Инициатор «Габимы» Нахум Цемах скончался в Нью Норке в 1939 году.

Уже первое европейское турне «Габимы» в 1926 году принесло театру большую славу. По поводу представления «Дибука» в Мюнхене Томас Манн сказал, что «впечатле­ние от этого спектакля никогда не изгладится из его па­мяти».

«Нью Норк Таймс», после первого турне «Габимы» по Америке, писал, что «никакой театральный спектакль не проявил столько оригинальности и дерзаний в выделении деталей, как спектакли «Габимы». Наши театры могут по­учиться у «Габимы» искусству «оркестровки». Критик лон­донского «Таймса» писал, что «режиссер, художник, ком­позитор и актеры «Габимы» создали спектакли художест­венной цельности, редкой в театральной действительно­сти».

«Сондей Пикчуриэл» в Лондоне писал: «На спектакле «Габимы» жалеешь, что не владеешь иврит. Это большое театральное событие; эмоциональная игра и художествен­ная законченность «Габимы» достойна кисти Рембрандта».

В. АЛЕКСАНДРОВА. ЕВРЕИ В СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Евреи в советской литературе — многосторонняя те­ма: она обнимает вопрос и о евреях русских писателях, о степени их связанности с еврейством, и об отражении в их произведениях еврейского быта и судеб, и об изме­нении психики еврейства за годы революции; наконец, о вкладе писателей-евреев в русскую литературу совет­ского периода.

При работе над этой темой один факт рано привле­кает внимание исследователя: Февральская революция 1917 года, принеся евреям равноправие, развязала творче­скую энергию русского еврейства. Еврейской культурной жизни открылись возможности широкого развития, про­должавшегося в течение ряда лет и после удушения неза­висимой еврейской общественности, — в условиях исклю­чительного цензурного гнета и политики замалчивания ев­рейского вопроса. Из среды еврейства выдвинулось боль­шое число людей в разных областях культурной жизни страны, в том числе и в современной русской литературе. Заметное участие евреев (Лев Лунц, Вениамин Каверин, Михаил Слонимский, Виктор Шкловский) сказалось уже в первые годы после октября: напр., в литературном содру­жестве «Серапионовы братья», явившемся как бы мостом от дореволюционной русской литературы к литературе со­ветского периода.

В плане личной биографии участие в развитии русской художественной литературы сопровождалось у многих ав­торов-евреев известным отрывом от жизни русского еврей­ства. Тем не менее даже у таких писателей в душе сохра­нились воспоминания раннего детства, связанные с еврей­ским бытом. Илья Эренбург родился в Киеве, в зажиточной еврейской семье. Дед по матери был благочестивым ста­риком «с окладистой серебряной бородой»: «В его доме строго соблюдались все религиозные правила. В субботу нужно было отдыхать» ... Когда будущему писателю было лет пять, его отец переехал в Москву. Но когда его мать приезжала с маленьким сыном в гости к своему отцу в Киев, ребенок внимательно присматривался к деду. В сво­ей автобиографии Эренбург рассказал, что на всю жизнь запомнил, как молился его дед и как он, «подражая ему», тоже молился, «покачиваясь, и нюхал из серебряной ба­ночки гвоздику».

Очень хороши воспоминания С. Маршака «В начале жизни». («Новый мир», январь-февраль 1960 г.) о жизни в доме дедушки и бабушки. Писатель родился в Вороне­же, но в детстве мать привезла его к своим родителям в Витебск. Здесь впервые маленький Маршак услышал на улице «певучую еврейскую речь, которой на воронежских улицах мы почти никогда не слыхали». Запомнил маль­чик, как по утрам молился дед или читал свои боль­шие, толстые, в кожаных переплетах книги». Когда подош­ло время обучать ребенка грамоте, дедушка «осторожно предложил добавить» к занятиям древнееврейский язык. После некоторого колебания, для этого был приглашен учитель, пожилой человек по фамилии Халамейзер.

Образ этого учителя — большая художественная уда­ча Маршака. Халамейзер был худой, узкоплечий, с черной «курчаво-клочковатой бородкой» человек. Бабушка не очень жаловала его, так как он был из породы неудач­ников, но дедушка всегда встречал его «приветливо и ува­жительно», спрашивал о здоровье и предлагал закусить с дороги. Учитель всегда «даже как-то испуганно отказы­вался», уверяя, что он только что «сытно позавтракал». Маленький Маршак и его брат видели, что Халамейзер перед тем, как зайти, усаживался на лавочке у ворот их дома и, «развязав красный, в крупную горошину, платок, доставал оттуда ломоть черного хлеба, одну-две лукови­цы, иногда огурец и всегда горсточку соли в чистой тря­почке». — Это и был его «завтрак». «Не знаю почему, — вспоминает Маршак, — мне было очень грустно смотреть, как он один сидит у наших ворот и, высоко подняв свои ко­стлявые плечи, задумчиво жует хлеб с луком». В порыве налетевшей нежности он встречал учителя уже на самом пороге, но уроков, заданных Халамейзером, он все-таки не готовил. Тем не менее Халамейзер неизменно ставил ему «пятерку». «Я не слишком отчетливо запомнил то, что мы с ним проходили, — добавляет Маршак. — Зато сам он запечатлелся в моей памяти неизгладимо — весь цели­ком, со всей своей бедностью, терпением и добротой». И имя этого учителя — Халамейзер — он пронес сквозь всю свою жизнь.

Любопытно отметить, что и у поэта Осипа Мандель­штама связь с еврейством нашла свое воплощение в об­разах дедушки и бабушки. Как-то в детстве семья из Пе­тербурга отправилась на лето на Рижское взморье, сделав предварительную остановку в Риге, у рижских дедушки и бабушки. Образ дотоле незнакомого дедушки запечат­лелся очень отчетливо: «Дедушка — голубоглазый старик в ермолке, закрывавшей наполовину лоб, с чертами важ­ными и немного сановными, как бывает у очень почтенных евреев, улыбался, радовался, хотел быть ласковым, да не умел... Добрая бабушка, в черноволосой накладке на седых волосах... мелко-мелко семенила по скрипучим половицам и все хотела чем-нибудь угостить». Как-то, когда родители мальчика ушли в город, дедушка вытащил из ящика комода «черно-желтый шелковый платок, накинул мне его на плечи и заставил повторять за собой слова, составленные из незнакомых шумов, но, недовольный мо­им лепетом, рассердился, закачал неодобрительно голо­вой...» (О. Мандельштам, «Хаос Иудейский», Собрание со­чинений, Нью Йорк, Изд. имени Чехова, 1955 г.).

Только очень немногие писатели, даже этого стар­шего поколения, изучали в детстве древнееврейский язык. Среди них надо упомянуть Исаака Бабеля и Владимира Билль-Белоцерковского. Бабель писал, что детство его — он родился в семье мелкого торговца — было бедное и трудное: «С утра до ночи ребенка заставляли заниматься множеством наук». До шестнадцати лет он изучал еврей­ский язык, Библию и Талмуд. Наука эта, как покажут его произведения, не пропала для писателя даром.

Далеко не все биографии писателей старшего поколе­ния изображают детство с той светлой умиленностью, ка­кой пронизана автобиография Маршака. В качестве при­мера сошлюсь только на двух писателей: Билль-Белоцер­ковского и Эдуарда Багрицкого. Семья Билль-Белоцерков­ского (он родился в Александрии, Херсонской губ.) была бедная и многодетная (братьев и сестер было девять че­ловек). Писатель помнит себя с пятилетнего возраста, с того дня, когда его отдали в «хедер». С утра до позднего вечера, зимой и летом, и всегда при закрытых окнах, учи­лись здесь дети древнееврейскому языку и проходили Талмуд. Учитель был почти садист и за каждый маленький проступок или просто из-за дурного настроения применял различные меры наказания, вплоть до порки ребенка тут же в классе... В пятнадцать лет будущий писатель, неожи­данно для самого себя набравшись храбрости, сбежал из дому и вскоре очутился в Одессе; в порту он свел знаком­ство с тремя английскими матросами, согласившимися спрятать его в угольном трюме парохода. Так Билль-Бе­лоцерковский попал сначала в Англию, побывал в Австра­лии, в различных портах Южной Африки, шесть с полови­ной лет прожил в Соединенных Штатах. Кем только за эти годы странствий не пришлось быть будущему писате­лю — от окномоя до участника «голодного марша» безра­ботных, пришедших из Лос-Анжелеса в Сан-Франциско...

Болезненно пережит был разрыв с еврейской средой одним из самых одаренных поэтов первых лет революции, Эдуардом Багрицким (псевдоним Эдуарда Дзюбина, ро­дившегося в Одессе в 1895 г., умершего в Москве в 1934 г.). Он рано был захвачен настроениями бурного бунта против традиционного еврейского быта, характерными для мно­гих еврейских подростков из мещанской среды, и ушел из семьи. Это нашло свое выражение в его стихотворении «Происхождение»:

Его опресноками иссушали,

Его свечой пытались обмануть.

К нему в упор придвинули скрижали,

Врата, которые не распахнуть.

Еврейские павлины на обивке,

Еврейские скисающие сливки,

Костыль отца и матери чепец —

Все бормотало мне: — Подлец! Подлец!

Несмотря на драматизм ухода из семьи Багрицкий унес из родительского дома, как это показало в будущем его творчество, — некоторые особенности нравственной на­строенности еврейства, сказавшиеся впоследствии в его «Думе про Опанаса».

Менее сложно на первый взгляд встал вопрос о ев­рействе в более молодом поколении русских писателей-евреев. Маргарита Алигер или Евгений Долматовский бы­ли совсем крошками (оба родились в 1915 году), когда началась революция 1917 года, и вышли из среды ассимили­рованной еврейской интеллигенции. Внутренний мир этого поколения очень ярко отразила Маргарита Алигер в поэме «Твоя победа» (1945). Поэтесса мысленно беседует со сво­ей матерью, эвакуированной в начале войны из Одессы в маленький городок на Каме:

Бой гремит, война ревет и стонет,

и, как легкий, высохший листок,

из родного дома ветром гонит

мать мою с заката на восток.

Вот каков он, городок на Каме.

На долго ли он стал твоей судьбой?

что же это гонится за нами?

кто ж такие, я с тобой?

Разжигая печь и руки грея,

наново устраиваясь жить,

мать моя сказала: «Мы — евреи,

как ты смела это позабыть?»

Этот упрек матери дочь встречает краткой исповедью своего поколения:

Да, я смела, понимаешь, смела.

Было так безоблачно вокруг.

Я об этом вспомнить не успела,

с детства было как-то недосуг.

Родины себе не выбирают,

начиная видеть и дышать,

родину на свете получают

непреложно, как отца и мать...

В этой поэме Алигер отразила мироощущение цело­го поколения писателей и поэтов еврейского происхожде­ния (как уже упомянутый Долматовский или сын покончив­шего с собой Андрея Соболя — Марк Соболь и др.).

Когда присматриваешься к облику писателей еврей­ского происхождения, бросается в глаза интересная осо­бенность: в зависимости от того, из какой части России пришел писатель в русскую литературу, ему присущ свой особый творческий и эмоциональный облик и свой тембр голоса. Наиболее многочисленна так называемая юго-за­падная группа писателей, пришедшая из Одессы, Крыма, Киева; некоторым из этой группы, как Исааку Бабелю, Эдуарду Багрицкому, Илье Сельвинскому, Ефиму Доро­ту и др., удалось занять прочное место в советской лите­ратуре. Во всех этих писателях — у одних больше, у других меньше — довольно отчетливо чувствуется комплекс не­полноценности, возникший еще в раннем детстве. Та же черта наблюдается у писателей из Западного края, менее значительных, на которых здесь поэтому можно не оста­навливаться. Особняком среди них стоит уроженец Режицы Юрий Тынянов (1894-1943), рано выехавший из род­ного местечка, всю сознательную жизнь проживший в Петербурге-Ленинграде и совершенно растворившийся в сре­де русской интеллигенции. Он был автором серии исто­рических романов («Смерть Вазир Мухтара», «Кюхля», «Пушкин»), в которых еврейское происхождение автора не сказалось — и, может быть, даже и не могло сказать­ся — ни в какой мере.

Очень разнятся от этой группы те писатели, которые пришли с Урала и из Сибири, как Юрий Либединский, Джек Алтаузен, Иосиф Уткин, Рувим Фраерман, Виссари­он Саянов и др. В своей автобиографии покойный Юрий Либединский писал, что хотя он и родился в Одессе, ему было два года, когда его отец переехал с семьей на Урал: «Всю жизнь благодарен я отцу и радуюсь тому, что Урал стал моей второй родиной». Очень часто, когда отец ездил по округу, добираясь до самых далеких, закинутых в глушь приисков, он брал с собой сына. Природа Урала и его обитатели оставили в душе мальчика неизгладимое впе­чатление: «Я рос в этом мире, точно в пушистом одеяле, не отделяя себя от него (курсив мой) и неосознанно ра­дуясь ему. Это было то полное счастье раннего детства, ког­да закладываются основы душевного здоровья человека».

В этом случае, как и в свидетельстве М. Алигер, признание Либединского в какой-то степени приложимо и к другим писателям этой же группы. В частности, оно при­ложимо и в отношении писателей, группировавшихся в на­чале своей карьеры вокруг журнала «Сибирские огни», Ио­сифа Уткина (1903-1944 г.), сразу приобретшего извест­ность «Повестью о рыжем Мотелэ, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох», Виссариона Саянова (род. в 1903 г.), автора книги «Фартовые годы», Джека Алтаузена (1906-1942 г.), автора поэмы «Первое поколение», Рувима Фраермана (род. 1891 г.), приобретшего извест­ность романом «Дикая собака Динго или повесть о первой любви» и многих других.

Для всех писателей этой группы характерно какое-то чувство равноправной принадлежности к окружающему их миру и отсутствие того комплекса неполноценности, которым омрачены биографии выходцев из южных и за­падных частей России.

Среди писателей-евреев, коренных москвичей, необ­ходимо в первую очередь назвать Бориса Пастернака (1890­1960). Давно стал москвичом и Илья Эренбург (род. в Киеве; 1891-1967), а среди петербуржцев-ленинградцев нужно прежде всего назвать поэта Осипа Мандельштама (1891-1941?), родившегося, правда, в Варшаве, но детство и большую часть жизни прожившего в Петербурге. О Па­стернаке, Мандельштаме и Бабеле речь впереди. К той же группе надо отнести Льва Лунца (1901-1924 г.), од­ного из талантливых теоретиков содружества «Серапионовы братья», Вениамина Каверина (род. в 1902 г. в Пско­ве, он рано перекочевал в Петербург, поступил в универ­ситет, связав свою судьбу с содружеством «Серапионовы братья»). Большой личный друг Лунца, Каверин в своем творчестве популяризовал многие любимые мысли покой­ного Лунца. Наконец, к ленинградской группе относятся ко­ренные уроженцы столицы — поэт Павел Антокольский (род. в 1896 г.), внук знаменитого скульптора, Виктор Шкловский (род. в 1894 г.), сын еврея-выкреста, один из блестящих советских литературоведов.

Эти писатели москвичи и петербуржцы принадлежали к наиболее ассимилированному слою русско-еврейской ин­теллигенции и редко задумывались над своими отношения­ми с еврейством. Многие годы казалось, что связь с ев­рейством у них прервана, но потом в какой-то момент она вспыхивала, по-новому освещая душевную жизнь писате­ля. В качестве примера сошлюсь на Бориса Пастернака и на Виктора Шкловского.

В Шкловском, с детства далеком от жизни русского еврейства, еврей проснулся только во 2-ю мировую войну. Эта черта характерна для многих писателей и не писателей.

К серии образов евреев начала революции возвращает нас «Повестью о рыжем Мотелэ» поэт Иосиф Уткин (1894-1945). Хотя повесть грустная, она вместе с тем иск­рится радостным лукавством. Отец и дед Мотелэ были портными; в детстве Мотелэ мечтал об ученье в «хедере», но судьба решила иначе: и он пошел по стопам отца и деда, стал портным. «И ставил он десять заплаток на один жилет». Несмотря на убогую жизнь, Мотелэ не уны­вает. Для него каждый дом — «своя родина, свой океан»:

И под каждой слабенькой крышей, как она ни слаба,

— свое счастье, свои мыши, своя судьба...

По-разному складывается счастье:

Мотелэ мечтает о курице,

а инспектор курицу ест.

И так во всем: Мотелэ любит Риву, но у Ривы отец раввин. И он никогда не согласится отдать свою дочь замуж за Мо­телэ. Новая жизнь улыбнулась Мотелэ в тот день, когда в первый раз в Кишиневе «пели не про царя».

Брюки, жилетки, смейтесь!

Радуйтесь дню моему:

госпо-дин по-лиц-мейстер

сел в тюрьму.

Этот день в Кишиневе

был молодым, как заря!

Первым, — когда в Кишиневе

пели не про царя!..

У Эдуарда Багрицкого еврейство представлено новым общественным типом, сложившимся в годы гражданской войны. Глубоким лиризмом овеян в поэме Эдуарда Багриц­кого «Дума про Опанаса» образ комиссара Когана, павшего жертвой махновских банд. Коган был комиссаром продот­ряда, в котором служил Опанас; Опанас сбежал из отряда, мечтая вернуться к труду хлебопашца. Но у гражданской войны своя неумолимая логика: «Хлеборобом хочешь в поле, а идешь бандитом». Опанас попадает к махновцам. Махно велит выдать Опанасу шубу и прочую экипировку и вот:

Опанас глядит картиной

В папахе косматой,

Шуба с мертвого раввина

Под Гомелем снята...

Отряду Махно удается поймать комиссара Когана и Опанасу поручено его убить. Не по душе Опанасу это пору­чение: «Кровь — постылая обуза мужицкому сыну» и, остав­шись с глазу на глаз с Коганом, Опанас предлагает ему: «утекай же в кукурузу — я выстрелю в спину», и, если он, Опанас, промахнется, «разгуливай с Богом». Но, «оправ­ляя окуляры», Коган отвечает:

«Опанас, работай чисто,

муш­кой не моргая.

Неудобно коммунисту

бегать, как борзая!»

Коган показан здесь идейным, мужественным челове­ком, до конца преданным большевистской революции, без тени сомнения и критики. Таков же и Миндлов, заведующий военными курсами в повести Либединского «Комиссары» (1925). Таковы же у писателей неевреев руководитель партизанского отряда в Восточной Сибири Левинсон в «Раз­громе» (1927) Александра Фадеева, политкомиссар Лейзеров в повести Всеволода Иванова «Хабу» (1927) и даже чекист Клейнер в повести Александра Аросева «Записки Терентия Забытого» (1921). Похожи в «Тихом Доне» Шолохова руководитель парткома Абрамсон и юная ком­мунистка-еврейка Анна Погудко, которую Абрамсон на­правляет к коммунисту Бунчуку, чтобы обучить ее пуле­метному делу. Бунчук, узнав, что Анна — еврейка, говорит ей: это хорошо, что она будет обучаться пулеметному делу; «за евреями упрочилась слава, и я знаю, что многие ра­бочие так думают — я ведь сам рабочий, — что евреи только направляют, а сами под огонь не идут. Это оши­бочно, и ты блестящим образом опровергнешь это ошибоч­ное мнение...»

* * *

Русская художественная литература очень богата про­изведениями, изображающими эпоху нэпа, но в очень не­многих из них показаны и евреи. Заслуживает быть отме­ченным, что о нэпе писали почти исключительно неевреи. Среди русских писателей-евреев интерес к еврейству в об­становке нэпа почти не нашел своего художественного вы­ражения, за исключением одного явления — роста антисе­митизма, о котором еще будет сказано особо. Среди заслу­живающих внимания произведений стоит назвать, как от­носящиеся к периоду нэпа, только два: «Бурная жизнь Лазика Ройтшванца» Эренбурга (1928) и «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова (1928), из которых Ильф — еврей.

Роман Эренбурга, в сущности, даже не о людях периода нэпа: это фантастический роман с фантастическим героем. Но в романе чувствуется воздух конца периода граждан­ской войны и начала нэпа. Роман вышел в Париже (хотя Эренбург тогда уже давно перестал быть эмигрантом) и никогда не был переиздан в Советском Союзе. Впослед­ствии во время разных выступлений Эренбурга — на воп­рос кого-нибудь из слушателей об этом произведении он отвечал с явной неохотой. Но роман этот, согретый насто­ящим чувством симпатии к маленькому человеку, до сих пор сохранил свой интерес. В нем Эренбург попытался взгля­нуть на советскую действительность глазами робкого и за­битого «мужеского портного» из Гомеля. Лазик думает, что когда по улице гуляет «стопроцентная история», рядовому человеку не остается ничего другого, как лечь под колеса и умирать «с полным восторгом в глазах». Он против та­кого, как он выражается, «китайского дважды два», но его попытки протеста терпят сплошные неудачи, и его самого за эти попытки часто сажают в тюрьму. Вот и кочует Лазик из страны в страну, из тюрьмы в тюрьму в поисках малень­кого счастья, пока не убеждается в том, что счастье только отсталое слово в могучем языке. Смертельно усталый, он добирается до Палестины и оказывается у могилы Рахили. Могилу охраняет сторож, и он не подпускает к ней Лазика. Но тут робкому Лазику удается побороть свое смирение — он объясняет сторожу, что ему надо перед смертью «поду­мать», и Бог не будет за это на него сердиться. Для иллю­страции Божьего отношения Лазик рассказывает сторожу историю о маленьком мальчике Иоське и его дудочке.

Отец взял пятилетнего Иоську с собой в Иом-Кипур в синагогу. Мальчику скоро наскучили молитвы, и он вспом­нил о дудочке, которую мать принесла ему с базара. Он вытащил ее и стал посвистывать. Кругом зашикали. Но Иоська продолжал свистеть на своей дудочке. И тут случилось чудо: Бог, до тех пор разгневанный, вдруг улыб­нулся, и молящиеся вздохнули обрадованно: значит, Бог услышал молитву цадика и простит их. Они бросились бла­годарить цадика за то, что он хорошо молился за них. Но цадик объяснил им, что Бог услышал не его молитвы, а же­стяную дудочку Иоськи, дувшего в нее «от всего детского сердца», и это смягчило Бога... В 1960 г. в своих воспоми­наниях Эренбург рассказал, что история с Иоськой является старинной хасидской легендой, которую ему рассказал не то знакомый писатель Варшавский, не то художник, с кото­рым он встретился в Париже.

«Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова — произведе­ние совсем иного типа. Это юмористический, полусатириче­ский роман о похождениях «великого комбинатора» Остапа Бендера, который разыскивает двенадцать стульев, так как в одном из них были спрятаны в тревожные годы граждан­ской войны фамильные драгоценности сотрудника ЗАГСа Воробьянинова, в прошлом крупного помещика и предво­дителя дворянства. Воробьянинов и Бендер колесят по Рос­сии в поисках драгоценных стульев. Однако в заниматель­ном рассказе об их похождениях, в сущности, нет ничего, что говорило бы о жизни еврейства тех лет, кроме образа самого Бендера, никогда не унывающего, находчивого, наг­ловатого и в то же время как-то располагающего к себе ти­пичного представителя веселой Одессы.

Стоит упомянуть в этой связи в качестве образца русско-еврейской юмористики другое, значительно более позд­нее произведение трех еврейских авторов — пьесу братьев Тур и Шейнина «Неравный брак» (1940). Действие пьесы относится к раннему периоду индустриализации, и оно раз­вертывается в маленьком еврейском местечке, в котором, как в годы нэпа, новый быт еще борется с пережитками традиционного местечкового быта. В Нью-Йорке умер мил­лионер Шпигельглез. Все свое богатство он оставил сыну Яше при условии, что тот поедет в Россию, в местечко Пуховичи (откуда родом был покойный) и там найдет себе невесту. Яша отправляется в Пуховичи; но старое местечко давно исчезло, на его месте колхоз; бывший шадхен Эфроим давно переменил профессию — стал бухгалтером в колхозе; старая профессия в упадке, да Эфроим и боится «прора­ботки в месткоме». Вообще в шадхене никто не нуждается: «сплошная самодеятельность» ...

В произведениях писателей неевреев, изображавших жизнь периода нэпа, евреи не занимают сколько-нибудь за­метного места. В свое время, правда, обратили на себя вни­мание под этим углом зрения романы Сергея Малашкина «Луна с правой стороны» (1926) и Михаила Чумандрина «Фабрика Рабле» (1929). Но они уже давно утратили вся­кое значение. Интереснее написанный значительно позже «Сентиментальный роман» Веры Пановой (1958). На нем стоит остановиться.

Пожилой, занимающий хорошее положение в Москве журналист Севастьянов, возвращаясь с кавказского курор­та и проезжая через город своей юности, сходит с поезда, чтобы побродить по местам, где столько было пережито. В панораме его воспоминаний встает его ближайший друг Семка Городницкий, выросший в буржуазной семье и рвав­шийся из нее. Старший его брат Илья ушел из дома еще гимназистом и стал большевиком. Севастьянов вспоминает, как на еврейскую пасху ребята всей компанией нагрянули к Семке. «Семка рад был подкормить товарищей; и в то же время страдал, что у него, безбожника, в доме пасхальная еда на столе». Мачеха Семки «подкладывала ребятам то фаршированной рыбы, то мяса, то сладкой подливки. Перед каждым стояла салфетка, как маленький снежный сугроб. Никто из ребят не притронулся к этим голубоватым бле­стящим холмикам... Семка яростно щурился, ничего не ел, и его горбоносое длинное лицо, искаженное отвращением, говорило: ‘Я не выбирал себе отца. Я не фаршировал рыбу... И вообще я повешусь’». Семка вскоре ушел из дому, посе­лился в убогой комнате с Севастьяновым («Никакого бур­жуазного обрастания!»), находит какой-то жалкий зарабо­ток, горит на комсомольской работе, заболевает чахот­кой, но о возвращении домой не хочет и слышать. Пе­ред читателем встает привлекательный образ самоотвер­женного юноши. Но не без теплоты показаны и образ нес­колько самоуверенного Ильи, назначенного в родной город на должность губернского прокурора, и даже образ отца Городницкого, — но, чтобы не портить биографий сыновей, — отказывающегося участвовать в каком-то коммерческом деле и поступающего — при содействии Ильи — на долж­ность товароведа в советское учреждение.

* * *

Годы гражданской войны ознаменовались чрезвычайным обострением проблемы антисемитизма. Почти по всему югу и юго-западу прокатилась волна страшных еврейских пог­ромов, местами принявших резко антисоветский характер. Революционная власть пыталась бороться с антисемитиз­мом, но после гражданской войны антисемитские настрое­ния начали все шире прорываться в быту почти повсе­местно, захватывая слои населения, до революции оставав­шиеся свободными от этих настроений. Каково было отра­жение этого в литературе?

Первым значительным произведением русской литера­туры периода революции, в котором очень остро была по­ставлена проблема антисемитизма, были «Необычайные по­хождения Хулио Хуренито и его учеников» Ильи Эренбур­га (книга вышла в Париже в 1921 ив Москве в 1922 году). Это не роман и не повесть, а своеобразное сатирическое мо­рально-философское произведение, облеченное в художест­венную форму бесед «Учителя» с его «учениками». «Проро­честву Учителя о судьбах иудейского племени» посвящена лишь одна глава этой книги (из 35), но она производит сильное впечатление.

Навеянные сообщениями о погромах на юге России, но о них даже не упоминающие страницы эти поражают необыкновенной прозорливостью автора. Вот объявление, которое — за двадцать лет до Треблинки и Освенцима — «Учитель» просит одного из «учеников» отнести в типо­графию:

«В недалеком будущем состоятся торжественные сеансы УНИЧТОЖЕНИЯ ИУДЕЙСКОГО ПЛЕМЕНИ В БУДАПЕШТЕ, КИЕВЕ, ЯФФЕ, АЛЖИРЕ и во многих других местах.

В программу войдут, кроме излюбленных уважаемой публикой традиционных ПОГРОМОВ, также реставрированные в духе эпохи: сожжение иудеев, закапывание оных живьем в землю, опрыскивание полей иудейской кровью и новые приемы «эвакуации», «очистки от подозрительных элементов» и пр., и пр.».

«Ученики» в ужасе; один из них возражает, что все это немыслимо в двадцатом веке. Но «Учитель» непреклонен: «Напрасно ты думаешь, что сие несовместимо. «Очень ско­ро, может, через два года, может, через пять лет ты убедишь­ся в обратном»». И он подкрепляет эту мысль «кратким экс­курсом в историю», из которого я могу привести здесь толь­ко первый отрывок.

«Когда в Египте Нил бастовал и начиналась засуха, мудрецы вспоминали о существовании евреев, оных пригла­шали, с молитвами резали и землю кровью свеженькой, ев­рейской кропили: «Да минует нас глад!» Конечно, это не могло заменить ни дождя, ни разлившегося Нила, но все же давало некоторое удовлетворение. Впрочем, и тогда были люди осторожные, воззрений гуманных, говорившие, что за­резать несколько евреев, разумеется, невредно, но землю ок­роплять их кровью не следует, ибо кровь сия ядовитая и да­ет вместо хлеба белену».

Впечатлениями от происходивших на юге погромов овеян рассказ Бабеля о погроме в Одессе в 1905 году. Но о современных погромах, как это ни поразительно, в литера­туре тех лет сохранилось, кажется, только одно воспомина­ние и притом такое, которое трудно назвать антипогромным. В 1924 году Борис Пильняк, вообще говоря, отнюдь не реакционный писатель, написал рассказ «Ледоход», в ко­тором как бы мимоходом бросил несколько замечаний о погроме. Автор рассказывает о занятии отрядом «повстан­цев» небольшого городка на Украине. Атаман отряда анар­хист, но в отряде имеется и комиссар-коммунист, и отряд регулярно получает и читает «Известия». Но «жидов» ве­шают и в городке устраивают погром:

«К утру в городке начался еврейский погром, всегда страшный тем, что евреи, собираясь сотнями, начинают выть страшнее сотни собак, когда собаки воют на луну, — и гнусной традиционностью еврейских перин, застилающих пухом по ветру улицы».

При этом автору, по-видимому, даже и в голову не приходило, что он глубоко увяз в болоте антисемитизма. И ког­да через несколько лет ему был брошен (Горьким) публично упрек в антисемитизме — со ссылкой на только что цитиро­ванный рассказ, — он энергично протестовал против этого обвинения, ссылаясь, между прочим, — на свою еврейскую бабушку.

Тема о погроме нашла освещение в советской литера­туре, но уже много позже, в романе «Как закалялась сталь» (1932) Николая Островского (1904-1936), выходца из ра­бочей среды, юность которого прошла в Шепетовке, в Подолии, нееврея. Украинский городок весною 1919 года за­нимает банда, именующая себя петлюровцами, и сейчас же по городу разнеслись слухи о предстоящем погроме. «Заполз­ли они и в еврейские домишки, маленькие, низенькие с косо­глазыми оконцами, примостившиеся каким-то образом под грязным обрывом, идущим к реке». Через три дня действи­тельно начался организованный грабеж евреев и погром. «Многим не забыть этих страшных двух ночей и трех дней. Сколько исковерканных, разорванных жизней, сколько юных голов, поседевших в эти кровавые часы, сколько пролито слез, и кто знает, были ли счастливее те, что остались жить с опустевшей душой, с нечеловеческой мукой о несмы­ваемом позоре и издевательствах, с тоской, которую не пе­редать, с тоской о невозвратно погибших близких. Безуча­стные ко всему, лежали по узким переулкам, судорожно за­прокинув руки, юные, девичьи тела — истерзанные, заму­ченные, согнутые».

Среди немногих произведений советской литературы, в которых тема антисемитизма выдвигается на первый план и которые в свое время привлекли к себе внимание читате­лей, нужно прежде всего назвать рассказ Михаила Козакова (1897-1954) «Человек, падающий ниц» (1928). Козаков ро­дился на ст. Ромадан, Полтавской губернии, в семье еврея-служащего, и провел трудное детство (отец рано ослеп, и семья переехала к деду, тоже служащему). Уже первые произведения Козакова обратили на себя внимание хорошим знанием жизни местечек юга России. Фон одного из ранних рассказов Козакова «Абрам Нашатырь» (1926) — распа­дающийся быт еврейского городка, с характерными для Ко­закова лирическими отступлениями. Наибольшие споры вызвал названный выше рассказ «Человек, падающий ниц» — о скромном и робком еврейском портном Эли Рубановском, всю жизнь прожившем в одном из местечек Польши и на старости лет решившем переехать в Москву, где жи­вет его сын Мирон, юрисконсульт в одном из советских учреждений. Жив еще и отец Эли, и три поколения Руба­новских поселяются вместе. В доме, где они живут, дворник Никита почему-то невзлюбил Рубановских; раздражало Никиту даже то, что жив еще дед Рубановских — вот у него, у Никиты умерла дочь, а никому «не нужный» старик живет. Как-то Никита нашел котенка и отдал его Рубановским за двугривенный. Все у Рубановских привязались к кошечке. Эли называл ласково ее «кецелэ». Никита же на­зывал кошку — «жидовкой» и перенес свое недружелюбие к Рубановским на кошечку. Однажды он поймал ее и по­весил на заборе, предварительно размозжив ей головку. По­казывая повешенную «кецелэ» кроткому старику Эли, он по неосторожности выдал себя, добавив: «Кусачая тварь была — словно бешеная!» и спрятал за спину перевязан­ную руку. На этот раз мягкий Эли — сын называл его «че­ловеком, падающим ниц» — вознегодовал. Когда его сыну Мирону рассказали про эту историю, он разыскал Никиту и, не слушая его пьяных объяснений, избил его палкой.

Однако антисемитизм, да еще в оголенном виде, — очень редкий сюжет в советской литературе. Из писателей неевреев об антисемитизме написал пьесу «Чудак» (1928) Александр Афиногенов (1904-1941). Действие пьесы про­исходит в небольшом городе на бумажной фабрике. Здесь работает девушка-еврейка Сима Мармер. Ее преследует ан­тисемитски настроенный молодой рабочий, Васька Котов. Ему тайно симпатизируют несколько рабочих. Так как за Симу заступается заведующий расчетным отделом фабри­ки Борис Волгин, антисемитские элементы пустили по фаб­рике сплетню, будто Волгин сошелся с Симой. Доведенная до отчаяния, Сима кончает самоубийством. Об антисеми­тизме автор рассказывает в пьесе какой-то скороговоркой, явно боясь показать его в действии. В сущности, о нем больше узнаешь только из жалобы Симы о том, что раньше ее один Васька травил, «а теперь от всей фабрики терплю, никто мимо не пройдет, чтобы не затронуть. В спальне по­душку испачкали, на дворе водой облили, кофту разорвали; говорят, жиды хороших людей изводят».

Говоря об откликах на антисемитизм в советской рус­ской литературе, нельзя не отметить сцену, ярко описанную в «Докторе Живаго» (1958) Бориса Пастернака, хотя она относится к дореволюционному времени. Действие происхо­дит где-то поблизости от фронта в 1916 г. Доктор Живаго и его друг Гордон проезжают верхом через прифронтовые де­ревни. В одной из них они становятся свидетелями тяго­стной сцены: молодой казак при дружном хохоте окру­жающих подбрасывает кверху медный пятак, заставляя ста­рого седобородого еврея ловить его. Пятак, пролетая мимо его жалко растопыренных рук, падал в грязь. Старик наги­бался за медяком, казак шлепал его при этом по заду, стояв­шие хватались за бока «и стонали от хохота» ... В этом и со­стояло «развлечение». Из противоположной хаты то и дело выбегала старуха, жена еврея, и протягивала к нему руки. «В окно хаты смотрели на дедушку и плакали две девочки». Живаго подозвал казака, выругал его и велел прекратить это глумление. Тот «с готовностью» ответил: «Слушаюсь, ваше благородие. Мы ведь не знамши, только так, для смеха».

После этого двое друзей продолжали свой путь молча. Первым прервал молчание доктор Живаго, рассказывая Гор­дону, сколько пришлось пережить страшного еврейству в этой войне, поскольку она происходит как раз в черте еврей­ской оседлости. «Противоречива самая ненависть к ним, ее основа», — сказал в заключение Живаго. — «Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и скученность, их слабость и неспособность отра­жать удары. Непонятно. Тут что-то роковое...»

* * *

В обильном вкладе Эренбурга в современную русскую литературу можно найти много зарисовок евреев, но боль­шинство их, как руководитель Кузбасстроя Шор («День второй», 1932) или портной Наум Альпер из Киева и его двое сыновей (роман «Буря», 1947) мало привносят нового в еврейскую тему. Но одно замечание Эренбурга в его Автобиографии, написанной для новейшей двухтомной книги «Советские писатели» (Москва. 1959 г.), представ­ляется важным: «По-еврейски я не умею говорить, но о том, что я — еврей, мне неоднократно напоминали люди, ко­торые, видимо, верят в особые свойства крови. Я не ра­сист, никогда им не был, но покуда на свете водятся раси­сты, на вопрос о национальности я отвечаю: еврей...».

Начало первой пятилетки принесло мало изменений в трактовку еврейской темы. Ново было, пожалуй, только то, что за годы индустриализации и коллективизации все мень­шее количество евреев в художественной беллетристике встречаются на руководящих постах. Директор Кузбасстроя в романе «День второй» Эренбурга — скорее исключение. В произведениях этого периода евреи чаще всего появля­ются в образе инженеров, как инженер Маргулиес в романе Валентина Катаева «Время, вперед!» Но это едва ли свя­зано с изменением положения евреев в жизни. Не надо забы­вать, что ускоренная индустриализация привела к появле­нию в социальном плане нового слоя в жизни советского общества — к росту ИТР (инженерно-технических работ­ников).

Евреи в советской литературе стали снова играть за­метную роль с началом советско-германской войны. Из большого количества произведений, отразивших жизнь и переживания русского еврейства, надо в первую голову остановиться на рассказе Василия Гроссмана «Старый учи­тель» (1943). Вас. Гроссман в годы войны был одним из видных представителей среднего поколения писателей (он родился в Бердичеве в 1905 году). До войны евреи редко привлекали к себе интерес писателя. Война в этом смысле произвела на него такое же сильное впечатление, как на Маргариту Алигер и на других писателей и поэтов.

Действие рассказа «Старый учитель» происходит в ма­леньком городе накануне его оккупации немцами. Одно из главных действующих лиц рассказа, старый учитель, Борис Исаакович Розенталь, решил эвакуироваться, хотя почти уверен, что при его слабом здоровье и в его возрасте, — а ему 82 года, — он едва ли доберется до Урала. Уговарива­ющему его остаться доктору Вайнтраубу он говорит, что все-таки лучший выход «умереть на грязном полу грязной теплушки, сохраняя чувство своего человеческого достоин­ства, умереть в стране, где меня считают человеком». А док­тор Вайнтрауб верит в то, что не может быть, чтобы немцы «культурный европейский народ» оказался бы «проводни­ком средневекового мрака».

Из плана эвакуации ничего не выходит: город оказался «в мешке». Больше всего боялся старый учитель одного: что «народ», с которым он прожил всю свою жизнь, кото­рый он любит, которому верит, что «этот народ поддастся на темную, подлую провокацию». Двое — Яшка Михалюк и агроном — с того двора, где жил Борис Исаакович, увы, поддались этой провокации, а, может быть, были и преж­де скрытыми антисемитами. Но большинство оправдало ве­ру старого учителя. Нельзя забыть ни описания в этом рас­сказе расстрела евреев городка после занятия его немцами, ни мыслей и чувств самого автора этого рассказа: «В страш­ные эти времена кровь, страданья и смерть никого не тро­гали, потрясала людей лишь любовь и доброта». Это «чудо доброты» показывает Катя, когда, стоя перед вырытым рвом, в который сейчас упадут расстреливаемые люди, го­ворит учителю: «Учитель, не смотри в ту сторону, тебе бу­дет страшно. — И она, как мать, закрыла ему глаза ладо­нями» ...

Герой повести покойного Бориса Горбатова «Семья Тараса», старик Тарас, живет в городе, занятом немцами. Как-то около пепелища городского театра он столкнулся лицом к лицу с доктором Фишманом, лечившим всех его де­тей и внуков. По привычке он снял картуз, чтобы поздоро­ваться с ним, но, увидя на рукаве доктора желтую повязку с черной звездой, он поклонился ему низко-низко, как никог­да еще не кланялся. Поклон этот испугал доктора, он от­прянул в сторону «и инстинктивно закрылся рукой» и потом шепотом спросил Тараса: «Это вы мне... мне поклонились?» Тарас ответил: «Вам, Арон Давыдович, вам и мукам ва­шим...». Доктор хотел было начать вежливый разговор, «но вдруг что-то сдавило его горло, он взмахнул рукой и вскрикнув: «спасибо вам, человек», — побежал прочь, не оглядываясь».

Мы мало знаем и о жизни евреев в неоккупированных частях России. Роман Вас. Ажаева «Далеко от Москвы», хотя и изображает парторга Михаила Яковлевича Залкинда и его жену Полину Михайловну, ничего специфически ев­рейского не вносит в повествование. Несколько больше мы узнаем о евреях, сражавшихся в рядах Красной армии, из «Фронтовых записей» (1943) покойного В. Ставского, уро­женца Кубанской области; в «Записях» набросаны четыре портрета командиров из евреев. Наибольшее впечатление производит рассказ о командире взвода Розенблюме.

Сдержанным лиризмом овеян образ ученого востоко­веда, записавшегося добровольцем в московское ополче­ние, Константина Кунина в рассказах Виктора Шкловского «О разлуках и потерях» (1943).

Случайно в том же номере журнала «Знамя», где впер­вые был напечатан этот рассказ Шкловского, появилась и поэма Павла Антокольского «Сын», посвященная памяти сына поэта, Владимира Антокольского, убитого на фронте в июле 1942 года. Незадолго до конца войны убит был и сын Шкловского. Как известно, число евреев, сражавшихся на фронте или бывших партизанами, было очень велико. Тем не менее распространялось немало легенд о том, будто ев­реи всячески уклоняются от мобилизаций. Отмечаем реак­цию на эту клевету в стихотворении неизвестного поэта, случайно дошедшем до Америки, начинающемся словами: «Евреи хлеба не сеют». Процитирую из него несколько, наиболее горьких, строк:

Евреи — люди лихие,

Они солдаты плохие;

Иван воюет в окопе,

Абрам торгует в райкопе.

Я все это слышал с детства,

И скоро совсем постарею,

И все никуда не деться

От крика: «Евреи! Евреи!»

Редки, но все же зафиксированы некоторыми писателя­ми и случаи более или менее полной ассимиляции евреев. Такой случай описан, например, в романе покойного Либединского «Гвардейцы» (1943).

Как известно, антисемитизм, обострившийся еще во время войны, не прекратился и после ее окончания. В худо­жественной литературе сталинское «Дело врачей» нашло слабое отражение только в повести Эренбурга «Оттепель» (1956) — в переживаниях врача Веры Григорьевны Шерер и в антисемитской реплике Журавлева. Жена Журавлева, Лена, рассказала ему, как совершенно нечаянно глубоко за­дела Веру Григорьевну замечанием относительно постав­ленного ею диагноза. Лена была чрезвычайно расстроена тем, что нечаянно затронула такое больное место в душе Шерер, но ее муж, напротив, заявил, что хотя он не сомне­вается в том, что Шерер «хороший врач», но «чересчур доверять им нельзя, это бесспорно». А когда позже выяс­нилось, что весь задуманный процесс был неслыханной кле­ветой, муж Лены, «зевая», сказал ей: «Оказывается, они ни в чем не виноваты. Так что твоя Шерер зря расстраи­валась...».

Из писателей неевреев упоминание об этом процессе имеется только в поэме молодого поэта Евгения Евтушенко «Станция Зима» (1956), — будущего автора прославлен­ного стихотворения «Бабий Яр» (1961 г.). В этой поэме поэт рассказывает, как после многолетнего отсутствия он поехал домой, как его расспрашивали родные и друзья о жизни в Москве. Особенно настойчивы были расспросы дя­ди Володи:

Сейчас любой с философами схож.

Такое время. Думают в народе.

Где, что и как — не сразу разберешь.

Выходит, что врачи-то невиновны?

За что же так обидели людей?

Скандал на всю Европу безусловно...

* * *

Следует, хотя бы вкратце ответить на вопрос — что внесли писатели-евреи в развитие современной русской ли­тературы? Ответить на этот вопрос можно, только отдав себе отчет в двух факторах пореволюционного литератур­ного развития: один касается писателей, другой — читателей.

Дореволюционная литература конца XIX и начала XX столетия была в основном — столичной, по своим темам, по высокому художественному уровню, по резонансу в стра­не. На литературной окраине существовала другая литера­тура — литература провинции. Только немногие писатели провинции пробивались в столицы. У обеих литератур был и свой контингент читателей.

После революции 1917 года эти обе литературы слов­но поменялись местами: на первый план выдвинулась лите­ратура революционной провинции с молодыми, дотоле не­известными писателями, ее уроженцами. Появился и новый читатель — молодой, но литературно и эстетически неис­кушенный читатель. Мысленно обозревая литературную критику начала двадцатых годов, порой удивляешься: как много писалось и как живо дискутировались художествен­но слабая повесть Юрия Либединского «Неделя», или по­эма Иосифа Уткина — «Повесть о рыжем Мотэлэ», или пер­вые рассказы Лидии Сейфуллиной! И в то же время, — как слаб был отклик на творчество писателей и поэтов, успев­ших занять видное место в дореволюционной литературе. А между тем, среди них были такие выдающиеся художники слова, как А. Блок, А. Ахматова, Н. Гумилев, Ф. Сологуб, А. Белый. Видные места в этом блестящем созвездии зани­мали Осип Мандельштам и Борис Пастернак. Был у них и свой, правда, узкий круг читателей...

Вместе с Гумилевым Осип Эмильевич Мандельштам был основателем школы «акмеистов», которая, по мнению многих литературных критиков, была своеобразной формой неоклассицизма. Ближе других к духу классицизма было творчество Мандельштама, и думается, что прав был Вла­димир Марков, заявивший в предисловии к антологии «При­глушенные голоса» (Поэзия за железным занавесом, Изд-во им. Чехова, Нью-Йорк, 1952 г.), что если классицизму суж­дено сыграть в дальнейшем развитии русской поэзии роль отправной точки, то Мандельштам «будет тем звеном ра­зорванной цепи, за которое надо будет ухватиться».

Мандельштам стал печататься в 1909 году, сотруд­ничал в «Аполлоне». Первая книга его стихов вышла в 1913 г. В Советской России в 30-х годах поэт стал жерт­вой репрессий, подвергался ссылке и, может быть, был в концлагере, где нашел свою преждевременную смерть в 50-летнем возрасте,

В своем творчестве Мандельштам касается не злобы дня, но, по его выражению, «духовного времени». «Шум времени» явственно присутствует в его поэзии. Достаточно процитировать две строки из стихотворения «Прославим, братья, сумерки свободы», чтобы услышать голос зады­хавшихся в тоске по свободе современников первых лет ре­волюции, с их обостренным предчувствием гибели:

В ком сердце есть, тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идет...

Изумительно передал Мандельштам душу уроженца Петербурга начальных лет Октябрьской революции, когда город умирал от голода и казался не только покинутым властью, переехавшей в Москву, но вообще доживавшим последние дни:

На страшной высоте блуждающий огонь,

Но разве так звезда мерцает?

Прозрачная звезда, блуждающий огонь,

Твой брат, Петрополь, умирает...

Критики первых лет революции не могли приять Ман­дельштама, но все же признавали за ним большую «по­этическую культуру» и относили его к разряду самых «взы­скательных художников». Теперь поэт, имевший при жиз­ни мало читателей, посмертно как бы переживает «второе рождение», и круг его читателей и ценителей все растет. Вероятно, эта посмертная популярность поэта объясняется не только тем, что теперь читатель «дорос» до Мандель­штама, но и тем, что он принадлежит к числу тех немно­гих, которые в своем творчестве не кривили душой, не льсти­ли и не подлаживались к своему «веку», а порой судили его сурово ( «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки» ...)

Еще более трагично, чем у Мандельштама, сложилась судьба Бориса Пастернака, но в отличие от Мандельштама почти все произведения Пастернака (как стихи, так и про­за) богаты автобиографическими деталями, так что буду­щий исследователь, идя по поэтическому следу Пастернака, сможет довольно полно восстановить образ этого замеча­тельного художника слова в современной русской лите­ратуре.

Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) вырос в семье известного художника Леонида Пастернака. Детство и юность его прошли в Москве. Он обучался музыке у Скря­бина. Философию изучал в Марбурге у Германа Когена. В доме его отца бывал Лев Толстой. Первый сборник его сти­хов футуристического направления вышел в 1912 году. Рас­цвет его литературной деятельности совпал с годами рево­люции в России. Наибольшую славу Борис Пастернак при­обрел в последние годы жизни, когда его роман «Доктор Живаго», не допущенный к изданию в Советской России, вы­шел по-русски заграницей и был увенчан Нобелевской пре­мией 1958-го года. Свистопляска и травля поэта, поднятая официальными, правительственными и писательскими кру­гами в Советской России, побудила его отказаться от пре­мии и от поездки для получения ее и, надо считать, отрави­ла последние месяцы его жизни, если не ускорила его смерть, последовавшую в 1960 году в возрасте 70 лет. Весь мир, затаив дыхание, следил за драматическими событиями в Пе­ределкине под Москвой, где жил и умирал знаменитый рус­ский поэт и романист.

Поэт, прозаик, переводчик — во всех областях литера­туры, в которых проявил себя Пастернак, он оставил глу­бокий след. Его влияние на новейшую русскую поэзию до недавнего времени не оспаривалось даже многими совет­скими критиками. Хотя своей мировой известностью Па­стернак обязан роману «Доктор Живаго», в основе своей Пастернак был больше всего «дома» в поэзии. Его смерть завершила лирическую традицию в русской поэзии, укра­шенную именами Тютчева (к которому близки по восприя­тию мира некоторые стихи Пастернака, хотя бы его «И через дорогу за тын перейти нельзя, не топча мироздания»), Вла­димира Соловьева и его старшего современника — Алек­сандра Блока.

Официальное признание пришло к Пастернаку только в первой половине тридцатых годов, когда на 1-ом Всесоюз­ном съезде писателей 1934 года Н. И. Бухарин в докладе о современной советской поэзии назвал его имя, как одного из самых выдающихся современных поэтов. Но и после этого признания советские критики сохраняли к нему холодок, пользуясь всяким случаем, чтобы обвинить его в «несозвуч­ное своей эпохе», в «индивидуализме» и «камерности» его творчества... Во время чистки 1946-8 гг. Пастернак попал в число поэтов, подвергшихся травле, и был обречен зани­маться переводами. Надо сказать и в этой области поэт об­наружил исключительное мастерство. Его переводы пьес Шекспира, «Фауста» Гете и др. выдвинули его в первые ряды русских переводчиков.

Но в центре его творчества последних лет жизни нахо­дится, разумеется, «Доктор Живаго», в котором Пастернак выступает и как прозаик, и как поэт.

По своему существу роман «Доктор Живаго» — испо­ведь поколения интеллигенции, не сыгравшего активной ро­ли ни в революции 1905 года, ни в революции 1917 года. Мысль о таком произведении возникла у Пастернака очень давно. С этой стороны интересно признание Пастернака-Живаго, что еще в ранней юности он мечтал написать кни­гу о жизни, обо всем том, взрывчатом, что возникало в ней и над чем он так много думал. Но в пору возникновения этого намерения, он был еще слишком молод и поэтому он тогда стал писать стихи. При этом он сам себе напоминал художника, делающего наброски для большого полотна...

С первых же страниц этой эпопеи в прозе читателя за­хватывает, — говоря словами Пушкина, — «безоглядная даль» романа. Он начинается описанием похорон матери будущего доктора Живаго. На фоне истории нескольких семейств, связанных друг с другом родством и долголет­ней дружбой или близкими к матери Юры Живаго, прохо­дит жизнь трех поколений русской интеллигенции. Но ста­новой хребет произведения составляет история того поко­ления, представители которого были еще подростками в ре­волюцию 1905 года, и у которых молодость совпала с пер­вой мировой войной и революцией 1917 года. Эпопея закан­чивается описанием смерти доктора Живаго в 1929 году, но к нему имеется еще послесловие, в котором рассказы­вается о жизни некоторых близких Живаго друзей юности. В конце приложены стихи, найденные в бумагах покойного Юрия Андреевича.

Большое влияние на развитие Юры Живаго оказал его дядя — брат матери, Николай Веденяпин. Веденяпина от­талкивала всякая «стадность», она казалась ему «прибежи­щем неодаренности» и для него было несущественно, — кля­нутся ли люди «именем Владимира Соловьева, Канта или Маркса». Главное в человеке для него, как позже и для док­тора Живаго и друга его жизни Лары, — «идея свободной личности» и «идея жизни как жертвы». После октябрьской революции единственным счастливым событием для Жи­ваго была его встреча с этим другом жизни. Больше, чем их взаимное чувство радовала обоих «общность душ». Их объ­единяла пропасть, отделявшая их от остального мира. «Им обоим было одинаково немило все фатально типическое в современном человеке, его заученная восторженность, крик­ливая приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники науки и искусств для того, чтобы гениальность продолжала оставаться большой редкостью».

В разговоре о причинах распада семейной жизни, Лару удивил этот вопрос: ей этот распад понятен, он начался с распада всего быта после октябрьского переворота. «Все пошло прахом вместе с переворотом. Осталась одна небы­товая, неприложенная сила голой, до нитки обобранной ду­шевности, для которой ничего не изменилось, потому что она все время зябла, дрожала и тянулась к ближайшей ря­дом, такой же обнаженной и одинокой. Мы с тобой, как два первых человека Адам и Ева, которым нечем было при­крыться в начале мира и мы теперь так же раздеты и без­домны в конце его...».

Незадолго до смерти Живаго встретился с друзья­ми юности (Гордоном и Дудоровым), недавно вернув­шимися из концентрационного лагеря; оба — особенно Дудоров — производят на него тягостное впечатление, пы­таясь смягчить свои рассказы о пережитом. Про себя Жи­ваго думает, что «несвободный человек всегда идеализи­рует свою неволю». Но он по-прежнему живет одинокой и непримиренной жизнью и больше всего не выносит своеоб­разного политического мистицизма советской интеллиген­ции, то, что тогда называли «духовным потолком эпохи»».

Роман не кончается смертью главного героя. В бумагах покойного обнаружены были стихи, явившиеся эпилогом к роману. Здесь замечательное стихотворение «Гамлет», из которого приводим две строфы:

... На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю Твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль.

Но сейчас идет другая драма,

И на этот раз меня уволь.

Непередаваемо скорбно звучит финальный аккорд этих стихов об одиночестве Гамлета, об окружающем его «фари­сействе». Эту ноту скорби не может смягчить ощущение близящихся перемен, чувство свободы, которое впервые за многие десятилетия стало носиться в послевоенном возду­хе. Именно этот голос духовной свободы, раздавшийся в Советской России, был услышан и оценен на Западе, где «Доктор Живаго» был переведен на все важнейшие языки мира и разошелся во многих сотнях тысяч экземпляров.

* * *

Самым «еврейским» среди русских писателей, не толь­ко по количеству произведений, в которых героями высту­пают евреи, но и по наиболее глубокому воплощению су­щества нравственной культуры еврейства был уроженец Одессы, Исаак Эммануилович Бабель (1894-1941), автор «Конармии» и «Одесских рассказов». В рассказе «Начало» (он включен в однотомник «Избранное», изданный по­смертно в 1957 г.), в котором Бабель рассказывает о нача­ле своей литературной биографии. В 1915 году он при­ехал в Петербург. К тому времени он уже начал писать, но его нигде не печатали. Тогда он обратился в журнал «Летопись», издававшийся Горьким. Горький принял два его рассказа — «Мама, Римма и Алла» и «Илья Исаакович и Маргарита Прокофьевна». Первый рассказ еще слаб, но во втором читатель уже чувствует будущего большого пи­сателя.

После первого дебюта в «Летописи» Бабель стал пи­сать с азартом, но Горький не был удовлетворен этими рассказами и в конце концов посоветовал ему пока пере­стать писать и пойти «в люди». Только через семь лет Бабель вновь вернулся к литературе. На этот раз Бабель пришел с серией рассказов «Конармия», принесшей с собой ему большую литературную славу.

Евреи в революции показаны в трех рассказах этой книги: «Рабби», «Гедали» и «Сын рабби». Самым глубо­ким из этих трех является рассказ «Гедали». Гедали — владелец лавки старых вещей на Житомирском базаре; его лавка воскрешает в памяти Диккенса: чего в ней толь­ко нет — золоченные туфли и корабельные канаты, ста­ринный компас, чучело орла и сломанная кастрюля. Канун субботы, и Гедали собирается закрыть лавку, чтобы от­правиться в синагогу. В это время рассказчик, от имени которого ведется эта коротенькая новелла, заходит к Ге­дали. Речь заходит о революции. Гедали — за революцию, но однажды к нему пришел человек из революции и потре­бовал у Гедали, чтобы тот отдал ему граммофон. Когда Ге­дали отказался, он стал грозить, что будет стрелять в него. Рассказчик на стороне угрожавшего. Тогда Гедали выска­зывает рассказчику свою оценку происходящих событий.

— «...Поляк стрелял, мой ласковый пан, потому что он — контрреволюция. Вы стреляете потому, что вы — революция... Революция — это хорошее дело хороших лю­дей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди... Кто же скажет Гедали, где рево­люция и где контрреволюция?»

В небе показалась первая звезда, и Гедали заспешил. «Пане товарищ, — привезите в Житомир немножко хоро­ших людей... Привезите добрых людей, и мы отдадим им все граммофоны... Мы знаем, что такое Интернационал. И я хочу Интернационала добрых людей...». Но собеседник Гедали просвещает его, что Интернационал «кушают с по­рохом и приправляют лучшей кровью» ... Наступает вечер пятницы, и рассказчик спрашивает Гедали, где тут можно раздобыть «еврейский коржик» по случаю праздника и ста­кан чаю? Гедали грустно отвечает, что все это раньше можно было получить в харчевне рядом, в ней торговали хорошие люди, «но там уже не кушают, там плачут». За­стегнув свой зеленый сюртук и обмахнув себя петушиными перьями, «основатель несбыточного Интернационала» — крохотный, одинокий, мечтательный, в черном цилиндре, с большим молитвенником подмышкой, ушел в синагогу молиться.

Не уступают «Конармии» по художественному совер­шенству и «Одесские рассказы» Бабеля. Героем многих из них является «король Молдаванки» Беня Крик — русско-ев­рейский вариант легендарного английского разбойника XII века Робин Худа — грозы богачей и друга бедняков. Несколько особняком в этой серии «Одесских рассказов» стоит «История моей голубятни» с незабываемым по своей силе изображением погрома в Одессе в 1905 году...

В период ежовщины Бабель был арестован. В 1958 году в связи с его т. н. посмертной «реабилитацией» появилось следующее сообщение: «В 1939 году Бабель был по лож­ному доносу арестован. Рукописей его неопубликованных произведений не было найдено. Бабель скончался в 1941 го­ду в возрасте 47 лет».

Размышляя над вкладом, внесенным в русскую лите­ратуру советского периода писателями-евреями, нужно в первую очередь выделить весьма характерную в их творче­стве гуманистическую тенденцию. Она особенно чувствует­ся в произведениях старшего поколения, как С. Маршак, И. Бабель, Б. Пастернак и др., но она дает о себе знать и в творчестве писателей, появившихся на авансцене и в первый период после октябрьского переворота. Было бы ошибкой считать, что гуманистическая струя, которую пи­сатели-евреи внесли в советскую литературу, является толь­ко данью исконной традиции русской классической челове­колюбивой и правдолюбивой литературы. Истоки еврейско­го гуманизма надо искать глубже: они скрыты в более древней гуманистической культуре еврейства. Вне зависи­мости от личных тяготений и литературных приемов писа­телей-евреев эти глубинные истоки наложили свою печать на их творчество, обогатив этим современную русскую ли­тературу советского периода.

ОТ РЕДАКЦИИ. Автор настоящей статьи Вера Алек­сандрова-Шварц скончалась 1 октября 1966 года. Мы счи­таем нужным отметить к сведению читателей, что ее перу принадлежит вышедшая в 1963 году на английском языке книга «К History of Soviet Literature (1917 — 1962) — From Gorky to Yevtushenko» (Doubleday & Company, New York), вызвавшая ряд положительных отзывов в печати.

В. АЛЕКСАНДРОВА. ЕВРЕИ-УЧЕНЫЕ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

До революции русские евреи, вследствие процентной нормы, могли только в ограниченной степени поступать в средние и высшие школы. Евреев, получивших в России или заграницей высшее образование, — за весьма немногими исключениями, — не допускали к преподаванию в универ­ситетах и гимназиях и к работе в Академии и в других уче­ных институтах.

Постановление Временного Правительства от 20 марта 1917 года отменило все направленные против евреев «огра­ничения в отношении поступления в учебные заведения вся­кого рода и наименования, как частные, так и обществен­ные и правительственные, прохождения в них курса, поль­зования стипендиями, а равно и занятия преподаванием и воспитанием юношества». Таким образом, с самого начала Февральской революции 1917 года, русские евреи получили широкий доступ к образованию и к научной работе во всех формах.

Новая власть и после октябрьского переворота про­должала в этой области курс, установленный Временным Правительством. Таким образом с начала 1917 года для русских евреев открыта возможность заняться научной и педагогической деятельностью по всем специальностям. Во всех университетах и других высших учебных заведе­ниях, в старых и вновь созданных научных учреждениях, в Академии Наук и в ее отделениях в национальных респуб­ликах, на профессорских кафедрах и в научных лаборато­риях — повсюду появились евреи — профессора и ученые. Многие из них занимают видные места и обогащают все отрасли знания своими трудами.

По переписи 1939 года, разработанной в отношении евреев статистиком Л. Зингером, в С.С.С.Р. числилось на­учных работников-евреев (профессоров и преподавателей высших учебных заведений) 7.000, инженеров, архитекто­ров и конструкторов — 25.000, агрономов — 1.000, врачей — 21.000, учителей в начальных и средних школах — 46.000.

По данным о числе учащихся за 1935-36 г., обучалось ев­реев в техникумах разного типа 32.000, а в высших учебных заведениях («вузах») — 62.000, т. е. общее число евреев студентов достигало 94.000.

Последняя по времени перепись (1959 года) не сооб­щает сведений о профессиональном составе еврейского на­селения, ограничиваясь данными об «основных националь­ностях» союзных республик, — в число которых евреи не включены. Однако, можно допустить, что число научных работников, составлявшее по переписи 1939 года 7.000, увеличилось за протекшие до последней переписи 20 лет до 30.000 (эта цифра называлась в повседневной печати). В связи с ростом просвещения в стране непрерывно проис­ходит и рост числа лиц свободных профессий среди евреев. Позиции еврейской интеллигенции в разных областях науки укрепило также и широкое распространение русского языка и культуры в еврейском населении России. Так, по переписи 1959 года из общего числа евреев в 2.161.702 показали рус­ский язык, как свой родной, 1.671.361 (из них мужчин — 760.853 и женщин — 910.508). Широкое приобщение евреев к русской культуре облегчило доступ еврейской интелли­генции к преподавательской деятельности в высших учеб­ных заведениях.

С осени 1948 года, при ликвидации большинства еврей­ских культурно-просветительных учреждений, кадры ев­рейской интеллигенции потерпели значительный урон. Борь­ба с «космополитами» в 1949-51 гг. и рост советского анти­семитизма, направляемого сверху, печально отразились на судьбе многих научных работников-евреев. Среди много­численных арестованных были профессора и ученые. Фак­тически при приеме евреев в университеты стала приме­няться процентная норма.

После смерти Сталина в 1953 году советский антисе­митизм и практика дискриминации не ослабели, но все же среди советских деятелей науки, академиков и профессоров число евреев продолжает оставаться весьма значительным. Это показывают данные за 1964 год. В этом году не мало евреев, выдвинувшихся в советской науке, получило ленин­скую премию. Это также сказалось на выборах новых чле­нов Академии Наук и членов-корреспондентов Академии Наук. Нет сомнения в том, что среди еврейской интелли­генции в России имеются высоко квалифицированные кад­ры, находящие себе применение в громадной работе по индустриализации народного хозяйства, и что среди них выдвинулись научные деятели, которые могли бы явиться украшением любого научного коллектива.

Нам удалось, благодаря ценному содействию прожи­вающих в Соединенных Штатах известных ученых Евгения Рабиновича, Иосифа Викермана и других, собрать био-биб­лиографический материал о получивших наибольшую из­вестность в Советской России евреях, выдвинувшихся в своей исследовательской, научной и педагогической деятель­ности (главным образом, в области математики, физики, химии, биологии, электроники и т. д.). Этот материал ка­сается работы ученых в области точных наук и естество­знания.

Евреи-философы, историки, экономисты, юристы и представители других гуманитарных наук, которых имеет­ся множество в каждой области, — как и неевреи, рабо­тающие в этих областях в Советской России, — не распо­лагают достаточной исследовательской свободой. Поэтому мы, к сожалению, не считаем возможным приводить анало­гичный список имен евреев-ученых в этих областях знания. Мы считаем возможным упомянуть только два имени еврей­ских экономистов, а именно:

Иосифа Михайловича Кулишера, начавшего свою рабо­ту еще до революции, — автора известного труда по эко­номической истории Европы, переведенного на многие язы­ки и принятого как учебное руководство в ряде европейских университетов, и Евсея Г. Либермана, профессора Харьковского универ­ситета, идеи которого в последние годы имеют большое влияние на выработку экономических планов советского правительства. В американском журнале «Foreign Affairs» (за октябрь 1967) опубликована работа проф. Евсея Ли­бермана об экономических реформах в Сов. России.

Само собою разумеется, что приводимые ниже сведе­ния дают лишь самое общее представление по вопросу об участии евреев в научной работе.

Математики

Гельфанд, Израиль Моисеевич, р. 1913 г., в 1951 г. по­лучил сталинскую премию, с 1953 г. член-корреспондент АН СССР. Автор ряда исследований и работ.

Канторович, Леонид Витальевич, р. 1912 г., с 1934 г. профессор Ленинградского университета, с 1940 г. также сотрудник ленинградского отделения Математического института АН СССР, с 1958 г. член-корреспондент АН СССР, лауреат сталинской премии (1949). Работы по теории функции действительного переменного, по электронным вы­числительным машинам и др.

Крейн, Марк Григорьевич, р. 1907 г., профессор Одес­ского инженерно-строительного института, с 1939 г. член-корреспондент АН УССР. Опубликовал ряд исследований.

Люстерник, Лазарь Аронович, р. 1899 г. в Калишской губернии. Профессор Московского университета с 1930 г., член-корреспондент АН СССР с 1946 г. Главный органи­затор журнала УМН, лауреат сталинской премии (1946).

Шнирельман, Лев Генрихович (1905-1938). Был чле­ном-корреспондентом АН СССР с 1933 г., сотрудником Математического института АН СССР с 1934 г. Развил топологические методы вариационного исчисления, создал общие метрические методы в теории чисел.

Астрономы, физики, химики

Браунштейн, Александр Евсеевич, р. в 1902 г., член Академии медицинских наук СССР с 1945 г., сотрудник Института биологической и медицинской химии, лауреат сталинской премии 1941 г. Открыл процесс ферментатив­ного переаминирования аминокислот, важное значение ко­торого в метаболизме было выяснено им самим и много­численными зарубежными био-химиками.

Бродский, Александр Ильич, р. в 1895 г., член АН УССР с 1943 г., лауреат сталинской премии 1946 г. Заведует Институтом физической химии АН УССР. Автор исследо­ваний по термодинамике.

Векслер, Владимир Иосифович, р. в 1907 г., был в 1957 г. членом-корреспондентом АН СССР и сотрудником Объединенного Института Ядерных Проблем. Открыл принцип автофазировки частиц, которыми пользуются при контролируемом ускорении электронов и других элемен­тарных частиц.

Вольфкович, Семен Исаакович, родился в 1896 г., член АН СССР с 1946 г., профессор Московского университета. Получил в 1941 г. сталинскую премию за изобретение пере­работки ископаемых фосфатов азотной кислотой с получе­нием удобрений, хлористых солей и редких земель. Главные книги: «Производство хлористого калия» (1930), «Пере­работка хибинских апатитов на удобрения» (1932), «Техно­логия азотных удобрений» (1935).

Вул, Бенцион Моисеевич, получил в 1945 г. сталинскую премию за открытие и исследование сверхвысокой диэлек­трической проницаемости титаната бария.

Гинзбург, Виталий Лазаревич, р. в 1916 г., с 1953 г. член-корреспондент АН СССР. Профессор в Нижнем Нов­городе. Изучал сегнето-электрические явления, сверхпрово­димость, космические лучи и т. д.

Гольдман, Александр Генрихович, р. в 1884 г., член Ук­раинской АН. Напечатал в 1934 г. по-украински книгу о теории фотоэлементов. Занимался также полупроводника­ми, теорией выпрямительных действий и пр.

Гринберг, Георгий Абрамович, р. в 1900 г., член-кор­респондент АН СССР, сотрудник Физико-технического ин­ститута АН СССР. Получил в 1949 г. сталинскую премию за книгу «Избранные вопросы математической теории электри­ческих и магнитных явлений». Общая теория фокусирую­щего действия электростатических и магнитных полей; новый метод интегрирования уравнений математической физики; процессы в электронных приборах; упругий изгиб тонкой плиты.

Гринберг, Александр Абрамович, р. в 1898 г., с 1958 г. член АН СССР, с 1936 г. профессор Технологического ин­ститута в Ленинграде. Лауреат сталинской премии 1946 г. Открыл новый способ определения строения геометрических изомеров солей, создал стереохимию палладия, объяснил транс-эффект Черняева и указал на существование цис-эф­фекта. Книга: «Введение в химию комплексных соединений» (2-ое изд. 1951 г.).

Иоффе, Абрам Федорович, 1880-1960, был членом АН СССР с 1920 г., ее вице-президентом (1926-1929 и 1942­1945), директором Института полупроводников АН СССР (1955-1960) и т. д. Вступил в ряды коммунистической пар­тии в 1942 г. Сделал, вероятно, больше, чем кто-либо, для организации русской физики и воспитания русских физиков. Основал Физико-технический институт АН СССР в 1923 г., институты того же имени в Харькове, Томске и Свердлов­ске в 1929-1932 г., а позже институты химической физики, электрофизики и полупроводников. Был в разное время ре­дактором журнала Прикладной физики, физической части Журнала Русского физико-химического общества, Журна­ла Экспериментальной и теоретической физики, Журнала Технической Физики и «Физики Твердого Тела».

Ученики его занимают много кафедр в русских универ­ситетах; некоторые из них — знаменитости. Почетный член нескольких иностранных академий и научных обществ, по­четный доктор нескольких университетов.

Идельсон, Наум Ильич, 1885-1951, старший научный сотрудник Пулковской обсерватории. Первый редактор «Астрономического Ежегодника СССР».

Кабачник, Мартын Израилевич, член АН СССР, со­трудник Института гегероорганических соединений АН СССР. Дал теорию тавтомерных превращений. Приготовил и исследовал ряд органических веществ, содержащих фос­фор и получил за это сталинскую премию (1946 г.). Открыл ценные фосфорорганические инсектисиды.

Казарновский, Исаак Абрамович, р. в 1890 г., член-корреспондент АН СССР с 1939 г., лауреат сталинской пре­мии, сотрудник Карповского физико-химического институ­та в Москве. Открыл новые перекиси и озониды щелочных металлов, выяснил их строение, выработал новую система­тику перекисей. Разработал способы промышленного про­изводства надперекиси натрия, безводного хлористого алюминия и т. д.

Ландау, Лев Давидович, родился в Баку 22 января 1908 г., в семье инженера, получил образование в Петер­бургском университете и затем работал с Нильсом Бором в Копенгагене. После возвращения в СССР провел несколь­ко лет в Харькове, где был арестован во время сталинского террора и провел около года в тюрьме. В 1937 году стал главой теоретического отделения Института Физических Проблем Академии Наук СССР в Москве. Был избран ака­демиком АН СССР в 1946 г.; получил в том же году ста­линскую премию по физике.

В январе 1961 г. Ландау стал жертвой автомобильной катастрофы, был много месяцев без сознания, трижды пе­режил остановку сердца и клиническую смерть, и только медленно вернулся к жизни. С тех пор его способности вос­становились, он стал опять интересоваться физикой и ра­ботами в своем институте.

Осенью 1962 г., когда ему была присуждена Нобелев­ская премия по физике, он все еще находился в госпитале, где премия была передана ему шведским послом.

Л. Д. Ландау (вместе с проф. 3. М. Лифшицем) опуб­ликовал многотомный курс теоретической физики, который переведен на главные иностранные языки и по нему учатся современной теоретической физике во всем мире. Главную славу, однако, принесли ему работы по теории «квантовой жидкости», т. е. жидкости, температура которой настоль­ко близка к абсолютному нулю, что ее частицы лишены теп­ловой энергии.

Другие работы Л. Д. Ландау касались свойства твер­дых тел при низких температурах (в частности т. н. «фа­зовых переходов второго рода»). Затем, совместно с Абри­косовым, Померанчуком и Халатниковым, Ландау развил общую теорию «поля», а в более позднее время Ландау создал теорию т. н. двухкомпонентного нейтрино.

Ландсберг, Григорий Самуилович, 1890-1957, академик с 1946 г., последние годы работал в Физическом институте АН СССР. Лауреат сталинской премии 1941 г. Открыл (совместно с Мандельштамом, 1931 г.) комбинационное рассеяние света, найденное также, одновременно и незави­симо, индусом Раманом, который был удостоен за свое от­крытие Нобелевской премии. Написал учебник оптики, ре­дактировал трехтомный учебник физики, выпустил в 1956 году с сотрудниками книгу «Основные параметры спектров комбинационного рассеяния углеводородов».

Левич, Вениамин Григорьевич, р. в 1917 г., с 1958 г. член-корреспондент АН СССР, профессор Московского ин­женерно-физического института. Книга: «Физико-химиче­ская гидродинамика» (1952).

Мандельштам, Леонид Исаакович, 1879-1944, акаде­мик, лауреат сталинской премии. Был исключен из Ново­российского университета в 1899 г., был профессором в Страсбурге (1913-1914) и в Москве (с 1925 г.). Список его главнейших достижений, напечатанный в «Известиях АН СССР» в 1945 году, гласит: «Открытие явления комбина­ционного рассеяния света, теория микроскопа, исследова­ния флюктуационного рассеяния света, теория нелинейных колебаний, открытие новых видов резонанса и обобщение и углубление понятия резонанса, исследование распростра­нения радиоволн, фундаментальные работы в области ра­диотехники, новая область техники — радиогеодезия, но­вый вид генерации электромагнитной энергии — парамет­рические машины».

Моносзон, Наум Абрамович, р. в 1913 г., лауреат ста­линской премии (1949 и 1952) и ленинской премии в 1959 г. Член КП СССР с 1944 г. Сотрудник Научно-исследователь­ского института электрофизической аппаратуры, специа­лист по ускорению заряженных частиц.

Померанчук, Исаак Яковлевич, р. в 1913 г., член-кор­респондент АН СССР с 1953 г., лауреат сталинской премии. Напечатал в сотрудничестве с А. Ахиезером книгу «Неко­торые вопросы теории ядра». Работы по физике низких температур, теории излучения, строению атомного ядра, космическим лучам и т. д.

Рабинович, Исаак Моисеевич, р. в 1886 г., член-коррес­пондент АН СССР, член Академии строительства и архи­тектуры, генерал-майор. Книги: «Применение теории ко­нечных разностей к исследованию неразрезных балок» (1921), «Кинематический метод в строительной механике в связи с графической кинематикой и статикой плоских це­пей» (1928), «К теории статически неопределенных форм» (1933), «Достижения строительной механики стержневых систем в СССР» (1949), (есть английский перевод), «Ме­тоды расчета рам» (1934-1937), «Основы динамического расчета сооружений на действие кратковременных и мгно­венных сил» (1952), «Курс строительной механики стерж­невых систем» (1950-1954).

Рабинович, Адольф Иосифович, 1898-1942, член-кор­респондент АН СССР с 1933 г., профессор Московского уни­верситета с 1930 г. Работы по коагуляции коллоидов электролитами и по механизму фотографического изобра­жения.

Рогинский, Симон Залманович, р. в 1900 г., член-кор­респондент АН СССР с 1939 г., сотрудник Института фи­зической химии АН СССР. Книги: «Адсорбция и катализ на неоднородных поверхностях» (1948) и «Теоретические основы применения изотопных методов к изучению хими­ческих реакций».

Сыркин, Яков Кивович, р. в 1894 г., член-корреспондент АН СССР с 1943 г., профессор Московского института тон­кой химической технологии. Лауреат сталинской премии 1943 г. Определение строения молекул главным образом с помощью их дипольных моментов, изотопное изучение механизма химических реакций. Его книга (с М. Е. Ляткиной) «Химическая связь и строение молекул» (1946) была переведена на английский язык и часто цитируется в Аме­рике и Великобритании.

Талмуд, Давид Львович, р. в 1900 г., член-корреспон­дент АН СССР с 1943 г., член КПСС с 1940 г., лауреат ста­линской премии (1943). Сотрудник Института биохимии АН СССР. Книги: «Поверхностные явления» (1934) и «Строение белка» (1940).

Талмуд, Израиль Львович, р. в 1902 г., директор Вол­ховского алюминиевого завода. Получил в 1957 г. ленинскую премию за разработку и промышленное освоение метода комплексной переработки нефелинового сырья на глинозем, цемент и т. д.

Фрейдлина, Рахиль Хацкелевна, р. в 1906 г., член-кор­респондент АН СССР с 1958 г., член КПСС с 1954 г. Заве­дует лабораторией в Институте элементоорганических со­единений АН СССР. Книга: «Систематические методы в области химии органометаллических соединений мышьяка».

Фрумкин, Александр Наумович, р. в 1895 г., член АН СССР с 1932 г., лауреат сталинской премии 1941 г., дирек­тор электрохимического института АН СССР. Один из вы­дающихся электрохимиков в мире. Выработал первый спо­соб непосредственного измерения емкости двойного элек­трического слоя, объяснил воздействие нейтральных моле­кул на электрокапиллярную кривую, определил точки нуле­вого заряда для твердых металлов, выяснил механизм пере­напряжения водорода и многочисленных электродных про­цессов. Значительная часть электрохимиков в СССР — его ученики. Биография вышла отдельной книжкой.

Френкель, Яков Ильич, 1894-1952, член-корреспондент АН СССР, в течение 30 лет преподавал теоретическую фи­зику в Политехническом институте. Книги (некоторые из них были переведены на иностранные языки и вышли не­сколькими изданиями): «Учебник электродинамики», «Ста­тистическая физика», «Волновая механика», «Теория явле­ний атмосферного электричества», «Введение в теорию ме­таллов», «Принципы теории атомных ядер». Его книга «Кинетическая теория жидкостей» (1945) была удостоена сталинской премии. Его занимали квантовая теория элек­тропроводности, ферромагнетизм, строение действитель­ных твердых тел, деление ядер урана (как в ядерных бом­бах) и т. д.

Штерн, Лина Соломоновна, р. в 1878 г., член АН СССР с 1930 г. и Академии медицинских наук с 1944 г., сотрудник института биологической физики АН СССР, член КПСС (1938). Работы о гематоэнцефалическом барьере были собраны в книге в 1937 г. и удостоились сталинской премии в 1943 г. Биография вышла отдельной книжкой в 1960 г. В связи с ликвидацией Еврейского Антифашистского Коми­тета в 1949 г. была арестована, обвинялась по процессу ев­рейских писателей и культурных деятелей. В 1953 г. после смерти Сталина была освобождена.

И. Б. ШЕХТМАН. СОВЕТСКАЯ РОССИЯ, СИОНИЗМ И ИЗРАИЛЬ

1

В годы, предшествовавшие большевистскому переворо­ту, — в октябре 1917 г., сионизм в России вырос в массо­вое народное движение. Всероссийский сионистский съезд в Гельсингфорсе в ноябре 1906 г. перешел от прежней аполи­тичности в вопросах российского государственного строя к широкой программе активной борьбы за демократиза­цию страны и за гражданские и национальные права еврей­ского меньшинства. Среди 12 еврейских депутатов Первой Государственной Думы 5 были сионистами. Февральская ре­волюция 1917 г. дала свободный выход накопившемуся сио­нистскому потенциалу, и на первом пореволюционном Все­российском Сионистском Съезде в Петрограде (май 1917 г.) 522 делегата представляли 140.000 шекеледателей из 340 городов и местечек. Декларация Бальфура, опубликованная в ноябре, вызвала многотысячные сионистские манифеста­ции на улицах русских городов.

Большевистский переворот вначале слабо отозвался на судьбах сионистского движения в стране, хотя враждеб­ность к сионизму, как к национальному движению, вошла в канон большевистской идеологии. Ведь Ленин еще в 1903 г. объявил «явно реакционной» самую идею еврейской национальности, а десять лет спустя Сталин писал в сво­ей брошюре «Национальный вопрос и социал-демократия», что ассимиляция евреев неизбежна. Демократический ха­рактер сионистского движения тоже стоял в явном противо­речии с тоталитарным режимом, построенным на принципе диктатуры.

Тем не менее в течение 1918 г. и первых месяцев 1919 г. приход большевиков к власти почти не задел сионистскую деятельность. «Палестинская Неделя», прокламированная весной 1918 г., была успешно проведена в сотнях еврейских общин. В Петербурге, Минске и в ряде украинских еврей­ских центров были организованы эмиграционные коопера­тивы. Гехалуц, созданный Иосифом Трумпельдором в июне того же года, вырос в значительную силу. Сионистские ор­ганы продолжали выходить без препятствий.

2

В дальнейшем хронология и интенсивность антисионистского нажима были различны в Великороссии (РСФСР) и на Украине, где советская власть прочно установилась лишь в 1920 году. В течение периода от октября 1917 г. до фев­раля 1919 г. территория Украины была в руках Украинской Центральной Рады (до апреля 1918 г.), немцев и Гетмана (до 14 декабря 1918 г.) и Директории, возглавляемой С. Петлюрой (до февраля 1919 г.). В эту эпоху сионистское движение на Украине пользовалось полной свободой и, не­смотря на оппозицию Бунда, Объединенной и Фолькспартей, заняло доминирующее положение на еврейской улице. На выборах в так наз. Временное Еврейское Национальное Собрание Украины (ноябрь 1918 г.) три сионистских спис­ка (Альгемейне, Цеирей-Цион и Поалей-Цион) получили абсолютное большинство: 112,851 голосов из общего числа 209,128. Весной 1919 г., на выборах в Советы еврейских об­щин, те же три списка собрали 54.4% общего числа голосов; 59% избранных членов общинных советов были сионисты.

В РСФСР, коммунисты непрерывно стояли у власти с октября 1917 г., но гонения на сионистов начались там на десять месяцев позже, чем на Украине. Причина была преж­де всего в структуре и составе первого советского органа по еврейским делам. Во главе Еврейского Комиссариата (ЕВКОМ) при созданном 18 января 1918 г. Народном Ко­миссариате по Делам Национальностей (возглавляемом Сталиным), стояли деятели, лишь поверхностно связанные с коммунистической традицией, равно как и с еврейскими проблемами и с внутренней, общественной борьбой в ев­рействе. Из пяти членов коллегии, один только С. Диман­штейн совмещал прошлое «старого большевика» со знанием специфических условий еврейской жизни. Из остальных че­тырех, И. Добковский был левый социалист-революционер, а А. Шапиро, А. Кантор и С. Агурский — анархисты, лишь недавно вернувшиеся из эмиграции. Ни один из них не имел укоренившихся счетов с сионистами и не стремился поско­рее свести эти счеты. В первые месяцы существования ЕВКОМа отдельные Поалей-Сионисты принимали участие в его работах, но уже полгода спустя они были отстранены. Левые с.р-ы вскоре порвали с советской властью. В этом составе ЕВКОМ проявил малый интерес к сионистской дея­тельности. Занятый преимущественно коммунистической пропагандой на идиш среди еврейских «трудящихся», лик­видацией существующих еврейских общин и заведованием перенятых от них учреждений, ЕВКОМ не имел ни време­ни, ни охоты активно преследовать сионистов. А в 1924 г. он, равно как и весь Комиссариат по Делам Национально­стей, был раскассирован.

За свое равнодушие к преследованию сионистов ЕВКОМ впоследствии подвергался строгой критике со стороны так наз. Еврейской Секции при Коммунистической Партии (Евсекции). В этой организации главную роль играли уже не «старые большевики» — в большинстве своем недруже­любные, но, по существу, скорее равнодушные к сионизму, — а бывшие деятели других еврейских партий, в том числе бывшие бундовцы и Фарейнигте, перешедшие недавно к коммунистам, принесшие с собой ярую вражду ко всем сио­нистским группам, с которыми они в течение ряда лет вели ожесточенную борьбу. Евсекция видела свою задачу в уста­новлении «диктатуры пролетариата на еврейской улице». Существование и активность сионистских организаций сто­яли к этому на пути. Еще летом 1918 г. появилась в Петро­граде брошюра 3. Гринберга «Ди Сионистен Ойф дер Идишер Гасс», в которой сионизм был заклеймен, как «цита­дель реакции», концентрация «мелкобуржуазных элементов» и «средостение между еврейскими массами и российской революцией». Очевидно, в надежде предотвратить это об­винение в контрреволюционности, шестьдесят сионистских деятелей, собравшихся в Москве в мае 1918 г. приняли ре­золюцию о «нейтралитете» в вопросах внутренней россий­ской политики. В общем 1918 г. прошел в Великороссии спо­койно. Но уже в начале 1919 г. положение стало ухуд­шаться. В феврале Петроградский Центральный Комитет Российской Сионистской организации зарегистрировал ряд случаев преследований местных сионистских групп: закры­тие сионистских бюро и клубов и запрещение сионистской прессы. Впрочем, эти ранние преследования исходили глав­ным образом не от центральных советских органов, а от местных Евсекций и Евкомов, в которых угнездились комму­нистические неофиты из среды антисионистских партий. Об­ращаясь за защитой к Председателю Тульского Районного Совета Цеире-Ционистская группа в Туле объяснила, что местный ЕВКОМ «состоит из бывших сионистов-социали­стов (с.с.), с которыми мы разошлись по вопросу о еврей­ской территории и которые поэтому стали нашими против­никами... Теперь они пытаются воспользоваться Советской властью, чтобы свести старые счеты». Районные и Областные Советы нередко удовлетворяли подобные петиции, предла­гая местным ЕВКОМам умерить их антисионистский пыл. Петроградское совещание сионистских деятелей в марте 1919 г. отметило, что, несмотря на все препятствия, больше миллиона рублей было собрано на сионистские цели в тече­ние минувшего года.

Настойчивое требование крестового похода против сио­низма было прокламировано в июне 1919 г. на второй кон­ференции районных Евсекций и Евкомов в Москве. «Своей палестинской политикой», гласила резолюция, «сионистская партия превращается в орудие в руках империализма Ан­танты в ее борьбе против пролетарской революции». Кон­ференция требовала роспуска «контрреволюционной... кле­рикальной и националистической» сионистской организации.

3

Этот призыв не нашел немедленного практического от­клика в самой РСФСР. Но на Украине, занятой советскими войсками в феврале 1919 г., преследования сионистов нача­лись летом того же года.

4-го июня, Центральный Комитет Комфербанда, в ко­тором объединились перешедшие к коммунистам бывшие бундовцы и фарейнигте, обратился к Наркомвнуделу в Ки­еве, настаивая на «абсолютной необходимости ликвидиро­вать деятельность сионистской партии и всех ее подразде­лений». Два дня спустя агенты Чека, в сопровождении ев­рейских коммунистов, произвели массовые обыски среди видных сионистов Киева, а 12 июня Наркомвнудел теле­графно предписал всем своим отделам «немедленно прекра­тить деятельность центрального и местных комитетов сио­нистской партии и всех связанных с нею учреждений». От всех активных сионистских работников была потребована подписка о прекращении всякой сионистской деятельности; нарушение этого приказа влекло за собой предание суду Ре­волюционного Трибунала. В статье, напечатанной в тот же день в «Комунистише Фон», бывший лидер Украинского Бун­да, ныне коммунист, М. Рафес, с удовлетворением подчерк­нул, что инициатива этой репрессии принадлежала еврей­ским коммунистам: они видели в ней проявление «еврей­ской гражданской войны» и «осуществление диктатуры про­летариата на еврейской улице». Массовые обыски были также произведены в домах видных сионистов Одессы и Харькова.

Ликвидация сионистских организаций не успела при­нять всеукраинского характера, так как большая часть страны была во второй половине 1919 г. завоевана Добро­вольческой Армией ген. Деникина. Добровольческие части отметили свой путь кровавыми еврейскими погромами, но не были заинтересованы в преследовании сионистов, как таковых. Эта «передышка» продолжалась до окончательного изгнания деникинцев в начале 1920 г.

В разгромленном и терроризованном погромами укра­инском еврействе стремление к эмиграции в Палестину приняло стихийный характер. В Черкассах (Киевской губ.) из 2118 опрошенных еврейских семейств 1823 ответили, что они готовятся к немедленной эмиграции; в Новоархангельске (Херсонской губ.) «вое еврейское население готово при первой возможности бросить свое местечко и выехать в Палестину». Некоторые местные сионистские группы на­чали создавать специальные палестинские бюро, регистри­ровать желающих в переселенческие кооперативы, выраба­тывать уставы, собирать деньги.

4

В середине 1919 года борьба против сионизма приняла более активный характер и в Великороссии, где еврейская коммунистическая печать давно жаловалась на «непонят­ную терпимость» к сионистам со стороны центральной со­ветской власти. Предвидя возможность такого нажима, Центральный Комитет Сионистской Организации в начале июля 1919 г. обратился к Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету СССР (ВЦИК) с просьбой о легализации. Полученный 21-го июля ответ был успокоите­лен, но уклончив: так как ни ВЦИК, ни Совнарком не объ­явили сионистскую партию контрреволюционной и так как ее культурная и воспитательная деятельность не противо­речит решениям Коммунистической Партии, ВЦИК, не ви­дя нужды в специальной легализации, предписывает всем советским органам не препятствовать деятельности сиони­стской партии. Это означало полулегальное существова­ние, не исключавшее административной репрессии.

1-го сентября Чека опечатала центральное сионистское бюро в Петрограде, арестовала его руководителей, конфи­сковала документы и 120.000 рублей и закрыла централь­ный сионистский орган «Хроника Еврейской Жизни». На следующий день аресты были произведены в Москве.

После этого были закрыты «Гаом» в Москве и «Рассвет» в Петрограде. В Витебске, Саратове и других городах тоже имели место аресты. Однако, административная практика еще не была систематична. Сионисты, арестованные в Мо­скве, были скоро освобождены, а в ноябре Чека разрешила вновь открыть сионистское бюро в Петрограде и даже воз­вратила конфискованные деньги и часть документов.

По-видимому, ободренный ответом ВЦИКа и колеба­ниями власти, Сионистский Центральный Комитет созвал на 30 апреля 1920 г. в Москве всероссийский сионистский съезд с участием 109 делегатов и гостей. Первые два дня прошли спокойно. Но на третий день все участники были арестованы. По дороге в Чека арестованные демонстратив­но маршировали под звуки сионистского гимна Гатиква. Председатель Центрального Комитета Ю. Д. Бруцкус предъявил главе Чека Лацису резолюцию ВЦИКа от июля 1919 года. Тот прочел и вернул ее, прибавив: «Пусть так, но вы не получили разрешения на созыв съезда». В допол­нение к этому проступку, чисто административного поряд­ка, членам съезда вменялась в вину наличность «компро­метирующих документов», «симпатии к Англии», сотруд­ничество с Американскими сионистами в оказании помощи адмиралу Колчаку, и общая поддержка всяких анти-совет­ских элементов.

В половине июля, 68 арестованных были освобождены по ходатайству представителя Американского Джойнта; остальные были приговорены к принудительным работам на сроки от 6 месяцев до 5 лет, но были впоследствии освобождены, подписав обязательство впредь не занимать­ся сионистской работой. Тогда Сионистский Центральный Комитет постановил уйти в подполье. Было образовано не­легальное Центральное Бюро во главе с E. М. Чериковером, которое координировало деятельность местных сионистских групп; в тяжелых условиях и с частыми перерывами эта де­ятельность продолжалась до конца 20-х годов.

5

В течение июля 1920 г., третья конференция Еврейских секций категорически заявила, что теперь «нет больше аб­солютно никаких оснований для сдержанности в борьбе против сионизма... Необходимо положить конец колебани­ям в официальном отношении к альгемейне сионистской партии... не колеблясь также в отношении социалистической фразеологии Цеирей Цион и Сионистов-социалистов». Этот призыв к выдержанному антисионистскому курсу нашел сочувственный отклик на советских верхах. Для коммуни­стической партии сионизм, — хотя и непосредственно не связанный с внутренне-российскими политическими пробле­мами и уж, конечно, не претендующий на захват власти — был инородным телом в общей структуре советского строя, предлагавшим русскому еврейству альтернативу эмиграции в Палестину. Поэтому элиминирование сионизма совпадало с общей политикой режима. У евсекции были развязаны руки. В ее распоряжение был предоставлен — хотя и с не­которыми ограничениями, — весь карательный аппарат вла­сти.

Состав самой евсекции к тому времени значительно из­менился количественно и качественно. В 1918 г. она состо­яла из сравнительно немногочисленной кучки «старых» ком­мунистов-евреев, но ко второй половине 1920 г. создалась совершенно новая конъюнктура. Левое крыло расколовше­гося Бунда (Комбунд) и Фарейнигте (Комфарейнигте) сли­лись в Комфарбанд. Кадры евсекции были значительно уси­лены приливом неофитов коммунизма. Закаленные годами борьбы с сионизмом во всех его проявлениях, эти «новые евсеки» принесли с собой твердую решимость искоренить сио­нистскую крамолу. Они не были в состоянии добиться этого собственными силами в до-большевистскую эпоху: теперь они твердо рассчитывали на активную и решающую помощь правительственного аппарата. «Мы были до сих пор слиш­ком великодушны и мягки... в отношении шовинистической сионистской организации и ее органов», писала 15 мая 1920 г. одесская газета «Дер Штерн». «Пришло время придать гражданской войне на еврейской улице форму ре­шительных действий, а не бумажных резолюций». «Реши­тельные действия» не замедлили последовать: среди одес­ских сионистов были произведены массовые обыски и аре­сты. В ряде университетских центров студенты-сионисты исключались из высших учебных заведений, как «чужерод­ный идеологический элемент». Спортивные организации «Маккаби» были поставлены под постоянное наблюдение и подозрение.

Однако, этот антисионистский нажим был и не по­всеместен и недостаточно суров. В большинстве случаев репрессии ограничивались обысками, арестами и конфиска­цией документов; длительное тюремное заключение и ссыл­ка были сравнительно редки; а в Симферополе местные власти закрыли глаза на созыв 20 октября 1920 г. сиони­стской конференции, посвященной возможностям эмигра­ции Крымских евреев в Палестину. Антисионистские ме­роприятия в тот период, по-видимому, еще не были направ­лены на полное «искоренение» сионизма, но лишь создавали препятствия к его нормальному существованию и росту.

Половинчатость политики Кремля нашла свое выраже­ние в переговорах между советским министром иностран­ных дел Г. В. Чичериным и членом Экзекутивы Всемирной Сионистской Организации, д-ром М. Д. Идером, который был делегирован из Лондона в Петроград, чтобы попытать­ся добиться легализации сионистского движения. В мемо­рандуме, представленном 5 февраля 1921 года, Идер хода­тайствовал о разрешении устройства сионистских собраний, не превышающих 200-300 участников; опубликования (предварительно цензурированной) информационной бро­шюры «только для одних сионистов», свободного изучения иврита; годичной эмиграции в Палестину, не превышаю­щей 5.000 душ и участия русских сионистов в предстоя­щем ХП-м сионистском конгрессе. Ответ последовал пять дней спустя. Чичерин счел нужным воздержаться от кате­горического и огульного отказа. Он также не объявил сио­низм, как таковой, неприемлемым для советского режима. Признавая, что в отдельных случаях имели место репрес­сии против «некоторых буржуазных элементов среди сио­нистов», он настаивал, что они были результатом проти­возаконных действий со стороны этих элементов и не были направлены против сионистской идеи, как таковой. Лучшее к тому доказательство Чичерин видел в том, что про-пале­стинской пропаганде социал-демократических Поалей-Цион и коммунистических Поалей-Цион была предоставлена пол­ная свобода; им было даже разрешено послать делегацию на Сионистский Конгресс, но они сами от этого отказались. Изучение иврит, утверждал Чичерин, не запрещено, а что касается эмиграции, то «нам самим нужна рабочая сила».

Этот уклончивый и едва ли искренний ответ свидетель­ствовал, однако, о том, что на нееврейских верхах режима еще не было готовности окончательно заклеймить сионизм, как реакционную силу, и слепо следовать в этом вопросе за Евсекцией. Характерен для этой разницы в подходе был переполох по поводу соглашения, заключенного 4 сентября 1921 г. в Карлсбаде между В. Е. Жаботинским и М. А. Сла­винским, представителем правительства Петлюры, которое тогда подготовляло поход на Советскую Украину. Стремясь предотвратить повторение погромов, соглашение предус­матривало создание еврейской жандармерии, которая, не принимая участия в военных операциях, охраняла бы еврей­ское население в местностях, оккупированных Петлюровски­ми частями. Поход на Украину не состоялся и соглашение осталось мертвой буквой. Но самый факт его заключения вызвал оживленную дискуссию в мировой еврейской прессе. В Советской России Евсекция сделала энергичную попытку использовать его для своих целей. В ее центральном органе «Эмес» появилась статья с оригинальными заголовками: «Сионисты вонзают нож в спину Революции! Жаботинский объединился с Петлюрой в борьбе против Красной Армии!» Несколько дней спустя, «Жизнь Национальностей», орган Комиссариата по делам Национальностей, требо­вал, чтобы правительство «ликвидировало сионистическую контрреволюционную гидру», и в первую очередь, распусти­ло спортивную организацию «Маккаби», упомянутую в сог­лашении, как возможный источник для рекрутирования ев­рейской противопогромной жандармерии. Дело перешло к отделу спорта и военной подготовки при комиссариате воен­ных дел, в чьем ведении находился «Маккаби». Была образо­вана специальная «тройка» во главе с политруком отдела, неевреем Вальниковым. Председатель «Маккаби», инженер И. М. Рабинович, первым делом объяснил, что российский «Маккаби» ни в какой мере не ответственен за действия Жаботинского. При этом он имел мужество, в дополнение к этому формальному отводу, прибавить, что единственной целью соглашения с Славинским было спасение еврейских жизней и что на месте Жаботинского он поступил бы точ­но так же. «Тройка» пришла к заключению, что «Мак­каби» ни в чем не повинен, что при заключении соглашения с Славинским не было с еврейской стороны «контррево­люционных намерений», так-как оно было мотивировано исключительно «боязнью погромов». Травля евсекции на этот раз не удалась.

6

В первые месяцы Новой Экономической Политики (НЭП), введенной в 1921 году, общее ослабление админи­стративного нажима дало некоторую передышку и сионист­ским группам. Неохотно следуя правительственной «гене­ральной линии», и Евсекция несколько обуздала свой антисионистский натиск. Но это затишье оказалось кратковре­менным. Уже в половине 1922 года репрессии возобновились. Их главным объектом была Сионистская Трудовая Партия Цеирей-Цион, которая с 1920 г. ушла в подполье. Все деле­гаты Третьей Всеукраинской конференции этого движения молодежи, нелегально собравшейся в Киеве, были аресто­ваны 4-го мая 1922 г. Из 51 арестованных 37 предстали перед судом в публичном «показательном процессе». Им инкриминировалось стремление «под маской демократии де­морализовать еврейскую молодежь и бросить ее в объя­тия контрреволюционной буржуазии в интересах англо­-французского капитализма». Вынесенные приговоры были суровее всех предшествующих: 12 участников съезда были присуждены к двум годам принудительных работ, 15 — к одному году, 10 были оправданы; двухлетнее тюремное заключение было, после 13 месяцев отсидки, заменено вы­сылкой за пределы СССР. В сентябре 1922 г. свыше тысячи сионистов были арестованы в Одессе, Киеве, Бердичеве и других городах Украины.

Активно преследуя сионистов на внутреннем фронте, Кремль год спустя сделал, однако, благожелательный жест в отношении Гистрадрут, сионистской рабочей федерации в Палестине, пригласив ее участвовать в международной зем­ледельческой выставке в Москве. Палестинский павильон привлек десятки тысяч восторженных посетителей со всех концов Советского Союза; из 4-х крупных центров приехали специальные экскурсии молодежи. Ободренная этой импо­зантной манифестацией, Цеирей Цион, во время сессии Со­вета Национальностей, распространяла среди делегатов ме­морандум, протестовавший против разрушения еврейских национально-культурных институций и против преследова­ния сионизма. Меморандум заканчивался фразой: «Несмот­ря на террор, Сионистская Трудовая Партия живет и про­должает свою революционную борьбу».

Но террор продолжался. В одну только ночь на 2-ое сентября 1924 года в 150 пунктах были арестованы около 3.000 сионистов. Аресты продолжались в течение всего ок­тября. На сей раз власти воздержались от инсценирования публичных «показательных процессов»: опыт показал, что допущенная публика явно симпатизировала обвиняемым. Допросы и приговоры происходили при закрытых дверях. По большинству дел норма наказания была от 3-х до 10 лет принудительных работ в изоляционных лагерях, — сна­чала в Центральной России, а позднее в Сибири, на Урале, на Соловецких островах, в Киргизии, Центральной Азии.

Эта волна террора нанесла тягчайший удар подполь­ному сионистскому движению, но все же не сломила его боевого духа. В октябре 1924 г. была организована в Одес­се уличная сионистская демонстрация. При выходе из си­нагоги после богослужения Симхат Тора, прихожане натолк­нулись на стройные ряды молодежи, марширующие под звуки Hatikva. Манифестанты были разогнаны конной ми­лицией, которая произвела 32 ареста.

Летом 1925 г. была сделана еще одна попытка найти modus vivendi между сионистским движением и советским режимом. 25 мая два видных московских сиониста, И. Ра­бинович и проф. Д. Шор, представили временному пред­седателю ВЦИКа, Смидовичу, краткое экспозе программы сионизма в Советском Союзе и просьбу освободить аресто­ванных сионистов, прекратить преследования и легализо­вать эмиграцию в Палестину; копия меморандума была пос­лана председателю Совнаркома Рыкову, который в июне также принял Шора и Рабиновича, заверил их, что Совнарком не ответственен за антисионистские мероприятия и обещал, что лично заинтересуется этим делом.

29-го июня Шор и Рабинович были допущены на за­седание ВЦИК, специально посвященное их меморандуму. ГПУ было представлено Менжинским и Дерибасом. Первый заявил, что ГПУ не имеет ничего против сионистов, по­скольку они не возбуждают еврейского населения против советской власти. В ответ Рабиновичу, который настаи­вал, что сионисты были всегда политически нейтральны, Дерибас сослался на антисоветские писания эмигранта-сиониста Д. С. Пасманика и на соглашение Жаботинского с Славинским. После долгой дискуссии, Смидович предло­жил, чтобы сионисты представили в Политбюро проект статута организации для содействия эмиграции евреев в Палестину. Статут был представлен через десять дней — и остался без движения в Кремлевских архивах. Аресты и репрессии продолжались.

7

Единственными ответвлениями сионистского движения, которые советская власть терпела в течение первого деся­тилетия своего существования, были левые Поалей-Цион и Гехолуц.

Левые Поалей-Цион полностью принявшие коммуни­стическую программу, одновременно настаивали на терри­ториально-палестинском решении еврейского вопроса. Чис­ленно левые Поалей-Цион никогда не были силой; их мо­рально-политическое влияние тоже было ничтожно. Прави­тельственный проект создания автономной области в Би­робиджане сделал дальнейшее легальное существование пар­тии, пропагандирующей создание еврейского территориаль­ного центра в Палестине немыслимым, и в 1928 г. левые Поалей-Цион были ликвидированы.

Много более сложна и значительна была эпопея Гехолуца. Созданная в июне 1918 г. Иосифом Трумпельдором для подготовки пионеров земледельческой колонизации Па­лестины, эта организация на своем втором съезде (январь 1919) обязала всех своих членов проделать эту подго­товку в коллективных земледельческих хозяйствах. Этот аспект программы Гехолуца соответствовал идеологии со­ветских властей. Но евсекция все же встретила Гехолуц в штыки: для нее он представлял столь же вредную форма­цию, как и всякая другая сионистская группа.

Просьба Гехолуца о формальной легализации была 16 мая 1920 г. отвергнута ВЦИКом с той же мотивиров­кой, как и аналогичная сионистская петиция от 21-го июля: так как движение не запрещено и не преследуется, то нет нужды в подтверждении его легальности. Пользуясь этим признанием de facto, Гехолуц быстро развивался. К весне 1922 г. он насчитывал около 15 местных групп; к концу 1923 г. их число возросло до ста с 3.000 членов. Состав членов Гехолуца рекрутировался преимущественно из сре­ды Цеирей-Цион и Поалей-Цион, но организация, как та­ковая, не стояла в связи с подпольным сионистским движе­нием в стране.

В результате долгих и сложных переговоров, 22 авгу­ста 1923 года отделы Гехолуца, функционирующие в зем­ледельческих хозяйствах (но не в городах), получили фор­мальную легализацию. Это событие вызвало раскол в дви­жении. Его «правое» крыло видело в этом жесте советской власти попытку деморализовать будущих палестинских пи­онеров и отвлечь их от конечной цели поселения в Пале­стине. Около одной трети всех членов отказались регистри­роваться в легализированном Гехолуц и создали собствен­ную организацию «Национальный Трудовой Пионер», целью которой было «спасти Гехолуц от тех, кто стремится раз­рушить душу движения и извратить его содержание и сио­нистскую деятельность». Легализованное «левое» крыло оправдывало свою позицию перспективой широкого разви­тия земледельческих кооперативов и невозбранного препо­давания иврит.

В действительности, оба разветвления движения, ле­гальное и нелегальное, стали подвергаться преследованиям, хотя и в неодинаковой степени. Аресты участились уже в 1924 г.. Единственное преимущество, предоставленное аре­стованным халуцим по сравнению с другими сионистами, состояло в том, что последние обычно присуждались к про­должительному заключению и ссылке в то время, как чле­нам Гехолуца часто давали возможность оптировать за замену наказания высылкой в Палестину. Легальному Гехолуцу все же удалось к половине 1925 г. создать десяток земледельческих хозяйств, главным образом в Крыму. Их ликвидация началась в 1926 г. и закончилась 15 мая 1928 г., когда была раскассирована последняя колония «Ал-Мишмар». Миниатюрные остатки подпольного Гехолуца удер­жались в течение последующего пятилетия и окончательно распались только в 1934 г. Одной из наиболее существен­ных функций организации была контрабандная отправка ее членов в Палестину. В отчете «Геколуц в России» опубли­кованном в 1932 г. в Тель-Авиве, дается точная цифра таких отправок за период 1924-1930: 1034.

Общее число русских евреев, которым за эти годы уда­лось вырваться в Палестину, систематически уменьшалось: за двухлетие 1925-1926 г. оно еще равнялось 21,157, но уже в следующие четыре года (1927-1930) их было не больше, чем 1197; с 1931 по 1936 количество иммигрантов из Советского Союза составляло 1848. Разрешения заме­нить ссылку высылкой в Палестину чаще всего получались благодаря личному ходатайству проф. Давида Шора, вы­дающегося пианиста, который неоднократно давал концер­ты в Кремле для членов Совнаркома. С большой благодар­ностью вспоминают многие российские сионисты также пер­вую жену Максима Горького, Екатерину Павловну Пеш­кову, чей дом был открыт для всех «политических», нуж­дающихся в покровительстве и помощи.

8

Сионисты разных направлений были широко представ­лены среди многотысячной массы политических заключен­ных. В 1928 г., в статье, напечатанной в «Кунтрес», Л. М. Штейнберг сообщал об имеющемся в его распоряжении по­именном списке 775 социалистов-сионистов (среди них 518 мужчин и 217 женщин с детьми), томившихся в то время в советских тюрьмах и ссылке. Корреспонденция в меньше­вистском «Социалистическом Вестнике» от 3 мая 1928 г. сообщала, что в Енисейском Крае среди 60 с лишним по­литических ссыльных было 12 сионистов разных направле­ний. Их часто загоняли малыми изолированными группами в самые отдаленные пункты. В Кара-Калпакской области Казахстана — в 750 верстах от железной дороги — 3 сио­ниста отбывали сроки в Турт-Куле, 2 в Чимбасе, и по 2 в Ходжелях и Кунграде. Положение ссыльных было чрезвы­чайно тяжелое: все систематически недоедали; было много туберкулезных и сердечных больных; медицинская помощь была явно недостаточная. Обращение с ссыльными и заклю­ченными было жестокое. Избиения были обычным явлени­ем, а убийства были не редки. «Социалистический Вестник» от 10 июля 1928 г. сообщал, что 17 февраля, во время про­гулки на тюремном дворе Хивинской тюрьмы, был без вся­кого повода выстрелом в затылок убит дежурным надзира­телем сионист Самуил Бронштейн из Одессы.

Не редки были и случаи самоубийства, особенно с тех пор, как ГПУ стала применять новый метод деморализа­ции сионистских рядов, вымогая от отдельных арестован­ных письменные заявления об отказе от сионизма. За это они получали свободу, а иногда и разрешение на выезд за­границу. В целом ряде случаев эта практика вела к трагиче­ской развязке. В Екатеринославе бросился с моста член сою­за сионистской молодежи В. Пиньковский: мотив — вынуж­денная ГПУ подписка о выходе из организации и моральная невозможность примириться с созданным этой подпиской положением. В Одессе 18-летнему юноше С. Дроновскому обещали, что его отречение от сионизма не будет опублико­вано: когда оно появилось в прессе, он покончил самоубий­ством. В Ташкенте повесился 22-летний А. Шпилька. В Альма-Ата покончил самоубийством Цви Лисогор-Персиц.

Евсекция была раскассирована в 1930 г. Но к тому времени последовательная антисионистская линия стала официальной политикой режима, и преследования продол­жались. Сосланные сионисты не были возвращены из ссыл­ки, и многие из тех, кто уже отбыли свои сроки наказания, были просто «забыты» в заброшенных углах Сибири или Центральной Азии.

Последняя цитадель организованного подпольного си­онизма — Центральный Исполнительный Комитет Цеирей-Цион и Союза Сионистской Молодежи — была разгромлена в сентябре 1934 г. в Москве; его члены были приговорены к долгосрочной ссылке. Единственный уцелевший член Ко­митета, Бенцион Гинзбург (Борис), пытался еще в течение 2,5 лет поддерживать связь между разрозненными сиони­стскими группами. Он был арестован в феврале 1937 г., в самый разгар «ежовщины», и умер в заключении.

9

После 1939 года, к массе заключенных русских сиони­стов присоединились многие тысячи польских сионистов всех направлений, которые в надежде спастись от немец­кого нашествия, бежали в районы, оккупированные совет­скими войсками и были там арестованы за свое сионистское прошлое. Позже, та же судьба постигла тысячи сионистов Литвы, Латвии, Эстонии, Бессарабии и Сев. Буковины, после аннексии этих стран Советским Союзом. Им вменялась в вину «принадлежность к контрреволюционной сионист­ской организации» и активное сотрудничество с Британским шпионажем. Один из таких арестованных, Ю. Марголин, рассказывает, что еще в 1941 г. он встречал в лагерях край­него севера ссыльных русских сионистских деятелей; неко­торые из них провели там по 16-17 лет, — «целое поколение сионистов погибло в советских тюрьмах и ссылках».

Репрессии продолжались и в годы Второй Мировой войны. Из Тегерана, который стал главным транзитным центром для беженцев из Советского Союза, сообщали Ев­рейскому Агентству 2 февраля 1943 г.: «Немыслимо себе даже представить какую бы то ни было возможность (сио­нистской) организации. Провокация процветает и каждый дрожит за свою шкуру». В июле 1944 г., молодой сионист, который добрался до Тегерана по пути в Палестину, писал своим товарищам: «Бессмысленно было бы питать какие бы то ни было иллюзии насчет изменения отношения (совет­ской власти) к сионизму. Преследования очень суровы, ху­же чем когда бы то ни было». В Самарканде (Узбекистан) состоялся 20 мая 1944 года публичный «показательный про­цесс» против Моисея Лауфгас, обвиненного в поддержива­нии связи с другими сионистами. Уже после войны, 22-23 августа 1945 г. судили за закрытыми дверями без допуще­ния защиты пять сионистов в Акмолинске (Казахстан): они были приговорены к 8-10 годам лагеря.

Неуклонно продолжая свой антисионистский курс внут­ри страны, Советская власть, заинтересованная в симпати­ях еврейского общественного мнения в Западных демокра­тиях, время от времени делала примирительные жесты в отношении сионизма и сионистской работы в Палестине. В 1943 г., И. М. Майский, тогда товарищ народного комис­сара иностранных дел, включил Палестину в программу сво­ей поездки в ближневосточные страны, посетил еврейские колонии и фабрики, и послал в Кремль восторженный отчет о своем посещении. В мае того же года, артист С. Михо­элс, председатель московского Еврейского Антифашистско­го Комитета, заявил, во время своего пребывания в Лондоне, что «сионизм — великая идея», хотя она и не применима к евреям в Советском Союзе, имеющим «глубокие корни в нашей стране». Несколько времени спустя, советские власти согласились принять в подарок от Гистрадрут медикаменты, амбулансы и хирургические инструменты для советских ар­мий. В январе 1944 г. было дано позволение на открытие в Москве выставки продуктов еврейских земледельческих ко­лоний в Палестине. В апреле следующего года коммунисти­ческая партия Палестины, — которая во время кровавых событий 1929 года, следуя директивам Кремля, ратовала за «национально-революционный характер» деятельности арабских погромщиков, — получив новые директивы, зая­вила о своей готовности сотрудничать с Гистрадрутом в борьбе против Британской Белой Книги 1939 года. Когда д-р Эмиль Зоммерштейн, один из руководителей польского сионизма, был принят Сталиным, и спросил, была бы Со­ветская Россия заинтересована в интернациональном раз­решении палестинской проблемы, Сталин ответил: «Несом­ненно и в серьез» и уполномочил Зоммерштейна опублико­вать этот ответ.

Активная борьба всемирного сионистского движения — ив первую голову его палестинского авангарда — про­тив английской политики в Палестине, по-видимому, не­сколько смягчила традиционное коммунистическое пред­ставление о сионизме, как об «орудии Британского импе­риализма». Все же, когда в 1946 г. Бартлей Кром, член Анг­ло-Американской Комиссии по Палестине, спросил в Лон­доне Наркоминдела Украины, Дмитрия Мануильского, ве­рят ли все еще в Москве этому навету, Мануильский отве­тил с усмешкой: «Сионисты не являются активными оруди­ями Британского империализма, но д-р Вейцман и его груп­па настолько глубоко убеждена в честности Англии, что Россия иногда чувствует, что они — бессознательные ору­дия Британского империализма». Отношение к самой Анг­ло-Американской Комиссии было резко отрицательное, — частью потому, что Советский Союз не был допущен к уча­стию в ней. «Известия» от 30 мая 1946 г. писали о ней, как о «частном предприятии английского и американского пра­вительства».

Когда в апреле 1947 года вопрос о Палестине был в полном объеме поставлен перед Объединенными Нациями, А. Громыко вместе с делегатами Польши и Чехословакии активно поддерживал предложение выслушать представи­телей Еврейского Агентства, против которого боролись де­легаты арабских государств. В своих выступлениях Гро­мыко, подчеркивая, что «еврейское население Советского Союза... не имеет большого интереса к эмиграции в Па­лестину», признал, что «аспирации значительной части ев­рейского народа связаны с вопросом о Палестине и с буду­щей структурой этой страны». В явном противоречии с прежней советской точкой зрения, настаивавшей на репатри­ации беженцев в страны их прежнего поселения, Громыко на сей раз заявил, что «не может быть никакого оправдания попыткам отрицать право... на создание собственного го­сударства» за теми, кто остался в живых после нацистских жестокостей. Он также настаивал на том, чтобы т. н. «ве­ликие державы» — члены Совета Безопасности — не были исключены из состава Специального комитета ООН по Палестине (UNSCOP) и выразил готовность Советского Союза «взять на себя ответственность... не толь­ко за окончательные решения, принятые ООН в отношении Палестинской проблемы, но также и за поддержку этих решений». Общее собрание ООН отказалось стать на эту точку зрения. Специальный комитет по Палестине была со­ставлена из представителей одиннадцати стран, которые считались не заинтересованными непосредственно в вопросе о Палестине. Советский блок был представлен Чехослова­кией и Югославией.

Однако, позиции, занятые Владимиром Симичем (Юго­славия) и Карлом Лисицким (Чехословакия) были неоди­наковы. Первый, вместе с представителями Индии и Ира­на, высказался за создание независимой общепалестинской федерации, состоящей из Арабского и Еврейского госу­дарств. Второй, вместе с большинством комиссии, предло­жил раздел Палестины на два независимых государства, еврейское и арабское, объединенных экономической унией. Сионисты категорически отвергли первый план и условно одобрили второй. Арабы отвергли оба. Соединенные Штаты были склонны поддерживать раздел, но опасались, что араб­ские государства могут тогда всецело перейти на сторону Москвы. Ключ ко всему положению вещей был в руках Со­ветской делегации.

В своей книге «State in the Making», Давид Горовиц, принимавший, вместе с М. Шареттом и Э. Эпштейном (Златом), активное участие в закулисных переговорах то­го времени, рассказывает, что отношение советской делега­ции оказалось неожиданно дружелюбным. Два советских представителя, с которыми они были в постоянном кон­такте, Семен Царапкин и проф. Борис Штейн, советский ученый и «старый большевик», давно оторванный от всего еврейского, проявляли несомненную симпатию к сионист­ским проблемам и интересам. Во время одной из встреч в советском консульстве в Нью-Йорке, Царапкин принес бу­тылку вина и предложил тост — «За будущее еврейское го­сударство!». «Это было подлинное чудо», сказал Шаретт, докладывая в тот же вечер об этом эпизоде на заседании Экзекутивы Еврейского Агентства. Горовиц специально под­черкивает, что советские представители нисколько не воз­ражали против сионистских тесных контактов с американ­ской делегацией, о которых они были полностью осведом­лены. Более того, когда возникали какие-либо трудности, они часто советовали сионистам обсудить вопрос с пред­ставителями Соединенных Штатов. В решающем голосова­нии 29 ноября 1947 г. весь советский блок подал голос за раздел (Югославия воздержалась) и в последующие крити­ческие месяцы твердо отстаивал занятую позицию. Когда в марте 1948 г. Американская делегация переменила фронт и предложила «отложить» раздел и заменить его «временным trusteeship», А. Громыко резко атаковал это предложение и настаивал на осуществлении первоначального решения ООН Через два дня после провозглашения еврейского государ­ства, Москва признала его de jure (признание Вашингтоном произошло на 48 часов раньше). Когда армии соседних арабских стран атаковали Израиль, Громыко призывал Объ­единенные Нации признать этот шаг актом агрессии, Чехо­словакия с одобрения Москвы стала главным поставщиком оружия, в котором импровизированная армия Израиля ост­ро нуждалась. С молчаливого одобрения Кремля страны Со­ветского блока допускали или даже поощряли массовую ев­рейскую эмиграцию: между 15 мая 1948 г. и 15 мая 1952 г. 296 813 еврейских иммигрантов из Польши, Румынии, Венг­рии, Чехословакии и Болгарии высадились в Израиле.

Советская линия в ООН несомненно вытекала в первую очередь из желания вытеснить Англию из Палестины, ослабить Британские позиции на Среднем и Ближнем Востоке и создать возможность советского про­никновения в этот стратегически важный район. В расчет входила также перспектива воспользоваться для этой цели русскими евреями в Палестине, как возможными носителями советского влияния.

10

В этих надеждах Москва, однако, просчиталась. Эли­минирование английского влияния не повлекло за собой усиления советских позиций. Вместо этого на Среднем Во­стоке стали все растущим фактором Соединенные Штаты. Израиль не высказывал склонности превращаться в совет­ский сателлит. Да и Москва с самого начала не допускала эмиграции «своих» евреев в Израиль. С 15 мая 1948 г. до конца 1951 г. только четыре старухи и один инвалид получи­ли разрешение на отъезд из Сов. Союза в Израиль. Сионизм — как идеология и движение — остался в Сов. России неле­гальным. Те, кто рассчитывали, что занятая советским правительством на международной арене про-израильская по­зиция благоприятно отзовется на отношении к сионистским настроениям внутри страны, разочаровались очень скоро и весьма жестоко.

В сентябре 1948 г., Голда Меерсон (Меир), первый по­сол Израиля в Сов. Союзе, вместе со штатом своего посоль­ства, в день еврейского Нового Года посетила Московскую главную синагогу. Корреспондент Нью-Йоркской «Herald Tribune», Иосиф Ньюман, описывает оказанный ей прием, как «небывалый» в течение тридцати лет советской дикта­туры: «Огромная толпа евреев заполнила всю улицу перед синагогой. Мужчины и женщины плакали от волнения, восклицая — «Мы ждали этого дня всю свою жизнь! За Израиль! Будущий год в Иерусалиме!» Синагога была укра­шена знаменами; на самом большом из них было крупными еврейскими буквами написано: «Израиль Рожден», на дру­гом — «Эрец Израиль Возродился» ... После богослужения, сотни евреев пешком проводили делегацию до отеля Мет­рополь, где она была временно расквартирована. Демон­страция того же типа повторилась неделю спустя в Иом-Кипур — Судный День. Вскоре советские евреи стали при­ходить в Израильское посольство с просьбами о визах на въезд в Израиль и о содействии в получении разрешения властей на выезд».

Эта яркая манифестация накопившихся в советском еврействе про-сионистских чувств вызвала острую реакцию со стороны властей. Аресты и высылки возобновились. Из­раиль стал для советского режима фактором не столько международного, сколько внутреннеполитического харак­тера, как моральная притягательная сила для советского еврейства. Однако, в период 1948-1953 гг. советское пра­вительство в общем еще воздерживалось от активного вме­шательства в дела Среднего Востока. Так, в течение двад­цати месяцев оно совсем не реагировало на тройственную Англо-Французско-Американскую декларацию от 25 мая 1950 г., гарантировавшую существующие границы и «баланс вооружения» для стран Среднего Востока. Это выступление западных демократий было впервые упомянуто, — да и то лишь, между прочим, — в советской ноте от 28 января 1952 года. Отношение к самому Израилю в это пятилетие могло бы быть определено, как «недружелюбное равноду­шие», причем элемент недружелюбное определялся, как уже отмечено, преимущественно соображениями внутренне­политического порядка. Еврейское население Советского Союза, с его глубокой привязанностью к Израилю и сильными симпатиями к Западу, рассматривалось, как явно «не­благонадежный элемент», а Израиль — как основной источ­ник этой неблагонадежности. Антиеврейские и анти-изра­ильские тенденции Сталинского режима были органически переплетены. Пресловутый «докторский заговор», инсцени­рованный ГПУ в январе 1953 года, повлек за собой огульную антиеврейскую и антисионистскую травлю. «Известия» от 13 января 1953 г. писали о «грязной физиономии сионист­ского шпионажа». Это, в свою очередь, вызвало острое не­годование в Израиле. 9-го февраля неизвестные подложили бомбу в советское посольство в Тель-Авиве. Обвиняя изра­ильскую полицию в соучастии, Москва три дня спустя прер­вала дипломатические отношения.

5-го марта умер Сталин, а 4-го апреля Московское ра­дио сообщило, что «докторский заговор» был провокацией и что виновные в ней будут преданы суду. Атмосфера зна­чительно разрядилась. В течение кратковременного, сравни­тельно мягкого режима Георгия Маленкова, дипломатиче­ские отношения с Израилем были возобновлены (20 июля 1953 года). Русским евреям стало несколько легче получать визы на выезд к своим детям в Израиль. 1б-го июля достиг­нуто было соглашение о превращении советской миссии в Тель-Авиве и Израильской в Москве, в посольства.

Но уже в половине 1954 года произошли перемены. Власть перешла к Н. С. Хрущеву. В 1955 году началась «ак­тивистская» линия в советской внешней политике. 17-го ап­реля 1955 г. в «Известиях» появилось сообщение Наркоминдела о том, что «положение на Среднем Востоке сильно ухудшилось за последнее время» и что «в интересах мира... Советский Союз сделает все, чтобы установить более близ­кие отношения со странами Среднего Востока». Советские «культурные миссии» и спортивные группы стали частыми гостями в Египте, Сирии и Ливане. В сентябре 1955 года Чехословакия, с благословения Москвы, заключила с Егип­том договор о поставке оружия в обмен на хлопок. Сама Москва предложила оружие Сирии и Саудовской Аравии, с ко­торой были возобновлены дипломатические отношения; во­зобновлен был также советско-йеменский договор 1927 года.

Советская Россия вернулась на Средний Восток. Но в первые месяцы этого нового курса внешней политики Из­раиль не играл заметной роли. Сближение СССР с Насером не вызвало немедленного открытого антагонизма к Из­раилю. Но уже 29 декабря 1955 г., в своем докладе на Вер­ховном Совете СССР, Н. С. Хрущев заявил: «Советский Со­юз симпатизирует желанию арабских народов добиться под­линной независимости... С другой стороны, Израиль с пер­вого дня его существования занял угрожающую, враждеб­ную позицию в отношении своих соседей. За Израилем сто­ят империалисты, стремящиеся использовать его в своих собственных интересах».

В течение всего последующего года Москва делала все от нее зависящее, чтобы обострять арабско-израиль­ские отношения, раздувать национальные и социальные кон­фликты, натравливать население арабских стран на «импе­риалистские» западные демократии и на находящийся в их лагере Израиль. Премьер Бен-Гурион 21 октября 1957 г. в своей речи в Кнессете подчеркнул, что положение на Среднем Востоке «существенно изменилось... Силы, со­перничающие в этой области, являются не столько мест­ными силами, сколько блоками восточных и западных дер­жав, во главе которых стоят два наиболее могущественные государства — Советский Союз и Соединенные Штаты».

Национализация Суэцкого канала Насером встретила полное одобрение Советского правительства, заявившего 9 августа 1956 г., что «этот акт является совершенно ле­гальным, вытекающим из суверенности Египта». Во вре­мя Синайской кампании советский премьер Н. А. Булга­нин в ноте от 5 ноября 1956 г., адресованной правитель­ству Израиля, — которая и по содержанию, и по тону была гораздо более резкой, чем соответствующие ноты, пос­ланные в тот же день правительствам Франции и Англии, — заклеймил участие Израиля в этой военной операции. Он требовал от Израиля «прекратить агрессию, остано­вить пролитие крови, отозвать свои войска с Египетской территории». Советский посол в Израиле был отозван в качестве «предупреждения, которое должно быть соответ­ственно оценено». 6 ноября Московское радио сообщило, что Египет просил об отправке советских «добровольцев» и что много советских офицеров запаса отозвались на этот призыв.

В феврале 1957 г. Советский Союз, в качестве санк­ции за «агрессию против Египта», прекратил доставку нефти Израилю. Советский посол вернулся в Тель-Авив только в апреле 1957 г. — после того, как Израиль эва­куировал все завоеванные позиции. В беседе с Элеонорой Руз­вельт в октябре того же года, Хрущев напомнил, что 80 миллионов арабов противостоят одному миллиону ев­реев в Израиле и угрожающе прибавил: «Если Израиль бу­дет продолжать свою теперешнюю политику, он будет унич­тожен».

Однако, несмотря на напряженную атмосферу, много­численная Израильская делегация была в июле 1956 года допущена к участию в Международном Празднике Моло­дежи в Москве. Советские евреи встретили участников из­раильской делегации с теплотой и энтузиазмом, свидетель­ствовавшими об их глубокой привязанности к возрожден­ному еврейскому государству. Московские евреи и тысячи специально приехавших из провинции восторженно апло­дировали израэлям, где бы они ни появлялись, выпраши­вая «на память» израильские открытки, значки, спичечные коробки, брошюры, марки; многие приглашали делегатов к себе домой, присылали им трогательно-дружеские запис­ки. Во время самих торжеств полиция не вмешивалась. Но потом советские евреи дорого заплатили за этот взрыв про-израильских чувств. Как только разъехались иностран­ные делегации, тысячи участников про-израильских демон­страций были под разными предлогами сняты со службы; многие были арестованы и сосланы. Около 120 таких ссыль­ных были направлены на сроки от 15 до 17 лет в Воркуту, 450 километров от Ледовитого Океана.

Дипломатические представители Израиля подвергались неоднократно разного рода неприятностям. Атташе Изра­ильского посольства Элиау Хазан был 7 сентября 1957 г. арестован в Одессе и после 26-часового допроса выслан из Советского Союза. В июле 1960 г. орган профессиональных союзов «Труд» обвинял сотрудника посольства Якова Кельмана в распространении «анти-советской литературы» — в частности, ежемесячника «Вестника Израиля», выпускае­мого на русском языке в Тель-Авиве. Год спустя первый секретарь посольства Яков Шаретт был обвинен в шпиона­же и вынужден немедленно покинуть пределы Союза. По­пытка устроить свидание между Бен-Гурионом и Хрущевым была 3-го мая 1960 г. Москвой отклонена, как «прежде­временная».

11

В то же самое время, как с удовлетворением отметил Тель-Авивский «Вестник Израиля» в августе 1959 г., деле­гаты Израиля на устраиваемых в Сов. Союзе съездах и конференциях, неизменно встречали корректный, а порой даже дружественный прием. Члены Израильской делегации на Московской сессии Европейской Экономической комис­сии при Объединенных Нациях отметили, что власти про­являли к ним внимательное и предупредительное отношение, позволили им продлить на две недели пребывание в стране и посетить интересовавшие их города. Однако, как отме­чают израильские делегаты, евреи, занимающие ответствен­ное положение в области строительства, при встречах не­редко скрывали свое еврейское происхождение и опасались принимать израильский технический материал на русском языке, который охотно брали инженеры и технологи не­еврейского происхождения. О дружественных отношениях с советской делегацией сообщали также израильские делега­ции на 52-ой конференции Международной Авиационной федерации (ФАИ) в Москве. Делегаты СССР и всех Совет­ских республик голосовали за избрание представителя Из­раиля в товарищи председателя ФАИ. Советские предста­вители проявили большой интерес к хозяйственному разви­тию Израиля и некоторые из них уверяли, что несмотря на официальную политику, русский народ относится к Израи­лю с уважением и симпатией.

Семичленная Израильская делегация играла выдающу­юся роль на интернациональном конгрессе ориенталистов в Москве; профессор Бен-Гур представлял Израиль на интер­национальном геологическом съезде в советской столице; на съезде писателей Александр Пен прочел доклад об из­раильской поэзии. Наряду с этим советская делегация при­няла участие в 5-м интернациональном биологическом конгрессе в Израиле, и проф. В. Благовещенский много­значительно отметил, что посещение Израиля дало ему возможность сравнить с действительностью те представ­ления об Израиле, которые были у него до его приезда в страну. Однако, весь советский блок, под разными пред­логами, уклонился от участия в международной конферен­ции, посвященной роли науки в развитии новых государств, созванной в Рековоте в августе 1960 г. с участием пред­ставителей целого ряда афро-азиатских стран.

12

Однако, это сотрудничество Израиля с новыми госу­дарствами в области технического прогресса вызывает ост­рую критику со стороны советской пропаганды. В июне 1960 г., в связи с заключением соглашения о технической помощи между Нигерией и Израилем, передача Москов­ского радио на арабском языке заклеймила Израиль, как «лакея на службе английских, французских и американских империалистов, стремящихся совместными усилиями пора­ботить прежние африканские колонии». В том же духе пи­сали «Известия» от 13 декабря 1960 г. («Троянский Конь НАТО в Африке»). Отношения с Израилем все обост­ряются...

В советской литературе и прессе Израиль и сионизм во всех его оттенках описывается, как подлинное чудовище. Специальная брошюра К. Иванова и 3. Шейниса, «Государ­ство Израиль, его положение и политика», выпущенная в 1958 г. Госполитиздатом, изобилует злопыхательными и не­вежественными извращениями. Ю. Марголин, который имел терпение внимательно прочесть ее, нашел в ней тысячу вольных и невольных ошибок и явно клеветнические ком­ментарии. Брошюра выдержала два издания и разошлась в 150.000 экземпляров. Изобилует крупнейшими «неточно­стями» также глава об Израиле в работе Юрия Басисто­ва и Иннокентия Яновского «Страны Ближнего и Среднего Востока», опубликованной в том же году в Ташкенте. Со­ветская пресса, столичная и провинциальная, неизменно описывает Израиль, как «послушное орудие в руках амери­канских и англо-французских империалистов» («Львовская Правда» от 14-го декабря 1958 г.). Израильская действи­тельность неизменно рисуется в самых мрачных красках и советским евреям настойчиво внушается, что понятие «Зем­ли Обетованной» не больше, чем реакционный мираж. Не­кий Григорий Плоткин, который в июле 1958 г. посетил Из­раиль с группой 12 советских туристов, даже написал на эту тему специальную драму «Земля Обетованная», ока­завшуюся, однако, настолько бездарной, что ее жестоко раскритиковал московский журнал «Театр». Советские га­зеты, словно по специальному заказу, пестрят кричащими заголовками на одну и ту же тему: «Нет, это не рай»!, восклицает автор статьи в московской «Вечерней Москве» от 4-го января 1960 г.; статья в августовском номере (1960 г.) журнала «Огонек» озаглавлена «Стон из рая»; «Советская Молдавия» (в номере от 30-го сентября 1960 г.) уговаривает своих читателей; «Не верьте измышлениям об Израильском «рае», в московском политическом еженедель­нике «Новое Время» (20-го января 1961 г.) Зиновий Шей­нис настаивает, что «Израиль не стал раем для трудящих­ся — пророки сионизма их обманули».

Это до монотонности настойчивое разоблачение «ми­ража Израильского рая», несомненно свидетельствует о том, что тяга к Израилю в советском еврействе широко распро­странена и что если бы эмиграция в Израиль была разре­шена, то сотни тысяч воспользовались бы этой возможно­стью. По настоящее время такого разрешения не последовало, хотя еще в 1956 г. Хрущев сказал американскому социологу д-ру Жерому Дэвису: «Я убежден, что придет время, когда все евреи, желающие переехать в Израиль, смогут это сделать». Подобное заверение Хрущев дал в 1958 г. г-же Элеоноре Рузвельт, а год спустя — также группе Американских ветеранов Второй Мировой Войны.

Одной из возможных форм легализации еврейской эми­грации в Израиль является так-наз. «воссоединение семей», т. е. разрешение родителям, детям, братьям, сестрам и т. д. соединиться с их близкими в Израиле. На вопрос, адресо­ванный ему на конференции печати в Вене, одобряет ли со­ветское правительство такую процедуру, советский премьер Хрущев ответил, что никаких ходатайств об этом от совет­ских граждан не поступало и что, напротив, многие русские евреи в Израиле теперь ходатайствуют о возвращении в Советский Союз. Однако, Голда Меир, министр Иностран­ных Дел Израиля установила, что к тому времени русски­ми евреями были поданы 9236 просьб о позволении поехать к родным в Израиль. Подавляющее большинство таких хо­датайств остались без удовлетворения. «Вестник Израиля» напечатал выдержку из трогательного письма 58-летней вдовы к ее единственной дочери в Израиле, которая, по просьбе матери послала ей три вызова:

«Дорогие мои, любимые деточки. Должна Вам сообщить свое большое горе, что мне вновь отказали в разрешении на поездку к Вам. Теперь что я должна делать? Я не знаю, как могу Вам писать: руки дрожат и сердце еле держится во мне... Дорогая, золотая моя, родная, любимая доченька, ты меня прости, что такое письмо пишу. Я не хотела тебе горе причи­нить, но что делать» ...

Некоторые наблюдатели советской действительности, однако, убеждены, что в не слишком отдаленном будущем Советский Союз, в той или иной форме, будет вынужден разрешить эмиграцию своих еврейских граждан в Израиль. Они мотивируют этот прогноз тем, что положение еврей­ского меньшинства становится все более ненормальным да­же с точки зрения самого режима. Четыре десятилетия со­ветской власти не привели к вытравлению национального самосознания еврейского меньшинства. Даже культурно ас­симилированное молодое поколение продолжает чувство­вать свою принадлежность к еврейству, а в старшем поко­лении национальные традиции все еще сильны и живучи. Израиль стал в представлении широких слоев советского еврейства если не «раем», то символом еврейского досто­инства и нормальной национальной жизни.

Все это, разумеется, абсолютно неприемлемо для совет­ского режима. Во времена Сталина, режим, возможно, не постеснялся бы огулом депортировать всех носителей по­добных чувств и настроений в самые гиблые места дальнего севера. Но теперь подобный способ «решения еврейского вопроса» уже и политически, и психологически неосущест­вим. «Воссоединение семей», которое дало бы выход нако­пившемуся тяготению к Израилю, значительно разредило бы напряженную атмосферу в советском еврействе. Ведь в Советском Союзе трудно найти семью без родственных связей в Израиле.

13

В середине октября 1964 г. А. Н. Косыгин заместил Ни­киту Хрущева на посту премьер-министра Советского Союза.

В первые 15 месяцев после смены власти не наблю­далось какой-либо перемены в советской позиции по вопро­су об эмиграции евреев в Израиль для соединения с находя­щимися там родными. Выездные визы выдавались лишь в редких случаях и только пожилым людям, притом преиму­щественно жителям бывших прибалтийских стран, Букови­ны и Бессарабии. В 1965 году было выдано в среднем по 50-60 виз в месяц.

В 1966 году наступило значительное улучшение. В не­которые месяцы до 300 эмигрантов из СССР приезжало в Израиль и общее число за год составляло около 2.700. Мно­гие из новых эмигрантов были молодые люди. Они приез­жали с женами и детьми. Среди них были люди свободных профессий и с техническими квалификациями.

Большие надежды вызвало заявление Косыгина, сде­ланное в Париже 3 декабря 1966 года. В ответ на вопрос корреспондента американского телеграфного агентства, советский премьер заявил: «Мы сделаем все от нас завися­щее, чтобы удовлетворить желания тех семейств, которые стремятся соединиться, даже если они для этого должны нас покинуть. Против этого с нашей стороны нет и не будет никаких принципиальных возражений».

Советские газеты подхватили это заявление и под­твердили, что оно сделано с ведома и согласия всех прави­тельственных органов. Конечно, это чрезвычайно обнаде­жило советское еврейство и число прошений о визах значи­тельно возросло. В прежние времена многие воздерживались от страха возможных репрессий: были случаи, когда ответы на затребованные у служебного начальства справки о претендентах на визу приводили к неприятным послед­ствиям, как напр., исключениям из университетов и т. п. Иногда детей просителей заставляли публично (пред со­учениками по школе) поносить своих родителей и торже­ственно обещать не последовать за ними в случае эмигра­ции.

Теперь можно было надеяться, что такие случаи больше не будут иметь места. Некоторые просители при подаче про­шений приносили с собой номера американской газеты, в ко­торой заявление Косыгина было напечатано.

Тем не менее, уже скоро выяснилось, что правитель­ственные круги оказывают упорное сопротивление какому-либо облегчению выезда евреев из Советского Союза.

В ряде статей в советской прессе указывалось, что первоначальная реакция на парижское заявление Косыгина была слишком оптимистической. В январе 1967 г. в газете «Советская Молдавия» появилась статья под заглавием «Страна обетованная без прикрас» — длинное описание ужасающих условий жизни, которые ожидают эмигрантов в Израиле. Статья в газете «Советская Латвия» пошла еще дальше — в ней прямо говорилось, что эмиграция в Изра­иль для воссоединения с семьей есть акт непатриотический и оскорбительный для советского народа.

Советский долг верности советскому отечеству должен стоять выше каких-либо семейных привязанностей. Истин­ный смысл таких газетных тирад был хорошо понят теми, кто намеревался хлопотать о выездной визе...

В то же время правительство Израиля употребляло все усилия, чтобы наладить лучшие отношения с Советским Союзом. Еще весной 1967 г. вновь назначенный израильский делегат в Объединенных Нациях Гидан Рафаэль заехал по дороге в Нью-Йорк в Москву и провел там целую неделю, чтобы установить личный контакт с руководителями мо­сковской ближневосточной политики. Такую же попытку сделал израильский министр труда Игал Аллон, ездивший в Ленинград в качестве главы делегации на международ­ный съезд по социальному страхованию.

Но советская позиция оставалась непоколебимо враж­дебной. Главные адресаты советского военного снаряжения — Египет и Сирия — получили военную помощь на сумму около двух миллиардов долларов. Наряду с этим, Москва оказывала всемерную политическую поддержку воинствен­ному арабскому национализму, направленному против Из­раиля. Советские представители в Объединенных Нациях систематически налагали вето на все резолюции Совета Безопасности, осуждающие акты агрессии со стороны Си­рии. Когда египетский президент Насер закрыл для Израи­ля доступ в Тиранский пролив, СССР не только одобрил этот акт, но пригрозил военной интервенцией против каж­дого государства, которое бы осмелилось принять меры к восстановлению свободы судоходства в этом проливе.

Опираясь главным образом на эту советскую под­держку и на обильное снабжение современными военными орудиями со стороны СССР, Египет и Сирия, усиленные в последнюю минуту присоединением Иордана, окружили Из­раиль стальным кольцом. Но в памятные дни от 5 по 11 июня 1967 года израильская армия и авиация нанесли ре­шительное поражение армиям трех арабских соседей, раз­рушив при этом сотни МИГов и танков советского произ­водства.

Советское правительство, несмотря на свое глубокое разочарование столь неудачным употреблением полученно­го от него военного снаряжения, продолжало и даже уси­лило свою политическую поддержку арабских стран. 10-го июня 1967 г. СССР порвал дипломатические отношения с Израилем. За ним последовали все государства Советского блока (Польша, Чехословакия, Венгрия, Болгария и Юго­славия), кроме Румынии. Советский делегат в Совете Без­опасности Николай Федоренко заклеймил Израиль кличкой «агрессор» и старался перещеголять арабских делегатов в их инвективах и угрозах, направленных против Израиля. Ту же линию политики продолжал затем советский премьер-министр Косыгин, приехавший в Нью-Йорк для участия в созванной по инициативе Советского Союза Генеральной Ассамблее. В своей вступительной речи Косыгин безогово­рочно стал на позицию арабских делегатов, с большой рез­костью осудил образ действий израильского правительства и внес резолюцию с требованием немедленного очищения всех занятых израильскими войсками территорий, уплаты репараций за военные убытки и угрозой санкций в случае неисполнения этих требований. Косыгину с большим до­стоинством отвечал израильский министр иностранных дел Абба Эбан. Предложенная Косыгиным резолюция встретила поддержку только со стороны делегатов арабских стран, и взамен ее делегат Югославии внес резолюцию, по которой требовалось только безоговорочное очищение занятых тер­риторий. Однако, и эта резолюция не получила требуемого большинства в две трети голосов в Генеральной Ассамблее.

В то же время советское правительство аннулировало выданные выездные визы сорока русских евреев, которые уже успели продать все свое имущество и приобрести про­ездные билеты в Израиль.

Когда советский посол Дмитрий Чувакин вручал изра­ильскому министру иностранных дел ноту о разрыве ди­пломатических отношений, Абба Эбан выразил ему свое сожаление и указал на то, что Израиль всегда придавал большое значение и высоко ценил свои отношения с СССР. При этом он выразил надежду, что дипломатические отно­шения смогут скоро возобновиться на основе более спра­ведливого отношения советского правительства к пробле­мам, стоящим перед Израилем и к агрессивной политике арабских стран.

Навязанная Израилю война была для него борьбой за свое существование, в которой он встретил сочувствие со стороны прогрессивных и миролюбивых кругов всего мира.

Еще, конечно, преждевременно судить о том, когда восстановятся нормальные отношения между Израилем и Советским Союзом. Несомненно, предстоят еще моменты подъема и моменты упадка в этих отношениях. Много будет зависеть от общего политического положения в мире и, в первую очередь, от обострения или ослабления русско-аме­риканского соперничества на Ближнем Востоке.

Июль 1967 года.

ЛЕОН ШАПИРО. ЕВРЕИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ ПОСЛЕ СТАЛИНА

Приезжающие из России передают, что смерть Сталина была воспринята русскими евреями, как избавление от не­посредственной страшной опасности, но также как начало смутных дней, грозящих всякими бедствиями личного и на­ционального характера. Историю этого тяжелого времени можно будет, конечно, писать только после того, как объек­тивные научные исследователи получат доступ к материа­лам, находящимся в государственных или частных, — если таковые еще имеются, — архивах. Все же, анализируя мате­риалы и сведения, которые проникли на Запад, можно ска­зать, что судьба пощадила Россию и русских евреев. Вскоре после второй мировой войны сталинский террор принял во­истину страшные формы и размеры и грозил затмить ужасы «Ежовщины» конца тридцатых годов. В начале 1950-х го­дов еврейские аспекты сталинской политики приняли со­вершенно маниакальный характер и увенчались преслову­тым делом врачей. Берия освободил еврейских врачей и, как по мановению волшебной палочки, из советской печати исчезли писания, отдававшие антиеврейским душком. Уже в апреле 1953 г. советское правительство открыто обвинило двух ответственных чиновников из полицейского аппарата в подготовке фальсифицированных документов и в необос­нованных обвинениях, жертвами которых явились гражда­не, привлеченные к этому делу. Русское еврейство вздохну­ло свободнее.

В 1957 году Хрущев стал полным хозяином партии и страны. Он оставался у кормила правления до конца 1964 г., и его отношение к евреям и к еврейскому вопросу в кри­тические сталинские годы имело особенно важное зна­чение для судеб русского еврейства.[30] Еще рано высказывать суждение об отношении к еврейскому вопросу его преем­ников Брежнева и Косыгина, но мы, разумеется, отметим те перемены, которые произошли в 1965 и 1966 гг.

Перепись 1959 г.

Многолетние опоры о числе евреев в Советском Союзе кончились в 1959 г., когда в Москве опубликовали результа­ты переписи. Некоторые исследователи отнеслись довольно подозрительно к цифрам из Москвы, утверждая, что они не дают подлинной картины русского еврейства в послевоен­ный период. В рамках нашей статьи мы не можем входить в оценку советской статистики, но должны отметить, что перепись 1959 г. дает обширный и солидный материал де­мографического характера, в том числе и цифры о поло­жении евреев в интересующий нас период.

Согласно переписи, 2.267.814 евреев жили в пределах Советского Союза на 1 января 1959 г. и таким образом евреи составляли приблизительно 1,1% всего населения страны. Приводим данные о географическом распределении еврейского населения.


Советские республики Число евреев
Р.С.Ф.С.Р. 875.307[31]
Украинская С.С.Р. 840.311
Белорусская С.С.Р. 150.084
Молдавская С.С.Р. 95.107
Узбекская С.С.Р. 94.344
Грузинская С.С.Р. 51.582[32]
Азербайджанская С.С.Р. 40.204
Латвийская С.С.Р. 36.592
Казахская С.С.Р. 28.048
Литовская С.С.Р. 24.672
Таджикская С.С.Р. 12.415
Киргизская С.С.Р. 8.610
Эстонская С.С.Р. 5.436
Туркменская С.С.Р. 4.078
Армянская С.С.Р. 1.024
Всего в С.С.С.Р. 2.267.814

Вышеприведенная таблица свидетельствует прежде всего о значительных изменениях в географической струк­туре еврейского населения. В результате войны и нацист­ской оккупации, число евреев в исторически сложившихся местах их концентрации на Украине и Белоруссии сильно уменьшилось, особенно если мы примем во внимание рас­ширенные границы современной Украины. Относительно увеличилось число евреев, живущих среди русского и не­русского населения Р.С.Ф.С.Р. и, что особенно важно, — создались новые еврейские центры в азиатских частях Сов. Союза, состоящие не только из местных евреев, но также из новых пришельцев из Украины, Белоруссии, Литвы и т. д. По данным переписи, свыше 300.000 евреев находи­лось в этих районах, — т. е. приблизительно 13% всего еврейского населения России. Естественно, что в этих усло­виях разбросанности, сопротивление ассимиляционным про­цессам существенно уменьшилось. Мы не можем входить в детали, но несомненно, что новая географическая картина русского еврейства, стабилизировавшаяся в послесталинские годы, безусловно окажет большое влияние на его на­циональный и культурный облик.

Следует также отметить, что из общего числа 2.267.814 евреев — 1.030.629 были мужского и 1.237.185 — женского пола; 2.161.702 представляли городское население, и толь­ко 106.112 числились среди сельского населения. Сельское население включает, по-видимому, значительное число пред­ставителей технических профессий, работающих в деревне или обслуживающих колхозы. Другими словами, после всех революционных потрясений и войны русское еврейство в основном сохранило свой характер городского населения. Приобщение евреев к сельскому хозяйству, т. н. процесс аграризации, окончился провалом, несмотря на все усилия в этом направлении общественных еврейских организаций и в начальный период даже государственной помощи, ока­занной еврейским земледельческим колониям.

На 1 января 1967 г. еврейское население Сов. Союза достигло приблизительно 2.543.000. Эта цифра основана на исчислениях советской статистики об естественном при­росте населения Советского Союза. По этим данным, есте­ственный прирост доходил до 17 на тысячу в 1959, 1960, 1961 гг., до 15 на тысячу в 1962, 14 — на тысячу в 1963, 13 — на тысячу в 1964, 12 — на тысячу в 1965 и 11 — в 1966. Конечно, при этом мы исходим из предположения, что еврейское население увеличилось в той же пропорции, что и другие народы С.С.С.Р.

Религиозная жизнь

Советская конституция 1936 г. обеспечивает свободу вероисповедания и гарантирует свободу богослужения для верующих всех существующих в Советском Союзе религий. Но практика, как известно, совершенно иная, а еврейское население в Сов. Союзе продолжает оставаться «на особом положении». Дело не только в том, что в условиях советской действительности евреи, придерживающиеся правил о ко­шерной пище и соблюдающие субботу и праздники, подвер­гаются разным формам общественного остракизма. Уже по­сле смерти Сталина советская пресса сообщала о т. н. «об­щественных судах», организованных в Кишиневе и, возмож­но, в других местностях. Обвинялись верующие евреи, кото­рых судили за приверженность к «старым обрядам», за «суеверие» и т. д. Евреи в течение веков привыкли к такого рода отношению к своим религиозным традициям и поэтому такие «процессы» вряд ли могли их заставить отказаться от соблюдения библейских предписаний.

Гораздо существеннее для религиозных евреев была практическая невозможность совместить выполнение обря­дов с установленными порядками в советских учреждениях и на фабриках и заводах, где все по необходимости рабо­тают. Особенно трудно приходится молодежи, т. к. участие в религиозных «двадцатках», или посещение молитвенных домов грозит закрыть им доступ в высшую школу или поме­шать продвижению по службе.

Из источников, заслуживающих доверия, передают, что в разных городах России верующие евреи, как некогда ма­раны, приспособляются к советским условиям и создают своеобразные формы сопротивления официальному безбожничеству. Они служат ночными сторожами в предприятиях, редко встречаются с начальством — их мало видят и им удается кое-как соблюдать закон о субботнем отдыхе. Од­нако, в советских условиях 20-х и 30-х годов русские евреи не сумели сохранить своего самостоятельного общин­ного религиозного устройства. Этот общинный уклад — «три Б», как писал когда-то В. Лацкий-Бертольди: «Бет-Га-кнесет, Бет-Га-мидраш и Бет-Олам» (синагоги, дома мо­литвы и учения, кладбища) издавна составлял основной ба­зис еврейского религиозного быта. При этом, в традицион­ных еврейских общинах (признанных или непризнанных за­коном) всегда играли особую роль раввины. Но еврейские общины были закрыты уже в 1919-1920 гг. и еврейское на­селение оказалось в положении корабля, плывущего без руля и без ветрил. В этом отношении почти ничего не измени­лось и после смерти Сталина.

Согласно существующему законодательству, еврейская религиозная деятельность регулируется декретом от 8 ап­реля 1929 г., установившим права и обязанности всех рели­гиозных обществ — христиан, мусульман, евреев и т. д. Этот декрет предусматривает, что всякое общество верую­щих должно состоять, по меньшей мере, из 20 граждан не моложе 18-ти лет от роду. Эти «двадцатки» по существу заменили еврейские общины, но их права строго ограничены кругом вопросов, касающихся непосредственно молитвен­ных домов и их управления. Всякая иная деятельность, как, например, организация кооперативов, обществ взаимной помощи или религиозных школ строго воспрещена законом. Члены двадцаток не имеют права владения синагогальными зданиями, могут только арендовать здания синагог и имеют право производить денежные сборы на содержание арен­дованных ими молитвенных домов среди единоверцев. Все члены «двадцаток» несут лично и коллективно ответствен­ность перед властями за деятельность религиозной группы, к которой они принадлежат. Разумеется, каждая «двадцат­ка» должна быть зарегистрирована местными органами власти, которые могут по своему усмотрению и отказать в регистрации. К сожалению, нельзя установить число еврей­ских «двадцаток», ныне зарегистрированных в Советском Союзе. Некоторые данные появились в печати, но они осно­ваны на случайной и непроверенной информации, получен­ной из отдельных городов и в разное время. Необходимо подчеркнуть ограничительную политику советских властей по вопросу о создании районных или центральных еврей­ских религиозных учреждений. Закон о «двадцатках» пред­усматривает возможность созыва районных и областных конференций, разумеется, после предварительного уведом­ления и с согласия властей. Хотя вопрос о центральной ев­рейской религиозной организации сам по себе довольно сло­жен, нет сомнения, что в настоящих условиях создание такого рода центра встретило бы поддержку местных общин.

Такого рода центральные учреждения, с разрешения властей, как известно, существуют среди православных, ма­гометан и пр. Православная церковь, пользующаяся особы­ми привилегиями, имеет широко поставленную централь­ную организацию. Четыре центральных духовных учрежде­ния допущены среди магометан в европейской части Сов. Союза и Сибири, в Средней Азии и Казахской С.С.Р., на Се­верном Кавказе и в Закавказье. Но до сих пор еврейское население не получило разрешения на создание центрального учреждения. Еврейские «двадцатки» работают в условиях полного отсутствия всякой координации, и местные раввины лишены возможности созвать совещание для обсуждения текущих религиозных дел.

Представители православной церкви неоднократно по­лучали разрешение и выезжали заграницу — в С. Штаты, Швейцарию, в Израиль и др. страны. Католикос армянской церкви посетил Иерусалим в 1962 г., мусульманские пилигри­мы во главе с муфтием Зиявудином Бабахановым посетили Мекку и Медину в 1963 г. Но и в этом отношении евреи на­ходятся на особом положении. Представители религиозных евреев никогда не имели возможности выехать заграницу по делам своих единоверцев. В 1963 г. Синагогальный Совет Соед. Штатов официально пригласил московского раввина Левина в Нью-Йорк, но Левин ответил, что он не может при­ехать, т. к. он «стар и болен».

Гонения на еврейские религиозные общины приняли более решительные формы, когда волна арестов прокатилась по Сов. Союзу в 1960 г. Казалось, что Хрущев возвращается к сталинским методам: многие еврейские деятели были аре­стованы по обвинению в шпионаже и в связях с «посоль­ством одного из капиталистических государств». Три руко­водителя общины в Ленинграде были приговорены в октябре 1961 г. к разным срокам тюремного заключения — Т. Р. Пе­черский — на 12 лет, E. С. Динкин — на 7 лет и Т. А. Кага­нов — на 4 года.

В том же году три руководителя Московской общины — Рошаль, Гольдберг и еще один еврей, имя которого нам не удалось установить, были осуждены на три года заклю­чения. Согласно сообщению Евр. Телегр. Агентства, ряд от­ветственных руководителей еврейских общин в разных го­родах были местными властями отстранены от их долж­ностей. Среди них Е.Т.А. назвало Бардоха (Киев), Фрида (Минск), Каоба (Вильно), Иерусалимского (Ташкент) и Зильбермана (Рига). После отбытия четырехлетнего за­ключения Каганов вернулся в Ленинград в 1966 г. По-видимому, репрессивные меры, принятые по отношению к ру­ководителям еврейских общин, были продиктованы жела­нием советских властей прекратить какие бы то ни было сношения между русскими евреями и представителями изра­ильского посольства. Однако, в последующие годы советская администрация отказалась от массовых репрессивных мер по отношению к еврейским общинам, вызывавших общие протесты в Западной Европе и Америке и, насколько нам известно, массовые аресты руководителей еврейских общин не повторялись.

Синагоги

Война и гитлеровская оккупация разрушили почти все еврейские синагоги на Украине, в Белоруссии и Литве. Со­ветские органы власти, по окончании войны, не только ни­чего не сделали для восстановления еврейских молитвенных домов, но, напротив, систематически препятствовали уси­лиям местного еврейского населения отстроить или отре­монтировать старые, чудом уцелевшие здания. Евреи-деле­гаты на международном студенческом конгрессе, посетив­шие Россию в 1954 г., были поражены убожеством и одрях­лением зданий синагог даже в Москве и Ленинграде. По всей стране старые синагоги исчезали, а новых не строили. Известный апологет еврейской политики Сов. Союза Соло­мон Рабинович объяснял упадок синагог тем, что «наш народ верит в спутников и не занимается религией». Одна­ко, данные о ликвидации синагог правительственными ор­ганами, принявшей почти массовый характер в хрущевский период, говорят совершенно о другом. Отнюдь не за недо­статком молящихся, а по указу властей были закрыты си­нагоги в следующих городах: Свердловск (Сибирь), Пяти­горск, Грозный (Кавказ), Жмеринка, Житомир, Кременчуг, Полтава, Черновцы, Львов (Украина), Саратов, Казань, Тула, Оренбург (РСФСР), Ковно (Литва), Калараш, Со­роки (Молдавия), Бобруйск, Минск (Белоруссия). Одно­временно местные власти запрещали т. н. «миньоны», т. е. богослужения, устраиваемые верующими на частных квар­тирах, в Харькове, Одессе и Витебске. Из Москвы опровергали сообщение о закрытии синагог в Минске и Житомире.

Этот далеко не полный список раскрывает подлинную картину положения синагог в Сов. Союзе. Синагоги закры­вались местными властями под разными предлогами, при­том, и в большинстве случаев, без возможности апелляции. Часто, под предлогом уменьшения числа верующих местные власти реквизировали молитвенные дома для красноармей­ских клубов, для коммунистического союза молодежи и т. д. В ряде городов ликвидации синагог предшествовала кам­пания в прессе — газеты указывали, что синагоги превра­тились в центры черного рынка, пьянства и антисоветской пропаганды. Легко себе представить, что значат в советских условиях такие обвинения, особенно для людей, работаю­щих в советских учреждениях.

Поэтому нет ничего удивительного и в том, что вопрос о числе закрытых синагог и числа синагог, молитвенных домов и «миньонов», ныне функционирующих в Советском Союзе, засекречен. Власти сообщают противоречивые сведения. Представитель правительственного комитета по религиозным делам сообщил в 1960 году, что в Сов. Союзе 400 синагог обслуживают приблизительно пол­миллиона верующих евреев. Приблизительно в то же время советское правительство официально уведомило Объед. На­ции, что в Сов. Союзе насчитывается 450 синагог. «The So­viet Mission Today», еженедельный бюллетень советского по­сольства в Вене, сообщил в том же 1960 г., что по всему Союзу религиозные службы совершаются в 150 синагогах. София Фрай из редакционной коллегии «Советиш Геймланд», отвечая на критическую статью в нью-йоркском «Лайф» (7 дек. 1959), сообщила, что синагоги существуют в Житомирском районе (6), Полтавском (3), Винницком (5), Хмельницковском (3), Черниговском (3), в Молдавии (11), а также в Ленинграде, Москве, Одессе, Херсоне, Ни­колаеве, Бердичеве, Днепропетровске, Кировограде и т. д.

Все вышеприведенные цифры были опубликованы в 1960 г., а три года спустя официальный журнал «U.S.S.R», на основании сведений, полученных от московского раввина Ю. Л. Левина, сообщил, что в Сов. Союзе существует всего 96 синагог, а С. Рабинович подтверждает, что в 1965 г. фак­тически 97 синагог функционировали в Советском Союзе. У нас нет никакой возможности проверить данные, опубли­кованные Рабиновичем. Но надо полагать, что эта достаточ­но низкая цифра, вероятно, более или менее соответствует настоящему положению вещей. Таким образом получается, что в 1965 г. в Сов. Союзе в среднем имелась одна синагога на 25.000 евреев. Даже, если допустить, что т. н. «штиблах»[33] и т. п. все еще существуют в разных городах, вне официаль­ной синагоги, то совершенно очевидно, что возможности удовлетворения религиозных нужд русских евреев остаются весьма ограниченными.

Приход к власти Брежнева и Косыгина очень мало отра­зился на отношении правительственных органов к синагоге. Правда, в некотором смысле официальные круги стали как будто осторожнее; предлоги или поводы для закрытия си­нагоги в том или другом пункте кажутся менее произволь­ными, — но в основном административная практика оста­лась та же.

В 1965 году местные власти уведомили еврейскую об­щину в Таллине (Эстония), что там синагога будет скоро снесена. Однако, в разрешении на постройку новой синагоги было отказано.

Служители культа

Ешиботы были закрыты много лет назад и нет ничего удивительного, что еврейское население испытывает сейчас острый недостаток в раввинах и других служителях культа. Число раввинов, получивших т. н. раввинский диплом, с каж­дым годом естественно уменьшается и можно сказать, что невозможность найти смену вымирающим раввинам являет­ся одной из наиболее серьезных проблем, стоящих перед ре­лигиозным еврейством в настоящее время. Здесь уместно упомянуть, что за последние 50 лет фактически отсутство­вали учреждения для подготовки «могелим», что создает почти безвыходное положение для религиозных семей, кото­рые хотели бы произвести обряд обрезания новорожденных младенцев.

По достоверным сведениям известно, что во всем Со­ветском Союзе в 1965 г. было около 40 раввинов, включая выходцев из Польши и Литвы. Среди раввинов, пользовав­шихся общим признанием, можно назвать Юду-Лейба Ле­вина, главного раввина Москвы, и Нуту Олевского, раввина Марьино-Рощинской синагоги (скончался в декабре 1966 г.), Хаима Лубанова в Ленинграде, Аврама Панича в Киеве, Из­раиля Шварцбарта в Одессе, Юду-Менахема Рабиновича в Вильне, Эммануила Давиджашвили в Тифлисе и И. Н. Алаева в Самарканде. Единственный в Сов. Союзе хасид­ский ребе, духовный вождь из Сквирской династии, А. Твер­ской, в 1964 г. эмигрировал в Израиль. Попутно следует отметить, что до сих лор в религиозных кругах чувствуется сильное влияние русского хасидизма, особенно любавичского хабада.

Только в 1957 г. Московская еврейская религиозная об­щина получила разрешение на открытие школы для подго­товки раввинов. Сообщение об этом ешиботе в Москве было всюду встречено с большими надеждами. Ешибот Кол-Яаков был официально открыт в январе 1957 г. в помещении Боль­шой синагоги. В течение первого учебного года он насчиты­вал 35 учеников. Видимо, не случайно большинство ешиботников приехали из советской Азии — из Грузии и Узбеки­стана, где после войны образовались центры религиозного еврейства. Подготовительную работу для создания ешибота вел раввин Соломон Шлифер, — в будущем первый Рош-Ешибот. Он скончался вскоре после открытия ешибота и его заменил Юда-Лейб Левин, который до нашего времени (1966) занимает пост Рош-Ешибота. После долгих и труд­ных переговоров раввину Шлиферу удалось привлечь не­большую группу компетентных учителей. Согласно имею­щейся у нас информации, в разное время преподавали в ешиботе раввины Шимон Требник, Хаим Кац, Яков Каме­нецкий и др. В последующие годы московский ешибот пере­жил много критических дней, после чего его деятельность фактически прекращалась. Раввин Шлифер останется в ан­налах русского религиозного еврейства, как человек, кото­рый пытался в тяжелые послесталинские годы, возобновить в России традицию изучения Торы.

К сожалению, надежды, возлагавшиеся на московский ешибот, не оправдались, так как советская власть сильно ограничила фактический доступ новых учащихся. Уже вна­чале 1960-х годов московские власти отказались возобно­вить разрешение на проживание в Москве ученикам уро­женцам Кавказа, и ешиботники, уехавшие на летние кани­кулы, не смогли вернуться в Москву. Число учеников рав­винской школы естественно начало быстро падать: в 1960 г. — 20, в 1961 — 11, в 1962 — 6, а в 1965 их осталось всего 4. Иностранцы, посетившие Москву в 1964 г., передавали, что ешибот фактически бездействует, но раввин Левин не­однократно опровергал эти слухи. Согласно сообщениям Ле­вина, работа ешибота была прервана лишь временно, но потом занятия в нем возобновились, и новые ученики должны были приехать из Грузии и Украины. Насколько нам удалось установить, только один ученик получил раввинский диплом (1958/1959) и сделался раввином в Перми.

Гонения на еврейскую религию не ограничивались лик­видацией синагог и затруднениями, которые чинили ешиботу. Американские раввины, посетившие Москву в 1956 г., три года спустя после смерти Сталина, писали, что у рус­ских евреев нет молитвенников, талесов, филактерий, мезуз и т. д. Люди, побывавшие в Москве, передавали, что сидоры и махзоры (молитвенники) стали такой редкостью, что их продавали тайком по 100-200 рублей за штуку. Талесы про­давались по 1500 рублей, но найти талес было почти невоз­можно даже за эту баснословную цену.

Несмотря на все препятствия, покойному раввину Шлиферу удалось добиться разрешения властей на выпуск 10.000 экземпляров стандартного молитвенника. Одновре­менно Московская религиозная община издала религиозный календарь на 5717 г. (1956-1957). Этот календарь, напеча­танный на мимеографе, состоял из 32-х страниц обычного текста, причем заупокойная молитва — «кадиш» была дана в русской транскрипции. Такого же рода религиозные ка­лендари публиковались в последующие годы и в лучшем из­дании печатались в типографии и были снабжены обложкой. Нужно отметить, что время возжигания свечей в календаре на 5726 г. (1965-1966 г.) указано только для Москвы.

Что касается молитвенников, то советские власти оста­вались глухи ко всякого рода ходатайствам в этом отноше­нии. Только в 1965 г. раввин Левин в беседе с делегацией американских раввинов сообщил, что у него имеется разре­шение на новое издание трехтомного молитвенника в 10.000 экземпляров. Дальнейшая судьба этого проекта неизвестна, но даже если новый молитвенник появится, то вряд ли огра­ниченное издание удовлетворит потребность верующих сре­ди 2V2 миллионов евреев Советского Союза. Если даже предположить, что советские власти согласятся взять на се­бя производство или ввоз талесов, филактерий, мезуз и пр., то вряд ли это будет сделано в нужном количестве. Давид Милер — корреспондент Евр. Телегр. Агентства, посетив­ший Сов. Союз в 1959 г. — особенно подчеркивал острый недостаток в предметах религиозного обихода и ту же кар­тину рисует отчет раввинов, посетивших Москву в 1965 г.

Советские власти, вообще относящиеся с большой по­дозрительностью ко всяким контактам русских граждан с иностранцами, особенно резко почему то обрушиваются на евреев, принимающих в подарок молитвенники или талесы от единоверцев-туристов. В феврале 1962 г. раввин Левин призывал членов религиозной общины не принимать подар­ков от евреев, приезжающих из заграницы. А в августе 1963 г. московские «Известия» посвятили резкую статью амери­канскому раввину, который, якобы, распределил 800 молит­венников и др. предметов религиозного обихода. Досто­верно известно, что в большинстве случаев посылки, содер­жащие предметы религиозного обихода, до адресата не доходят. Когда в 1959 г. раввинат в Израиле послал в Сов. Союз разным еврейским общинам 185 пакетов с «эсропим» и «луловим», — посылки эти были возвращены с официаль­ной печатью «ввоз запрещен».[34]

В 60-х годах власти распространили политику удуше­ния еврейских религиозных обрядов на область, в которой религиозные евреи проявляют особенную чувствительность: в целом ряде городов под разными предлогами были при­нудительно закрыты еврейские кладбища. Среди прочих городов это случилось в Минске, а в Москве власти отказали предоставить в распоряжение религиозной общины участок, который мог бы быть освящен согласно еврейской религи­озной традиции. Такого же рода трудности испытывали евреи в Ленинграде. Во многих случаях тела умерших были кремированы, что, конечно, вызвало сильное возмущение среди верующих евреев.

Ограничения выпечки мацы

В течение многих лет советские власти не вмешивались в празднование еврейской Пасхи. Обрядовая сторона этих праздников их мало занимала. Конечно, безбожники говори­ли и писали о «суевериях», связанных с Пасхой, и при слу­чае «разъясняли социальную подоплеку этих пережитков древнего мира». Но несмотря на атеистическую пропаганду, евреи в Советском Союзе в общем праздновали свою Пасху, а мацу покупали даже те, кто мало придерживался рели­гиозных традиций. Русские евреи приобретали мацу в госу­дарственных магазинах, причем соответствующие государ­ственные органы заботились об изготовлении и распределе­нии мацы. Если имели место случаи недостатка мацы в том или ином пункте, то религиозные евреи относились к этому спокойно, допуская, что местные власти чего-то недо­смотрели.

В середине пятидесятых годов, — приблизительно тогда, когда Хрущев стал полновластным хозяином страны, — положение круто изменилось к худшему. Именно в это время антиеврейские настроения в центре усилились и чи­новники на местах знали, что в отношении евреев можно себе позволить разные вольности, особенно когда дело ка­сается религии. Появившийся в 1954 г. «Краткий философ­ский словарь» ясно указывал, что еврейская религия пред­ставляет из себя собрание суеверий, основанных на рели­гиозной нетерпимости и на реакционных идеях, причем особенно подчеркивалась связь еврейской религии с «импе­риалистическим сионизмом».

По имеющимся данным, в 1959, 1960 и 1961 гг. был введен запрет на изготовление мацы в Киеве, Одессе, Харь­кове, Ростове, Кишиневе и Риге. Однако, этот запрет, по-видимому, еще не носил всеобщего характера. Местные власти разрешали выпечку мацы в Москве, Ленинграде и Тифлисе, а в 1962 г. также и в Киеве. Но в 1963 г. были за­крыты пекарни, организованные отдельными общинами и, одновременно, по предписанию властей, государственные пекарни отказались изготовлять мацу. Так как печь мацу в частном порядке в советских условиях очень трудно, то эта новая политика властей поставила верующих евреев в почти безвыходное положение. Следует добавить, что многочи­сленные посылки мацы, адресованные из заграницы частным лицам в разные города Советского Союза, не были достав­лены, и что та же участь постигла посылки, посланные об­щественными организациями и раввинатом Израиля и Ан­глии. Передают, что небольшие группы верующих, которые пытались в частном порядке заготовить необходимые ко­шерные продукты и, в частности, мацу, натолкнулись на явно враждебное отношение властей. Советские власти предприняли широкую кампанию в прессе, которая указы­вала, что посылка мацы из Израиля или капиталистических стран Европы и Америки органически связана с империали­стической антисоветской политикой. Естественно, что в этих условиях многие боялись принимать посылки и в советских газетах появились письма в редакцию, протестующие про­тив «ненужной мацы».

Наряду с газетной кампанией власти предпринимали также административные меры. В июле 1963 г. Эмиль Кац, Вольф Богомольский, Клавдия Бляхман и Малка Врио были привлечены в Москве к суду за незаконную выпечку мацы, «спекуляцию» и незаконную наживу в связи с выпечкой ма­цы. Обвиняемые признали, что они переуступали излишек испеченной ими мацы нуждающимся евреям, но при этом подчеркивали, что они никаких денежных операций для на­живы не совершали, а пекли мацу исключительно для удо­влетворения своих религиозных нужд.

Защитник Михаил Лозинский в своей речи указал, что весь этот процесс является результатом правительственных ограничений на выпечку мацы. В существующих условиях верующие не имеют другого выхода — они вынуждены печь мацу частными средствами и делить между друзьями заго­товленные запасы. Защита также обратила внимание суда на положение в московских церквах, где открыто продаются свечи и просфоры для причастия, и никто до сих пор не обвинял руководителей церкви в спекуляции и незаконной торговле. Все эти доводы, однако, ничуть не повлияли на решение суда. Трое обвиняемых были признаны виновными и приговорены к тюремному заключению сроком от 6 меся­цев до 1 года, а четвертый (старик-инвалид 82 лет) был освобожден по старости лет.

Однако, к концу 1964 г. и в начале 1965 местные орга­ны значительно смягчили административные мероприятия, регулирующие выпечку мацы. Все же эта новая политика применялась не одинаково в разных местах и, видимо, мно­гое зависело от людей, выполняющих предписания, полу­ченные свыше. Естественно, что во всех городах евреи должны были заботиться о своевременной доставке муки и о подготовке специальных пекарен, а это, конечно, в первую очередь, зависело от местных властей. Согласно имеющим­ся данным, в 1965 г. в Москве 4 пекарни выпускали ежеднев­но около 4000 фунтов мацы. Необходимые разрешения на выпечку мацы были также получены в Ленинграде, Одессе, Риге и в Грузии. Однако, евреи в Киеве, Харькове и Минске и в отдельных местностях Узбекской республики, пытав­шиеся организовать выпечку мацы, продолжали испытывать всяческие затруднения. Хотя ничего существенно не измени­лось в 1966 году, все же можно сказать, что некоторое улучшение в снабжении еврейского населения мацой наблю­дается сейчас. Хождение по мукам религиозного еврейства длится уже много десятилетий и, именно, поэтому досто­верные сведения о том, что в Советском Союзе до нашего времени сохранилось значительное ядро религиозного ев­рейства, придерживающееся предписаний Торы и выпол­няющее вековые обряды вызывает чувство глубокого удо­влетворения. Передают даже, — и это граничит с чудом, — что в Советском Союзе находятся молодые русские евреи, которые, несмотря на все препятствия, приобрели довольно серьезные познания в области Талмуда и традиционной ли­тературы. Особенно важно отметить, что в самые трудные годы русские евреи обращались к своим раввинам за разре­шением вопросов, касающихся применения еврейского рели­гиозного закона к современной жизни. Это значит, что веко­вая традиция не оборвалась даже в каторжных условиях советской действительности.

Поразительным примером жизненности еврейской тра­диции в СССР и частично в странах сателлитах — является небольшая книжка под названием «Шомрей Гагахелет» (Хранители огня), недавно вышедшая в Израиле под ре­дакцией раввинов 3. Г. Гаркави и А. Шаули. Достаточно взглянуть на приведенный в ней материал, чтобы убедиться, что еще рано сбрасывать русское еврейство со счетов ев­рейской истории. Эти «респонсы» раввинов посвящены по существу одному вопросу: как сохранить в условиях без­божного, атеистического государства хотя бы минимум ев­рейского традиционного уклада? Евреи спрашивают, и раввины отвечают, что нужно и что можно делать, если нельзя иметь необходимый кворум (миньон) для совмест­ного богослужения. Трактуется в книжке также трагиче­ская проблема о принятии на себя мученичества в случаях принуждения отказаться от верности Торе.

Как было указано выше, евреи, живущие в азиатских частях Советского Союза, сохранили в большей мере, чем их единоверцы в России и на Украине, традиционный, ре­лигиозный уклад. Но следует отметить, что после смерти Сталина, в период т. н. либерализации многие тысячи ев­реев открыто участвовали в богослужениях в Москве, Ле­нинграде, Киеве и т. д. В 1962 г. 10.000 собрались вокруг главной московской синагоги в день Иом-Кипура. В 1963 г. число их поднялось до 15.000. Известный французский по­литический деятель Жан-Пьер Блок, который находился в Ленинграде в 1965 г., сообщает, что много тысяч евреев были в синагоге в день поста. В 1966 г. многотысячная тол­па молодежи запрудила улицы и площадь вокруг москов­ской синагоги, чтобы праздновать Симхат-Тору. Под аккомпанемент гитар они пели еврейские песни и танцевали до поздней ночи. Судя по сообщениям прессы, это же имело место в Ленинграде, Тифлисе и других городах. При этом следует учесть, что все эти молодые люди, и юноши и де­вушки вряд ли посещали еврейские школы, и их знания ев­рейской религиозной традиции, по всей вероятности, были весьма ограничены. Как же случилось, что вопреки безбож­ному воспитанию, несмотря на доминирующие общественные настроения, эта тяга к вековому еврейскому укладу сохранилась даже среди молодого поколения русского еврейства? Будущий историк изучит и осветит это замеча­тельное явление. Мы же, современники, можем только заре­гистрировать эти примечательные факты, свидетельствую­щие о пробивающихся наружу творческих силах, которые в условиях свободы окажут влияние на формирование куль­турного типа русского еврейства в пореволюционном рус­ском обществе.

Антиеврейская политика

После смерти Сталина, особенно в годы интенсивной де­сталинизации, антисемитская пропаганда на короткое вре­мя почти совсем исчезла из газет и журналов Советского Союза. Новые люди, пришедшие к власти, создавали свой, отличный от сталинского, стиль советской жизни. Началась частичная реабилитация жертв сталинского «культа лич­ности». Нужно, однако, сказать, что в отношении евреев эта «весна» очень скоро закончилась. Новая советская бюрокра­тия — наследники Сталина, выдвиженцы из крестьянской среды, были проникнуты глубоким недоверием к чуждому им городскому еврею. Все, что они слышали об евреях в последние годы сталинского режима, внушало им уверен­ность в социальной и политической «неблагонадежности» евреев. Вдобавок, в результате немецкой оккупации, анти­семитизм в разных формах значительно усилился среди всех слоев населения Украины, Молдавии, Литвы и т. д.

Эти настроения в той или иной степени охватили вер­хушки партийного и правительственного аппарата. Пять­десят лет после революции, несмотря на все существующие законы, на евреев продолжают смотреть, как на чужаков. Эренбург, всегда бывший принципиальным сторонником ассимиляции, заявил в Париже в 1959 г., что он перестанет считать себя евреем после того, как исчезнет антисемитизм в России. Эренбург не раз возвращался к вопросу об ан­тисемитизме и в своей серии статей в «Новом Мире», по­священной Чехову (май-июнь 1959 г.), он писал о реакции Чехова на процесс Дрейфуса и подчеркивал резко отрицательное отношение писателя к антисемитизму и ко всякому проявлению расовых предрассудков. Эти статьи звучали, как призыв к русской интеллигенции дать отпор усиливаю­щимся антиеврейским выступлениям в Советском Союзе.

Очень содержательный отчет об антиеврейских на­строениях в советской верхушке представила французская социалистическая делегация, посетившая Москву в мае 1956 г. Об этих беседах подробно сообщил Пьер Лошак, француз русского происхождения, сопровождавший французскую де­легацию. В откровенной беседе Хрущев не отрицал наличие антиеврейских настроений, но он их относил к пережиткам старого режима. Сам Хрущев, однако, нашел возможным сказать, что если евреи захотели бы занять первые места в советском аппарате, то это, конечно, вызвало бы недоволь­ство среди «коренных» советских граждан. Принимавший участие в беседе тогдашний заместитель премьера Михаил Первухин подчеркнул, что не следует забывать «нашу соб­ственную интеллигенцию». Несмотря на то, что и Хрущев, и Первухин, видимо, проводили различие между евреями и «коренным» населением и между еврейской и русской интел­лигенцией, Хрущев все же энергично протестовал, когда его обвиняли в антисемитизме. В таких случаях он ссылался на свои семейные связи и напоминал, что его сын, погибший на войне, был женат на еврейке. Любопытно, что в беседе с Элеонор Рузвельт в 1957 г. Хрущев отрицал даже возмож­ность антисемитизма в Советском Союзе, где «националь­ный вопрос вообще не существует и где все национальности, и в том числе евреи, пользуются всеми правами и преиму­ществами советских граждан».

Трудно сказать, верил ли Хрущев в эту идиллическую картину советской жизни, или же он решил использовать свою встречу со знаменитой американкой в целях пропа­ганды. Во всяком случае все то, что мы знаем о положении евреев, когда Хрущев был у власти, рисует гораздо менее благоприятную картину. Как известно, в 1957 г. Хрущев ликвидировал т. н. антипартийную группу и тогда же вместе с другими вождями был также исключен из Президиума Центрального Комитета партии Лазарь Каганович. Хотя исключение Кагановича не было связано с его еврейским происхождением, все же его уход с еврейской точки зрения несомненно символизировал конец эпохи. После Кагановича евреев в Президиуме коммунистической партии или в се­кретариате Центрального Комитета нет. Евреи исчезли не только из руководящих органов партии, но также из веду­щих правительственных кругов.

Несомненно, политика антиеврейской дискриминации начала складываться еще перед войной, но только после смерти Сталина антиеврейские ограничения приняли, так сказать, «будничный» характер.

Очень показательна в этом отношении недавно опубли­кованная работа С. Рабиновича. Рабинович пишет, что сре­ди членов местных городских и центральных советов на­считывается 7647 евреев, но он не указывает, что общее чи­сло членов всех советов достигает почти 2.000.000. Среди 1443 членов Верховного Совета Национальностей и Совета Союзов в 1964 г. было всего 5 евреев, — хотя 95 процентов еврейского населения живут в городах и несомненно пред­ставляют тот элемент, из которого обычно вербовались со­ветские активисты. Как известно, списки кандидатов подго­товляются партийными комитетами и, невидимому, они-то и ограничивают число евреев в центральных учреждениях Союза. Достаточно просмотреть списки людей, занимающих высокие посты в партии, в правительстве, в армии и в дипло­матическом корпусе, чтобы получить довольно ясное пред­ставление о действительном положении вещей: евреев там почти нет, а те немногие, кто еще остался на верхушке, игра­ют по существу второстепенную роль. Цитированная выше работа С. Рабиновича вполне подтверждает эту картину.

Среди евреев, занимающих ответственные посты, со­гласно Рабиновичу, находятся Петр Шварцбард — зам. председателя Госплана Белоруссии, Рафаль Элигулашвили — председатель экономического совета Грузии, Марк Злат­кин — главный редактор одного из крупных издательств Грузии, Роберт Златкин — ответственный сотрудник Цен­трального Комитета партии Грузии, Владимир Венгерский — ответственный работник Центр. Комитета партии Узбе­кистана, Исаак Баренбойм — глава строительного треста в Киеве, Илья Игудин — главный редактор газеты в Литве, Нахум Ферштак — заведующий отделом сельскохозяй­ственных инструментов в Узбекистане.[35] Нельзя не отме­тить, что большинство людей, названных в этом списке, ра­ботают в провинции и особенно на Кавказе, где, судя по отчетам разных делегаций, недавно посетивших СССР, антиеврейские настроения распространены гораздо меньше, чем в других частях Союза.

Рабинович почти не упоминает Москву — и именно по­тому, что в Москве на верхушке партии евреев нет. Мы зна­ем, конечно, о Вениамине Дымшице, но и он, несмотря на высокое положение в экономической иерархии страны, не принадлежит к руководящей группе советских деятелей. Да­же редактор нью-йоркской коммунистической еврейской га­зеты «Морнинг Фрайгайт» Поль Новик, после поездки в Сов. Россию в 1965 г. писал, что «евреи исчезли из советского ди­пломатического корпуса и безусловно какие-то формы антиеврейской политики — пережиток культа личности — про­являются в «стране».

Судя по имеющимся сведениям, в Советском Союзе до известной степени сохранилась знакомая еврейской социоло­гии тенденция концентрации евреев в специфических от­раслях экономической жизни страны. Так, напр., евреи очень широко представлены среди профессии экономистов, сре­ди работников учетно-распределительных отделов разных предприятий (бухгалтерия) и т. д., в медицине и в разных технологических научных учреждениях. Советские журналы сообщают, что в 1963 г. среди 128.000 научных работников СССР, имевших докторскую или кандидатскую степень, на­считывалось 7.680 евреев. 20 еврейских врачей входили в Медицинскую Академию и 57 евреев были в Академии Наук. Среди многих народностей России евреи старших поколений занимают пропорционально видное место на верхах науки и искусства. Укажем для примера, что среди лиц, получив­ших ленинскую премию в 1964 г., было 14 евреев (тринад­цать ученых — Бенцион Буль, Соломон Ривкин, Дина Габе, Марк Айзенман, Евгений Сапир, София Белкин, Александр Быстрицкий, Лев Цыбулин, Григорий Острин, Соломон Шайкевич, Зельман Соминский, Ханан Изаксон и Натан Абелев; и одна артистка балета Майя Плисецкая). В 1965 г. ленинскую премию получили известный экономист Леонид Канторович и скрипач Леонид Коган.

В 1966 году среди 19 ученых, удостоившихся ленинской премии, было 5 евреев: Виталий Гинзбург, Самуил Рейнберг, Владимир Бройде, Эмануил Рашба и Евгений Грос. Ту же награду среди 102 инженеров получили 10 евреев: Со­ломон Хазан, Вениамин Зильберберг, Евсей Бененсон, Арон Рабинович, Илья Темпан, Исаак Ханин, Леонид Косой, Аб­рам Зейдель, Леонид Ройтер и Ерохим Эпштейн. В 1967 году ленинскую премию получили известные ученые: Герш Будкер, Илья Лифшиц и Абрам Лясс.

Включая людей, получивших только среднее техническое образование, 427.000 евреев работают по своей спе­циальности. Любопытно, что в июне 1956 г. Екатерина Фурцева, видная коммунистическая деятельница, стоящая близко к верхам партии, жаловалась на то, что в некоторых учреждениях евреи составляли более половины всего пер­сонала. Фурцева предлагала перевести часть евреев-служа­щих в другие учреждения, т. е. установить для евреев, работающих в разных государственных предприятиях, своего рода процентную норму. Мы не знаем, были ли идеи Фурцевой осуществлены.

Статистические данные, относящиеся к этому вопросу, отсутствуют, и поэтому все, что мы знаем об антиеврейской дискриминации в стране, основано лишь на детальном изучении структуры советских предприятий, проведенном разными исследовательскими центрами в Западной Европе и в Америке. Существование антиеврейских ограничений подтверждается также всеми делегациями, посетившими Советский Союз за последние годы. На основании этих источников нужно констатировать, что евреи наталкива­лись на большие затруднения не только при поступлении на работу, но особенно в тех случаях, когда после долго­летней службы они имели право на повышение или на по­лучение более ответственной работы. По-видимому, в анало­гичных случаях т. н. «коренные» элементы получают пред­почтение, а служащие евреи переходят при первой возмож­ности, на пенсию. Этот вопрос особенно остро стоит в отдельных национальных республиках, где евреи должны конкурировать с местной, недавно сформировавшейся ин­теллигенцией.

Этот правительственный курс отражается также на положении еврейских студентов, число которых в 1960 г. составляло 77.117, — при общем количестве в 2.395.545, т. е. всего около 3 процентов. В 1962/63 и в 1963/64 число еврейских студентов повысилось до 79.300 и 82.600 при об­щем количестве в 2.943.700 и 3.260.700. Таким образом, процентное соотношение понизилось до 2,6-2,5 процента. Вячеслав Елютин, министр высшей и средней школы, в 1959 г. заявил в Нью Норке, что процент евреев среди студентов достигает около десяти, но эта цифра не соответству­ет действительности. Конечно, формальных ограничений для студентов-евреев не существует. Но, как известно, условия приема в высшие школы в СССР вообще довольно трудные, а евреи, видимо, должны преодолевать еще до­полнительные препятствия. Многочисленные студенческие делегации, посетившие Сов. Союз, передают, что евреи ис­пытывают специальные затруднения при поступлении в университет в центральных городах — в Москве, Ленин­граде, Харькове, Минске и т. д. Для того, чтобы попасть в Московский или Киевский университет, еврей, получивший среднее образование, должен иметь наивысшие отметки, а иногда даже и это не помогает, т. к. школьное начальство, в известных случаях, отдает предпочтение другим канди­датам. Для евреев, видимо, почти закрыты высшие военные школы и школы, где обучаются будущие дипломаты. От того ли, что евреям не доверяют, или по другим причинам, — советские власти не хотят евреев в этих профессиях.

Нужно сказать, что все эти препятствия ничуть не уменьшили традиционную еврейскую тягу к образованию (конечно, идущую теперь по пути светского, а не религиоз­ного воспитания). Как уже было указано, свыше 80.000 евр. студентов посещают высшие школы Сов. Союза. Если нель­зя попасть в Московский или Киевский университет, — они идут в провинциальные школы: в Таллин, в Тифлис, в Си­бирь, где меньше конкуренции особенно для кандидатов с хорошей подготовкой, полученной в средних школах круп­ных центров.

Антиеврейские выступления в печати

Известный английский писатель Эдвард Крэнкшау, ав­тор обстоятельной работы о Хрущеве, подчеркивает его крестьянское происхождение и утверждает, что Хрущев был антисемитом. То же самое утверждали коммунисти­ческие деятели Польши после пребывания там Хрущева в марте 1956 г. Из совершенно достоверных источников пе­редавали, что, будучи в Варшаве, Хрущев, не стесняясь го­ворил с большим пренебрежением об евреях вообще и об евреях-коммунистах в частности. Мы знаем также, что в откровенной беседе с Иосифом Сальсбергом, членом деле­гации коммунистической партии Канады, Хрущев неодно­кратно возражал против надобности школ на еврейском языке. По его словам, такого рода школы, да и вообще организация еврейских общин в Советском Союзе не нужна.[36] Напомним также, что года два спустя Хрущев сказал Сер­жу Груссару из парижского «Фигаро», что еврейская коло­низация в Биробиджане не удалась, потому что евреи не проявили необходимой коллективной дисциплины, а к тому же их не тянет к трудовой жизни.

Именно в период, когда Хрущев стоял у власти, антиеврейские выступления стали обыкновенным явлением в сов. печати. А ведь материал в сов. прессу попадает не случай­но: статьи подвергаются цензуре и проникает в печать толь­ко то, что соответствует общей линии партии.

Любопытно, что советские газеты и журналы очень редко помещали статьи общего характера, освещающие бытовые стороны еврейской жизни. Советские газеты много писали об украинцах, о татарах, об узбеках и т. д. и уделяли много места их театру, любительским хорам и спортивным состязаниям. Но жизнь евреев для них почти не существова­ла. Когда упоминали о героях отечественной войны, об ев­реях обычно забывали.

Об ужасах гитлеровского истребления евреев в России писали очень мало, а если писали, то специфически антиеврейский элемент немецких зверств умышленно замалчи­вался или тонул в общих рассуждениях о фашизме, челове­коненавистничестве и т. п.

Всем памятна реакция Хрущева на поэму Евтушенко «Бабий Яр». Выступая на собрании писателей в декабре 1962 г., он резко критиковал Евтушенко, который, дескать, не су­мел, как следует, разоблачить фашистских преступников за их зверства в Киеве, в Бабьем Яре. Ведь у Евтушенко выхо­дит, «что только евреи были жертвами кровавого нацизма, а в действительности там гитлеровцы истребляли и русских, и украинцев, и людей других национальностей».

Долголетнее упорное замалчивание, по существу, каса­лось бытовых и положительных аспектов еврейской жизни, но одновременно сов. печать и в центре и на местах посвя­щала много места разным нападкам на евреев. Писали об евреях, которые на фронт не шли, а в тылу умудрялись за­хватить самые лучшие места, наиболее удобные квартиры и т. д. Газеты вскрывали псевдонимы и подчеркивали еврей­ское происхождение разных чиновников, которые по тому или другому поводу подвергались общественному порица­нию. Та же система применялась, когда газеты давали ин­формацию об обвиняемых в поджогах, воровстве, жульни­честве и т. д. Под предлогом борьбы с религией, синагоги описывались, как центры всяких нечистоплотных «гешеф­тов». При этом обычно подчеркивались грязь и непривле­кательная обстановка молитвенных домов.

Для читателей, привыкших к советскому стилю, не мог­ло быть сомнения, что речь идет об организованной кам­пании.

Приведем несколько примеров. «Советская Россия» объяснила своим читателям, что недавно приговоренный к пятилетнему заключению человек, называющий себя Нови­ковым или Тимофеевым, в действительности является Гимельфарбом (Москва, 8-18-1962 г.). Известный московский сатирический журнал «Крокодил» поместил карикатуру, изображавшую Иуду, продающего Христа за доллары. Ли­цо Иуды было взято без изменений из типичной нацистской карикатуры на евреев (Москва, 10-2-1960). «Львовская Правда» в хронике сообщала о драке в львовской синагоге, которая, дескать, всем известна, как обычное место куте­жей, скандалов и спекуляции (Львов, 11-1-1962). После знаменитого процесса Олега Пеньковского велась широкая кампания против общения с иностранцами. «Известия» на­звали Бориса Уманского и Гинзберга, которые, якобы, под­держивали тесные отношения с чуждыми элементами из заграницы (5-26-1963). «Труд» обрушился на Моисея Чер­нухина, Зиновия Рогинского и Семена Шейфера, которые вели свои грязные делишки с иностранцами (6-9-1963). Такого рода специфическая информация печаталась всюду и этими текстами можно было бы наполнить многотомное издание. Из газет назовем «Правда Украiни», Киев, «Ком­мунист», Саратов, «Вечерний Ростов», «Ленинский Путь», Самарканд, «Советская Латвия», Рига, «Волжская Комму­на», Куйбышев, «Звезда», Минск и т. д.

Дошло до того, что местная газета в Буйнакске (Даге­стан) поместила статью, в которой рассказывалось, что ре­лигиозные евреи покупают небольшие количества крови у своих нееврейских соседей и потом для своих ритуальных целей пьют эту кровь, предварительно смешав ее с водой.[37]

Антисемитизм, проникший с благословения вла­стей в советскую прессу, в свою очередь влиял на рост антиеврейских настроений среди масс и служебных слоев.

В начале можно было полагать, что вся эта пропаганда, несомненно, терпимая властями, все же является больше все­го результатом больной фантазии людей, проживших свою жизнь под Сталиным и сохранивших верность настроениям и духу его времени. Но очень скоро стало ясно, что речь идет о гораздо более серьезном явлении. Как мы указывали вы­ше, антиеврейские выступления в советской печати были частично связаны с традиционной советской пропагандой безбожничества. Специально созданные общества и органи­зации уже много лет ведут систематическую агитацию про­тив церквей, синагог, попов, раввинов и т. д. Среди писа­телей, ведущих эту пропаганду в еврейском секторе в послевоенные годы известны Моисей Беленький, К. Ямполь­ский, Михаил Шахнович, Трофим Кичко, Ф. С. Маяцкий. Здесь нужно оговориться, что религиозные евреи относи­лись к этой пропаганде довольно спокойно. Книг Шахно­вича, Ямпольского и др. они не читали и эти псевдонаучные исследования с цитатами из Ленина и Сталина их не бес­покоили.

Положение изменилось с конца 50-х годов, когда со­ветские пропагандисты начали усиленно подчеркивать ор­ганическую связь иудаизма с сионизмом и в то же время изображать Израиль, как центр американских империали­стических интриг на Среднем Востоке. В 1963 г. вышла на украинском языке в Киеве под эгидой Украинской Академии Наук книга Т. Кичко «Иудаизм без прикрас».

На этой книге надо остановиться. Ее нужно не только читать, но и видеть. Приведем несколько цитат. Уже на обложке сказано, что «автор книги раскрывает перед чи­тателем основную суть иудейской религии (иудаизма) — одной из старейших религий мира, которая вобрала в себя и сконцентрировала все наиболее реакционное и античело­веческое, что входит в писания разных религий».[38] «Талмуд проникнут презрением к труду и к трудящимся — просто­людинам... Особенно отрицательно относится Талмуд к труду крестьян» (стр. 40). «Одна из заповедей иудаизма говорит «не кради», но при этом, как разъясняет Хошен Мишпат — нельзя красть только у своих, а у других можно красть все, как указано в... священном писании... Иегова передал евреям все богатства неевреев» (стр. 92). «Мораль иудаизма не осуждает лицемерие и подкуп...» (стр. 93).

Кичко не жалеет места, чтобы объяснить украинскому читателю, что еврейские раввины занимаются по существу грязными делами, жульничеством, эксплуатацией труда и к тому же полны ненависти к чужакам — неевреям. Кичко не забывает также синагоги, где евреи занимаются всякими гадостями, и связывает все это с Израилем, американским империализмом и т. д. «Спекуляция мацой, свининой, воров­ство, обман, разврат — суть настоящее лицо руководителей синагоги» (стр. 96). «Нельзя понять историю взаимоотно­шений между американским капиталом и сионизмом и иуда­измом, если не учесть дела миллиардеров Рокфеллеров, кото­рые уже десятки лет стараются захватить в свои руки часть Палестины — Негев с ее нефтяными залежами... Израиль и сионизм и иудаизм рассматриваются американскими импе­риалистами, как передовые позиции, как запасное орудие для обстрела арабского мира...» (стр. 171, 172).

Для того, чтобы оценить по существу книгу Кичко, нужно видеть карикатуры, сопровождающие текст. На об­ложке длинноносый еврей с красными кровавыми руками, в полном молитвенном облачении в талесе. Все карикатуры — числом до тридцати как будто взяты автором из нацистско­го органа Штрайхера «Дер Штюрмер».

Такой книги и такого характера пропаганды Советский Союз никогда еще не знал. Естественно, что появление этой книги было встречено с возмущением не только среди евреев свободных стран, но также среди широких нееврейских об­щественных кругов Западной Европы и Америки. Книга осо­бенно поразила те круги либеральной интеллигенции, которые до сих пор рассматривали всякое указание на анти­семитизм в Сов. Союзе, как проявление холодной войны. Даже коммунисты запротестовали. Нью-йоркская коммуни­стическая еврейская газета «Морнинг Фрайгайт» в передо­вой статье заявила, что книга Кичко... «напоминает всем известные карикатуры на евреев в антисемитских журна­лах» ... (Нью Норк, 24 марта 1964 г.). Еврейская комму­нистическая газета в Париже «Найе Прессе» опубликовала открытое письмо, посланное в советское агентство печати «Новости», в котором требовала «информировать нас об этом памфлете... действительно ли такая книга появилась в Киеве, а если появилась, то что думает и предпринимает советская власть» против такой антисемитской «пропаган­ды» (Париж, 16 марта 1964 г.). В Канаде левый ежене­дельник «Вохенблат» опубликовал статью под названием «Мы потрясены» (19 марта 1964 г.). Протесты против кни­ги Кичко появились также в «Юманите» в Париже (24 мар­та 1964 г.), в левой итальянской газете «Паэза Сера» (25 марта 1964 г.), в коммунистической газете «Унита» (29 марта 1964 г.), а также в Англии, в Швеции и других странах.

Москва сначала пыталась даже защищать опублико­вание «Иудаизма без прикрас», но потом, под давлением из коммунистических кругов Запада, старалась загладить впе­чатление произведенное книгой Кичко, но никто там, разу­меется, не решился публично признать, что в Советском Союзе вышла, по существу, гитлеровская книжка. Тем не менее книга Кичко, переданная на рассмотрение идеологи­ческой комиссии при Ц. К. компартии, была признана оши­бочной и плохо подготовленной. Комиссия указала на... «ряд ошибочных высказываний и иллюстраций... которые могут оскорбить чувства верующих и быть истолкованы в духе антисемитизма».[39] Самого Кичко не тронули и, насколько известно, он продолжает свою писательскую деятельность.

Книга Кичко, видимо, была задумана, как первый шаг большой антиеврейской кампании. Она была сдана в печать в Киеве в декабре 1963 г., а в январе 1964, т. е. через месяц, была сдана в печать в Кишиневе брошюра Ф. С. Маяцкого «Современный иудаизм и сионизм». Маяцкий более осто­рожен, но все же повторяет все обычные высказывания, характерные для советской пропаганды. Особенно показа­тельны источники, которые он использовал для своего пам­флета. Среди прочих, Маяцкий ссылается на статьи некоего Я. Марека под названием «Джойнт, филиал американской разведки», опубликованные в «Московском пропагандисте» (№ 2, 1953 г.) и в «Правде Украши» (И февраля 1953). Статьи Марека, как это видно по датам, печатались в по­следние месяцы жизни Сталина в порядке подготовки про­цесса врачей. Как известно, этот процесс был приостанов­лен и весь материал официально признан результатом «не­допустимых» приемов следствия. Но все же одиннадцать лет спустя Маяцкий включает этот фальсифицированный и отвергнутый советским судом материал в «научный» ап­парат своей работы...

В начале 1967 года появились сообщения о Соломоне Борисовиче Дольнике, которого обвиняли в шпионаже и в связях с израильским посольством. Израильское правитель­ство категорически опровергло эти обвинения. Однако, в московских «Известиях» от 24 февраля 1967 г. вновь сооб­щалось, что «инженер-технолог Дольник... когда вышел в отставку, стал чаще посещать синагогу», где он встречался с израильскими дипломатами, которые поручают ему «рас­пространять среди советских граждан передаваемые изра­ильскими дипломатами антисоветские и сионистские брошю­ры. Он размножает антисоветскую клевету, рассовывает ее по карманам верующих в гардеробе синагоги... В своей квартире Дольник готовит отвратительную фальшивку: он вырезает из бумаги фашистскую свастику, накладывает ее на негатив, где изображен памятник на еврейском клад­бище... Документ готов». Эти фотографические доказатель­ства осквернения еврейских памятников идут потом загра­ницу в качестве наглядного свидетельства о советском антисемитизме. «Большего цинизма, — восклицает возму­щенный журналист, — не придумаешь. Нет подобных про­явлений в Советском Союзе, создал их сам Дольник», а под­сказали Дольнику разведчики и сионистские лидеры из Тель-Авива». После этого «Дольнику дают уже явно шпионские задания», но к счастью, «советские патриоты, русские и евреи» помогли схватить и разоблачить агента, изменив­шего родине и народу».

Тут имеются вое элементы хорошо известного сценария и более всего прискорбно то, что в центре «шпионского гнез­да» ставится властями синагога. Легко себе представить, с какой горечью читали эти сообщения московские верующие евреи, посещающие синагогу трижды в день...

Экономические преступления

В начале 60-х годов советские власти приняли ряд чрезвычайных мер, чтобы приостановить рост т. н. эконо­мических преступлений. В эту категорию входят самые разнообразные нарушения законов, как спекуляция валютой и золотом, взяточничество, присвоение государственной соб­ственности при исполнении служебных обязанностей и т. д. Согласно советскому законодательству, некоторые из этих преступлений караются смертной казнью. В процессах об­виняемых в преступлениях этой категории, еврейский аспект заслуживает пристального внимания, так как их приходится признать новыми звеньями в цепи гонений против евреев.

Началось с того, что советские газеты стали подчерки­вать еврейское происхождение обвиняемых в разных пре­ступлениях имущественного характера. По-видимому, хотели создать впечатление, что большинство спекулянтов и мошен­ников — евреи. Вскоре стало бросаться в глаза то обстоя­тельство, что евреи составляли исключительно высокий про­цент среди обвиняемых, и особенно среди осужденных по этим процессам. Приведем несколько примеров.

Первым таким процессом было дело Рокотова, Файбишенко и Едлиса, в 1961 г. в Москве, которых обвиняли в незаконной покупке и продаже валюты и золота. Верховный суд приговорил Рокотова и Файбишенко к расстрелу. Боль­шую известность получил процесс в г. Фрунзе, в Киргизии, имевший место в 1962 году. На скамье подсудимых находи­лись служащие разных государственных учреждений, кото­рых обвиняли в незаконном обогащении за счет казны. Сре­ди приблизительно 50-ти привлеченных к суду было 19 евреев. Из 9-ти приговоренных к смертной казни, судя по именам, 3 еврея. 20 октября 1963 г. «Известия» сообщили, что судебные власти готовят процесс шайки преступников, занимавшихся нелегальным трикотажным производством, причем нашли нужным отметить, что все главари этого под­польного предприятия — евреи. (Среди них были Шая Шакерман и Борис Райфман, о которых много писали на За­паде). Из 24-х обвиняемых на процессе в Москве в 1964 г. 10 человек были приговорены к смертной казни, из них было 7 евреев. В августе 1963 г. в Пятигорске трое были при­говорены к смертной казни за спекуляцию золотом и валю­той и среди этих трех был раввин Беньямин Гаврилов. (Смертная казнь была ему впоследствии заменена 15-лет­ним заключением).

Согласно опубликованным на Западе неполным дан­ным, с 1 июля 1961 г. по 1 июля 1963 г. 140 обвиняемых бы­ли приговорены к смертной казни и среди них было 80 ев­реев. Процессы этого рода продолжались и в 1965 году и хорошо осведомленные круги в Америке и в Западной Ев­ропе считают, что в период от 1961 г. до 1965 сотни евреев были приговорены к тяжелым наказаниям в разных горо­дах в Советском Союзе. Даже московский радиокоммен­татор Адамов признал, что среди осужденных за экономи­ческие преступления было много евреев, но при этом прибавил, что это явление не характерно для общего поло­жения евреев в Советском Союзе.

Все же официальные советские круги упорно отрицали, что судебные власти обращаются с евреями иначе, чем с другими обвиняемыми. Геннадий Терехов, ответственный сотрудник центральной советской прокуратуры, заявил на открытом собрании журнала «Советиш Геймланд», что фак­тически число евреев, привлеченных к уголовной ответствен­ности, было пропорционально ниже числа неевреев. Одна­ко, Терехов не привел более подробной информации или точ­ных цифр.

Нужно сказать, что точных данных по этому вопросу никто, конечно, иметь не может. Для того, чтобы составить настоящую статистику евреев, обвиненных и приговоренных по т. н. экономическим преступлениям, нужно было бы изучить громадное количество советских газет и журналов и разные другие советские источники, а также заранее уста­новить что именно попадает под понятие экономических преступлений. Суть дела, однако, не в статистике. Зная со­ветский уклад, очень трудно предположить, чтобы такого рода процессы, повторявшиеся в разных городах Советского Союза, не были результатом заранее продуманного плана. Вернее всего предположить, что власти опять, видимо, ре­шили использовать давно известный метод — выставить ев­реев на показ и на устрашение другим.

Суровость наказаний, включая наличие большого числа евреев среди смертников, вызвала понятную тревогу не только среди евреев, но также и в широких рабочих кругах, среди церковных деятелей и т. д. в Западной Европе и в Соединенных Штатах. Уже в 1963 году Бертран Россель в письме к Хрущеву писал, что советские официальные кру­ги, видимо, «поддерживают антисемитизм...» в России. При этом Россель подчеркнул, что он более всего потрясен мно­гочисленными приговорами евреев к смертной казни. Хру­щев ответил, что в Советском Союзе нет антисемитизма и что все эти обвинения являются ничем иным, как злостной клеветой. Письма Росселя и ответ Хрущева были опубли­кованы в «Правде» и «Известиях» 28 февраля 1963 г. Этим деле не кончилось. К Росселю присоединились многочислен­ные представители либеральной интеллигенции Запада, в том числе Альберт Швейцер, Лайнус Полинг, Франсуа Мо­риак и мн. др. Волна протеста захватила левые просовет­ские и даже чисто коммунистические круги Зап. Европы и Америки. Наученные горьким опытом эпохи «культа лич­ности», они приняли московскую версию процессов с неко­торой подозрительностью. Трудно сказать, как реагировали советские вожди на все эти протесты, особенно на заявле­ния, исходящие из коммунистических кругов. Видимо, на верхах решили, что пропаганда о преобладающей роли ев­реев во всех таких делах зашла слишком далеко. В 1966 г. сведения об экономических процессах и об евреях, совер­шивших разные проступки, появлялись все реже и реже.

Недавно выпущенный советский фильм, где рисуется жизнь и деяния нарушителей экономических законов, уже совер­шенно игнорирует евреев.

Культурная жизнь

В последние годы жизни Сталина произошел полный разгром еврейской культуры в Советском Союзе. Еврейские школы исчезли, еврейские театры и издательства ликвиди­рованы, еврейские газеты закрыты. Та же участь постигла еврейские книги, которые бесследно исчезли из книжных складов и даже библиотек. После прихода к власти т. н. кол­лективного руководства (1953), а потом Хрущева, в еврей­ской печати стран-сателлитов и Запада заговорили о пред­стоящих изменениях в политике по отношению к еврейской культуре. В беседах с разными заграничными делегациями советские представители передавали, что предполагается снова открыть еврейский театр, организовать еврейское из­дательство и возобновить выпуск еврейской газеты, журнала и книг. Вскоре после 20-го съезда коммунистической партии (1956 г.) вновь были допущены на сцене и на радио еврей­ские песни и другие виды еврейского эстрадного искусства. Все это, конечно, создавало оптимистические настроения, которые с особенным усердием поддерживала коммунисти­ческая пресса на Западе.

Эти ожидания больших перемен далеко не оправдались. Вскоре выяснилось, что новые советские вожди относятся без всякой симпатии к еврейским культурным чаяниям и явно не спешили восстановить еврейские учреждения, разгром­ленные во время сталинского террора. «Почему не была вос­становлена культурная деятельность русского еврейства?» — вопрошала варшавская еврейская коммунистическая га­зета «Фольксштимэ» 10 ноября 1956 г. Но ответа на этот вопрос не было. Любопытно, что брошюра о городе Вильно, написанная Р. Шалугой и выпущенная Госиздатом Литов­ской республики в 1957 г., ни одним словом не упоминала об евреях в городе Вильно. При этом Шалуга указывал, что интересующиеся караимами, могут найти много интересных документов о них в виленском Историческом музее. Отме­тим также, что английское издание книжки Николая Ми­хайлова «Glimpses of the U.S.S.R. Its Economy and Geography», вышедшей в Москве в 1960 г., уделяет много места различ­ным народам Советского Союза, но совершенно умалчивает об евреях.

Представители официальных кругов подчеркивали, что евреи могут жить своей национальной жизнью только в Биробиджане, где они располагают своей территориальной базой. Но вне Биробиджана они не могут претендовать на свои отдельные культурные учреждения и должны сливать­ся с русскими, украинцами, татарами и т. п.

Цитируя перепись 1959 года, советский демограф И. Писарев пишет, что свободное развитие народов не исключает возможности отмирания национальных разли­чий. Он специально ссылается на многочисленные смешан­ные браки и подчеркивает другие признаки все возрастаю­щей в Советском Союзе ассимиляции («The Population of the U.S.S.R., Moscow» — год издания не указан).

Впрочем, во время своего пребывания в Нью-Йорке в том же 1959 году, Анастас Микоян на вопросы американ­ских журналистов об еврейских культурных нуждах отве­тил, что «в моей стране все люди свободны жить в их соб­ственной культурной обстановке. Они могут иметь свои театры и свою литературу... и это, конечно, относится также и к евреям. Но дело в том, что евреи вошли вместе с рус­скими в русскую культуру до такой степени, что они при­нимают участие... в русском театре и в русской литературе. Много писателей-евреев считают себя русскими и предпо­читают писать по-русски. Мы, конечно, не можем вмеши­ваться в эти дела».[40]

В этой связи следует привести заявление Арона Вергелиса в 1964 г. в журнале «Советиш Геймланд», в ответ на письмо Бертрана Росселя, в котором последний спраши­вал, почему до сих пор не восстановлены еврейские куль­турные учреждения. Вергелис, несомненно, отражает офи­циальную позицию правительства по еврейскому вопросу. Согласно Вергелису, русские евреи не нуждаются в том... «что называется культурной автономией... По сравнению с двадцатыми и тридцатыми годами, тяга к еврейской куль­туре значительно понизилась и поэтому совершенно невоз­можно без всякого повода искусственно увеличивать еврей­скую культурную работу на идиш.

Нет спора, что процесс секуляризации русского еврей­ства за последние 20-30 лет принял довольно широкие раз­меры. Евреи в России в известной степени переживают те же процессы ассимиляции и приспособления к культуре доминирующего большинства, как это наблюдается в Со­единенных Штатах и в странах Западной Европы. Но на­ряду с ростом ассимиляции — этого, конечно, никто не отрицает — в России наблюдается также заметный интерес к возрождению еврейской культурной деятельности. Вспом­ним, что, согласно переписи 1959 г., 405.936 евреев — при­близительно 18% всего еврейского населения, указали, что они считают идиш своим национальным языком. Приведем также очень важное свидетельство известного еврейского писателя из Франции, Хаима Словеса.

Словес, долголетний коммунист, вернулся из Советско­го Союза глубоко потрясенный тем, что он там видел. В своей статье в левом еврейском журнале «Идиш Культур» Словес подверг откровенной критике советскую позицию. «Слабость официальной советской теории интеграции — говорит он — заключается, прежде всего, в том, что эта теория находится в полном противоречии с реальным поло­жением вещей, как оно было в прошлом и как оно имеется в наше время». Со слов еврейских писателей он утверждает, что в Советском Союзе имеется большой спрос на книги на идиш, но ответственные органы их почему-то не печатают.[41]

Ту же картину рисует Гершон Кениг, редактор комму­нистической «Найе Прессе» в Париже, посетивший Москву в 1965 г. Кениг пишет, что русские евреи сохранили свой на­циональный облик — независимо от того, говорят ли они по-русски или на идиш.

Необходимо отметить, что все эти новые теории инте­грации не являются официальной позицией коммунистиче­ской партии. Теоретически советское государство продол­жает признавать право каждой национальности на куль­турное самоопределение. По вопросам о национальных мень­шинствах в советской науке и публицистике ведется порой скрытая и сдержанная полемика и еще не ясно, когда выкристаллизуется новая линия.

В конце 1966 г. советская пресса неожиданно признала, что т. н. территориальный принцип недостаточно освещает столь сложное и своеобразное явление, как национальное самосознание, и что при этом нужно принимать во внимание также и факторы культурно-исторического характера [42].

Каково же сейчас положение еврейской национальной культуры в Советском Союзе?

1. Школа

Как известно, детские начальные и средние школы на еврейском языке были ликвидированы во время сталинского террора. Та же участь постигла еврейские исследователь­ские институты, которые функционировали, в частности, в Киеве и Минске. После Сталина ничего не изменилось и ев­рейские школы остаются под запретом. В 1966 г. в пределах Советского Союза еврейских школ не было, и это также от­носится к т. н. Еврейской Автономной Области — Биробид­жан.

2. Еврейские книги и еврейские писатели

Советское правительство долгие годы замалчивало са­мый факт сталинского разгрома еврейской литературы. В своей нашумевшей речи на 20-м съезде коммунистической партии (1956 г.) Хрущев ни одним словом не коснулся мас­совых расстрелов представителей еврейской интеллигенции, хотя антиеврейские преследования выделялись даже на фо­не страшных лет диктатуры Сталина. Из достоверных источников известно, что в 1957 г. Союз советских писате­лей обращался с письмом в Центральный Комитет партии и указал на невозможное положение писателей, пишущих на идиш: еврейские писатели были лишены возможности печа­тать свои труды, так как государственные издательства не принимали рукописей на еврейском языке. Об официальном отношении Кремля к еврейской литературе и еврейской книге много писали в западной прессе и в печати сателли­тов. Правда, в период Хрущева еврейских писателей уже не расстреливали, отдельные из них даже получали разные отличия, но политика удушения еврейской литературы про­должалась почти без перемен. Сталин умер в 1953 г., а пер­вая книга на идиш вышла в 1959 г., т. е. спустя шесть лет после начала т. н. «либерализации». За весь период от 1948 до 1965 г. включительно вышли в Советском Союзе 13 книг на идиш. Для сравнения укажем, что в одном 1962 г. совет­ские издательства выпустили 34 книги на удмуртском языке (общее число удмуртов — 600.000), 49 книг на марийском языке (500.000) и 116 на башкирском языке (1.000.000) ,[43] Приведем полный список 13 книг на идиш, которые вышли между 1948 и 1965 гг.:

1. Дерцейлунген (Рассказы), И. Л. Перец, Гослитиздат, Москва, 1959 г., 438 стр.

2. Фишке дер Крумер, Менделе Мойхер Сфорим, Гослит­издат, Москва, 1959 г., 424 стр.

3. Ойсгевелте Верк (Избранные сочинения), Шолем-Алейхем. Гослитиздат, Москва, 1959 г., 376 стр.

4. Идише Автономе Гегент (Сборник), Биробиджан, Ха­баровское книжное издательство, 1960 г., 163 стр.

5. Але Лидер ун Брив (Стихи и письма), Ошер Шварц­ман, Гослитиздат, Москва, 1961 г., 155 стр.

6. Ойсгевелте Верк (Избранные сочинения), Давид Бер­гельсон, Гослитиздат, Москва, 1961 г., 764 стр.

7. Идише фолклидер с нотами (Еврейские народные пес­ни), Мойсей Береговский, Советский композитор, Мо­сква, 1962 г., 250 стр.

8. Азой лебн мир (Сборник), Новеллы, очерки, репортаж. Советиш Геймланд, Москва, 1964 г., 488 стр.

9. Эрев (Накануне), Эли Шехтман, Советский писатель, Москва, 1965 г., 236 стр.

10. Гимл унд эрд (Небо и земля), Нота Лурье, Советский писатель, Москва, 1965 г., 307 стр.

11. Ойсдервелт (Избранное), Мойсей Тайф, Советский пи­сатель, Москва, 1965 г., 157 стр.

12. Горизонтн, Советиш Геймланд, Советский писатель, Москва, 1965 г., 534 стр.

13. Их муз дерцейлн (Я должен рассказать), Маша Рольник, Идиш бух, Москва-Варшава, 1965 г., 263 стр.[44]

Насколько удалось установить, только две книги на идиш вышли в СССР в 1966 г. и одна в начале 1967 г.

1. Трот фун дойрес (Поступь поколений), Перец Маркиш, Советский писатель, Москва, 1966 г., 690 стр.

2. Майн Ойцер (Мой клад), Самуил Галкин, Советский писатель, Москва, 1966 г., 300 стр.

3. Геклибене Верк (Избранные произведения) Лейб Квит­ко. Советский писатель, 1967 г., 480 стр.

В 1963 году книги на идиш не выходили, хотя «Со­ветиш Геймланд» уверял своих читателей, что большое ко­личество рукописей на идиш находится в распоряжении ре­дакции журнала. Напомним, что 4 из этих книг принадлежат перу еврейских классиков (Менделе, Шолем-Алейхем, Перец, Бергельсон), а одна относится к периоду гражданской вой­ны (Шварцман). Можно предположить, что некоторые ев­рейские писатели имеют законченные манускрипты работ, которые сейчас печататься не могут. Все, что было подне­сено читателям, конечно, выдержано в духе «социалистиче­ского реализма» и может угодить вкусу тех, кто ведает де­лами советской литературы.

Запрет на еврейские книги не распространялся на пе­реводы с идиш на русский, украинский, киргизский и другие языки Советского Союза. По имеющимся данным, от 1955 г. до 1964 г. поступили в продажу в переводах на пятнадцать языков СССР 282 книги, принадлежащие перу 90 еврейских авторов. Согласно официальной статистике, тиражи всех этих изданий достигли 26.000.000.

«Советиш Геймланд» (Советская Родина) — первый и единственный в Сов. России журнал на идиш после сталин­ского разгрома — появился в свет только в 1961 году.

На этом журнале следует остановиться подробнее, так как при отсутствии центральных еврейских организаций «Советиш Геймланд» по необходимости играет роль как бы неофициального центра советского еврейства. «Советиш Геймланд» может также служить показателем общей линии советского правительства в отношении евреев.

Во главе «Советиш Геймланд» власти поставили Арона Вергелиса, поэта и публициста, который родился на Украи­не, окончил Московский Литературный Институт и долгие годы работал в Биробиджане. Свою карьеру Вергелис на­чал еще при Сталине и по сей день остался типичным пар­тийным аппаратчиком, которому «вверили» еврейскую ли­тературу. «Советиш Геймланд» старательно сообщал своим читателям о тяжелом положении американских негров, клеймил политику США в Вьетнаме, писал и о евреях «экс­плуатируемых в капиталистическом Израиле». Однако, на его страницах никогда не ставился вопрос о страшной судь­бе еврейских писателей в России — о тех, кто поверил в коммунистический рай в СССР и закончил свою жизнь в подвалах КГБ. Строго следуя официальной линии, «Сове­тиш Геймланд» также игнорировал еврейский аспект гит­леровских злодеяний. Первая серьезная статья о восстании в варшавском гетто появилась в «Советиш Геймланд» толь­ко в 1963 году. Больше того, Вергелис отказался поместить еврейский перевод поэмы Евтушенко «Бабий Яр» и откро­венно солидаризировался с позицией Хрущева в отношении этой поэмы.

Этот журнал с тиражом в 25.000 в течение многих лет занимал строго официальную позицию. Никакие новые веяния в «Советиш Геймланд» не проникали. Однако, к концу 1965 г. и в течение 1966 г. характер «Советиш Геймланд» стал понемногу изменяться. В отличие от прежних лет жур­нал расширил отдел новостей об еврейской жизни заграни­цей, притом эти новости представлены острее, чем это де­лалось раньше. Для примера можно указать на заметки о семидесятилетии американских писателей — Гладштейна, Вайнрейха и Бикеля, интервью с вдовой поэта Бялика и т. д. В июльском номере за 1966 г. появилось обширное сообще­ние о деятельности ИВО, причем в этой статье (перепеча­танной из нью-йоркской коммунистической «Морнинг Фрай­гайт») подчеркивались заслуги ИВО в развитии еврейской культуры на идиш. В августе 1966 г. «Советиш Геймланд» поместил статью Шмуэля Гордона о культурно-историче­ской структуре русского еврейства. Гордон утверждает, что даже ассимилированные евреи, говорящие по-русски, все же сохраняют свой, отличный от других слоев населения характер. Такого рода «крамольные статьи» в «Советиш Геймланд» раньше не печатались.

Стоит упомянуть, что в декабре 1966 года Вергелис сообщил журналистам в Лондоне о намерении его журнала открыть русский отдел для советских евреев, не говорящих на идиш. Если этот проект осуществится, то это будет означать, что в Москве признают существование особых национально-культурных нужд даже у тех евреев, которые считают русский своим родным языком.

Показательно также, что «Биробиджанер Штерн» (единственная газета на идиш, выходящая в Советском Союзе три раза в неделю) увеличила свой тираж с 1000 до 12.000 экземпляров. Туристы, посетившие Россию в конце 1966 г., сообщают, что эту газету можно теперь приобрести в Вильне, Минске и других городах.

Что означают эти почти одновременно предпринятые новые шаги? Возможно, что на верхах появились колебания — продолжать ли политику принудительной ассимиляции? Возможно, что Москва осторожно подготовляет почву для ослабления «твердой» линии в этом вопросе.

В настоящее время в Советском Союзе живут около ста еврейских писателей. Среди них находятся Мойсей Альтман, Натан Альтман, Мойсей Альтшулер, Мейер Ак­сельрод, Рива Балиясна, Хаим Биндер, Рахиль Боймволь, Давид Бромберг, Ицик Бронфман, Иосиф Бухбиндер, Арон Вергелис, Либа Васерман, Залман Вендров, Аврам Гонтер, Эли Гордон, Шмуль Гордон, Мотл Грубьян, Гирш Добин, Шика Дриз, Ирма Друкер, Ицик Кипнис, Зиновий Компанеец, Иосиф Котлер, Иосиф Лернер, Яков Левин, Миша Лев, Хаим Маламуд, Бузи Милер, Хаим Надель, Гирш Полянкер, Лейб Пульвер, Соломон Рабинович, Марк Разумный, Мотл Саксиер, Шмуль Шендерей, Эли Шехтман, Яков Штернберг, Сяма Телезин, Яков Якир и др. В рамках настоящей статьи мы должны ограничиться лишь очень краткими сведениями об этих писателях.

Приведем суммарные сведения о 60 советских еврейских писателях, которыми мы располагаем: 32 из них родились до 1910 г. и, следовательно, частично принадлежат к дорево­люционному поколению, 24 родились между 1911 и 1930 гг. и могут до известной степени считаться продуктом револю­ционного времени, 4 родились после 1931 г., т. е. уже в эпо­ху Сталина. Из 60 — 16 являются уроженцами больших городов, а остальные 44 — выходцы из местечек и деревень, в большинстве из старой черты оседлости; 30 из Украины, 10 из Молдавии, 9 из Литвы, 6 из Белоруссии, 2 из Польши и 3 из Великороссии. 35 получили высшее образование. Сле­дует отметить, что почти все названные писатели одновре­менно работают по-русски в качестве журналистов и пере­водчиков, служат в качестве инженеров, бухгалтеров и вра­чей. Многие из них работают учителями в русских школах. Не подлежит сомнению, что все эти писатели — люди с выс­шим русским образованием — сознательно идентифициро­вали себя с еврейской литературой и с творческой работой на идиш.

3. Театр, музыка, искусство

В июле 1956 г. Хаим Сулер из нью-йоркской коммуни­стической газеты «Морнинг Фрайгайт», по возвращении из России, сообщил о планах восстановления еврейского театра в Москве. Тогда даже назывались имена актеров и членов специального комитета, который якобы должен был за­няться осуществлением этого плана. В последующие годы советские сановники часто возвращались к этому проекту и даже выражали сожаление, что «встречаются неожиданные препятствия» — то нет актеров, то еще не решен вопрос о месте и о городе, где этот театр будет помещаться. Один­надцать лет после появления заметки в нью-йоркской газете на всей территории С.С.С.Р. еще нет ни одного профессио­нального еврейского театра. Между тем в 1962 г. в Совет­ском Союзе функционировали 495 профессиональных теат­ров на русском, украинском и др. языках. В это число вхо­дили 32 театра оперы и балета, 356 — драмы, комедии и музыкальной комедии и 107 — детских. Эти театры пред­ставляли многочисленные национальности и языки Совет­ского Союза, — всех, кроме евреев.

Так и после Сталина еврейский театр остается под за­претом.

Между тем, тяга к еврейскому театру была огромна. Вопреки желанию официальных кругов среди еврейских масс начался процесс культурной самодеятельности. В рам­ках нашей работы мы не можем входить в сложную общую проблему о возможностях самодеятельности в условиях советского режима. Современная социология, занимающая­ся изучением тоталитарного строя, обратила внимание на это своеобразное явление. Не подлежит сомнению, что го­раздо легче проявлять самодеятельность в форме любитель­ского театра, чем, например, в литературе или в школьном деле. Хронологически еврейская самодеятельность в этой области началась в середине 50-х годов в связи с развитием общего процесса «либерализации». Старые актеры, певцы и музыканты (многие из них уроженцы Польши, Литвы и Бессарабии) начали организовывать кружки, специализи­рующиеся в репертуаре на идиш. Организация таких кружков требует энергии и умения использовать имеющиеся связи с клубами, профессиональными союзами и т. д. Не­ожиданно на помощь пришла молодежь — еврейские юно­ши и девушки, сохранившие интерес к еврейскому слову и еврейской песне. Постепенно возникли любительские круж­ки в Вильне, в Ковне, Риге, Черновцах, Ленинграде и др. городах, где они добились покровительства профессиональ­ных союзов и других организаций. Эти подчас непритяза­тельные странствующие труппы привлекали тысячи слу­шателей — старых и молодых, включая многих и не знаю­щих идиш.

Согласно имеющимся данным, в одном 1957 г. в СССР состоялось около 3000 концертов с репертуаром на идиш. Около 300.000 слушателей посетили такие любительские ве­чера в 1961 г. Советские газеты об этих вечерах не писали, но варшавская «Фольксштиме» передавала, что еврейские литературные чтения и концерты стали одним из самых зна­чительных явлений в еврейской жизни в Советском Союзе. Эти концерты были встречены с энтузиазмом в Москве, а затем и на Украине, в Белоруссии и в других частях Совет­ского Союза.

Среди любительских кружков наибольшей известно­стью пользовался «Виленский Драматический Ансамбль» при Виленском Совете профессиональных Союзов. Учреж­денный в 1956 г., этот ансамбль насчитывал 40 членов и ра­ботал под руководством Мотеля Кановича и Сарры Бекер. Репертуар Виленского Ансамбля включает пьесы старых классиков, а также произведения советских драматургов. За последние годы в Ансамбле поставили «Дос Гройсе Гевине» и «Тевье-дер-Милхикер» Шолем-Алейхема; «Бойтре» Мой­ше Кульбака; «Фрайе Лихт» Шнеера и «Гершеле Острополер». В 1966 г. поставили новую пьесу о жизни евреев во время немецкой оккупации «Кейнмол нит фергесн». Пьеса шла под музыкальный аккомпанемент, построенный на мелодии традиционной Кол-Нидрэ. В Вильне существует также еврейский любительский хор с 50 хористами, ан­самбль танцоров и любительский оркестр.

В 1962 г. в Ковно был образован новый еврейский дра­матический ансамбль, который выступает с большим успе­хом перед еврейской и нееврейской публикой. Ковенская труппа часто возвращается к истокам еврейского театра, и ее постановка «Цвей Кунилемлех» Гольфадена приобрела большую популярность. Существует также еврейский лю­бительский художественный клуб в Риге.

Чтобы дать более полную картину еврейской культур­ной самодеятельности нужно упомянуть т. н. эстрадное искусство, ныне широко распространенное в Советском Союзе. В эту категорию входят индивидуальные актеры, певцы и музыканты, выступающие соло и группами. Они дают вокальные концерты, иногда связанные с чтением ли­тературных произведений и с комедийными номерами. В этой области пользуется широкой популярностью «Черно­вицкий Художественный Ансамбль» под руководством из­вестной актрисы Сиди Тал. В сотрудничестве с Мотелем Сакснером ансамбль дает «концерты-ревю» по всему Со­ветскому Союзу.

В 1964 г. был образован в Ленинграде новый художе­ственный ансамбль «Слова и Песни» с участием Мейера Брауде, Семена Фрейденберга и Анны Шевелевой. Из других еврейских актеров Ленинграда надо назвать Гирша Канев­ского, Макса Завлина и Льва Фишмана. В 1966 г. они вы­ступали в Москве с новой программой под общим названием «А гут иомтеф» (с добрым праздником).

Особенно популярны в еврейской среде певицы Нехама Лифшиц, Анна Гузик, Дина Ройткоп и Зина Привоенская. Советская пресса, игнорирующая еврейское искусство, все же не преминула неодобрительно отозваться о Нехаме Лиф­шиц за то, что она уделяет много внимания национальным и религиозным мотивам (Нехама Лифшиц включает в свой репертуар также песни на слова Бялика и Шнеура). Среди певцов пользуется успехом Эмиль Горовиц (ученик Михоэлса), ветеран Зиновий Шульман и принадлежащий к более молодому поколению Михаил Александрович (хорошо изве­стный в Советском Союзе тенор Беньямин Хайтовский не­давно скончался). Нужно упомянуть также играющих во многих городах С.С.С.Р. актеров Гирша Левинсона, Соню Биник, Лею Колину, Розу Курц и Семена Толкова.

Достаточно прочесть этот весьма неполный список, чтобы убедиться, что в России имеются значительные кадры актеров с еврейским репертуаром. Люди, побывавшие в Со­ветском Союзе, передают, что билеты покупаются задолго до концерта. Еврейские певцы поют также и новые совет­ские песни, но особенным успехом пользуется старый «испы­танный» репертуар. Часто поют, ставшие фольклором, пес­ни погибшего в краковском гетто поэта-композитора Гебиртига. В связи с этим, интересно отметить курьезную судьбу популярной песенки «Майн Штетеле Белц». Советские пев­цы несколько видоизменили ее, прибавив куплет, призываю­щий молодежь не забывать о своем еврейском происхожде­нии. Есть другие примеры такого рода. То, что мы знаем о любительском театре и о музыкальных выступлениях, убеж­дает в том, что еврейские актеры и певцы часто независимо от своего качественного уровня, играют значительную роль в формировании еврейской культурной жизни в С.С.С.Р.

Среди художников, работающих на еврейские темы, на­зовем Соломона Гершова, С. Кауфмана, Шора и Гершона Кравцова. Недавно Анатолий Каплан опубликовал свои ил­люстрации к «Тевье дер Милхикер» и к «Дер фархишуфтер шнайдерл» Шолом-Алейхема. Упомянем также Зиновия Толкачева, который выпустил в Киеве свои рисунки об Ос­венциме. Этот список можно было бы значительно расши­рить. В последние месяцы «Советиш Геймланд» часто пе­чатает репродукции еврейских художников.

* * * *

За последнее время участились собрания, посвященные памяти евреев, погибших во время оккупации. В хрущев­ский период таких собраний не устраивали и, во всяком случае, о них не писали. Судя по отчетам прессы, специаль­ные собрания, посвященные 25-летию ликвидации еврейских гетто, состоялись в Таллине (Эстония), Риге (Латвия) и Ковне (Литва). Среди организаторов этих митингов были писатели, представители местных общественных организа­ций и городских советов. Активное участие принимали так­же еврейские актеры и певцы. Интересно отметить, что, судя по имеющимся у нас сведениям — эти собрания памяти ев­рейских жертв нацизма были организованы в б. лимитро­фах, где евреи жили компактными массами, и где, несмотря на объективные условия, видимо, сохранилась сильная тяга и привязанность к самостоятельным формам еврейской жизни...

Русской революции уже пятьдесят лет, и новые соци­альные силы определяют сейчас судьбы России. Несмотря на большие перемены, происшедшие в стране, враждебность к евреям сохранилась и пережила годы революции и войны. В сталинский период антисемитизм проник глубже в гущу народов Советского Союза. В росте антиеврейских настрое­ний играли роль не только безумие Сталина и гитлеровская пропаганда во время оккупации, но также и послевоенный патриотический угар. Приходится признать, что за послед­ние годы советский антисемитизм приобрел характер бы­тового и почти повседневного явления. В России сейчас много пишут о новом человеке, о «новой социалистической морали» и т. д., но эти идейные искания не помешали вы­шедшему из крестьян чиновничеству проявлять открытое недоверие и враждебность к чуждому ему городскому еврею.

После смерти Сталина об антисемитизме начали писать — среди других Эренбург, Пастернак, Евтушенко, а в под­польной литературе — Синявский и Даниэль. Однако, со­ветские вожди продолжают отрицать самый факт существо­вания антисемитизма в С.С.С.Р. Недавно в разговоре с парижскими журналистами, Косыгин заявил, что «говорят о том, будто в Советском Союзе существует антисемитизм. Ничего подобного в нашей стране нет и не может быть...». Косыгин при этом пояснил, что национальный вопрос в С.С.С.Р. «успешно решен» и «сказанное относится целиком и полностью и к гражданам еврейской национальности». От­вечая на поставленные вопросы, Косыгин добавил: «Что касается объединения семей, то если какие то семьи хотят встретиться или хотят уехать из Советского Союза, то им открыта дорога и никакой проблемы здесь не сущест­вует». Согласно Косыгину, в России нет антисемитизма. До него это же утверждал Хрущев, а до Хрущева — другие советские вожди. Вспомним при этом, что некоторые офи­циальные советские представители отрицали самый факт расстрела еврейских писателей при Сталине, а некоторые еще в середине 50-х годов твердили, что Фефер, Бергельсон, Квитко живут и благоденствуют.

В нашем кратком обзоре мы пытались дать объектив­ную картину жизни русского еврейства в сталинские годы. Что русские евреи живут в условиях дискриминации и огра­ничения их религиозных и культурных нужд, не вызывает сомнения у всех, кто следит за положением в С.С.С.Р., вклю­чая также и некоторых представителей западных коммуни­стических партий и левонастроенных деятелей на Западе. И как это всегда бывает, антисемитизм сверху вызывает сопротивление снизу и, именно эта реакция в еврейской сре­де в значительной степени объясняет разные формы еврей­ской национальной самодеятельности, о которых мы писали выше.

Заявление Косыгина о возможностях выезда из Совет­ского Союза также имеет большое значение. Хотя в совет­ских газетах о таких предметах писать не полагается, за последние 10-12 месяцев небольшое число еврейских семей получили разрешение и выехали в Израиль.[45] Весьма воз­можно, что эти новые мероприятия возвещают начало более либеральной политики в отношении возможности эмиграции из России. Недавно Советы дали разрешение на выезд жене журналиста и невозвращенца Л. Финкельштейна.

Смерть Сталина ускорила ход развития России. Но учи­тывая зигзаги коммунистической политики вообще, трудно предсказать, как будет развиваться в дальнейшем советская политика по отношению к русскому еврейству.[46]

С. ГЕПШТЕЙН. РУССКИЕ СИОНИСТЫ В БОРЬБЕ ЗА ПАЛЕСТИНУ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

I. От февраля до октября

1

С. М. Дубнов как-то в Берлине сказал мне, что исто­рики будут считать рубежом новейшей истории 1914-й год — начало первой мировой войны. Но для России — добавил он — таким рубежом будет не 1914-й, а 1917-й год, — начало второй великой русской революции. 1917-й год действительно оказался годом величайшего перелома в жизни и в судьбах России и всех населявших ее народов. Мне думается, что со времени падения Римской Империи не было в истории другого такого переворота, такой гран­диозной политической, социальной и экономической рево­люции.

Эта революция с ее миллионными жертвами началась в феврале 1917 года в ликующих тонах быстрого бескров­ного переворота. Но уже через неделю стало ясно, что на­чался затяжной и сложный процесс. В то смутное время Россия представляла собой конгломерат, как по вертикали, так и по горизонтали — и по социальному, и по националь­ному признакам. Когда старые скрепы пали, а новые еще не создались, все эти отдельные группы заговорили о своих разнообразных исторических требованиях и мечтаниях.

Особенно взволновались тогда национальные меньшин­ства, которые в совокупности представляли собой почти большинство населения России. Великорусская народность составляла около 40% населения, а среди меньшинств были такие большие нации, как польская, украинская, белорус­ская. Еще в 1905 году, в дни первой революции, в Петер­бурге состоялся «Съезд инородцев», на котором обозначи­лись национальные чаяния и требования народов России. За прошедшие с тех пор двенадцать лет, у этих народов усилилось стремление к национальной свободе, к автоно­мии, а у некоторых и к независимости.

Русские евреи, число которых в начале войны достигало б миллионов, и которые больше других страдали при царизме, тоже поднялись в дни революции 1917 года. Но у них этот подъем и волнения приняли особый характер, непохожий на движения остальных народов России. Оно и понятно. Евреи резко отличались от всех народов России экстерриториальностью, отсутствием осевшего на земле крестьянства и целым рядом других специфических свойств народа-уникума, проживающего в 60-ти государствах зем­ного шара. Кроме этого, евреи были самой бесправной из населяющих Россию наций.

Особенности еврейского национального движения ярче всего выявилось в деятельности русских сионистов, которые в то время уже представляли собой довольно большую орга­низованную массу. Сионистская организация имела свои ячейки во всех городах и местечках еврейской черты осед­лости, Центральный Комитет в Петербурге и свои журналы на русском, на идиш и иврит. В 1917 году эта организация, помимо революции, была очень взволнована событиями и надеждами в сфере сионистских мечтаний. В то время на западе, точнее в Лондоне и Париже уже велись серьезные переговоры о создании еврейского центра в Палестине. Тог­да же созданный В. Жаботинским, С. Трумпельдором, М. Гроссманом и П. Гутенбергом (все русские евреи) еврей­ский легион сражался на Иорданском фронте и принимал активное участие в оккупации Палестины Англией. В фев­рале 1917 года эти переговоры близились к благоприятному концу и вызывали крайне взволнованное настроение у сио­нистов во всех странах.

Русские сионисты лет за десять до того приняли, так называемую, Гельсингфорскую программу. Эта программа, отцами которой являлись А. Д. Идельсон, В. Жаботинский, И. Гринбаум и редакция сионистского журнала «Рассвет» превратила сионистскую организацию в России в самостоя­тельную еврейскую национальную партию в России и вы­двинула ряд общих и национальных требований. После ре­волюции 1917 года гельсингфорская мечта «и возможной и близкою стала». Глубокое брожение охватило широкие круги русского сионизма в весенние дни 1917 года.

2

Вскоре после начала революции Ц. К. сионистов в Пет­рограде — по соглашению с членом экзекутивы Всемир­ной Сионистской Организации доктором Е. В. Членовым — решил созвать конференцию основных органов русского сионизма. Конференция эта состоялась в Москве под пред­седательством Членова. На ней определились два течения: одно — уравновешенное и почти пессимистическое счита­ло, что после достижения русскими евреями равноправия в России, они охладеют к сионизму и к Палестине; другое течение, пылкое и оптимистическое, утверждало, что рус­ские евреи, получив равноправие, сразу ощутят разницу в их положении в сравнении с территориальными народами России. И так как к тому времени созреют большие возмож­ности для дела возрождения Палестины, история немину­емо поставит в «порядок дня» историческое, т. е. сионист­ское решение еврейской проблемы. Это течение и взяло верх.

Московская конференция длилась три дня и закончи­лась постановлением возможно скорее созвать съезд рус­ских сионистов с широкой программой, посвященной внут­ренней российской и общей политике.

3

После московской конференции закипела работа и в Ц. К. и на местах. Во всей России, а в Петрограде осо­бенно, тогда уже ощущались хаос, разруха и голод. Тем не менее было решено созвать съезд в Петрограде — в центре всероссийской жизни, чтобы придать ему импозантный и демонстративный характер. Специально организованный Комитет в составе старых сионистских деятелей (А. И. Ра­попорт, М. И. Закс, М. Г. Перельман и С. Д. Зальцман) успешно справился с очень трудной тогда организацией со­зыва съезда.

Седьмой съезд русских сионистов открылся 27-го мая 1917 года в большом зале Музыкальной Драмы. Прибыло 552 делегата и до 1.500 гостей со всех концов России. Съезд прошел в приподнятом настроении под руковод­ством Е. В. Членова и М. М. Усышкина. Съезд приветство­вали от Временного Правительства министр иностранных дел Терещенко, представитель города Петрограда и ряд представителей еврейских учреждений столицы.

Были заслушаны три доклада о международных перс­пективах в связи с деятельностью сионистских представите­лей в Лондоне и Париже (Е. В. Членова, М. М. Усышкина и А. М. Гольдштейна), два доклада о политической работе в России (Ю. Д. Бруцкуса и И. Гринбаума) и еще несколько докладов, посвященных культурно-просветительной нацио­нальной работе (Г. С. Златопольского, А. Друянова и Л. Б. Яффе). После оживленных прений, последовавших за док­ладами, были приняты резолюции декларативного и практи­ческого характера, направленные к тому, чтобы активиро­вать сионистскую работу, как среди русского еврейства, так и в Палестине. Был избран новый Ц. К. в Петрограде и особый центр для проведения культурной работы в Москве. Съезд закончился речью Членова, полной энтузиазма и ве­ры в то, что открылась новая историческая страница в судь­бе еврейства.

4

Ц. К. после съезда приступил к работе в двух направ­лениях. Большая политическая работа шла по линии рус­ской внутренней политики. Она сосредоточилась на подго­товке выборов в разные представительные учреждения: в Учредительное собрание, на намечавшийся Всероссийский ев­рейский съезд, в муниципалитеты и в еврейские общины на местах. На выборах в Учредительное собрание сионисты решили выставить в провинции особый «список еврейских депутатов», который должен был потом образовать еди­ную еврейскую парламентскую фракцию. На этих выборах сионисты имели в черте оседлости некоторый успех. По од­ному из кандидатских списков удалось провести адвоката О. О. Грузенберга, который солидаризировался с програм­мой сионистов по национальным вопросам. На выборах на Всероссийский Съезд, на выборах в городские управле­ния и в общины сионисты разных фракций (мизрахи, альгемейне — сионисты и сионисты-социалисты разных груп­пировок) вместе собрали около 60% голосов и таким обра­зом получили большинство на еврейской улице.

По линии Палестинской колонизации были созданы осо­бые переселенческие и домостроительные кооперативы и основан ежемесячный журнал «Палестина» с конкретной ин­формацией о положении в стране. Эти кооперативы и проек­ты практических мероприятий имели большой успех — паи охотно приобретались широкой сочувствующей публикой.

Представители Ц. К. посетили посла Великобритании в Петрограде Бьюкенена, чтобы установить с ним тесный контакт: тогда уже было известно, что мандат на управле­ние Палестины получит Англия.

Работа развивалась интенсивно и проходила с боль­шим подъемом. И хотя вся эта работа продолжалась всего восемь месяцев, она развивалась в таком живом и бодром темпе, что русским сионистам начинало казаться, что мы действительно вступили в эпоху национального возрож­дения.

Но все это казалось, — пока не грянул, как гром с яс­ного неба, октябрьский большевистский переворот.

II. После октября

1

После октябрьского переворота и, в особенности, по­сле разгона Учредительного Собрания стало ясно, что вся, столь успешно, развернувшаяся работа сионистов России, будет сведена на нет. Однако Ц. К. сионистов и все органи­зации на местах, несмотря на трудности создавшегося под властью большевиков положения, пытались работать по-прежнему. И им действительно удалось сохранить свои по­зиции и продержаться до середины 1919 года.

Большевики, занятые освоением руководящих функций государственной власти, совершенно не думали о сионистах. Но в 1918 году организовалась и выступила на сцену, так называемая, «евсекция» — еврейская секция большевист­ской партии.

Одной из главных задач этой секции была, по их соб­ственным определениям того времени, — «борьба с еврей­ской контрреволюцией». Само собой понятно, что главным оплотом «еврейской контрреволюции», по их мнению, были сионисты. «Евсекция» и пустилась в борьбу с сионистами, пользуясь для этого в большой мере поддержкой аппарата репрессий, в том числе, конечно, и ВЧК в Москве и ее орга­нов на местах.

2

Атака на сионистов началась во всех концах России. Но первое серьезное выступление имело место в Москве в связи с работой сионистов в области насаждения культуры на иврит и было направлено против «тарбут». В декабре 1918 года Комиссариат по Делам Национальностей, возглавляв­шийся Сталиным, издал циркуляр, в котором, однако, не было специальных ограничений о языке в еврейских школах. Но в июле 1919 года по настоянию евсекции было объяв­лено, что языком еврейской школы должен быть идиш, а иврит является языком «контрреволюции». Этот циркуляр заставил «тарбут» обратиться с протестом к комиссару На­родного просвещения Луначарскому. Он заявил представи­телям сионистов раввину Я. И. Мазе и М. Рудницкому, что считает чистейшим «вандализмом» объявление языка «контрреволюционным». Но когда дело перешло в Колле­гию Наркомата, где председательствовал историк профес­сор Покровский, было им же постановлено прекратить во всех школах преподавание «иврит». Запрет распространил­ся даже на вечерние школы для взрослых.

В то же время по всей провинции начались системати­ческие обвинения сионистов в контрреволюции, а местами и более того — в шпионаже в пользу Англии. ЦК сионистов в Петербурге, председателем которого был тогда Ю. Д. Бруцкус, решил выступить в защиту преследуемых сиони­стов. Представители ЦК — Ю. Бруцкус, С. К. Гепштейн и А. И. Идельсон были делегированы для этой цели в Москву. Не без труда им удалось разъяснить председателю ВЦИК советов Калинину и редактору «Известий» Стеклову всю вопиющую вздорность обвинения евсекции и других против сионистов. М. Калинин провел тогда на заседании Президиу­ма ВЦИК 21-го июля 1919 года постановление, направлен­ное против преследования сионистов и, в особенности, про­тив препятствий в школьной и просветительной работе. Выписку этого постановления за подписью секретаря ВЦИК Енукидзе, ЦК сионистов разослал всем местным сионист­ским организациям.

В это время «Рассвет» (выходивший после закрытия под именем «Хроника еврейской жизни») выступил с рядом критических статей по адресу евсекции. В одной из этих статей приводился, между прочим, циркуляр Святейшей Инквизиции, объявлявший греческий язык еретическим и требовавший заменить его латинским. Разгневанная евсекция пожаловалась в Петроградскую Ч. К., обвиняя сиони­стов не только в контрреволюции, но и в шпионаже в поль­зу Англии. Этот донос, по-видимому, пришелся по вкусу ЧК, и в сентябре 1919 года был совершен обыск в помеще­нии ЦК сионистской организации на Троицкой улице и в редакции журнала на Васильевском острове, а после обы­ска были арестованы и препровождены в Пересыльную тюрьму на Шпалерной улице члены ЦК и редакции Ю. Д. Бруцкус, С. К. Гепштейн, А. О. Зайденман, Р. Б. Рубин­штейн, А. И. Рапопорт и М. Шахнович. После шести недель следствия и ареста дело было прекращено за недоказанно­стью.[47]

Евсекция тогда обратилась в Москву во Всероссий­скую Ч.К. стараясь убедить ее, что нет лучшего применения для террора, чем разгром сионистской организации, имею­щей отделения в 700 городах и местечках.

Этот разгром ВЧК начала в 1919 и продолжала в 1920 гг. В Киеве местный Совет провел постановление о закрытии всех сионистских организаций в губернии. В дру­гих городах происходили обыски и аресты. Но ЦК сиони­стской организации продолжал сопротивляться и отстаи­вать свою легальность, опираясь на постановление Президи­ума ВЦИК от 21 июля 1919 года.

20 апреля 1920 года Ц. К. созвал в Москве Всероссий­скую конференцию сионистов. Но всех членов конференции (90 человек) ВЧК арестовала по обвинению в контррево­люции. Все арестованные были посажены в Бутырскую тюрьму. Президиум ВЧК объявил, что сионистская ор­ганизация является контрреволюционной, и ее деятельность запрещается в Советской России. Из участников конферен­ции — 19 — особо известных своей активной деятельно­стью в сионизме — были без суда и следствия приговорены к 5 годам принудительных работ. Приговор этот, однако, не был приведен в исполнение. В те дни приезжали в Мо­скву представители еврейских профессиональных союзов Америки г. г. Фишер и Пайн. Они обратились в Совнарком. Кроме того, в «Известиях» появилось опровержение, ранее опубликованных измышлений, будто в помещении ЦК си­онистов при обыске найдены «пироксилиновые шашки». ВЧК вскоре объявила амнистию всем 19 по случаю первого мая. Но на закрытии всех сионистских организаций в России ВЧК настояла. С того времени для сионистов началась пора подполья.

Рамки моей статьи не позволяют входить в подробности, но одной характерной истории я хочу все же коснуться.

В те дни я встретил в Москве своего товарища по Ака­демии, архитектора Э., старого большевика, с которым я был в хороших личных отношениях. Я рассказал ему про наши злоключения. Он сказал мне: «Вы, сионисты, должны сыграть «ва-банк», т. е. обратиться к Ленину. В конце кон­цов все зависит от него. И я советую тебе обратиться к нему через Горького».

Я вспомнил, что Горький в свое время относился со­чувственно к сионизму и обратился к нему. Горький обещал побеседовать с Лениным. Через несколько дней он мне со­общил о своей беседе. Ленин сказал Горькому, что относит­ся к сионизму отрицательно. Во-первых, сказал он, нацио­нальные движения реакционны, ибо история человечества это — история борьбы классов, а нации это — буржуазная выдумка; а во-вторых, главное зло нашего времени это — государства с их армиями. Государство это — орудие, при помощи которого меньшинство управляет большинством и владеет миром. Его главная цель — разрушить все государ­ства и заменить их союзом коммун. Эти же сионисты меч­тают прибавить еще одно государство к уже существую­щим.

3

Девять арестованных руководителей русского сиониз­ма были освобождены 2-го июля 1920 года. Эту дату и при­ходится считать датой окончательного удушения легального сионизма в России. Сионизм ушел в подполье. Мне самому пришлось работать в нелегальной сионистской организации до моего выезда из России в 1922 году.

III. Из России в Палестину

1

В 20-х годах шла большая волна эмиграции из России, и в эту эмиграцию влилась волна русских сионистов.

Помимо общих причин, вызывавших массовое бегство из большевистской России, эмиграцию сионистов стимули­ровали доходившие до них слухи о положении дел в Пале­стине. Оккупация Палестины англичанами, участие в ней еврейского легиона, толки о предстоящем образовании в Палестине еврейского правительства — вызвали среди ев­реев в разных концах России, и в особенности у сионистов, большую тягу в Палестину. В отдельных городах северной и центральной России эмиграция в Палестину облегчалась благодаря «оптации» евреями польского, латвийского, ли­товского или эстонского гражданства. Во время первой мировой войны многие беженцы из этих стран попали в центральную Россию, а после заключения мира между Со­ветской Россией и образовавшимися на западе новыми госу­дарствами им было предоставлено право оптации граж­данства этих государств. Среди сионистов многие действи­тельно были беженцами и уроженцами новых государств, а иные смогли использовать закон об оптации исключитель­но для того, чтобы покинуть Россию: получив разрешение на выезд на запад, они надеялись в дальнейшем пробраться в Палестину.

На Украине, в Крыму, в Бессарабии и на Кавказе по­ложение было другое. Власть в этих районах часто меня­лась. На территории у Черного и Азовского морей царил хаос. Циркулировали самые фантастические слухи, и ев­реи, особенно молодежь, строили планы эмиграции. Так воз­никла тогда стихийно, безалаберно, но все же возникла «третья алия». (В сионизме алией называется поток эмиг­рации в Палестину. Так первая алия вспыхнула после погро­мов 80-х годов. Вторая алия-эмиграция рабочих и моло­дежи 1903 и последующих годов).

Третья алия охватывает 1919-1923 гг.. Точных дан­ных о ее размерах нет, но по моим подсчетам в 1919 году она достигла примерно 2.000 душ, в 1920 году — 8,000, а а в 1921 — несколько больше. Эта алия еще ожидает сво­его историка, который разберется в том, как организовы­вались и передвигались, например, отдельные группы, вро­де «квуцы 105». Ее члены выехали в ноябре 1918 года без паспортов, без виз. Добрались в три месяца до Триеста, от­туда через Рим и Египет в апреле 1919 года попали в Пале­стину. Или история эмиграции из Крыма, когда по 200 че­ловек ехали на небольших судах в Константинополь; в ян­варе попали на судно «Мексика» и в марте 1919 года очу­тились в Палестине.

Или совсем особый случай — «Руслан». На «Рус­лане» 637 эмигрантов выехали из Одессы 14-го ноября 1919 года. «Руслан» получил разрешение на выезд «с бе­женцами из Палестины». Дело в том, что во время войны группа беженцев из города Сафеди (Цефат) в Палестине какими-то окольными путями попала в Одессу. Этим бе­женцам и разрешили вернуться на родину. Для их отправ­ки образовался «Комитет беженцев из Палестины», кото­рый включил в эту группу еще около 500 «беженцев». По­лучив разрешение русских властей, комитет обратился к англичанам за разрешением на выезд в Палестину. С боль­шим трудом удалось получить это разрешение от англий­ского министра иностранных дел Керзона. В декабре 1919 года «Руслан» прибыл в Палестину. На судне был образован особый Комитет, руководивший поездкой, председателем ко­торого был профессор Иосиф Клаузнер, а секретарем моло­дой адвокат, член союза «Макаби» — Наум Хет.

Кроме таких, самотеком возникавших, групп шло осо­бое организованное движение «Гехолуца». Идея «Гехолуца» связана с именем капитана Иосифа Трумпельдора, своеоб­разного героя того времени. Помню, как в 1917 году он явился ко мне в Петроград в типографию отдела пропа­ганды с двумя рукописями. Одна из них представляла напи­санный им «Устав Гехолуца», а другая — агитационную бро­шюру о задачах и целях «Гехолуца». Трумпельдор с ув­лечением рассказывал мне, как «Гехолуц» превратился в «трудовую армию» для строительства новой Палестины. Брошюру его мы напечатали, и он приступил к созданию «Гехолуца». Трумпельдор нашел много сотрудников для осуществления этой идеи в России, в Польше, в Литве и в Бессарабии. В августе 1919 года он открыл бюро «Гехолуца» в Константинополе, которое было связано с Палести­ной; потом бюро в Варшаве, где «Гехолуц» работал вместе с Ортом; а также бюро на Украине и в Бессарабии. Число отделений «Гехолуц» достигло 130, а в 1921 году в Карлс­баде состоялось их объединение.

2

Так направлялась трудовая эмиграция в Палестину, где она оседала в колониях и «кибуцах». Большая часть эмиг­рации из России (оптанты, о которых мы выше говорили) шла сначала в Ковно, Варшаву, Вильну; затем в центр Ев­ропы — Берлин, Париж и Лондон; и только небольшая часть ее направлялась непосредственно в Палестину. В ко­нечном счете эмигранты осели в Израиле, но в первые годы число их было немало и в Западной Европе, где была создана организация сионистов из России с центрами в Лондоне и Берлине. В Лондоне и Париже многие видные русские сионисты были привлечены к политической и пар­тийной работе Всемирной Сионистской Организации, и эта работа длилась до ратификации Мандата, т. е. до 1922 года. Самые известные из этих сионистов, как Ахад-Гаам (У. Гинцберг), Гилель Златопольский, И. Найдич, В. Тем­кин, А. Идельсон, В. Жаботинский, И. А. Розов, М. С. Алей­ников, М. Соловейчик, А. М. Гольдштейн, Ш. Г. Персиц, И. Маховер, д-р М. Шварцман, Ш. X. Левин и другие зани­мались ответственной работой в Лондоне и Париже и попа­ли в Палестину только в 1924-1926 гг.

В Берлине русские сионисты создали особую органи­зацию, объединявшую всех сионистов Западной Европы, созывали свои конференции и возродили «Рассвет». В ре­дакцию «Рассвета» входили Ю. Д. Бруцкус, С. К. Гепштейн, М. Алейников, И. Б. Шехтман, В. И. Якобсон, М. Гиндес, И. Клинов, И. Тривус. Был создан ЦК (Мерказ) русских сионистов с особым бюро по эмиграции, с На­циональным Фондом и Керен-Гайсодом. Эта временная ор­ганизация существовала всего 3-4 года, и уже в 1924 году большинство ее членов двинулось в Палестину. «Рассвет» вскоре перешел в Париж, где он под редакцией В. Жаботинского и М. Берхина существовал еще лет 10, но уже не как журнал всей организации, а как партийный орган сиони­стов-ревизионистов.

3

Я отметил здесь в самых общих чертах движение сио­нистов из России в Палестину в первые годы после разру­шения сионистской организации большевиками. Кроме си­онистов двинулись тогда в Палестину и евреи — не сиони­сты. Материалы об этой своеобразной и единственной в своем роде стихийной волне эмиграции еще ждут своего исследователя. Следует отметить, что эта эмиграция, со­стоявшая из трудящихся и молодежи — с одной стороны, и из сооциалистически настроенной русской интеллигенции — с другой, сыграла серьезную роль в послевоенной колони­зации Палестины. Эмиграция шла стихийно. Переживания и приключения эмигрантов напоминают страницы из рома­нов Купера и Майн-Рида. Но, в общем, этот вклад русских сионистов в новую Палестину оказался очень ценным для будущего строительства Израиля.

IV. От Декларации Бальфура до начала Английского Мандата

1

В истории еврейской независимости пятилетие 1917­1922 было очень важным периодом. Оно начинается 2-го но­ября 1917 г. (декларация Бальфура) и продолжается до 22-го июля 1922 года (Ратификация Лигой Наций мандата Англии на Палестину). В борьбе этой эпохи русские сиони­сты сыграли заметную и серьезную роль. Это было пяти­летие, в которое все русское еврейство было выбито из всех своих позиций, а русские сионисты разбиты, разгром­лены, выброшены большевистской бурей во все стороны земного шара. Казалось, что армия изгнанников, слабая и немощная, будет плестись в хвосте исторических событий бурной эпохи. Между тем, русские сионисты проявили в эти годы изумительную активность и энергию в борьбе за создание еврейского центра в Палестине.

Еще до октября 1917 года Ц. К. русских сионистов образовал особую комиссию, которая разработала и форму­лировала пожелания сионистов для представления будущей мирной конференции. Декларация Бальфура, конечно, выз­вала среди русских сионистов большой подъем, хотя она и подверглась некоторой критике.

К концу мировой войны и русские сионисты и украин­ские направили специальные делегации в Лондон и Париж для участия в борьбе за еврейскую Палестину во время мир­ной конференции. Конечно, в этой политической акции при­няли большое и активное участие также английские и амери­канские сионисты, но все же и роль русских сионистов была весьма заметной. Во главе всей политической работы в эти годы стояли два русских сиониста, правда, давно осевшие на Западе, — Хаим Вейцман и Наум Соколов. Существен­ное значение имел также еврейский легион, принявший не­посредственное участие в боях за Палестину. В легион вхо­дили американские, английские, русские евреи, но инициа­торами и организаторами легиона, как мы выше отметили, явились русские сионисты.

До войны 1914 года во всех столкновениях в области мировой политики сионисты старались сохранять нейтра­литет.

Во время первой мировой войны, когда в Копенгагене состоялась встреча сионистов из стран, принадлежавших к обоим воюющим лагерям, представители немецких, австрий­ских, итальянских и турецких сионистов настаивали на дальнейшей «нейтральности». Некоторые из них утвержда­ли, что Германия выйдет победительницей и советовали ориентироваться на Германию. На самой конференции и, особенно, после нее Хаим Вейцман и В. Жаботинский тре­бовали ориентации на Англию, на Антанту. Жаботинский, проживший несколько лет в Константинополе, где он вме­сте с В. И. Якобсоном руководил сионистским политиче­ским бюро, утверждал, что младотурки никогда не согла­сятся на еврейскую Палестину, и что без раздела Турции сионизм ничего не добьется. Кроме того, и Вейцман, и Жабо­тинский были глубоко убеждены, что победит в войне Ан­танта и поэтому настаивали на ориентации на Англию. Эта ориентация, благодаря настоянию русских сионистов, одер­жала верх в сионистских кругах. Поэтому, когда начались мирные переговоры, вожди русских сионистов, очутившие­ся тогда в положении эмигрантов, приняли активное уча­стие в политической работе в Лондоне, Париже и Вашинг­тоне.

2

Борьба за создание еврейского центра в Палестине увенчалась успехом, но успех этот не легко дался сионистам. К концу войны оказалось, что лучшей формой решения па­лестинской проблемы в духе декларации Бальфура будет передача мандата на Палестину Великобритании. После по­лучения согласия на это Франции (на известных условиях) нужно было добиться согласия арабов. Вейцману удалось добиться соглашения с эмиром Фейсалом, сыном Геджаского короля Хуссейна, жившего тогда в Мекке. Но только 24-го апреля 1920 года на конференции в Сан-Ремо, где участвовали Британия, Италия, Япония и Франция, удалось провести окончательное решение о предоставлении мандата Великобритании. На этой конференции выступали два рус­ских сиониста — Н. Соколов и М. Усышкин.

Только 20-го сентября 1920 года президент Вильсон подписал согласие Америки. Однако и после этого возни­кали разные трудности, — особенно по установлению гра­ниц территории, охваченной мандатом. Когда все препят­ствия были устранены, потребовалась ратификация мандата Лигой Наций.

С этой ратификацией были задержки. Пришлось сокра­тить территорию мандата, отделить часть Трансиордании для одного из сыновей короля Хуссейна, — и все-таки были опасения, что ратификация не состоится. Мне вспоминает­ся случайное совещание сионистов в Берлине, на котором весною 1922 года один их старых русских сионистов, бли­жайший сотрудник Вейцмана и Соколова, — Лео Моцкин докладывал нам о положении дела. Его доклад был в об­щем оптимистичен, но в заключение он сказал: «А все-таки возможно, что мандат не будет утвержден!» Меня это со­общение очень взволновало, и я спросил его:

— «Что же будет тогда с нами, русскими сионистами, покинувшими Россию и сжегшими за собой корабли?»

— «Как раз за русских сионистов — сказал Моцкин, — я не беспокоюсь! Если будет провал, они начнут бороться с начала. Я в своей жизни начинал сионизм три раза: в дни «Ховевей-Цион», на первом конгрессе с Теодором Герцлем, и теперь с Вейцманом. Если провалимся, начну в четвертый раз!»

К счастью, начинать в четвертый раз ему не пришлось: 24-го июля 1922 года мандат Великобритании на Палестину был ратифицирован Лигой Наций...

ОТ РЕДАКЦИИ. Автор настоящей статьи С. К. Гепштейн скончался, не успев ее закончить. Считаем нужным опубликовать эти ценные воспоминания заслуженного рус­ско-еврейского журналиста и деятеля сионистского дви­жения.

ИЛЬЯ ТРОЦКИЙ. НОВЫЕ РУССКО-ЕВРЕЙСКИЕ ЭМИГРАНТЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

1

В русско-еврейской иммиграции в Соединенные Штаты Америки за последние 45 лет (1920-1965) можно различить две беженские волны — одну, с начала 1920-х годов, вы­званную русской большевистской революцией, и другую (с 1933 года) — волну беженцев от германского нацизма. Евреи, покинувшие Россию, как политические эмигранты, попадали в Америку через Польшу, Литву и Латвию, Кон­стантинополь, Японию и Шанхай. Русские евреи, спасав­шиеся в Америку от Гитлера, прибывали либо непосредст­венно из Германии и Австрии, либо — во время второй ми­ровой войны — из оккупированных немцами стран.

Эмиграция этой эпохи заметно разнилась по своему со­циальному составу и культурному облику от массовой эми­грации эпохи от 1880-х годов до первой мировой войны. Эми­грация того времени состояла преимущественно из ремес­ленников и рабочих. В ней преобладала еврейская местеч­ковая масса, исстрадавшаяся от нужды, бесправия и по­громов. Напротив, русско-еврейские беженцы от гитлериз­ма — были в большинстве представители буржуазии и интеллигенции. Численно они не представляли собой зна­чительного явления. Однако, эта численно незначительная группа русско-еврейской эмиграции внесла заметный вклад в американскую жизнь.

Евреи — выходцы из России издавна принимали ак­тивное участие в еврейской, а частью и в обще-американ­ской общественно-политической и культурной жизни. Со­циалистические идеи, которые принесли в Америку еврей­ские эмигранты, вызвали в Новом Свете рост радикальных настроений, проникших в еврейские профессиональные со­юзы (юнионы) и в политические и культурные движения. Из России стали прибывать эмигранты, прошедшие поли­тическую школу Бунда или близкие к идеологии рабочего сионизма и вносившие в свою деятельность революционную страстность и пафос, социальный или национальный. Черты радикализма проникали даже во внепартийные и вне­классовые эмигрантские организации, как напр. в полу­чившие большое распространение землячества, в которых иммигранты поддерживали связь с покинутыми в Восточ­ной Европе городами и местечками.

Для характеристики идейных и духовных настроений того времени достаточно остановиться на роли основате­ля и редактора газеты «Форвертс», Аб. Кагана, имевшего огромное влияние на эмиграцию с конца 19-го века до самой своей смерти в 90-летнем возрасте (он скончался в 1951 году). Уроженец Вильны, Аб. Каган был типичным представителем русско-еврейской интеллигенции. Публи­цист и беллетрист, писавший также по-английски, он всю свою деятельность посвятил еврейской эмиграции. Не было такой ветви в еврейском рабочем движении в Соед. Шта­тах, с которой не было бы связано его имя, созданная им газета и плеяда деятелей, сотрудничавших с ним за долгие годы его жизни.

Падение царского режима в России в 1917 году, по­беда демократической революции и конец еврейского бес­правия вызвали энтузиазм в миллионной массе русско-ев­рейских эмигрантов в Америке. Правда, только ее незна­чительная часть, состоящая из молодых и активных дея­телей, связанных с общественной жизнью в России, поеха­ли обратно на освобожденную старую родину, и притом большинство этих реэмигрантов, обжегшись на пламени большевистской революции, вскоре вернулось в Америку. Но все, что происходило в далекой России, вызывало силь­нейший отклик в широких эмигрантских кругах.

Постигшая февральскую революцию неудача и приход к власти радикального крыла в лице партии Ленина и Троцкого (Троцкого, кстати, знали в Нью Норке, так как он вместе с Бухариным редактировал здесь газету «Новый Мир» накануне революции и пропагандировал максимали­стские идеи большевизма) произвели сильнейшее впечат­ление в широких еврейских социалистических кругах в Америке.

Как это сейчас ни кажется странным, но после ок­тябрьского переворота в среде еврейской интеллигенции, в студенчестве, среди людей свободных профессий и осо­бенно среди журналистов и рабочих лидеров стали рас­пространяться просоветские иллюзии. В России все пар­тии, кроме правящих большевиков, находились вне закона. Свободная и независимая печать была закрыта. Поэтому информация, идущая из России заграницу и, в частности, в Америку, была тенденциозной и давала совершенно лож­ное освещение деятельности большевистского правитель­ства.

С развитием гражданской войны в России это способ­ствовало тому, что идущему из России коммунистическому соблазну одно время поддались даже деятели крупного калибра, как один из руководителей социалистической пар­тии Морис Хилквит, вышеупомянутый Аб. Каган, один из первых марксистов Америки И. А. Гурвич, еврейский поэт и редактор «Цукунфта» А. Валт-Лесин и многие предста­вители более молодого поколения. (Впрочем, все они оста­вались сторонниками демократии в отношении своей по­литической деятельности в самой Америке). Некоторые из них удержались на этой двойственной позиции довольно долго. Полоса расколов в рабочем движении и в связанных с ним организациях затянулась в еврейской Америке до 1925 года.

В эти критические годы судьба таких организаций, как Арбейтер Ринг, висела на волоске. Еврейская социалисти­ческая федерация в своем большинстве оказалась в руках про-коммунистов. Вся тяжесть борьбы с этими настрое­ниями легла на плечи относительно небольшой группы лю­дей, не изменявших идеям демократического социализма. Среди них мы должны отметить д-ра С. М. Ингермана (друга Плеханова и Аксельрода), Я. М. Джемса, редак­тора журнала Социалистического Фербанда «Дер Веккер» Д. Н. Шуба (впоследствии прославившегося своей книгой о Ленине), Н. Ханина (выдающегося представителя воспи­танной Бундом рабочей интеллигенции), Ефима Ешурина, известного бундовского литератора А. Литвака, С. Леви­таса, который в течение нескольких десятилетий был ре­дактором английского журнала «Нью Лидер» и некоторых Других.

Благодаря Н. Ханину, удалось создать взамен социа­листической федерации «Еврейский социалистический фербанд», объединивший всех оставшихся верными знамени демократического социализма в еврейской Америке. Уси­лиям Г. Ешурина обязан был своей устойчивостью «Арбей­тер Ринг», избежавший в эти годы формального раскола. Также и в еврейских юнионах нашлись деятели, предот­вратившие проникновение туда деструктивных элементов и оказавшие сопротивление попытке их захвата со сторо­ны агентов Москвы.

Особое место в области еврейской культуры и еврей­ского школьного дела занимал в эту эпоху д-р Хаим Житловский, прибывший в Америку в качестве представителя социалистов-революционеров, а здесь выдвинувшийся, как идеолог и пропагандист новой еврейской культуры на идиш. Его идейный авторитет определял настроения широкого сектора еврейской интеллигенции в Соед. Штатах и в странах Латинской Америки. На склоне лет (это было уже в период второй мировой войны) авторитет X. Житловского значительно потускнел вследствие его неожиданного перехода в стан коммунистических попутчиков.

2

К середине 20-х годов коммунистическое поветрие в еврейских кругах Америки спало. С тех пор коммунисты представляют собой узкий сектантский центр со своей прессой и своими организациями, имеющими очень малое влияние на широкие эмигрантские массы. Выполняя пору­чения Москвы, они вынуждены питаться своими собствен­ными соками, встречая отталкивание даже в тех элемен­тах, которые в первые годы были захвачены просоветски­ми настроениями и иллюзиями, но уже успели в них разо­чароваться. Этому разочарованию способствовала все бо­лее проникавшая в Америку информация о действительном положении в стране Советов и, в частности, о бедствиях, понесенных еврейским населением в результате длительной полосы гражданской войны, погромов и всякого рода нацио­нализаций и социализаций, повлекших за собой разорение еврейских местечек и деклассирование торговцев и реме­сленников.

По окончании первой мировой войны еврейские земля­чества в Америке пытались возобновить финансовую по­мощь своим обедневшим родственникам в России. Вокруг «Арбейтер Ринга», при деятельной помощи Американского «Джойнта», был проведен ряд акций помощи. В этой рабо­те выдвинулись деятели «Форвертса» Б. Владек-Чарный и Александр Кан. Вскоре заметную роль в деле помощи рус­скому еврейству, в частности, в создании новых земле­дельческих колоний на Украине и в Крыму и пригородного земледелия в Западном крае стали играть возглавлявший­ся И. Б. Розеном «Агроджойнт» и Союз ОРТ. Руководи­тели последнего Л. Брамсон, Д. Львович и А. Сингаловский не раз наезжали в Америку из Европы для того, чтобы за­ручиться симпатиями делу трудовой помощи евреям в России. Из американских деятелей ОРТа существенную помощь Союзу ОРТ оказывал, кроме Б. Владека, Е. Ещурина и др., также адвокат Луи Будин.

В борьбе с прокоммунистическими настроениями в ра­бочих кругах Америки особое значение имели пропаганди­стские поездки одного из лидеров русских меньшевиков в эмиграции, редактора «Социалистического Вестника» Р. А. Абрамовича-Рейна. Он неоднократно исколесил всю стра­ну со своими лекциями о действительном положении дел в России. При этом Абрамович сумел вызвать благоприят­ный отклик не только в среде бывших бундистов, знавших его по его прежней деятельности, но даже и в широких кругах еще недавно охваченной просоветизмом еврейской американской интеллигенции. Такую же роль сыграли и лек­ционные туры еврейского поэта Давида Эйнгорна.

Помимо упомянутых русско-еврейских деятелей, в те­чение долгих лет органически связанных с проблемами ев­рейской жизни, в этот период на самых разнообразных по­прищах выдвинулись и другие выходцы из русского еврей­ства. Среди них следует назвать Соломона Струнского, одного из редакторов самой влиятельной американской га­зеты «Нью-Йорк Таймс». К концу 20-х годов среди эми­грантов, продолжавших говорить по-русски, стала приоб­ретать все большее влияние демократическая газета «Но­вое Русское Слово», основанная В. И. Шимкиным и редак­тируемая М. Е. Вейнбаумом. Политическое влияние этой газеты все возрастало, и ее стремление внедрить в умы своих читателей основы американской демократии, как и все более выдержанный курс на борьбу с коммунизмом и его попутчиками, стали приносить плоды. К началу второй мировой войны газета уже заняла положение ведущего демократического органа на русском языке в странах все­го российского рассеяния.

После первой мировой войны и в последующие два десятилетия Соед. Штаты стали также крупным мировым центром сионизма. Выдающиеся представители сионизма после Бальфуровской декларации с особенной настойчиво­стью стали пропагандировать здесь свою заветную идею возрождения еврейской государственности в Палестине. С этой целью неоднократно посещали Америку Хаим Вейц­ман, Лео Моцкин, Ш. Левин (бывший член первой Государ­ственной Думы), Владимир Жаботинский, Меир Гроссман и другие. Видную роль в американском сионизме играли будущие строители государства Израиль Бен-Гурион, Иса­ак Бен-Цви, Петр Рутенберг, связанные с социалистическим крылом сионистского движения.

Пионером и одним из первых пропагандистов идеи ра­бочей Палестины явился в Америке Нахман Сыркин, кото­рому удалось привлечь в число своих сторонников многих представителей национально-настроенной еврейской ин­теллигенции. Среди них было много выходцев из России, Литвы и русской Польши. Они же создали и укрепили дви­жение поалейционистов в Америке, организовали Еврей­ский Национальный Рабочий Союз, организовали сеть на­ционально-радикальных еврейских школ и свой собствен­ный орган на идиш «Идишер Кэмпфер», — журнал, полу­чивший влияние в широких кругах интеллигенции. Он вы­ходил под редакцией Хаима Гринберга, приобретшего в еврейской среде широкую известность уже своими лекция­ми в разных городах России.

Проведенные президентом Рузвельтом реформы бла­готворно отразились на деятельности рабочих юнионов. Из них союзы портных «Интернейшенал» и «Амалгамейтед» оказали поддержку усилиям еврейских организаций восстановить свою общественную и культурную работу после тяжкого экономического кризиса, пережитого Аме­рикой в 1929-1933 годах.

Перед еврейской общественностью в США в это время возникало много задач. Это было время, когда в Германии пришел к власти нацизм. В 1934 году образовался в Нью-Йорке Еврейский Рабочий Комитет, который, благо­даря своим тесным связям с администрацией Рузвельта и с организованным американским рабочим движением, мог оказывать реальную поддержку антифашистским и антинацистским элементам в Европе.

Основателем и первым председателем Еврейского Ра­бочего Комитета был Б. Владек, которого с 1938 г. заме­нил Адольф Гельд. Ему удалось привлечь к активному уча­стию в деятельности комитета президента «Интернейшенала» Д. Дубинского, секретаря «Арбайтер Ринга» и лиде­ра Социалистического Фербанда Н. Ханина и других круп­ных представителей юнионов и культурных деятелей. Сре­ди ближайших сотрудников Рабочего Комитета отметим И. М. Минкова, Якова Пата, Б. Табачинского и Л. Д. Эп­штейна. Установив тесные взаимоотношения с рядом ев­рейских филантропических организаций, как Джойнт, Хайас и пр., Еврейский Рабочий Комитет во время второй мировой войны сыграл огромную роль в деле спасения многих евреев — выходцев из России, проживавших в раз­ных европейских странах.

По сравнению с миллионами довоенных эмигрантов, нашедших убежище в Америке, в 1940-х годах евреев вы­ходцев из России, Латвии, Литвы, Эстонии и русской Поль­ши было численно не так много, но они, благодаря своим квалификациям, смогли немедленно по приезде в Америку занять видное место в разных областях американской жизни.

Следует в кратких чертах отметить некоторые обще­ственные организации, созданные здесь русско-еврейскими эмигрантами за время с начала второй мировой войны.

3

В 1941 г. в Нью-Йорке был организован, главным обра­зом по инициативе представителей деловых кругов, — клуб «Горизонт». В клубе еженедельно устраивались при­влекавшие большое число слушателей доклады. Здесь мог­ли выступать вновь приезжавшие в Америку представи­тели русско-еврейской интеллигенции. Первым президен­том клуба был А. Ц. Литтон, которого затем заменил А. П. Едвабник. Председателем совета старшин был известный русско-еврейский врач из Ялты И. Н. Альтшулер — доктор и личный друг Льва Толстого и Чехова, о которых он оста­вил интересные воспоминания. Одним из организаторов клуба «Горизонт» был Франк Атран, впоследствии осно­вавший и пожертвовавший крупные суммы в «Атран-Фаундэйшен», которая оказывает широкую поддержку науч­ным, культурным и общественным начинаниям в еврей­ской среде.

При клубе «Горизонт» в годы войны состоял «Коми­тет по аффидавитам», задачей которого было получение иммигрантских виз для приезда из Европы спасавшихся от преследований русских евреев. Работой комитета заведовал А. А. Гольденвейзер.

В 1942 г. группой деятелей парижского «Объединения русско-еврейской интеллигенции» был основан в Нью-Йор­ке Союз русских евреев. Первым председателем союза был Ю. Д. Бруцкус, которого заменил проф. М. Л. Вишницер, а секретарем К. С. Лейтес. В 1944 г. при союзе был осно­ван Комитет имени Я. Л. Тейтеля, занимающийся сбором средств для субсидирования еврейских филантропических организаций в Европе. Сбором средств для комитета в те­чение многих лет руководит г-жа Д. М. Кадинская. В первые годы после войны союз провел большую работу по установлению связей между евреями в России и их родными в Америке. С 1957 года председателем союза со­стоит Я. Г. Фрумкин. Союз русских евреев выпустил не­сколько книг, посвященных судьбам русского еврейства, — сборник статей «Еврейский мир», «Книгу жизни» С. М. Дубнова и «Книгу о русском еврействе (1860-1917)», ко­торая в 1966 году вышла также в английском переводе. В деятельности Исполнительного Бюро Союза принимали активное участие И. М. Троцкий, Д. Н. Левин, Г. Я. Арон­сон, Л. О. Дан и др.

Активную деятельность в нью-йоркской эмигрантской среде развивало «Общество приехавших из Европы». Пред­седателем этого общества был бывший член Временного Правительства В. И. Лебедев, секретарем И. Г. Раузен и казначеем Л. С. Шендер. Возникновение общества связано с трагической романтикой беженской жизни в эпоху вто­рой мировой войны. Среди тысячи пассажиров, плывших в 1941 году к американским берегам на небольшом испан­ском пароходе «НОВЭМАРА», насчитывалась группа в 145 человек выходцев из России, преимущественно евреев. 36 суток, полных всяческих лишений, длился их путь через Атлантический океан. Они сохранили между собой связь и после приезда в Нью-Йорк этой группой было вскоре основано Общество приехавших из Европы. При Обществе существовал отдел помощи жертвам гитлеризма, которым направлялись посылки с продовольствием и вещами, а так­же проводилась акция помощи еврейским сиротам в Евро­пе и Израиле. Кроме филантропической деятельности, Об­щество устраивало доклады, лекции, «Живой журнал» и т. д.

В эти годы потребность в самоорганизации (для взаи­мопомощи и культурно-просветительной работы) остро ощущалась среди вновь прибывших эмигрантов. Многие из прибывших в Америку в эти годы русско-еврейских эми­грантов приняли участие в создании ряда общественных организаций, как напр. «Общество взаимопомощи «На­дежда», «Союз евреев из Франции», Одесское землячество и др. Следует также отметить участие еврейских эмигран­тов в Литературном Фонде, председателем которого со­стоял редактор «Нового Русского Слова» М. Е. Вейнбаум, вице-председателем Андрей Седых, секретарями — И. М. Троцкий, И. Л. Тартак и В. М. Берг, казначеем Б. М. Авк­сентьева; в «Русском Медицинском Обществе» (председа­тели: проф. Л. Розенталь, д-р И. М. Коварский, д-р Д. П. Едвабник); в «Русском литературном кружке» (председа­тель Г. Я. Аронсон); в «Кружке русских поэтов» (предсе­датель А. А. Биек) в «Кружке русских юристов» (учреди­тели А. А. Гольденвейзер, С. М. Гринберг-Винавер, Р. Джо­зефсон и Л. М. Зайцев) и в ряде других организаций.

Русско-еврейские выходцы играли руководящую роль и в деятельности американских отделов ОРТа. По ини­циативе А. Ц. Литтона, было организовано «Общество ев­ропейских друзей ОРТа», открывшее в Нью-Йорке про­фессиональные школы по обучению ремеслу и технике. Во главе организации «Друзей ОРТа» стояли Е. Френкель, Я. Цвибак и др. Одновременно в Нью-Йорке открылось отде­ление ОЗЕ, привлекшее старых и новых деятелей этого общества.

Следует также отметить, что в помощь «Юнайтед Джуиш Аппил» — обще-американской объединенной органи­зации по сбору средств для финансирования Джойнта, Хайаса и помощи евреям в Израиле — был создан европей­ский отдел под председательством сначала А. Ц. Литтона, а затем С. М. Яглома и при секретаре-казначее М. А. Граеве. Отдел проводит сборы среди русско-еврейских эми­грантов, достигающие 250 тысяч долларов в год.

Землячества, организованные в Америке выходцами из Восточной Европы и в свое время проводившие большую работу по помощи оставшимся на старой родине земля­кам, в последние годы в значительной мере потеряли преж­нее общественное значение. Россия оказалась за железным занавесом, и связи с нею стали невозможными, а в Польше после второй мировой войны почти не осталось евреев... Из вновь возникших землячеств можно отметить деятель­ность отдела «Арбейтер Ринга» имени погибших въ России В. Альтера и Г. Эрлиха, и организацию «Нусах Вильно», объединяющую, под руководством д-ра Д. Едвабника, X. Пупко, Л. Эпштейна и др. евреев-виленцев. Отметим так­же разветвленную деятельность упомянутого выше «Одес­ского землячества» (председатель д-р В. С. Вайнберг).

Среди основателей и руководителей «Еврейского На­учного Института», возникшего еще в Вильно, но затем перенесшего свой центр в Америку, был ряд выдающихся представителей русского еврейства — филолог проф. М. Вайнрейх, экономист Я. Д. Лещинский, историк И. М. Чериковер и др. Еврейские филологи Юда Иоффе и Ю. Марк возглавляют издание многотомного «Словаря еврейского языка». Среди исследователей и научных сотрудников Ин­ститута следует также отметить историка И. Трунка, ста­тья которого по историографии русского еврейства напе­чатана в первом томе «Книги о русском еврействе».

Большой вклад в литературу на идиш внесла группа ученых и исследователей, продолжавших в Америке изда­ние «Еврейской Энциклопедии». Эта группа опубликовала здесь шесть томов монографий на идиш и несколько томов по-английски. Эта Энциклопедия дает читателю обширный материал об экономике, демографии и культуре евреев во всех странах мира, в том числе и в России. В состав ре­дакции Энциклопедии входили Р. Абрамович, Бен-Адир (А. Розин), А. Кин, Я. Лещинский, А. Менее, А. Штейнберг и др.

В области еврейской культурной работы следует вы­делить деятельность Всемирного Еврейского Культур-Конгресса, возглавлявшегося поэтом Г. Лейвиком, критиком С. Нигером, Я. Патом и В. Везом и объединившего вокруг себя многих выходцев из России, работающих в области науки, литературы, школы, искусства. Конгресс выпустил 6 томов «Лексикона еврейской литературы» при ближай­шем участии И. Харлаша. Отметим также деятельность Комитета украинских евреев, возглавлявшегося М. Оше­ровичем, который поставил себе целью издание трудов по истории еврейства Украины. Координационным Комитетом Бунда, при руководящем участии историка Ш. Герца, из­давалась история Бунда (первые три тома посвящены де­ятельности Бунда в России), а также несколько томов «По­коления бундистов», в которых много места отведено био­графическим очеркам о выдающихся деятелях Бунда в России.

Эпоха после второй мировой войны чрезвычайно озна­меновалась активной деятельностью американских сиони­стов. В этой деятельности приняли участие многие выдаю­щиеся представители русского сионизма, которые сыграли заметную роль в политической и дипломатической акции в интересах государства Израиль в первые годы его суще­ствования. Ряд организаций, до того стоявших в стороне от сионизма, и влиятельные отдельные лица, даже из числа примыкавших к антисионистским течениям, были во­влечены в эту работу и в частности приняли видное уча­стие в центральной организации по сбору пожертвований (Юнайтед Джуиш Аппил). Следует подчеркнуть, что мно­гие из русско-еврейских друзей Израиля в Америке (назо­вем Г. Лейвика, Н. Ханина, Я. Пата) добивались от руко­водителей нового государства Израиль признания прав языка идиш.

4

Уже в первую треть двадцатого века, евреи-эмигранты из России, Литвы и русской Польши выделили из своей среды плеяду видных научных деятелей. Вклад русских ев­реев в интеллектуальную жизнь Америки становится все заметнее с каждым десятилетием. Моррис Коген, один из столпов философских наук в Америке — уроженец Мин­ской губернии; другой философ, Абрам Каплан, проф. уни­верситета в Калифорнии, — уроженец Одессы. Автор ис­следований о Спинозе, профессор Харвардского универси­тета Гарри Вульфсон — бывший ученик ешибота в Сло­бодке на Литве. Известный в Америке математик Екусиэль Гинзбург — уроженец Волыни. Видное положение в аме­риканском ученом мире заняли два сына киевского адво­ката А. С. Гольденвейзера, эмигрировавшие в Америку еще до первой войны. Александр Гольденвейзер (1880­1940) был профессором антропологии в Колумбийском университете, а затем в Портланде (Орегон). Его труд «Антропология» принят в качестве учебного пособия во многих университетах. Э. А. Гольденвейзер (1883-1953) в течение многих лет (1919-1949) состоял директором эко­номического отдела Управления Федеральных Банков в Вашингтоне. Его перу принадлежит несколько трудов по вопросам денежного обращения и кредита. Э. Гольденвей­зер избирался председателем Американского статистиче­ского общества и Американского экономического обще­ства.

Как было уже указано, вскоре после прихода к власти Гитлера в 1933 г. начался новый массовый исход евреев, в том числе русско-еврейских эмигрантов, из Зап. Европы в Америку, сначала из Германии, затем также из Австрии, а после оккупации в 1940 г. германскими войсками Дании, Норвегии, Бельгии, Голландии и Франции, также из этих стран. По распоряжению президента Рузвельта, политиче­ским беженцам из Европы стали выдавать «чрезвычайные визитерские визы», что дало им возможность въезда, не взирая на заполненные национальные «квоты» и другие ог­раничения. Многие эмигранты этой категории имели науч­ные заслуги и квалификации и смогли быстро влиться в американскую академическую жизнь. Лучшие американские университеты (Гарвард, Йель, Колумбия, Принстон, Чика­го и университет Калифорнии) открыли свои двери вновь прибывшим русско-еврейским ученым, и в особенности эмигрантской молодежи, получившей высшее образование уже в Америке, и многие из них — мы не можем перечис­лять их имена — успели занять видное положение в ака­демическом мире...

Особого упоминания заслуживают два русских еврея, занявших в Америке, каждый в своей области, одно из вы­дающихся мест и пользующихся большой известностью: Д. Сарнов и С. Юрок.

Давид Сарнов родился в местечке Узлианы возле Мин­ска и в 1900 году девятилетним мальчиком приехал в Соед. Штаты. В 1906 г. он поступил на службу в Общество бес­проволочного телеграфа Маркони в качестве посыльного с жалованьем в 5.50 долл, в неделю. Теперь он возглавля­ет «Радио-Корпорэйшен-оф Америка», работающую в об­ласти беспроволочного телеграфа, радио, телевизии и элек­троники, с оборотом в два миллиарда долл, в год. Сарнов был пионером радио и телевизии, раньше других предви­девшим великое значение этих изобретений, и до сих пор считается одним из крупнейших в Америке специалистов в этих областях.

В 1906 году в Нью-Йорк из городка Погар Чернигов­ской губернии прибыл юноша 18 лет Соломон Юрок. Как и другие евреи иммигранты из восточной Европы, он в пер­вые годы в поте лица зарабатывал свой хлеб насущный, — был вагоновожатым трамвая, продавцом газет, мыл посу­ду в ресторанах. Но скоро С. Юрок нашел свое призвание: он стал устраивать концерты для социалистической пар­тии, для Арбейтер-Ринга и т. д. Через несколько лет он выдвинулся на этом поприще в первые ряды. Кого только Юрок не привозил в Америку на гастроли — Анну Павлову и Мордкина, Дягилевский Балет и Московский Художест­венный Театр, а в последние годы балеты Московского Большого Театра и Ленинградского балета (б. Мариин­ский), солистов-виртуозов Артура Рубинштейна, Давида и Игоря Ойстрах, Леонида Когана, Эмиля Гилельса, Свято­слава Рихтера и др. Юроку многим обязана своей карьерой певица негритянка Марианна Андерсен. Он развил художе­ственный обмен между Америкой и Советской Россией, Францией и Англией. Ни один импресарио в Соед. Штатах до него не достиг таких успехов, как этот выходец из ме­стечка Черниговской губернии.

5

Евреи-эмигранты выходцы из России и из стран во­сточной Европы широко представлены в религиозном сек­торе американского еврейства, меньше в реформистском, и более заметно в ортодоксальном. Значение этих кругов особенно усилилось постигшими в последние 30-40 лет ев­реев бедствиями. Росту религиозных настроений особенно содействовала также политика советской власти: он был естественной реакцией на известия из России, где воинст­вующий атеизм обрушивался бичами и скорпионами на рав­винов, меламедов, резников, и закрывал синагоги, хедера и ешиботы.

Удельный вес религиозного сектора в жизни амери­канского еврейства не поддается точному учету. Не под­лежит сомнению, что значительная часть русских евреев в Америке придерживается религиозной традиции, посе­щает синагоги, соблюдает ритуал, посылает детей в рели­гиозные или полурелигиозные школы. Достаточно сказать, что в самом крупном еврейском центре, каким является Нью-Йорк, имеется свыше 1.500 синагог, многочисленный раввинат, большое число религиозных хоров, возглавляе­мых хазанами, талмуд-торы, ешиботы и др. Выходцы из России издавна являлись главной опорой этих религиозных учреждений, особенно тех из них, которые сохраняли ор­тодоксальный характер. Еще в начале века, когда строил­ся «Арбейтер Ринг» и создавались землячества, привер­женность их членов к еврейской традиции и религиозному ритуалу были очень заметны.

По данным Всеобщей еврейской энциклопедии, в 1935 году из общего числа 200 тысяч еврейских детей школь­ного возраста в Соед. Штатах до НО тысяч обучалось в талмуд-торах и до пяти тысяч в ешиботах, где изучали библию, талмуд, молитвы (том 5, «Евреи» стр. 440). Там же сообщается, что около 75 тысяч еврейских детей посе­щали воскресные школы, созданные главным образом ре­формистскими общинами. В них из двух часов занятий полчаса отводилось молитвам, полчаса еврейским зако­нам, полчаса еврейской истории и полчаса языку, обычно ивриту (стр. 194).

К началу второй мировой войны ешиботы подверглись некоторой модернизации. В них введено преподавание по-английски, еврейские предметы преподаются на идиш и частично на иврит (том 3-й, стр. 382).

В сентябре 1962 года в бюллетене Еврейского комите­та по образованию отмечено, что в Нью-Йорке из 134.879 детей школьного возраста обучались в религиозных шко­лах 63.057; из них 39.282 в ортодоксальных и 32.540 в ре­формистских школах. Следует отметить, что в 1960-х го­дах во многих нью-иоркских средних школах («хай-скул») введено преподавание иврит и идиш. Еврейское образова­ние в Америке получило свое увенчание в созданном в Нью-Йорке Ешива-Университете, в котором среди препо­давателей числилось немало выходцев из русского еврей­ства (в том числе покойный проф. М. Л. Вишницер и его вдова Р. В. Вишницер).

В религиозном секторе выдающуюся роль играет бо­стонский раввин, д-р Иосиф-Бер Соловейчик, особенно вли­ятельный в кругах ортодоксального еврейства. Его при­глашали занять в Израиле пост Верховного раввина. Так же как и Соловейчик, литовским уроженцем, вышедшим из ешибота Слободки в Ковно, был раввин Арон Котляр (не­давно скончавшийся в Нью-Йорке), страстный поборник системы «мусар», построенной на принципах высокой лич­ной морали. Под влиянием Котляра в Америке было со­здано несколько крупных ешиботов.

Особое место в религиозной жизни в Новом Свете за­нимает движение «хабада». Это движение перенес из Рос­сии раввин Иосиф-Исаак Шнеерсон, шестой по счету в раввинской династии Шнеерсонов. Историю ареста и ос­вобождения раввина Шнеерсона в Сов. России рассказал на страницах «Форвертса» (9 мая 1937 г.) историк С. М. Гинзбург.

«Одно время, — пишет Гинзбург, — в Петербурге прожи­вал Любавичский ребе И. Шнеерсон. Он получал средства для поддержки нелегальных ешиботов и развил весьма широкую деятельность, создав вокруг себя как бы ортодоксальный центр. Его сторонники прибывали к нему из разных районов. Петер­бургские «евсеки» косо смотрели на его работу. Он был аре­стован и подвергался жестокому обращению в тюрьме. Когда он однажды молился в талесе и филактериях, охранявший его красноармеец нанес ему сильный удар прикладом. Его бы не­сомненно сослали, но произошло «чудо». Советское правитель­ство заключало договор с Латвией, в котором оно было весь­ма заинтересовано. В Латвийском сейме было довольно много депутатов-евреев, от голосов которых зависела судьба догово­ра. Эти депутаты заявили советскому послу, что они будут голосовать за торговый договор только в том случае, если Любавичского раввина выпустят из России. Советское прави­тельство на это пошло, и Шнеерсон был спасен».

Иосиф-Исаак Шнеерсон вскоре оказался в Америке и поселился в Бруклине, где создал духовный центр мирово­го «хабада».

Как известно, «хабад» представляет собой ярко выра­женную ветвь хасидизма, — движения, начавшегося еще в начале 19 века и пустившего глубокие корни в широкой еврейской ортодоксально настроенной массе. Синагоги и ешиботы этого направления получили большое распрост­ранение и в Соед. Штатах.

После смерти Иосифа-Исаака Шнеерсона его преемни­ком был утвержден его зять, раввин Менахем-Мендель Шнеерсон, который представляет собой необычную и в ха­сидском быту красочную фигуру. Воспитанный в условиях строгой религиозной традиции, выросший на изучении Тал­муда, раввин М. М. Шнеерсон получил также разносто­роннее светское образование. После хедера и ешибота он был студентом Высшей школы еврейских наук в Берлине, затем прошел курс гуманитарных наук в парижской Сор­бонне и там же одновременно подготовлялся к поступле­нию в Высшую Политехническую Школу. Заняв пост главы «хабада» в Америке, он создал ряд религиозных учрежде­ний, которые пользуются в Америке популярностью под названием «Любавичской школы».

ЮЛИЙ МАРГОЛИН. РУССКО-ЕВРЕЙСКАЯ ИММИГРАЦИЯ В ИЗРАИЛЬ

В истории государства Израиль, точнее в его предысто­рии, начинающейся в 70-х и 80-х гг. прошлого столетия, вклад русских евреев был на первых порах основным и ре­шающим. Две первые волны иммиграции — первая и вторая «алия», — относящиеся к эпохе до революции 1905 года, были по преимуществу русскими. Центральным событием первой алии (80-е и 90-е годы прошлого столетия) была эпопея «билуйцев», второй (с 1903 года) — халуцианская. социалистическая и трудовая — алия молодежи, из которой со временем вышли основоположники и лидеры государства Израиль: Д. Бен-Гурион, И. Бен-Цви, М. Шарет, Л. Эшколь и Др.

Октябрьская революция с ее следствиями — граждан­ской войной, подавлением и разгромом сионистского движе­ния, запрещением алии — отрезала русское еврейство от Палестины, но не сразу остановила энтузиастов. Импульс движения был достаточно велик, чтобы в первой половине 20-х гг. привести в Палестину свыше 20 тысяч человек. Это была т. наз. «третья алия», последняя «русская» по своему составу, ибо следующие пришли уже из других стран и в других исторических обстоятельствах.

Третья алия была отчаянным порывом отрезанного рус­ского еврейства всеми возможными и невозможными путями включиться в то дело, которое оно, в большей своей части, считало своей исторической миссией. В драматических усло­виях того времени она была совершенно исключительной по составу — она представляла собой как бы «естественный отбор» среди сотен тысяч сионистов России. Десятки тысяч прибывших в Палестину из Сов. России в 20-е годы и поз­же (до 1937 г.) состояли из наиболее идейных и активных элементов в русском сионистском движении, связавших свою жизнь со страной Израиля.

В письме одного из тогдашних сионистов (от 1919 го­да) читаем: «Ничто нас не остановит, мы придем через море и сушу, мы научились преодолевать границы и, если встре­тим стену на пути, пробьем ее».

Движение было стихийным. Лондонская Экзекутива Сион. Организации безуспешно пыталась ввести его в гра­ницы, опасаясь, что на местах массовый наплыв может вы­звать жестокий кризис. В 1919 году прибыло около 2.000, в 1920 более 8.000 и столько же в 1921 году.

27 ноября 1919 г. из Одессы в Яффу вышел пароход «Руслан» и на нем 637 «олим», в том числе 60 халуцов-пионеров. Этот памятный рейс — в разгар гражданской войны в России — считают началом «третьей алии». Он вызвал в то время большие надежды, но остался единичным эпизо­дом. Рейс стал возможным лишь благодаря тому, что ранее (в 1915 г.) группа 170 палестинских евреев из Цфата была изгнана турецкими властями и прибилась в Одессу. Там создался «комитет помощи» беженцам из Палестины, и к этим беженцам приписалось еще несколько сот человек. Ор­ганизовать их возвращение не было легким делом не только в Одессе, но и в самой Палестине, где не сразу получено было согласие британской администрации на прибытие этой пар­тии. Путешествие продолжалось три недели, и «Руслан» при­был в Яффу 19 декабря 1919 года. Среди многих впослед­ствии заслуженных деятелей Палестины этим пароходом прибыли профессора Иосиф Клаузнер и Арие Достровский. 16 августа 1919 года выехал из Ялты в Константинополь, и оттуда в Палестину, Иосиф Трумпельдор, основатель халуцианского движения, однорукий герой сионистского движе­ния, которому суждено было в марте 1920 года пасть в горах Галилеи при защите пункта Тель-Хай от арабского напа­дения.

В 1921 году через Константинополь проехала из Одессы группа из 15 писателей на иврите, во главе с X. Н. Бяликом, для которых удалось с большим трудом выхлопотать разре­шение на выезд.

Вторая трасса Алии вела через польскую и латвийскую границы — тысячи молодых людей прошли этим путем не­легально. В Варшаве, независимо от польско-еврейских ор­ганизаций, создалась особая организация «Халуцов России и Украины». Последняя партия этих халуцов в числе 400 человек выехала из Польши в Палестину 14 апреля 1923 г. В течение всех 20-х гг. еще продолжалось сопряженное с большим риском движение сионистской молодежи через за­падные границы Сов. Союза. Оттуда путь в Палестину вел через румынские гавани Галац и Констанцу, а те, чьи бума­ги были в относительном порядке, отправлялись через Вену и Триест.

Особняком стоит эпопея «высланных». Заслугой изве­стного сионистского деятеля Давида Шора (1867-1942, в Палестине с 1927 года), пианиста и профессора Московской консерватории, было получение разрешения советского пра­вительства на замену репрессированным членам сионистских организаций заключения и высылки в Сибирь высылкой заграницу «без права возвращения в Сов. Союз».

С 1923 года, когда это разрешение было получено при содействии Л. Б. Каменева, — и до 1931 года, когда послед­няя партия «высылаемых без права возвращения» покинула Одессу, сотни сионистов (до 2.000 по максимальной оценке) этим путем получили возможность осуществить мечту своей жизни. Это был элемент наиболее ценный — активисты, по­страдавшие за свои убеждения, прошедшие через тюрьмы и ссылку. Многие из них впоследствии вышли в первый ряд общественных и культурных деятелей государства Израиль — как парламентарии, социальные работники, учителя, артисты, журналисты, инженеры.

В свое время выезд их — один из парадоксов первых до-сталинских лет революции — стоил больших материаль­ных усилий. Цена заграничного паспорта для них была на­значена вдесятеро больше нормальной и доходила до 220 и даже 330 рублей — суммы для большинства непосильной. Это была цена свободы — выкуп — и не для всех в те годы удалось мобилизовать эти средства. Для многих выезд за­держался на годы, пока они собрали эти деньги. Создалось парадоксальное положение: так как «замена» полагалась только сосланным за сионизм, то единственным шансом ле­гально выбраться из границ Сов. Союза было — заслужить предварительную ссылку, и это в 20-е годы привело к уси­лению сионистской активности на местах.

В 30-е годы положение изменилось: сионистское дви­жение было окончательно разгромлено, и между русским ев­рейством и Палестиной опустился железный занавес. О дви­жении алии в годы, начиная с 1925 г. и об ее постепенном замирании, дает понятие таблица Департамента Иммигра­ции Евр. Агентства в Иерусалиме (сборник «Алия» № 3).

1925 7.780 чел.

1926 1.377 "

1927 385 "

1928 227 "

1929 293 "

1930 392 "

1931 358 "

1932 107 "

1933 320 "

1934 501 "

1935 397 "

1936 (перв. половина) 165 "

После этого цифровые данные об алии из Сов. Союза не публиковались, и самая алия прекратилась на ряд лет — до конца второй мировой войны.

По данным Евр. Агентства (в № 4 сборника «Алия»), за всё время с 1919 по 1936 год иммигрировало в Палестину 290 тысяч евреев, в том числе из России 30.134 чел., что со­ставляет 11,6%. В то же время иммигрировало из Польши 121. 576 чел. (цифры эти не включают нескольких тысяч «не­легальных» олим). При учете размеров русской иммиграции надо принять во внимание, что к польской алии причисля­лись в то время иммигранты из Западной Белоруссии, из Вильни, из городов и местечек восточных областей Польши, принадлежавших Польше только политически, но не этно­графически. Евреи этих местностей, так же как выходцы из Латвии, Литвы, Бессарабии, по своему культурному типу, знанию русского языка и русской литературы, не отличались от выходцев из Сов. России. В результате действительный приплыв русских евреев, понимая под этим говорящих по-русски и испытавших на себе воздействие русской культуры, был гораздо больше, чем указывает статистика Евр. Агент­ства.

Среди этих иммигрантов были представлены все от­тенки политической ориентации от резко-антикоммунисти­ческой до умеренно социалистической и до симпатии к со­ветскому режиму, связанной с надеждой на перемену антисионистского курса в Сов. России. Естественно, что комму­нистов в Палестине в 20-е гг., как и позже, было мало, а во второй половине 20-х гг. несколько сот таких коммуни­стов вернулось в Сов. Союз (где почти все они были репрес­сированы и уничтожены во время сталинских чисток).

Время с 1937 по 1945 год представляет собой «белое пятно» в истории алии русских евреев. В эти годы, когда Сов. Союз был герметически закрыт для выездов заграницу и была затруднена даже обыкновенная переписка между родственниками, почти совершенно прекратился контакт отрезанной части еврейского народа с внешним миром.

Новый период начался в 1946 году. По окончании войны в разоренную Польшу хлынула волна репатриантов — поль­ских граждан, переждавших войну на территории Сов. Союза. Из сотен тысяч этих репатриантов в одной только первой фазе 45-46 г. вернулось около 150 тыс. евреев. Ре­патриация в Польшу и Румынию продолжалась и позже. Эта волна возвращенцев увлекла с собой значительное число ко­ренных русских евреев, всеми правдами и неправдами «при­писавшихся» к возвращенцам. В Израиле в настоящее время находится более 10 тысяч (по самой скромной оценке) рус­ских евреев этой послевоенной алии; многие привезли с со­бой русских жен.

С 1947 года несколько тысяч прошли через «Союз вы­ходцев из СССР в Израиле» и организацию помощи «Ма­ген», поставившую себе целью поддержку нуждающихся друзей Израиля в Сов. Союзе. В большинстве это были люди невысокой культуры — но особенностью их было то, что все они, или почти все, имели практическую, применимую в Из­раиле, специальность. Это были ремесленники всех родов, слесари, столяры, портные, шорники, меховщики, парик­махеры, — но также и счетоводы, «экономисты», бухгалте­ры, а частью и люди с высшим техническим и медицинским образованием. Большинство их хорошо устроилось в Израи­ле после первого трудного периода приспособления; значи­тельную помощь при этом оказали профессиональные школы ОРТа (в Тель-Авиве, Яффе и Натании).

Специфическую проблему этой стихийно прихлынув­шей «алии» составляла смешанность семей: люди, пережив­шие катастрофу военных лет, в большинстве были соединены вторым браком, — дети часто происходили от первого бра­ка. Различались «мои дети» и «его» или «ее» дети. На этой почве возникали трения. Женщины в большинстве семей были на более высоком уровне, чем их мужья. Они вступали в брак с польскими беженцами, часто для того лишь, чтобы получить возможность выехать заграницу. Манил Запад, — но не было специфической «сионистской» установки. На вопрос, поставленный советской женщине-врачу, — «что заставило ее принять предложение человека, настолько ни­же ее стоящего по развитию и образованию?» — последо­вал ответ: «он курил трубку, носил заграничную кожаную куртку» ... Иными словами, привлек не советский тип чело­века... В Израиле эти люди разошлись, но женщина надолго сохранила свою «советскую» гордость. «Мы русские» и «в нашей стране» — так говорят новые пришельцы из России еще долго, пока наступает перелом в сторону ощущения себя израильскими гражданами в своей, израильской, стра­не. В некоторых, правда исключительных, случаях люди в этом первом периоде интеграции, не выдержав трудностей, возвращались и становились орудием антиизраильской про­паганды в советской печати. Эти сотни «возвращенцев», однако, составляют ничтожный процент общей массы.

Другой особенностью этой «алии» был первоначальный страх. Боялись, что «Сталин дойдет до Израиля», помалки­вали, подозрительно относились к окружению, жили отчуж­денно, замыкаясь в своей «советскости» и опасаясь, что она может настроить против них местное население. Молодежь, которая из оккупированной Гитлером Польши бежала в Сов. Союз в 1939-40 гг. и провела там годы от 16 до 27-лет­него возраста, представляла особый тип, «польско-русско-еврейский», без всякой душевной подготовки к израильской действительности, без понимания ее исторических корней и значения. Здесь существенным элементом «переключения» было наличие родственников, теплое, сердечное отношение с их стороны... Но те, кто не имел друзей и знакомых, и це­ликом был зависим от «учреждений» и бюрократической опеки, не чувствовали себя уютно в Израиле, попав на окраину большого города или в поселок на краю пустыни.

Однако, все трудности выравнивало время. Нет сомне­ния, что по мере того, как растет количественно эта покоен­ная (и послесталинская) русская иммиграция, прибываю­щие новые «олим» осваиваются легче и проще.

Отдельно надо упомянуть иммиграцию с Дальнего Во­стока, из Харбина, Шанхая, Тянь-Тзина. Победа коммуниз­ма в Китае положила конец существованию цветущих рус­ско-еврейских общин в этих городах. Значительная часть сибирских евреев переселилась в Израиль, где возник «Союз выходцев из Китая» («Иргун Йоцей Син»), насчиты­вающий до 4.000 членов. В противоположность массе бежен­цев с Запада, прибывших в плачевном состоянии, пересе­ленцы из Дальнего Востока, в большинстве сионисты, при­были с некоторыми средствами, со знанием английского и иврита и с традицией социальной организованности. Они сравнительно легко освоились в Израиле, в городах и де­ревнях, обладают собственным культурным центром в предместье Тель-Авива с рядом филиалов в стране. Орга­ном их является ежемесячный «Бюллетень» на русском язы­ке, выходящий с 1955 года в Тель-Авиве (в настоящее время редактируемый М. С. Клявером). «Бюллетень» — единственное периодическое издание на русском языке, вы­ходящее в Израиле, кроме «Вестника Израиля» (позже пере­именованного в двухмесячник «Шалом»), имеющего полу­официальный характер.

Послевоенная алия вообще существенно отличается по своему характеру от первой, второй и третьей «русских» алий. Десятки тысяч пионеров первых десятилетий со­стояли из энтузиастов, шедших на жертвы, прокладывавших дорогу к национальному и социальному возрождению своего народа. Покидая Россию царскую, а со времени «третьей» алии — советскую, они порывали с прошлым, «гебреизируясь» принципиально. Они тем легче могли это сделать, что были и в массе, и в руководящем интеллигентском слое глу­боко традиционными по воспитанию: — детьми религиоз­ных родителей, учениками хедеров, насквозь еврейскими по духу, даже если молодое поколение и восставало против ме­стечковой рутины своих отцов.

Но в послевоенные годы хлынула в Израиль масса истер­занных и бездомных жертв мирового катаклизма, не про­шедших еврейской школы, не знающих еврейской истории, политически дезориентированных, гораздо более русифи­цированных. Многие из них были совершенно не подготовлены психически к трудным условиям жизни в строящейся стране. Это были уже не активисты, а — подопечные сио­низма. В довоенные 30-е годы появление иноязычных газет, театров, клубов было немыслимо в еврейской Палестине, — оно было бы воспринято, как саботаж национального дела. Но в современном Израиле, который на две трети состоит из недавних иммигрантов, создалось положение, напоми­нающее национальный «плюрализм» Соед. Штатов: множе­ство региональных, по странам происхождения, секторов, слияние которых в одно «гомогенное» целое совершается медленно и постепенно, и ни в этом, ни, вероятно, в будущем поколении не будет до конца реализовано.

Это касается и тысяч русских евреев, прибывших в страну по окончании второй мировой войны. Они в большей степени «русские», чем иммигранты второй и третьей алии; им труднее дается процесс «израилизации»; предыдущие поколения ковали израильскую действительность своими руками, — эти находят ее готовой и, на первых порах, труд­ной.

С другой стороны, присутствие этих евреев косвенно повлияло на те десятки тысяч израильских старожилов вре­мен турецких и британских («ватиким»), которые принесли с собой в Палестину воспоминания своей российской юности. Возможно, что при ином развитии событий на Среднем Во­стоке возник бы могучий и своеобразный славяно-еврейский центр. Но в силу исторических причин в образовании совре­менного Израиля верх взяли англо-саксонские и западно­европейские культурные влияния, а масса населения в по­ловине состоит из выходцев арабского Востока. Однако, три первые алии и послевоенный доплыв из России врезали свой след в черты лица еврейского государства. Под поверх­ностью израильской жизни пролегает слой русской подпоч­вы; (в кибуцах и поселках, в городах и школах, в фабриках и учреждениях можно услышать русскую речь. Для старо­жила характерно удовольствие, с каким он использует ока­зию поговорить при случае по-русски; он, разумеется, чи­тал Толстого в оригинале, хотя дети его «Войну и мир» знают только в переводе на иврит; русские книги и газеты читаются всюду — советские, благодаря их исключительной дешевизне и хорошей организации продажи, а зарубежные, — несмотря на отсутствие этих двух условий. Существует в Израиле потенциальная аудитория для выступлений на рус­ском языке, и русский театр из-заграницы пользовался бы не меньшим успехом, чем изредка гастролирующий польский... В случае поворота в политике «холодной войны» и советской враждебности к Израилю, русское еврейство снова станет важнейшим фактором в развитии страны.

Роль, которую играли русские евреи в истории Израиля, менялась из десятилетия в десятилетие. В 20-е годы, в эпо­ху третьей алии, молодежь, прибывшая из России, взяла на себя пионерское задание — трудовое освоение страны. Основным фактом этой эпохи было основание Иосифом Трумпельдором халуцианского движения. Первой «квуцой», осевшей на земле, была (в 1920 г.) группа халуцов из Прилук и Каменец-Подольска, прошедшая трудовую «гахшару» (подготовку) на земледельческой ферме под Одессой. На земле Нац. Фонда и под руководством агронома Э. Эттинге­ра, они основали в горах под Иерусалимом кибуц Кириат-Анавим, — ныне один из самых цветущих и благоустроен­ных в Израиле.

В 1923 году был основан «Гдуд Авода» — Легион Труда им. Иосифа Трумпельдора. Это был род трудовой армии сионизма при Федерации еврейских рабочих («Гистадрут»), основанной в Хайфе в 1920 году. При основании «Гдуд» на­считывал 88 человек, — и до 2.000 прошло через его форма­ции в течение 20-х гг. «Гдуд Авода» принял на себя вы­полнение ряда общественных работ мандатного правитель­ства, построил дороги из Тверии в Цемах и Табху, из Хайфы в Афуле и Назарет. В лагере Гдуда в Галилее жило около 300 рабочих. Такой же лагерь был создан в окрестностях Пе­тах-Тиквы, где строили жел. дорогу в Рош-эль-Аин. Люди Гдуда работали в Кфар-Гилади, создавали вспомогательные сельские хозяйства, мастерские и пр. По своей структуре Гдуд был трудовым коллективом; заработки его членов по­ступали в общую кассу, обязывала трудовая дисциплина, а идеальной целью было «создание коммуны еврейских рабо­чих в стране Израиля».

«Нет сомнения», — говорит летописец той поры Арие Ценципер-Рафаэли, — «что Гдуд, это создание русских сио­нистов, выполнил в истории строительства страны миссию первостепенной важности. В его 42 «плугот» (отрядах) вос­питались кадры труда и обороны... Пионеры из России нало­жили свою печать на Гдуд и заразили своей жертвенностью, сионистским воодушевлением тех, кто к ним присоединился из других стран» (сборник «Бамаавак Легеула», «В борьбе за освобождение», Тель-Авив, 1956, стр. 226).

Русская сионистская молодежь, объединенная в группах «Маавар», «Га-Даром», «Га-Галил», «Га-Шомрон», работа­ла на землях Нац. Фонда в окрестностях Петах-Тиквы; в районе Реховот, Ришон-Лецион, Hec-Циона и Гед еры; в Явниэле, что в Галилее; в Хадере, Беньямине и Зихрон-Якове. Деятельность этих групп прекратилась в трудном 1927 году, и только группе «Маавар» совместно с членами кибуца Эйн-Харод удалось закрепиться, — это основатели кибуца Гиват га-Шлоша («Высота Трех»).

Из других кибуцов, основанных русскими сионистами, надо отметить Афиким в Иорданской долине (1932), Мишмарот, основанный выходцами из Крыма. В общем русским сионистам принадлежит первое — по количеству и качеству — место в трудовом подвиге третьей алии.

Не следует забывать о роли, которую сыграли русские евреи в развитии израильской промышленности, начиная с первых робких опытов на рубеже столетия. Это была об­ласть частной инициативы, не всегда имевшей успех.

Первые 10 ткацких станков поставил в стране Иехиель-Михал Пинес, и он же первый приступил к производству черепицы. Пионером мыловаренной промышленности был химик Иосиф Файнберг (ум. в 1903 г.). Его инициативе обя­зано возникшее в 1905 году общество «Атид», из которого после многих метаморфоз выросло одно из крупнейших предприятий страны — «Шемен».

В 1905 году свыше ста рабочих было занято в Яффе на фабрике инж. Леона Штейна производством насосов, прес­сов для выжимания оливкового масла, оборудования муко­мольных мельниц и друг. Все это были русские евреи, и мож­но привести еще ряд фамилий ныне забытых предпри­нимателей, техников и инженеров, которые в те годы пы­тались с большим или меньшим успехом создавать в прими­тивной стране промышленные предприятия, в первую оче­редь для нужд местного рынка. Позже британская колони­альная администрация, очевидно, не была заинтересована в развитии местной индустрии, и долгое время казалось, что отсутствие в стране основных видов сырья делает невоз­можным создание в Палестине собственной крупной инду­стрии. Двум русским евреям удалось заложить фундаменты современной израильской промышленности.

Моисей Новомейский (1873-1961) сибирский еврей, ро­дившийся в Баргузине, горный инженер, впервые посетил Палестину в 1911 г. и окончательно переселился туда в 1920 г. В своей книге «Given to salt» (1958, Лондон) он сам рассказал историю своей десятилетней борьбы с британ­ской администрацией за право эксплуатации химических богатств Мертвого моря. Не будучи ни капиталистом, ни политиком, он с большим трудом поборол финансовые и административные трудности, но, в конце концов, создал об­щество для разработки поташа, бромина и соли, которое с течением лет, и в особенности в последние годы, на южной оконечности Мертвого моря, — выросло в одно из крупней­ших, в мировом масштабе, предприятий этого рода.

Петр (Пинхас) Рутенберг (1879-1942), род. в Ромнах Полтавской губ., — в первой половине своей жизни был из­вестным деятелем партии социалистов-революционеров в России, — а во второй приобрел большую известность в Палестине, где не раз возглавлял «Ваад Леуми», — Нацио­нальный Совет евреев Палестины. Этому инженеру-электри­ку и организатору первого ранга принадлежит заслуга элек­трификации Палестины. В 1921 году он убедил Уинстона Черчиля, тогдашнего английского министра колоний, в воз­можности использовать воды Иордана для постройки гидро­электрической станции, — которую и построил с помощью англо-еврейских финансистов. Построенная им в Наараим (при выходе Иордана из озера Кинерет) электростанция долгое время снабжала электроэнергией всю Палестину. Ныне (1966) она в руках арабов и находится вне пределов Израиля (в Иорданском королевстве), но дело жизни Рутенберга не погибло, и ряд новых электростанций далеко превзошел скромный почин его времени.

К этим двум именам надо прибавить другие: Арие Шенкар, организатор текстильной промышленности (1877­1960), прибыл в страну в 1924 г. и в течение трех десяти­летий стоял во главе Союза Промышленников в мандатной Палестине и независимом Израиле. Меир Дизенгоф, Авраам Криници — строители городов, Менахем Усышкин (1861­1943) — глава Нац. Фонда, «собиратель земли», агрономы, как Вильканский и др. — представляют совершенно иной тип русского еврея сравнительно с романтической моло­дежью, воспринявшей в массе под влиянием русской рево­люции социалистическую идеологию и стремившейся осу­ществить модель образцового общества в стране Израиля.. Это были трезвейшие практики, люди уже немолодые, при­бывшие в Палестину во всеоружии опыта, но глубоко пре­данные идее построения еврейской Палестины.

И рядом с ними — стояли люди наук и искусств, плоть от плоти и кость от кости русского еврейства, плодотвор­ные усилия которых определили черты нового «Ишува» и показали дорогу будущего.

Ахад-Гаам, философ «духовного сионизма» (умер в Тель-Авиве в 1927 году), историки И. Клаузнер, Б. Динур (Динабург), И. Кауфман — прибыли в Израиль из России. Поэты Бялик, Черниховский, Шнеур и Каган — в старшем поколении и ныне здравствующие А. Шлионский и Леа Гольдберг — были не просто выходцами из России, а сохра­нили интимную близость и глубокую связь с русско-еврей­ской действительностью, в которой воспитались. Не случай­но первые три президента государства Израиль — X. Вейц­ман, И. Бен-Цви, Ш. 3. Шазар — выехавшие из России давно, еще до первой мировой войны, — сохранили на всю жизнь черты и традиции свободолюбивой и гуманной рус­ской интеллигенции, читали и говорили по-русски, живо интересовались проблемами России и русского еврейства, к которому принадлежали по рождению и воспитанию. После большевицкой революции прервался тот контакт с еврей­ством России, который мог бы оказаться плодотворным для обеих сторон.

Чтобы оценить участие российских евреев в развитии науки в Израиле, достаточно взять в руки последний (1963 года) ежегодник Иерусалимского Университета, централь­ного высшего учебного заведения страны (более 12.000 сту­дентов в семестре 66-7 г.). Указатель преподавательского персонала содержит 546 имен профессоров, доцентов и лек­торов. Из них 60 ученых родились в России (для сравнения — 55 уроженцев Израиля, остальные — со всех концов ев­рейской диаспоры, но главным образом из Центральной Европы, Польши и за последние годы — Англии и Соед. Штатов).

Откуда же пришли эти русские евреи в израильскую науку? От Феодосии, давшей биохимика и ботаника до Хар­бина, где родился ориенталист Тадмор (в 1923 г.), пред­ставлены десятки городов и местечек б. Российской Им­перии.

Дореволюционная Рига дала ряд профессоров, оттуда происходит виднейший профессор международного права и политических наук В. Акции. В Петрограде родилась Гина Ортер, психолог. В Пскове родился специалист еврейского средневековья X. Байнарт. В Воложине — историк Бен-Сассон. В Хороле, на Украине, родил­ся в 1884 году профессор современной еврейской исто­рии, заслуженный профессор Бенцион Динур (Динабург) и математик Дворецкий. В Пинске — Давид Эрлик (род. в 1909 г., лектор клинической хирургии) и Яир Мундлак (род. в 1927 г., сельскохозяйственный экономист). В Барано­вичах родился в 1890 году проф. Садовский (гинеколог и акушер), — в Каменец-Подольске в 1900 г. М. Штекелис, преисторик и археолог, а в Озоркове в 1891 году проф. Рай­херт, патолог растений. Професс. И. Валь, другой специа­лист по патологии растений, — российский еврей, родился в Херсоне. Профессор зоологии А. Шулов указывает место своего рождения «Зиновьевск» (Елисаветград), а почвовед проф. Ш. Равикович — Бобруйск.

Список далеко не исчерпан, и фамилии ученых, приве­денные выше, составляют лишь часть того вклада, который внесло еврейство России в развитие израильской науки. По­требовалась бы целая монография, чтобы охватить русско-еврейское участие в ней за последние десятилетия. Ясно отражена в их жизненном пути та судьба русского еврей­ства, которая заставляла наиболее способных — до рево­люции уезжать в поисках научного знания и карьеры загра­ницу, а после революции — закрыла им доступ заграницу вовсе, что было второй и едва ли не худшей крайностью.

В этих условиях вклад русских евреев в израильскую науку надо признать исключительно высоким и ценным. Не их вина, если в общей массе научных работников Израиля их удельный вес с годами сокращается. Когда будет вос­становлен естественный нормальный контакт миллионов ев­реев Советского Союза с Израилем, — надо надеяться, что русское еврейство снова выйдет на первое место во всех местах культурного строительства в Израиле и восстановит свою роль основного творческого фактора в развитии ев­рейской страны.

АНДРЕЙ СЕДЫХ (Як. Цвибак). РУССКИЕ ЕВРЕИ В ЭМИГРАНТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В великом исходе из России в годы революции и граж­данской войны участвовало, естественно, и множество рус­ских евреев. Бегство на Запад началось вскоре после ок­тябрьского переворота, усиливаясь по мере того, как вол­ны гражданской войны разливались по Украине. Из столиц, старались бежать на территорию новообразованных госу­дарств — Эстонии, Латвии, Литвы, где со старых времен! было значительное оседлое еврейское население, или в Фин­ляндию. Из Киева и Харькова пробирались в Польшу. В последней стадии гражданской войны многочисленным представителям русско-еврейской интеллигенции удалось выбраться заграницу через Одессу и Крым, еще до нача­ла эвакуации Добровольческой армии. И даже в первые годы существования советской власти и во время НЭПА были еще некоторые возможности выезда из СССР загра­ницу. Евреи пользовались всеми легальными способами, а там, где их не было, — переходили границу нелегаль­но, рискуя жизнью и свободой.

Берлинский этап

В эмигрантской волне, направившейся в Германию, были представлены все классы и все профессии. На улицах Берлина, ставшего в начале 20-х годов своего рода эмиг­рантской столицей, оказались представители крупной про­мышленности и торговли, вчерашние банкиры и ремеслен­ники. Широко была представлена еврейская интеллигенция: адвокаты, книгоиздатели, общественные и политиче­ские деятели, ученые, писатели и журналисты. В настоя­щем обзоре мы займемся евреями-литераторами, которые оказались на первых порах в исключительно тяжелом по­ложении. Как можно было применить свои знания и про­фессиональный опыт в чужой стране, обычно без знания языка и новых условий?

Очень быстро, однако, оказалось, что даже при са­мых неблагоприятных условиях писатели и журналисты могли найти применение для своих талантов. В русской эмиграции еще бушевали политические страсти, была по­требность разобраться в происшедшем. Стали возникать газеты, журналы, книгоиздательства. В начале двадцатых годов в Берлине возникли первые эмигрантские газеты и крупные русские книгоиздательства, утолявшие эмигрант­ский голод по свободному слову. Успеху издательств не мало содействовала послевоенная инфляция в Германии. Вследствие инфляции русскому эмигранту вообще было легче устроиться в Берлине, чем в каком-либо другом ев­ропейском центре.

Исключительную роль играл в эти годы в Берлине И. В. Гессен, который вступил в контакт с мощным немец­ким издательством Ульштейна ив 1921 году основал га­зету «Руль». Газета, выходившая под редакцией Гессена, А. И. Каминки и В. Д. Набокова, была как бы эмигрант­ским продолжением «Речи», но один из бывших соре­дакторов кадетской газеты в «Руле» не участвовал: П. Н. Милюков резко разошелся с некоторыми партийными товарищами и противопоставил идее «белой борьбы» свою «новую тактику». И. В. Гессен тяжело переживал свое политическое расхождение с Милюковым, но от заня­той позиции не отказался. Среди сотрудников «Руля» бы­ло не мало заслуженных русско-еврейских журналистов. И. В. Гессен издавал также «Архив Русской Революции» — периодически выходившие сборники мемуаров и докумен­тальных материалов по новейшей истории. «Архив» опуб­ликовал мемуары самого И. В. Гессена, воспоминания В. Д. Набокова, которому вскоре во время политического собра­ния суждено было погибнуть от руки убийцы-монархиста, записи протоколов заседаний Совета Министров за 1915 и 1916 гг., документы о преследованиях евреев в первую мировую войны и др. В «Архиве» было напечатано не ма­ло статей еврейских литераторов, в том числе С. Ан-ского-Раппопорта и А. А. Гольденвейзера. Для будущего истори­ка материалы 22 томов «Архива Русской Революции» пред­ставляют огромную ценность.

В Берлине в эти годы собралась значительная груп­па заслуженных русско-еврейских журналистов. Среди них в первую очередь следует назвать Г. А. Ландау, бли­жайшего помощника И. В. Гессена и заместителя редакто­ра. Ландау — автор историко-философского труда «Су­мерки Европы» и сборника «Афоризмы». Он был выслан гитлеровским правительством из Берлина и переселился в Ригу, где быстро завоевал большую популярность, как пе­редовик газеты «Сегодня». Г. А. Ландау погиб во время советской оккупации Латвии. Регулярно помещал в «Руле» обзоры иностранной политики И. О. Левин, бывший в Рос­сии постоянным сотрудником «Речи» и журнала «Русская мысль». В годы мировой войны он погиб от руки наци. В 1922 году был выслан из Советской России с группой ин­теллигенции литературный критик Ю. И. Айхенвальд, ко­торый в своем еженедельном подвале, под псевдонимом Б. Каменецкий, откликался на все явления эмигрантской и советской литературы. В эмиграцию Ю. И. Айхенвальд приехал уже известным писателем, — его «Силуэты рус­ских писателей» в трех томах получили премию Академии Наук и были знакомы всякому культурному человеку в России. Этот выдающийся писатель погиб в 1929 г. на ули­це Берлина от несчастного случая.

«Руль» по своему политическому направлению пред­ставлял правое крыло кадетской партии. В Берлине вы­ходил ряд других газет более левого направления, в ко­торых также принимали активное участие известные рус­ско-еврейские журналисты. Упомянем «Голос России» и «Дни» А. Ф. Керенского. В этих газетах сотрудничал ав­тор ряда научных трудов по социологии, талантливый жур­налист А. М. Кулишер (Юниус). Позже мы встретим его имя в Париже, где он принимал ближайшее участие в «Ев­рейской Трибуне» М. М. Винавера и в «Последних Ново­стях». Он был передовиком этой газеты, и П. Н. Милюков считал его одним из немногих своих «духовных сыновей». Кончил А. М. Кулишер свою жизнь трагически, в 1942 году, во французском концлагере, где его забили на смерть. «Гибель Юниуса в лагере меня тяжко поразила, — пи­сал П. Н. Милюков в частном письме к А. А. Полякову. — Юниус умер мучеником, бросив вызов судьбе и людям».

Секретарем редакции «Дней» был С. М. Соловейчик, — в США профессор в университете в Канзас-Сити. Уча­стие в газете принимал старый русский революционер, быв­ший председатель московской городской думы в 1917 г. Осип Соломонович Минор. В «Днях» можно было встре­тить секретаря Учредительного Собрания с. р. М. В. Виш­няка, имя которого неразрывно связано с многими пе­риодическими изданиями. Вместе с И. И. Фундаминским-Бунаковым и др. он был основателем и редактором «Сов­ременных Записок», в котором постоянно печатал поли­тические обзоры, затем печатался в «Новом Журнале», «Новом Русском Слове», «Социалистическом Вестнике» и т. д. Наряду с редакторской и публицистической работой М. В. Вишняк опубликовал ряд книг — в частности о Ха­име Вейцмане, — первом президенте Израиля, Леоне Блю­ме, о проблеме борьбы с антисемитизмом в международном аспекте и др.

В Берлине же возник в 1921 г. «Социалистический Ве­стник» — орган Заграничной Делегации Р. С. Д. Рабочей партии (меньшевиков), основанный Ю. О. Мартовым и Р. А. Абрамовичем. Мартов был в это время уже тяжело болен, — два года спустя он скончался в 50-летнем возрасте от туберкулеза. Р. А. Абрамович прожил в эмиг­рации еще 40 лет (скончался в 1963 г.), и все эти годы в Берлине, в Париже и затем в Нью-Йорке — «Социали­стический Вестник» был его любимым детищем. Утверж­дают, что «Социалистический Вестник» внимательным об­разом читали в Кремле и Сталин, а затем Хрущев. Такой осведомленной о положении в СССР критики, какую чи­тали они в статьях коллектива «Социал. Вестника», — Р. А. Абрамовича, Ф. И. Дана, Д. Ю. Далина, А. А. Югова, В. Александровой, П. А. Гарви, С. М. Шварца, Б. И. Ни­колаевского, М. С. Кефали, Ю. П. Денике, Б. Л. Двинова, Б. М. Сапира, Г. Я. Аронсона и др., они в своей советской печати найти естественно, не могли. В течение многих лет «Социалистический Вестник» получал из СССР нелегаль­ными путями чрезвычайно интересную и ценную инфор­мацию о том, что происходило на партийных верхах. В годы сталинской «чистки» информаторы «Социалистиче­ского Вестника», сами бывшие видными партийцами, были уничтожены.

В. Е. Жаботинский, оказавшийся в Берлине с первой эмигрантской волной, возобновил здесь при участии И. Б. Шехтмана, Ю. Берхина и др. издание органа русских сио­нистов «Рассвет». В эти годы В. Е. Жаботинский еще не отошел от русской публицистики и писал на русском языке не только статьи, но и книги, успех которых выходил за пределы чисто еврейской среды, — роман из одесской жизни «Пятеро», в котором сильны некоторые автобиогра­фические мотивы, — исторический роман «Самсон Назарей», книги фельетонов, рассказов и стихов. В 1928 году появилось его «Слово о полку», — история Еврейского Ле­гиона в первую мировую войну, принявшего участие в ос­вобождении Палестины от турок.

В последние годы имя В. Е. Жаботинского все реже появлялось на страницах русских эмигрантских изда­ний. В 1930 году он подарил одну из своих книг пишу­щему эти строки и сделал на титульном листе странную надпись — «от покойного автора». На удивленный вопрос о том, что означает этот автограф, В. Е. с улыбкой ска­зал: «Для русской литературы я теперь только покой­ный автор». Он скончался в 1940 г. в Нью Норке.

Множество русско-еврейских журналистов проживало в Берлине в период 1920-23 гг., работая в местной и за­граничной эмигрантской печати. Назовем среди них И. М. Троцкого, бывшего в довоенные годы корреспондентом мо­сковского «Русского Слова», а в эмигрантские годы рабо­тавшего в либеральной русской и еврейской печати; Н. М. Волковысского, берлинского корреспондента газеты «Сего­дня», во время войны погибшего в депортации; П. И. Звездича, в свое время сотрудника «Русских Ведомостей» из Европы, — погибшего во время второй мировой войны от руки наци; С. О. Португейса, писавшего под псевдонимом Ст. Иванович, одно время издававшего независимый с. д. журнал «Заря», объединявший непартийных меньшевиков, впоследствии выпустившего ряд книг в эмиграции; остро­умного автора сатирических стихов Жака Нуара; С. Г. Сумского, писавшего в «Социал. Вестнике» и «Днях», а позже переехавшего в Париж и ставшего сотрудником «Последних Новостей». Для драматурга Осипа Исидоро­вича Дымова (Перельмана) Берлин был только этапом на пути в Америку. Дымов пользовался в писательских кру­гах репутацией блестящего человека, остроумного собе­седника. Много печатался В. Я. Ирецкий, автор ряда рома­нов и повестей.

В эти годы между писателями советскими и эмиг­рантскими еще не было полного разрыва. «Дом искусств», собрания писателей и пр. посещали и в нем даже высту­пали некоторые советские писатели. Илья Эренбург еще не решил тогда, — вернуться ли ему в Москву или окон­чательно перейти на положение эмигранта. Не малую роль играл «Союз писателей и журналистов», который возглав­лял И. В. Гессен.

Заканчивая обзор берлинского периода, укажем, что с 1922 по 1933 г. в Берлине жил и работал историк С. М. Дубнов, выпустивший здесь свою капитальную «Всемир­ную историю еврейского народа» (первоначально в не­мецком переводе А. 3. Штейнберга). Этот труд получил большое распространение. В Берлине же С. М. Дубнов опубликовал на русском языке трехтомную «Новейшую историю еврейского народа». Там же вышел ряд книг по истории гражданской войны и еврейских погромов, принад­лежавших перу И. Чериковера, И. Шехтмана и Н. Штифа. Отметим также экономические труды проф. Б. Д. Бруцкуса и ряд книг и статей на немецком языке И. С. Гурвича, посвященных историческим темам.

Следует отметить попытку т. н. правонастроенных ев­реев издать свой сборник на русские политические темы, в котором приняли участие И. М. Бикерман, Г. А. Ландау, В. С. Мандель, И. О. Левин и др., а также однозвучную с этими авторами книгу сиониста Д. С. Пасманика о евре­ях и революции.

С конца 20-х годов Берлин начал терять свое зна­чение эмигрантского центра. Экономическая неустойчи­вость Германии, быстрый рост нацизма ускорили процесс распыления русской эмиграции по другим странам. Глав­ный поток устремился во Францию, — русское еврейство за ним последовало. Париж становился бесспорно «столицей» русской эмиграции. Это положение он должен был сохра­нить до июньских дней трагического 1940 года, когда ар­мия Гитлера оккупировала опустевший Париж.

Одно за другим закрывались в Берлине русские изда­тельские и книжные предприятия. Закрылся в 1931 году и «Руль», — массового читателя в Берлине больше не было. В Париже процветали «Последние Новости» П. Н. Милюкова, а в прибалтийских странах — газета «Сегодня», издававшаяся Я. И. Брамсом и д-ром Б. Ю. Поляком.

Рижское «Сегодня»

Газета «Сегодня» была не только органом русского меньшинства в Латвии, Эстонии и Литве, но и фактически связующим культурным центром между тремя прибалтий­скими странами. Единственным общим языком у латышей, эстонцев и литовцев оказался русский, и это обстоятель­ство превратило «Сегодня» в весьма влиятельный в При­балтике орган печати. Его первым политическим редак­тором и передовиком был б. редактор петербургского «Сов­ременного Слова» М. И. Ганфман. После его смерти глав­ным редактором был М. С. Мильруд, а редактором «Се­годня Вечером» — Б. И. Харитон, — оба они стали жерт­вой журналистского долга; имели визы в Швецию, но не пожелали оставить своего поста, выпускали газету до последнего дня. В момент оккупации Латвии советскими войсками попали в руки НКВД и позже погибли в концла­герях.

«Сегодня» велось по газетному живо, имело постоян­ных корреспондентов во всех европейских столицах и об­ширный состав сотрудников. В «Сегодня» работало боль­шое число русско-еврейских журналистов: экономист В. Зив, М. К. Айзенштадт (Железнов, впоследствии выдви­нувшийся в «Н. Р. Слове» Аргус), Лоло (Мунштейн). Пи­сал из Берлина Гершон Свет, который долгие годы провел в Палестине, впоследствии эмигрировал в С. Штаты и сотрудничает в нескольких русских, американских и изра­ильских изданиях. Парижским корреспондентом «Сегодня» был Андрей Седых (Я. М. Цвибак), берлинским — Н. М. Волковысский, женевским — Л. М. Неманов, обслуживав­ший Лигу Наций. Газета прекратила свое существование с момента оккупации советской армией балтийских стран.

«Последние Новости» П. Н. Милюкова

В «Сегодня» могли работать сотрудники разных по­литических направлений. В Париже обстановка была иная, — здесь раздел шел не только по линии политической, но и национальной. В то время, как в состав редакции милюковской газеты входили многочисленные русско-еврей­ские журналисты, на страницах правого «Возрождения» (за исключением, впрочем, И. М. Бикермана) еврейские имена, как правило, никогда не появлялись. В некоторые периоды острой полемики между «Последними Новостя­ми» и «Возрождением», в особенности, когда газету эту редактировал Ю. Семенов, орган правой русской эмигра­ции не гнушался антисемитских выпадов против еврейских сотрудников милюковской газеты. Антисемитские фелье­тоны были особой специальностью бывшего нововременца А. Ренникова.

История антисемитской печати в русской эмиграции никогда не была обстоятельно изучена, и об этом можно только пожалеть. Белградское «Вечернее Время» А. Суво­рина, «Возрождение» периода Ю. Семенова, не говоря уже о гитлеровских изданиях на русском языке во время второй мировой войны, дали бы интересный материал для изучения антисемитизма в его довольно примитивной фор­ме. Следует отметить, что после второй мировой войны открытое проявление антисемитизма даже в крайне-пра­вой русской печати становится порой признаком дурного тона.

«Последние Новости» были основаны в начале 1920 года петербургским присяжным поверенным М. Л. Гольд­штейном. Финансирование газеты принял на себя М. С. Залшупин. Через год «Последние Новости» перешли в ру­ки П. Н. Милюкова и его Республиканско-Демократической Группы. Пока существование газеты не стало прочным, значительное содействие ей в области финансовой оказы­вал М. М. Винавер, — выдающийся юрист, сенатор эпохи Временного правительства и известный еврейский обще­ственный деятель. Он же, при номинальном участии П. Н. Милюкова, основал еженедельный журнал «Звено», редак­тором которого он оставался до своей смерти, в 1926 году. На редакторском посту его заменил М. Л. Кантор. С именем М. М. Винавера было тесно связано существова­ние другого журнала — «Еврейская Трибуна», выходив­шей одновременно на французском и русском языках при ближайшем участии С. В. Познера.

Вокруг «Последних Новостей» сгруппировалась и пле­яда русско-еврейских журналистов. Правой рукой Милюко­ва, секретарем редакции и выпускающим состоял б. сот­рудник «Биржевых Ведомостей» и думский референт «Русского Слова» А. А. Поляков, впоследствии эмигри­ровавший в С. Штаты и играющий аналогичную роль в редакции «Нового Русского Слова». Передовицы и поли­тические статьи писал А. М. Кулишер (Юниус). Иностран­ным отделом заведовал М. Ю. Бенедиктов (Берхин), со­ратник Вл. Жаботинского по линии сионистского реви­зионизма. Постоянное участие в газете принимали: изве­стный специалист по международным вопросам Л. М. Неманов, публицист С. Л. Поляков-Литовцев. Статьи С. Л. Полякова-Литовцева поражали не только заостренной по­литической мыслью, но были безукоризненны с точки зре­ния стилистической, — а ведь С. Л. Поляков-Литовцев родился в еврейском местечке, где в молодости был сторо­жем на кладбище и научился говорить и писать по русски только в 15-летнем возрасте. Регулярно появлялись ста­тьи автора трудов по международному праву Б. С. Миркина-Гецевича (Борис Мирский), специалиста по финан­совым и экономическим вопросам А. М. Михельсона, по­литические статьи С. О. Португейса (он же В. И. Талин и Степан Иванович). Из Лондона писал фельетоны И. В. Дионео-Шкловский и регулярно, раз в неделю, появлялись популярно-научные статьи Ю. Делевского, старого народо­вольца, обладавшего поистине энциклопедическими зна­ниями. Нерегулярно писали в «П. Н.» М. В. Вишняк, П. А. Берлин и др.

Юмористические фельетоны в газете печатали Саша Черный (А. М. Гликсберг), приехавший в эмиграцию с уже всероссийским именем, Вл. Азов (В. А. Ашкенази) и «ко­роль юмористов» Дон-Аминадо (Шполянский), неумоли­мое перо которого в стихах и прозе высмеивало нелепые стороны эмигрантской жизни.

Было бы ошибочно думать, что в редакции «Послед­них Новостей» (как и в других газетах, о которых идет речь в этой статье) преобладал еврейский элемент. В га­зете Милюкова сотрудничали лучшие эмигрантские силы, — И. А. Бунин, Н. А. Тэффи, М. А. Осоргин, К. Д. Баль­монт, А. М. Ремизов, Е. Д. Кускова, кн. С. М. Волконский; русско-еврейские сотрудники играли в газете роль видную, но назвать ее руководящей было бы явным преувеличени­ем. Из других еврейских сотрудников «Последних Ново­стей» отметим Петра Рысса, бывшего сравнительно ко­роткое время помощником редактора, — он ушел из газе­ты из за расхождения с П. Н. Милюковым; С. Г. Сумско­го (Каплуна); библиографа и одного из со-редакторов «Временника Русской Книги» Я. Б. Полонского; С. JB. Познера; пишущего эти строки, дававшего парламентские отчеты и хронику парижской жизни; появлялись иногда рецензии И. М. Хейфеца, б. редактора «Одесских Ново­стей» («Старый театрал»).

В литературном отделе «Последних Новостей» регу­лярно печатались статьи рано скончавшегося Андрея Ле­винсона, большого знатока балета и искусства; рассказы Семена Юшкевича, Вл. Жаботинского и, конечно, М. А. Алданова, — в газете появлялись не только его замечатель­ные очерки, позже собранные в отдельные книги, но и главы его романов. М. А. Алданов был связан с газетой ближе других беллетристов, выполняя даже внутреннюю редакционную работу: в течение ряда лет он, в очередь с М. Ю. Берхиным, делал первую страницу газеты, посвя­щенную политическим и мировым событиям. Работа эта мало соответствовала его писательскому опыту и темпе­раменту, но доставляла М. А. Алданову и не малое мораль­ное удовлетворение, — профессию журналиста он ставил очень высоко.

Регулярно появлялись стихи и проза М. О. Цейтлина (Амари), рассказы и статьи на литературные темы А. Ф. Даманской, статьи о музыке Б. Ф. Шлецера, военные обоз­рения К. М. Шумского-Соломонова. Список сотрудников евреев был бы не полон без имен Л. А. Полонской, архео­лога Т. С. Варшер и карикатуриста М. С. Линского, ко­торый во время оккупации был взят немцами в качестве заложника и расстрелян.

Периодические издания

Значительно меньше сотрудников-евреев было в эс­еровской газете «Дни», перекочевавшей в Париж под ре­дакцией А. Ф. Керенского. Под его же редакцией выходил журнал «Новая Россия», в котором, помимо эсеров, ре­гулярно писали Н. А. Бердяев, Г. П. Федотов, Ст. Ивано­вич, П. Берлин.

В самом значительном «толстом» журнале эмиграции в «Современных Записках», просуществовавших с 1920 по 1940 год, из пяти редакторов — Н. Д. Авксентьева, М. В. Вишняка, А. И. Гуковского, В. В. Руднева и И. И. Бунакова-Фондаминского (трагически погибшего в наци­стской газовой камере) трое были евреями. В 70 книгах «Современных Записок» находим беллетристические про­изведения, статьи на разнообразные темы и воспомина­ния большого числа авторов-евреев. Мы не будем здесь пе­речислять имена сотрудников, — эти имена мы встречаем во всех других русских периодических изданиях демокра­тического лагеря, — от М. А. Алданова и Семена Юшке­вича до О. О. Грузенберга и М. О. Гершензона. В 1938­39 гг. в Париже выходил под редакцией П. Н. Милюкова и М. В. Вишняка другой «толстый» журнал — «Русские Записки», почти одинаковый по составу участников.

Из периодических органов существовал свыше 40 лет, побив рекорды всех других эмигрантских изданий, пере­жил, меняя свое местопребывание — Берлин, Париж и Нью-Йорк — только один «Социалистический Вестник». Другие издания, прерванные войной, уже не возобнови­лись. Навсегда закрылись «Последние Новости». Решаю­щую роль в этом сыграла не только смерть его редакто­ра П. Н. Милюкова в Экс де Бэн, во время войны (1942), но и то обстоятельство, что основные кадры газеты рас­пылились по разным странам. Дом и типография на Мель­ничной улице в Риге, где печаталось «Сегодня», были рек­визированы для нужд советской газеты. Кончились и пе­риодические издания, выходившие в Праге и Берлине. За двадцать лет, прошедших со времени второй мировой войны, в бывшей эмигрантской «столице» Париже, не уда­лось создать ежедневной русской газеты.

«Русские Новости», возникшие в Париже после вто­рой мировой войны, занимают позицию просоветскую и выходят один раз в неделю. Газета имеет более чем ог­раниченный круг читателей. Демократическая, антикомму­нистическая «Русская Мысль» под редакцией С. А. Водова выходит сейчас раз в неделю и пользуется большим успе­хом. Сотрудничают в ней люди разного политического нап­равления и среди них — не мало русско-еврейских лите­раторов.

Обзор был бы не полон, если бы мы не упомянули, что с 1920 года в Париже возникло несколько русских из­дательств. Одним из пионеров в этой области был Я. Е. Поволоцкий, погибший от несчастного случая. О. Г. Зелюк основал издательство, выпускавшее русские и французские книги. Были и другие издательства, выпустившие за пос­ледние 40 лет тысячи книг, альманахов, сборников поэ­зии. В смысле распространения русских книг большую роль сыграл журнал «Иллюстрированная Россия», основанный М. П. Мироновым и позже перешедший в руки б. владель­ца газеты «Приазовский Край» Б. А. Гордона. «Иллю­стрированная Россия» давала в год в виде приложения 52 книжки классиков или произведений эмигрантских пи­сателей.

Прозаики

М. А. Алданов

Из прозаиков старшего поколения, продолжавших свою литературную деятельность в эмиграции, мы уже упомянули Семена Юшкевича, три тома произведений ко­торого вышли в свет незадолго до его смерти в 1927 г. Однако, расцвет литературной деятельности С. Юшке­вича, как и другого писателя — Осипа Дымова, относит­ся ко времени их жизни в России. В эмиграции они писа­ли сравнительно мало и написанное по художественным качествам уступало старым их произведениям.

М. А. Алданов (Ландау) также начал печататься еще в России и по возрасту принадлежал к старшему поколе­нию, но его в основном следует причислить к писателям зарубежным. Он, бесспорно, один из крупнейших русских писателей эмигрантской формации. Перу Алданова при­надлежит около 20 томов. В России он успел выпустить только одну книгу о Толстом и Ромене Роллане и философ­скую брошюру «Армагедон». В эмиграции уже в 35-лет­нем возрасте он обнаружил исключительное дарование исторического романиста. Вслед за «Св. Елена, малень­кий остров» появились его романы «Девятое Термидора», «Чертов мост», «Заговор», «Ключ», «Бегство», «Десятая Симфония», «Пещера», «Начало Конца», «Пуншевая вод­ка», «Могила воина», «Истоки», «Живи как хочешь», «По­весть о смерти», «Бред» и «Самоубийство». Романы Ал­данова охватывают громадную эпоху, — от французской революции 1789 года до наших дней. Каждый роман в отдельности представляет собой самостоятельное, закон­ченное произведение, все они пронизаны общими идеями, связывая далекое прошлое с настоящим.

Характерно, что Алданов выше всех писателей в мире ставивший Толстого и учившийся у него искусству исто­рического романа, очень осторожно обходит в своих про­изведениях эпоху «Войны и Мира», — хотя наполеонов­ского периода ему приходилось касаться в своих книгах. Романы Алданова замечательны не только своим истори­ко-философским содержанием и занимательностью, но и необыкновенной точностью в изложении событий. Алданов был наиболее «европейским» из русских писателей в эмиг­рации и наиболее в их среде образованным. Достаточно сказать, что он окончил физико-математический и юриди­ческий факультеты в Киевском университете, Школу со­циальных наук в Париже и, одновременно с романами, пи­сал и научные труды по химии, высоко расценивавшиеся специалистами. Почти все романы Алданова переведены на иностранные языки (некоторые — на 24 языка).

Алданов обладал обширнейшими знаниями, приобре­тенными в процессе 35-летнего непрерывного и кропотли­вого труда в исторических архивах и библиотеках. По прие­мам своей работы он был очень близок к французскому историку и писателю Ленотру, автору «Старых домов, ста­рых бумаг». Писательский диапазон Алданова был огром­ный: он сочетал в себе качества историка, философа, пси­холога и художника. Романы его являются, по существу, громадной галереей исторических портретов: в них про­ходят Робеспьер и Наполеон, Сперанский и Суворов, Микеланджело и Бетховен, Достоевский и Желябов, Витте и Ленин...

Эта способность к историческому портрету особенно сказалась в книгах, которые многими считаются исклю­чительно ценными в творчестве Алданова: он оставил не­сколько томов замечательных очерков «Земли-люди», «Портреты», «Современники». В этих книгах Алданов про­являет также свое высокое мастерство эссеиста, — он на­писал удивительные психологические и исторические этю­ды таких разных по типу людей, как Пилсудский, Кайо, генерал Пишегрю, Ганди, Де Валера, Черчилль, Клеман­со, Сталин, Гитлер. О трилогии Алданова из современ­ной нам эпохи — «Ключ», «Бегство», «Пещера» — мнения критиков различны. В «Начале конца» показана Европа на­кануне второй мировой войны; в «Живи как хочешь» Алданов дал картину послевоенную, и эти романы внутренне между собой связаны, окрашенные усиливавшимся с го­дами в творчестве Алданова, — чувством обреченности и пессимизма. В романах позднейшего времени события исто­рические являются только фоном, своего рода декорацией, перед которой движутся живые и знакомые нам люди. Как правило, женские типы удавались писателю меньше муж­чин, — его Муся Кременецкая, Надя «Начала Конца» и также Надя в «Живи как хочешь» — холодноваты и не­убедительны. Умные, философствующие старики в рома­нах Алданова куда интереснее его «фатальных» женщин; изображение человеческих страстей мало поддается раци­оналистической натуре писателя.

Может быть, поэтому настоящего Алданова надо ис­кать в его философской книге «Ульмская ночь», которую он считал самой своей значительной и удавшейся, — в мо­менты откровенности со свойственным ему пессимизмом Алданов говорил друзьям, что, вероятно, от него останет­ся только одна эта книга. Посвященная «философии слу­чая» «Ульмская ночь» является как бы послесловием к историческим романам Алданова: случай объясняет все, что происходит в мире — он нарушает все расчеты, планы и законы. Алданов все прочел и все знал, все запомнил, а то, что запомнить не было возможности, тщательно заносил своим бисерным почерком в одну из записных книжек. По­сле смерти писателя по его завещанию все эти записи, результат гигантского труда, были уничтожены, — Алда­нов не хотел, чтобы чужие люди рылись в его «писатель­ской лаборатории».

Он был не только интересным, но и самым любимым эмигрантским писателем. Выход каждой новой его книги был большим литературным событием. Когда М. А. Ал­данова начнут издавать и читать в России, — его «откры­тие» будет подлинным праздником для русского читателя и по ту сторону занавеса.

* * *

Число русско-еврейских прозаиков в эмиграции не ве­лико. К той же возрастной группе, что Алданов, принад­лежал и М. О. Цетлин (Амари) — незаурядный писатель и поэт. Его перу принадлежат книги «Декабристы», «Пя­теро и другие», посвященный «могучей кучке» и современ­никам Мусоргского и Чайковского, сборник стихов «Кровь на снегу». Редко какое-либо литературное начинание в Париже в двадцатых годах начиналось без непосредствен­ного участия М. О. Цетлина и его жены, общественной деятельницы М. С. Цетлиной. Парижский их дом на Рю де Пасси был литературным и артистическим салоном, где у этих меценатов, можно было встретить Фундаминского-Бунакова и Бориса Савинкова, Бунина и Куприна, Алдано­ва, Зайцева, Бальмонта, молодых поэтов, художников и композиторов.

Андрей Левинсон, сотрудничавший одновременно и в русской, и во французской печати, выпустил несколько ценных книг о балете и среди французов считался в об­ласти искусства авторитетом. Специалистом в области театра и балета был Анатолий Шайкевич, а в области му­зыки Б. Ф. Шлецер. В С. Л. Полякове-Литовцеве ода­ренный журналист уживался с беллетристом. Он написал роман на еврейский исторический сюжет «Саббатай Цеви» (Мессия без народа) и совместно с П. П. Потемкиным пьесу «Дон Жуан, супруг смерти». В литературных кру­гах не было секретом его тесное сотрудничество с Ф. И. Шаляпиным по книге «Маска и душа».

Над численно небольшой группой эмигрантских фи­лософов возвышается Лев Шестов (Шварцман), автор многочисленных литературных и философских исследова­ний о Достоевском, Ницше и Толстом, — последнего он лично знал. Шестовым изданы заграницей книги «Власть ключей», «На весах Иова» («Странствование по душам»), «Афины и Иерусалим», труд на французском языке о Кьеркегоре. Шестов был хорошо известен на Западе. Во Франции, в частности, он оказал большое влияние на мно­гих современных философов, на направление, приобретшее популярность под именем экзистенциализма.

Список русско-еврейских беллетристов «молодого» по­коления совсем уж не велик. Чисто эмигрантским писа­телем был Юрий Фельзен (Н. Б. Фрейденштейн) погиб­ший от руки наци во время оккупации, при попытке пе­рехода франко-швейцарской границы. Перу его принад­лежали романы «Обман», «Счастье» и «Письма о Лермон­тове», — книги, написанные под влиянием Пруста и, в зна­чительной степени, имевшие характер литературного экс­перимента.

Сложным в литературном отношении явилось и твор­чество В. Яновского, автора нескольких романов, печатав­шихся в «толстых» журналах и вышедших отдельными изданиями. «Колесо», «Мир», «Любовь вторая» и «Порта­тивное бессмертие», — романы большей частью на эмиг­рантские темы, с чрезвычайно натуралистическими описа­ниями, но с «миллионами терзаний» и размышлениями на высокие темы.

Пишущий эти строки Андрей Седых выпустил в эмиг­рации 13 книг, из которых три тома — рассказы на эмиг­рантские темы («Сумасшедший Шарманщик», «Звездоче­ты с Босфора» и «Только о Людях») и одна — литера­турных воспоминаний «Далекие, близкие», посвященных Бунину, Куприну, Алданову, Рахманинову, Шаляпину и др. В 1965 году Андрей Седых выпустил книгу об Израиле «Зем­ля обетованная», вышедшую в 1967 г. также на английском языке.

Закончим эту часть обзора сатириками-юмористами. Наиболее популярным в эмиграции юмористом и фельето­нистом был уже упомянутый Дон Аминадо (А. П. Шполянский), начавший свою карьеру еще в России в «Сатири­коне» вместе с Аркадием Аверченко. За рубежом он выпу­стил ряд книг — «Дым без отечества», «Наша маленькая жизнь», «Смех в степи» (по-французски, с предисловием Мориса Декобра), «Накинув плащ», «Нескучный сад», и «Пуант дэ Фэ» (по-французски, с предисловием Тристана Бернара, который высоко ценил Дон Аминадо). Незадол­го до смерти он опубликовал автобиографию, книгу кра­сочных воспоминаний «Поезд на третьем пути».

Другой рано скончавшийся юморист А. М. Гликсберг входит в историю русской литературы под именем Саши Черного. Когда-то вся Россия твердила наизусть его «Спи мой мальчик, спи мой чиж...». В эмиграции он про­должал много писать и издал несколько сборников рас­сказов, стихов и сказок, из которых особенно следует упо­мянуть «Солдатские сказки» и «Остров Сокровищ». Пос­ле Бунина, он был вторым писателем-эмигрантом, кото­рого «реабилитировали» и начали издавать в СССР.

В категории юмористов-сатириков, выдвинувшихся уже в Америке, следует назвать очень популярного у чи­тателя Аргуса (М. К. Айзенштадта), автора книг «Восточ­ный герой» (поэма о Сталине), «Полусерьезно, полушутя» и по-английски «Москва на Гудзоне» и «Милый прохо­димец».

Поэты

Число русско-еврейских прозаиков в эмиграции не ве­лико; зато список эмигрантских поэтов обширен. Многие из них покинули Россию в юном возрасте, а некоторые еще детьми. Несмотря на это, молодое поколение дало не мало одаренных поэтов, духовные истоки которых лежат проч­но в России и в русской культуре.

Одним из ярких дарований среди молодых поэтов был Довид Кнут, в творчестве которого всегда чувствовался «особенный, еврейско-русский воздух». И по тематике своей Кнут больше других поэтов связан с еврейством и с Израилем, которому он посвятил, особенно в последний период свой жизни, много стихов.

В Париже, где Довид Кнут жил до войны, тяжким трудом зарабатывая себе хлеб насущный, он выпустил не­сколько книг стихов, которые обратили на него внимание литературных кругов и критики. Первая книга носила не­сколько странное с точки зрения грамматической название «Моих Тысячелетий».

Вслед за этой книгой, проникнутой атмосферой Биб­лии, Довид Кнут выпустил «Вторую книгу стихов», «Па­рижские ночи» и «Насущная любовь». Временно ветхозавет­ные темы уступили место темам парижским, — любви, одиночеству, смерти. Во время оккупации Довид Кнут с женой, Ариадной Скрябиной (дочерью композитора) уча­ствовал в движении сопротивления и жена его, перевозив­шая группу еврейских беженцев в Швейцарию, была схвачена и расстреляна немецким патрулем на границе. После войны Довид Кнут выпустил книгу о евреях — уча­стниках «Резистанса». В 1949 году вышел сборник его изб­ранных стихов. Довид Кнут поселился в Израиле, начал писать на новом для него языке и вскоре умер, не успев дать всего, чего вправе был ожидать от него читатель.

Юрий Мандельштам выпустил четыре сборника сти­хов: «Остров», «Верность», «Третий час» и «Годы» и кни­гу литературных статей «Искатели». Судьба его была тра­гической. В 1942 году немцы его арестовали и отправили на Восток, где он погиб, вероятно, в одном из нацист­ских лагерей.[48]

К этому же поколению принадлежит Георгий Раевский (Георгий А. Оцуп), брат Николая Оцупа, поэта, друга Гуми­лева. Часто звучат еврейские ноты в поэзии Софии Прегель, выпустившей пять сборников стихов: «Разговор с па­мятью», «Солнечный произвол», «Полдень», «Встреча», «Берега». В 40-х гг. во время второй мировой войны С. Ю. Прегель редактировала и издавала в Нью-Йорке журнал «Новоселье».

К так называемой «парижской школе» поэтов примы­кают Александр Гингер, за 30 лет, выпустивший «Свору верных», «Преданность», «Жалобы и торжество» и «Весть». Его жена, Анна Присманова, скончалась в Париже в 1961 году, оставила после себя книги «Тень и тело», «Близнецы», «Соль», «Вера».

Список трагически погибших поэтов будет не полон без имени Михаила Горлина и его жены Раисы Блох. Оба они и их ребенок погибли от рук наци. Раиса Блох выпустила два сборника — «Мой город» и «Тишина», не успев дать всего, чего от нее можно было ждать. Горлин выпустил на немецком языке оригинальную работу о Гофмане. Группа друзей после их гибели опубликовала посмертную книгу их «Избранных стихотворений».

Из поэтов старшего поколения следует выделить Алек­сандра Биека, дебютировавшего уже в начале века в рус­ских журналах («Золотое Руно» и др.). В 1919 г. он вы­пустил в Одессе книгу переводов из Рильке, дополненную в новом издании 1960 г. в Париже и издал новый сборник стихов «Свое и чужое».

Закончим список несколькими именами, одинаково из­вестными в Париже и в Нью-Йорке: Ирина Яссен содей­ствовала созданию во Франции издательства «Рифма», в нем вышли два десятка сборников разных поэтов. Перу Ирины Яссер принадлежат сборники «Земной Плен», «Ла­зурное око», «Память сердца», «Дальний путь» и сборник «Посмертные стихи», выпущенные уже после ее кончи­ны. Зинаида Троцкая, автор трех лирических сборников стихов, из которых последний по счету «Вполголоса» вы­шел в Нью-Йорке. Евгений Шах выпустил «Семя на камне» и «Городская Весна». Две русско-еврейские поэтессы жи­вут сейчас в Вашингтоне: Кира Славина («Бумажные кры­лья») и Гизелла Лахман («Пленные Слова», «Зеркала»), поэзия которых отличается лиризмом и мечтательностью.

«Новое Русское Слово»

Оккупация Парижа гитлеровской армией в июне 1940 года нанесла смертельный удар русским газетам и изда­тельствам во Франции. Париж, игравший роль «столицы» русской эмиграции, перестал существовать. Последствия этого удара сказываются до нашего времени, — из-за от­сутствия журналистов и массового читателя в Париже до сих пор не удалось создать ежедневной русской газе­ты такого информационно-политического и общественно­го типа, какими были «Последние Новости».

С 1940 года из Франции начался новый массовый исход эмиграции, — сначала в свободную зону Франции, а затем за океан, в С. Штаты, куда новоприбывшие в 1941 и 1942 году принесли много свежих литературных сил.

В Нью-Йорке они нашли «Новое Русское Слово», издателем которой с 1920 года был В. И. Шимкин, актив­ный и инициативный человек с общественной жилкой, при­ехавший в С. Штаты еще в 1907 году. В газету он вложил все свои сбережения. В момент одного из кризисов, когда газета была накануне закрытия, В. И. Шимкин обратил­ся к молодому тогда журналисту М. Е. Вейнбауму, кото­рый уже работал в разных органах русской печати в Нью-Йорке и предложил ему стать редактором «Нового Рус­ского Слова» и быть его компаньоном. М. Е. Вейнбаум вошел в 1922 г. в газету, с которой затем связал свою жизнь и которую постепенно превратил во влиятельный русской-американский орган печати с разнообразным и об­ширным составом сотрудников. В своей книге «На разные темы», вышедшей в 1956 году, М. Е. Вейнбаум не без юмо­ра характеризовал старое «Русское Слово»: ... «Русское Слово» никому не подражало и было совершенно само­бытным явлением. Газету часто критиковали, и было за что; над ней подшучивали, и не всегда без основания. Но она пускала корни и завоевывала читателя».

К приезду парижской эмиграции в 40-х годах в га­зете работала старая группа сотрудников: Лев Камышни­ков, опытный журналист, бывший редактор одесского «Ут­ра»; поэт и переводчик Александр Браиловский; писавший фельетоны, стихи и составлявший первую страницу Ар­гус (М. К. Железнов); регулярно помещал свои статьи на медицинские темы д-р В. С. Вайнберг; в состав редакции входили также В. Д. Крымский (В. Гейман) и М. А. Штерн. Передовиком был приехавший из Европы б. соредактор пражской «Воли России» видный с. р. В. И. Лебедев, кото­рого затем заменил А. Ю. Рапопорт, писавший в «Последних Новостях» под псевдонимом Л. Торопецкий, и сотрудничав­ший в «Н. Р. Слове» под псевдонимом В. Ленат.

С 1941 г. список сотрудников начал быстро расти. Приехал из Парижа и вошел в состав редакции Андрей Се­дых (Я. М. Цвибак); начал печатать свои фельетоны С. Л. Поляков-Литовцев; приехал из Франции один из столпов «Последних Новостей» А. А. Поляков, немедленно пригла­шенный на пост помощника редактора. В газете стало ре­гулярно появляться имя М. А. Алданова, который продол­жал свое сотрудничество в «Новом Русском Слове» до са­мой смерти. Его последний роман «Самоубийство» и был опубликован полностью в «Нов. Русск. Слове». В состав постоянных сотрудников вошел вскоре публицист Г. Я. Аронсон, писавший в «Социалистическом Вестнике», «Но­вом Журнале» и «За свободу». Был приглашен на работу В. И. Гессен, автор книги «Герои и предатели», ранее сот­рудничавший в берлинском «Руле».

Статьи на юридические темы пишет в газете М. Л. де Бранзбург; появились знакомые по Европе имена публи­циста и критика Леонида Галича (Л. Е. Габриловича), А. Ю. Раппопорта, еще сотрудничавшего во «Власти Народа» в Москве и ставшего передовиком газеты, историка и пуб­лициста П. А. Берлина, музыковеда И. С. Яссера, А. А. Гольденвейзера, С. Л. Кучерова, Г. И. Альтшулера, унасле­довавшего от своего покойного отца (друга Л. Н. Толсто­го и А. П. Чехова) двойной талант — врача и писателя. Ценные статьи из Израиля присылает Ю. Б. Марголин, автор трагической книги «Путешествие в страну Зека». К списку постоянных сотрудников нужно прибавить уже наз­ванных выше И. М. Троцкого и Гершона Света.

С начала сороковых годов в газете начали сотруд­ничать видные евреи-меньшевики и эс-эры — Б. Двинов, С. М. Шварц, Д. Ю. Далин, Р. А. Абрамович, С. М. Соло­вейчик, Д. Н. Шуб, М. В. Вишняк, — эти же имена мы встречаем и на страницах «Нового Журнала». Это — очень характерное явление для зарубежной печати, начиная с эпохи второй мировой войны: при довольно большом раз­нообразии печатных органов и их политических и общест­венных направлений, мы встречаем почти повсюду одних и тех же сотрудников. Множество общих сотрудников можно найти у «Нового Русского Слова», «Русской Мыс­ли» в Париже, «Нового Журнала» и «Социалистического Вестника». Общий либеральный демократический дух этих изданий определяет, естественно, и состав сотрудников.

Говоря о «Новом Русском Слове», мы, естественно, назвали только главных сотрудников-евреев. Действи­тельный список сотрудников очень велик, как велик и «диапазон» газеты. Демократическое «Новое Русское Сло­во» (выражение «демократическое» применяется здесь не в его американском, а русском смысле) широко открывает свои столбцы для людей разных политических взглядов. Эта политика, установленная М. Е. Вейнбаумом и чуж­дая, по существу, более сектантски выраженной русской журналистской традиции, не всегда встречает пра­вильную оценку и понимание со стороны читателей. Но за полвека своего существования «Новое Русское Слово» выросло в солидную, распространенную газету, заслуги которой в деле разоблачения коммунистического режима и воспитания широких кругов русской эмиграции в духе демократических идей, очень велики.

«Толстые» журналы, альманахи и пр.

Вместо прекратившихся в Париже «Современных За­писок» (всего вышло 70 номеров этого замечательного журнала) в 1942 году в Нью-Йорке М. О. Цетлиным был основан «Новый Журнал», в котором ближайшее участие принял М. А. Алданов. С № 5 редактировали «Новый Жур­нал» М. О. Цетлин и профессор истории М. М. Карпович, а после кончины основателя в 1945 г., единоличным ре­дактором стал М. М. Карпович. После смерти М. Карпови­ча в 1959 г. журнал выходил под коллективной редакцией Р. Б. Гуля, Ю. П. Денике и Н. С. Тимашева, а в последние годы под единоличной редакцией Романа Гуля. Не станем перечислять имена русско-еврейских сотрудников «Ново­го Журнала», — в составе редакции сейчас евреев нет, — ив публицистическом, и в литературном, и в отделе стихов имена сотрудников евреев неизменно повторяют­ся, и нам уже хорошо знакомы.

В 1953 году М. С. Цетлина начала издавать чисто ли­тературный журнал «Опыты», который редактировал вна­чале Р. Н. Гринберг, а затем Ю. П. Иваск. С 1960 года Р. Н. Гринберг приступил к изданию альманаха «Воздуш­ные Пути». В первых пяти выпусках много внимания бы­ло уделено писателям, оставшимся в России: Осипу Ман­дельштаму, Борису Пастернаку, Анне Ахматовой и И. Ба­белю. В «Воздушных путях» появились их произведения, до сих пор неизвестные читателю в Сов. России.

После второй мировой войны в Европу и в С. Штаты проникла из Советской России численно весьма значитель­ная волна новой русской эмиграции. Эта эмиграция, боль­шей частью сложившаяся в Сов. России, изголодавшаяся по свободному слову, быстро внесла некоторое оживление в зарубежную литературную жизнь. Благодаря неожиданно­му приливу нового, массового читателя, окрепло положе­ние и старых эмигрантских газет и изданий. Преимуще­ственно в Германии появились литературно-общественные журналы, в которых руководящую роль играют предста­вители новой, «дипийской» эмиграции; число русско-еврей­ских писателей, принимающих в них участие, довольно ог­раничено.[49] Удивляться этому не приходится, если вспом­нить трагическую историю исхода этой новейшей эми­грации — через германские лагеря, где евреев немедленно истребляли или добровольно уходившей из России вместе с отступавшими гитлеровскими армиями. Евреям в этом исходе не было места.

Сравнительно небольшое число русско-еврейских пи­сателей постепенно перешли с русского на иностранные языки и превратились в писателей французских или аме­риканских. Речь тут идет не о таких писателях, как М. А. Алданов, Андрей Левинсон, М. Л. Слоним или Лев Шестов, книги которых переводились на многие языки и которые хорошо известны на Западе, — они всю жизнь продолжа­ли писать и думать по-русски.

В качестве примера абсолютного перевоплощения можно назвать французского писателя и члена француз­ской Академии Жозефа Кесселя, которого пишущий эти строки помнит еще начинающим русским журналистом. В начале 1922 года в редакцию «Последних Новостей» к П. Н. Милюкову явился молодой очень крепкий физически чело­век, — было в его внешнем виде нечто бычье. «Джеф» долго не удержался. Он уже в эти годы начал терять чувство русского языка и его парижские очерки из рус­ской жизни казались переводом с французского. Думаю, именно из этих первых бытовых очерков родилась у Кес­селя впоследствии идея «Княжеских ночей», — роман и, в особенности, фильм, принесший ему впоследствии нема­лую славу и деньги. По-настоящему вошел он во француз­скую литературу после романа «Экипаж», за которым по­следовали десятки других ярко и сильно написанных книг.

В 1929 году французская критика и широкая чита­ющая публика обратила внимание на писательницу Ирину Немировскую, первый роман которой «Давид Гольдберг» ярко рисовал среду русских евреев, из которой вышла сама романистка. Немировская выпустила затем ряд книг («Бал», «Пешка на шахматной доске», «Джезабель»). Она погибла в депортации. Преждевременно сошла со сце­ны талантливая поэтесса Ася Ласэнь, выпустившая книгу стихов «Деревенский идиот» и два романа. Выдвинулся во французской литературе после войны Ален Боске, сын поэта Александра Биека. Боске (Анатолий) родился в Одессе в 1919 г., обучался в Бельгии, окончил Сорбонну. Автор сбор­ников стихов, ряда романов «Полное затмение», «Ни обезья­на, ни Бог», «Мексиканская исповедь» и др., сотрудник ряда периодических изданий.

Отметим представителей «новой школы» Наталию Саррот, беллетристку Жюльетт Пари и ее сестру Нину Гурфинкель. Следует отметить Л. В. Полякова, посвятив­шего себя исследованиям гитлеризма («Евреи во Франции во время оккупации», «История антисемитизма» и др.).

В области журналистики выделилась Елена Гордон (жена главного редактора самой распространенной фран­цузской газеты «Франс Суар» Пьера Лазарева). Елена Гор­дон — журналистка «по наследству», она — дочь изда­теля и редактора нескольких журналов Б. А. Гордона. Еленой Гордон основан еженедельный ренский журнал «Эль», пользующийся во Франции громадным успехом. Среди больших французских журналистов русско-еврей­ского происхождения отметим также Мишеля Гордо и Г. Александрова, автора 14 книг на французском и англий­ском языках, сотрудника еженедельника «Кандид».

Можно привести немало имен русско-еврейских пи­сателей, вошедших в американскую литературу или сот­рудничающих в С. Штатах в печати на идиш, — в первую очередь, конечно, Абрама Кагана, долголетнего редактора «Форвертса» и автора книги «Карьера Давида Левинско­го». имевшей большой успех на английском книжном рын­ке. Типичный русско-еврейский интеллигент А. Каган ши­роко открыл столбцы своей самой большой еврейской га­зеты в мире для писателей и журналистов из среды русской эмиграции, для многих русских и иностранных писателей не только евреев, но и неевреев.

Отметим в заключение ряд исследований, посвящен­ных положению русских евреев в Сов. России и вышедших на русском и других языках, принадлежащих перу С. М. Дубнова («Книга жизни»), киевские воспоминания А. Голь­денвейзера, исследования Я. Д. Лещинского, С. М. Шварца, Г. Я. Аронсона на еврейском, русском и английском, а так­же сборники «Еврейский Мир» (1939 и 1945) и 2 тома «Книги о русском еврействе» (1960 и 1967).

И. ЛЕВИТАН. РУССКИЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА В 1920-Х ГГ. В БЕРЛИНЕ

В годы, последовавшие за окончанием первой мировой войны, Берлин стал крупным центром русской культуры и, в частности, русского книгоиздательского дела. По вос­поминаниям И. Эренбурга об этой эпохе, за один год в Бер­лине было зарегистрировано не менее семнадцати новых книгоиздательских фирм, а по статистическим данным в 1922-м году все эти русские издательства выпустили в свет больше русских книг и изданий, чем в тот год было выпущено в Германии немецких. Большинство кни­гоиздателей и книготорговцев были евреи. Эта кипучая деятельность имела целый ряд причин — порожденную инфляцией конъюнктуру, наплыв русской эмиграции, но­вые рынки для русских книг в Прибалтике, Бессарабии, и Польше и многое другое. Думается, что она заслужи­вает быть отмеченной в сборнике, посвященном еврейству послереволюционной эпохи.

В памяти пишущего эти строки жив тот день в на­чале двадцатых годов, когда берлинское издательство И. П. Ладыжникова получило от одного из своих покупателей письмо примерно следующего содержания: «Многоуважа­емый господин Ладыжников, прилагаю чек на... марок и прошу выслать только что выпущенные в свет тома со­чинений Гоголя, Тургенева и Достоевского. Пользуюсь слу­чаем выразить мою бесконечную радость по поводу того, что существует Ваше русское дело, которое свободно от еврейского засилья и трудится на ниве русской культуры, издания русских классиков и достойных сочинений рус­ских писателей» и т. д.

Я ответил автору этого письма, что Иван Павло­вич Ладыжников, бывший одним из основателей фирмы в начале века, еще до войны вышел из издательства, и что оно с тех пор принадлежало Борису Николаевичу Рубин­штейну (погибшему впоследствии в газовых камерах на­цистов) и, увы, руководящую роль играют... евреи.

Действительно, издательство Ладыжникова, старейшее в Берлине, под руководством евреев занималось распро­странением русской культуры, изданием классической и современной литературы, выпуском научной библиотеки (Библиотеки современного знания) типа Teubner Bucherei (в сотрудничестве с этим известным издательством), пере­водом русских литературных и театральных произведе­ний на немецкий язык и организацией постановок русских пьес на немецкой сцене («Живой труп», «На дне», «Тот, кто получает пощечины», «Мысль», «Не убий», с участием Рейнгарда, Барновского, Мейнгарда, с участием Моисеи, Вегенера, Орской и др.).

В самом начале 20-х годов в Берлине появился че­ловек исключительного художественно-издательского фор­мата — Александр Эдуардович Коган. За свою сравни­тельно короткую деятельность в Германии он приобрел огромное влияние не только в русских, но и в германских профессиональных кругах. Лучшие немецкие типографы учились у него, как надо печатать художественные изда­ния, а лучшие немецкие издательства учились, как надо оформлять и издавать книги. Коган выпустил 14 номе­ров журнала «Жар-Птица», ничем не превзойденных ни до, ни после.

В Берлине занял свое место и продолжал начатую в России славную издательскую деятельность также Семен Абрамович Ефрон, один из представителей семьи, обога­тившей русскую культуру еще поныне поразительно на­дежным, богатым и многосторонним энциклопедическим словарем. Издательство Ефрона выпустило в Берлине под изящной маркой (решетка Летнего сада) книги Бельше, Даутендея, Вегенера и др. наряду с сочинениями русских авторов.

На берлинском горизонте широко развернулось изда­тельство «Слово», возникшее уже в 1919 году. Половина паев принадлежала известному немецкому издательству Ульштейн, а другая половина — русско-еврейской группе. Это книгоиздательство возглавлялось И. В. Гессеном и А. И. Каминской. Членом Правления был Б. И. Элькин. Изд-во «Слово» имело огромные заслуги по выпуску се­рийных русских классиков, а также ряда отдельных рус­ских трудов, представлявших собой исключительный ин­терес, как, например, мемуаров С. Ю. Витте, писем Алек­сандры Феодоровны к Николаю II, историко-философской книги Г. А. Ландау «Сумерки Европы», многочисленных томов «Архива русской революции» и др.

В 1921 году группа, образовавшая издательство «Сло­во», совместно с Ульштейном создала книжное дело — фирму «Логос». А русскую группу в «Логосе» представлял Я. Г. Фрумкин. «Логос» немало содействовал распростра­нению русского печатного слова во все углы мира, где толь­ко ни находились русские читатели. Крупную роль в распро­странении русской книги играл, кроме Ладыжникова и «Логоса», также магазин Закса «Москва».

В Берлине обосновался также один из замечательных самородков-энтузиастов русской культуры — Зиновий Исаевич Гржебин. Человек астрономических планов, из­датель такой библиофильской жемчужины, какой являет­ся его трехтомное издание в малом формате на рисовой бумаге «Образов Италии» П. П. Муратова, чудесной «Пер­вой любви» Тургенева с иллюстрациями Конашевича, серии мемуаров исторического и политического характера (Н. Суханова, П. Аксельрода, Ю. Мартова, В. Чернова, В. Войтинского и др.), огромных томов физики Хвольсона, и издатель — в неосуществившихся мечтах — всех сок­ровищ мировой литературы.

Объединившиеся в Берлине издательства «Петрополис» и «Обелиск», принадлежавшие профессорам Я. Н. Блоху и А. С. Кагану, завоевали заслуженную репутацию высо­кокультурного предприятия, неизменно проявлявшего боль­шой вкус в выборе материала и его книжном оформлении.

Те же запросы высокого вкуса и художественная стро­гость в оформлении характеризовали авангардное изда­тельство Вишняка — «Геликон».

Издательство «Эпоха» также под руководством од­ного из энтузиастов книжного дела С. Г. Каплуна-Сумского, выпустило тщательно подготовлявшиеся сборники с произведениями Андрея Белого и других современников.

Д. Н. Левин основал в сотрудничестве с А. Г. Левенсоном, И. В. Постманом и К. С. Лейтесом, книжный склад «Образование» и издательство «Огоньки», а С. Л. Кучеров — издательство «Мысль», которое, по примеру немецкой карманной библиотеки «Реклам», выпустило серию дешевых книг малого формата (Книга для всех»).

Медицинское издательство Цейтлина выпускало со­лидные специальные труды, отвечавшие определенному спросу на тогдашнем русском рынке.

Издательство «Грани» (А. Цацкис) специализировалось на пестрых по содержанию сборниках, сочетавших поучи­тельное, занимательное и ценное.

Было в Берлине и Украинское Книгоиздательство Оренштейна, которое выпустило на русском языке ряд очень нуж­ных в то время школьных учебников по арифметике, гео­метрии, истории и другим предметам.

Отметим также высокохудожественное русско-еврей­ское книгоиздательское дело Зальцмана, выпустившее в свет ряд сборников еврейских легенд, составленных поэ­том X. Н. Бяликом, и других книг, гармоничных по подбору шрифтов, полиграфической технике, иллюстрациям, бумаге и переплетам изданий, а затем и библиофильское книготор­говое предприятие «Россика» Ю. С. Вайцмана, специализи­ровавшееся на редких антикварных русских изданиях и об­служивавшее знаменитых коллекционеров, в том числе С. П. Дягилева.

Говоря о русских книжных магазинах, надлежит упомя­нуть о «Книжном Салоне», душой которого были скончав­шиеся в Париже М. П. Кадиш и Г. Б. Забежинский вместе с В. Р. Гиршфельдом.

Фиксируя этот кратковременный эпизод оживления в русском книжном деле, мы должны тут же отметить, что со времени введения твердой валюты в Германии все эти начинания стали хиреть и довольно скоро, за немногими иск­лючениями, прекратились...

У меня нет сохранившихся записей, которые могли бы гарантировать полноту настоящей беглой сводки. Все вышеизложенное воссоздано по памяти и, конечно, неиз­бежны пробелы, которые для меня будут источником огор­чения. Но и восстановленного по памяти достаточно, чтобы в должной перспективе закрепить право русско-еврей­ской эмиграции на место в истории русского книжного дела за рубежом в годы после первой мировой войны.

Загрузка...