Когда дождь и ветер стучат в окно

Первая глава ЛЕЙНАСАР СЫТ ПО ГОРЛО

Двухэтажный дом на улице Дартас, полуобвалившиеся дровяные сарайчики и каретник вдовы ломового извозчика Залениека прикрывала майская зелень. Клен, который зимними ночами стучал голыми сучьями в окно, теперь приветливо протягивал свои нарядные ветви в комнату Ансиса Лейнасара.

Эта необычная весна 1944 года ничего не изменила в жизни старого дерева. Зато жизни Лейнасара грозят серьезные перемены. Чаще прежнего ему приходится думать о завтрашнем дне. Но разве он всю свою двадцатишестилетнюю жизнь не думал только о себе? Однако сегодня узлы затягиваются туже и сложнее. Если до сих пор любой исход событий мог оказаться для него лишь более или менее благоприятным, то теперь в игру вмешиваются силы, угрожающие его жизни. От этих сил надо уйти. Уйти во что бы то ни стало.

Откуда-то со стороны парка «Аркадия» долетали звуки патефона — немецкая песенка «Вечером на лужайке». Обычно, услышав ее, Ансис охотно начинал подпевать. Песенка нравилась ему. Но сегодня мелодия казалась противной. Он выдернул из розетки шнур электрического паяльника, швырнул в сторону деталь, порывисто встал и захлопнул окно. Песенка заглохла, словно патефон накрыли подушкой. Работать не хотелось. Какой теперь смысл работать? Ну, не получил булочник Кедер починенного приемника, а он, Лейнасар, — обещанных пяти белых булок. И все. Две булки все равно пришлось бы отдать мастеру Кербитису: он ведь знает, что провода и лампы украдены на «Телефункене».

Первыми пришли студенты-механики Альфред Ола и Вилис Кронкалн. Альфред, бледный, сухопарый, неврастеничный юноша, был мрачен и даже не поздоровался. Он устало опустился на диван, взял со стола пухлый роман Людвига Ганхофера «Обитель святого Мартина» и стал разглядывать на обложке монаха, похожего на Христа.

— Неплохая жизнь была у такого монаха семьсот лет назад: не гнали его черт знает куда и не собирались пушечными ядрами долбать, — сказал он.

— В наше время пушки не ядрами стреляют, а снарядами, — поправил его коренастый и подвижный Вилис, уже успевший обследовать всю комнату Лейнасара. — Ансис даже работает! — воскликнул он, потрогав еще не остывший паяльник.

— Да, таким работягам всегда лучше, они не думают, — проворчал Альфред.

— Но теперь и с меня хватит, — Лейнасар хмуро смотрел на ветви клена, — сыт по горло!

Вилис не успокаивался.

— Ты адвокату телефонный аппарат починил?

— Починил.

— Сало получил?

— А тебе что?

— Клади на стол.

— Съел.

— Клади на стол, если совесть есть, а то я забыл, как сало выглядит.

В другой раз этот довод на Лейнасара не подействовал бы: он обычно ни с кем не делился добытым. Долговязый Ансис нехотя склонился над столом, выдвинул ящик и достал тщательно завернутый пакет. Вилис проворно шмыгнул в кухню и сразу вернулся с краюхой хлеба.

Когда явились и другие два студента — математик Петерис Лобинь и юрист Янис Кеманис, те тоже жадно набросились на копченое сало.

Лейнасар понимал, что сала ему все равно не спасти, и помалкивал. И поэтому еще труднее было сдерживать накопившееся за день раздражение.

— Дающему воздастся сторицею, — насмешливо утешал его Вилис.

— Не дурачься, лучше скажи, почему дезертира нет.

— На то он и дезертир — темноты, наверное, дожидается.

— До темноты нам надо разойтись! — отрезал Ансис.

— Так начнем без него, — сказал Кеманис, вытирая рот.

— У него письмо, — возразил Альфред.

Лейнасар ничего не ответил. Только зашагал по комнате.

Долго ему шагать не пришлось. Трижды постучали в дверь. Вошел тощий юноша с бледным, изнуренным лицом и нервно подергивающимися губами.

— Вот и дезертир явился, — сказал Вилис.

— Не болтай! — оборвал его Лейнасар. — Садись, Эрнест.

Тот сел и поднял воротник потрепанного плаща, словно ему было холодно.

— Снимай пальто или хотя бы воротник опусти. Тут тебя никто не ловит, — проворчал Вилис.

— Может быть, разденешься? — сдержанно спросил Лейнасар.

— Нет.

Лейнасар отодвинул стул и уселся по другую сторону стола. Все остальные оказались перед ним. Этим как бы подчеркивалось, что совещание ведет он. Так и было на самом деле. И не только теперь. Когда юноши собирались, ими верховодил Лейнасар. И не потому, что он старше остальных или ростом намного выше. Лейнасар человек самостоятельный — сам зарабатывает, опытнее и смышленее своих приятелей. Ансис с ними не очень считался. Если они хотели с ним ладить, то должны были подчиняться. А ладить с ним хотелось. С Лейнасаром они чувствовали себя как-то уверенней. Ансис помогал студентам, зависевшим от семьи, университета, квартирной хозяйки. Исключением был шофер Эрнест Лагат. Но тот примкнул к этой компании совсем недавно. Привел его Петерис, дальний родственник шофера. Остальные пять были знакомы между собой с первого лета оккупации — они тогда ежедневно встречались на берегу Даугавы, около старых полузатонувших плотов, где хорошо было купаться.

Свое превосходство над студентами Лейнасар почувствовал с первых же дней их знакомства. Это льстило ему. Он окончил лишь шесть классов, а руководил людьми, у которых будет высшее образование. То, что их связывало, никак нельзя было назвать дружбой. Встречи их, как правило, назначал Лейнасар, и теперь студенты собрались только потому, что были ему нужны.

Все ждали, что скажет Ансис. Но и он не знал, с чего начать. Длинными костлявыми пальцами Ансис взял со стола логарифмическую линейку, повертел в руках, положил обратно. И только тогда спросил:

— Эрнест, ты письмо принес?

— Нет.

— Вот тебе и на! Может, нет вообще никакого письма.

— Успокойся, Вилис. Эрнест, почему ты не принес письмо?

Эрнест еще глубже втянул голову в воротник и ничего не ответил.

— Мы хотим знать, Эрнест, — так же спокойно продолжал Лейнасар.

— Потому что мне не дали его, — почти сердито бросил наконец Эрнест.

— Как же это так — не дали?

— Успокойся, Вилис.

— Это не бумажка, которую можно попросту таскать куда угодно!

— Но письмо ты видел?

— Видел.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Можешь ручаться, что ты не ошибся?

— Чего еще ручаться? Из Швеции письмо.

— Что в нем написано?

— Все письмо написано намеками, но ясно, что яунупский учитель и его друг за двое суток счастливо добрались до острова Готланд. Теперь они в Швеции, и живется им неплохо.

Лейнасар выдвинул ящик и достал изданный в 1936 году «Путеводитель рыбака». Развернул морскую карту и стал тщательно разглядывать ее, хотя за последние дни изучал ее, по крайней мере, раз десять.

— Мы переправимся туда еще скорее, — сказал он и сложил карту. — Я вам еще вот что скажу. Ночью я слушал Москву.

Все впились глазами в Ансиса.

— Севастополь пал. В Крыму уже нет ни одного немецкого солдата. Взяты немцы в клещи и на других фронтах. Нам грозит тотальная мобилизация. А от нее не уйти даже самым «незаменимым». Что делать? Сунем головы в каски вермахта и пойдем защищать фатерланд?

— Надо сматывать удочки! — закричал Вилис и стукнул кулаком по столу.

— На фронт я больше не пойду! Хватит! — хрипло воскликнул Эрнест, вскочив на ноги.

Лейнасар с трудом успокоил его. Незачем криком соседей к дверям сзывать. Каждый боялся за свою жизнь. У каждого было что сказать. И каждый говорил только о себе. Но все сходились на одном: надо сматывать удочки! Надо спасать шкуру!

Вторая глава ЛЕЙНАСАР ВОРОШИТ СВОЮ ЖИЗНЬ

Единодушно решив, что самый верный путь спастись — податься через море в Швецию, они разошлись. Лейнасар остался один.

Темнело, но зажигать огонь не хотелось. Опостылела «телячья шкура» — черный бумажный рулон, которым вечером надо было закрывать окно, чтобы, не дай бог, не просочился луч. Фрицы все больше боялись налетов советской авиации и, случалось, стреляли без предупреждения, заметив малейший отблеск света.

Лейнасар подошел к висевшему над рабочим столом инструментальному шкафчику. Здесь хранилось самое для него дорогое, все, что он собрал, что приобрел за последние десять лет. Он тащил эти сокровища в свою нору, как мышь. Дед, который помимо рыболовства занимался разными ремеслами, поучал внука: хорошего ремесленника видать по инструменту. Лейнасара волновал хороший инструмент, как страстного филателиста волнует редкая почтовая марка. Месяцами мог он день за днем простаивать перед витриной магазина, пока не накапливал нужных денег и облюбованная вещичка не попадала в его коллекцию. За редкий заграничный паяльник он отдал какому-то судовому механику пальто, сам проходив всю зиму в пиджаке. Рискуя быть уволенным с работы и попасть в тюрьму, он иногда выносил кое-что и с завода. У него было все, что необходимо настоящему радиотехнику.

А теперь предстояло все бросить. При мысли об этом Ансис страдал физически. Но ничего не поделаешь. Другого выхода нет. Если его убьют где-нибудь на фронте, его сокровища все равно растащат. Во всякой вещи есть свой смысл только пока ты жив, пока ты существуешь.

Ансис Лейнасар стоял на распутье, а в таком случае приходится о многом вспомнить. Прожил он мало. За ночь Лейнасар не только перебрал свои инструменты, но переворошил всю свою жизнь.

Родился Ансис в 1918 году в рыбацком поселке Приежусилс. Отец был рыбаком. На правой руке у него не хватало двух пальцев. Подростком Ансис слышал, что отец отрубил себе пальцы нарочно, чтоб не взяли на войну 1914 года. Отец говорил, что пальцы ему отрезало тросом во время шторма. Ансис больше верил людям, но отца никогда об этом не спрашивал. Дед и прадед тоже были рыбаками. С дней юности Ансис помнит, как по праздникам рыбацкий духовой оркестр играл «Боже, благослови Латвию!». Его отец — Фрицис Лейнасар трубил в самую большую трубу. В один весенний вечер отец вернулся домой пьяный, в мундире с блестящими пуговицами. Словно невзначай к ним тогда заглянул сосед Круклис. Он долго разглядывал отца, потом сказал:

— Значит, стал все-таки подлецом?

— Не подлецом, а айзсаргом. Мне дорога наша свободная Латвия. А ты — коммунист, мы тебя в тюрьму упрячем.

— Твоя Латвия! Этой сетью одни богачи в мелкой луже рыбку ловят.

— Богачи или бедняки, а кто хочет жить — умей трубить!

Разговор кончился тем, что отец выставил Круклиса за дверь. Скорее всего, Круклис ушел сам, потому что отец и трезвый не мог бы ничего с ним сделать.

С тех пор многие знакомые обходили усадьбу Лейнасаров. Отец напивался часто. Этому способствовали и разные айзсаргские обязанности. Мать много плакала и хворала. Когда мать умерла, воспитанием Ансиса и его сестренки Лаймы занялась бабушка. После смерти матери пьяные вызывали в Ансисе отвращение. Должно быть, поэтому его никогда особенно не влекло к вину.

Зато юношу неудержимо тянуло к себе шоссе, Оно вилось между редкими домами поселка. Почти всегда по шоссе шагал какой-нибудь путник, и никто не знал, откуда он шел и куда уходил. Иногда проезжал велосипедист. А бывало, через поселок прокатывала тяжело нагруженная телега. Реже мчались легкие дрожки, а еще реже — автомобили и мотоциклы. Но, однажды увидев их, Ансис не переставал о них думать. Движение не прекращалось. Даже ночью у шоссе была своя особая жизнь.

Ансис уже учился в начальной школе, когда по шоссе начали ходить рейсовые автобусы. Ненадолго они останавливались и в поселке.

По вечерам, когда автобус приходил из Риги, Ансис любил выходить за поселок и ждать появления ярких огней. Сперва возникали дальние отсветы. Они все приближались и приближались. Затем из-за поворота показывались два ярких глаза. И наконец машина с рычанием и грохотом проносилась мимо. И Ансису, стоявшему в вереске, обжигал лицо порывистый, резко пахнущий ветер.

Ансис стоял подолгу, охваченный странным волнением. Он не понимал, что полон жажды движения. Это имело свои последствия: юноша возненавидел поселок Приежусилс. Все здесь казалось ничтожным и мелким, мрачным и грязным. Даже школа, которая так нравилась ему вначале, интересовала его все меньше и меньше. Неужели он не был создан для чего-то лучшего?

Был и другой мир, который неудержимо влек к себе Ансиса, — море.

Ни один рыбак не представляет себе жизнь без моря. Оно кормит, дарит радости, а нередко приносит и горе. Море — это сама жизнь.

Восьми лет Ансис начал ходить с отцом на промысел. Во время шторма сердце сжималось от страха, мальчик коченел от холодного ветра, и соленая вода жгла ему пальцы. Ансис хныкал, но отец только сурово улыбался. И Ансис научился не хныкать.

К обитателям усадьбы «Сидрабини», как и ко многим рыбакам, море было не очень щедрым. Но жить можно было.

Старый Лейнасар не переставал твердить сыну: «Если море дает тебе салаку, то это твоя салака, и другому до нее нет никакого дела. Собака и та кость из зубов не выпускает, а человек — и подавно». Наставления эти вошли в кровь и плоть Ансиса.

После того как Фрицис Лейнасар вступил в айзсарги, дела его поправились. Скупщик обычно приходил к нему раньше, чем к другим. Брал в первую очередь его салаку, его угрей. Когда улов у всех был хороший, многие в поселке, охая, оставались при своей добыче, — скупщик уезжал, даже не удостоив их взглядом. Лейнасару никогда не приходилось зарывать рыбу в землю. Со временем некоторые смекнули, в чем дело, и отдавали свой улов Фрицису. И тогда они могли быть уверены, что рыбу увезут в Ригу и им что-нибудь перепадет. Фрицис тоже не плошал и набивал кошелек. После особенно удачных сделок Фрицис расхаживал по поселку и хвастал: «Не я ли говорил, что надо уметь трубить!» Выпив лишнее, он, бывало, кинет кому-нибудь из ребят двухлатовую монету: «На, сделаешь себе блесны, будешь зимой из лунок бельдюгу выманивать». Потом сам злился на себя за это и говорил Ансису: «Ты, сын, никогда так не делай. Похвастать можно, только денег на хвастовство не трать».

К морю у Фрициса Лейнасара было свое отношение. Он ругал его без устали. В тихое время говорил: «Лежит, как яловая корова, никакого от него проку». А когда море мрачнело перед штормом, Фрицис ворчал: «Дуется, как индюк, а толк — один». Было у старика и свое любимое изречение: «Балтийское море — лужа, рыбак перейдет его, закатав штаны. Другое дело — там!» И он показывал рукой на горизонт. Ансису тоже казалось, что «там» все совсем по-другому.

Потом к Ансису пришло увлечение, повлиявшее на всю его жизнь. Оно было связано с радиолихорадкой, охватившей в ту пору Латвию. Радиолихорадка, в свою очередь, совпала с тарзановской лихорадкой. Все и всюду говорили только о радио и о герое джунглей — Тарзане. Популярность радио была так велика, что даже какой-то баптистский журнальчик, который охотно почитывали в рыбацком поселке, поместил схему примитивного радиоприемника. Схема попала в руки Ансиса. И он заболел радио: только и думал о постройке детекторного приемника. Как он волновался, когда его сестренка Лайма потеряла журнал! Но схема так запомнилась ему, что он в любое время мог восстановить ее. Вскоре мечты о приемнике сбылись. В ближайшем местечке удалось найти все необходимое для постройки примитивного аппарата. Затем — небывалая радость: Ансис услышал в наушниках передачу рижской радиостанции, построенной лишь несколько лет назад. Особенно нравилось слушать музыку. В ней он словно купался.

Вскоре Ансис смастерил приемники нескольким рыбакам и даже был одним из участников школьного радиокружка.

Когда Ансис в 1933 году, пятнадцати лет, окончил приежусилсскую шестилетнюю школу, он уже был знаменитым на всю округу мастером. Карманы его всегда были полны чертежей. Он даже одолел немецкий язык, чтобы читать радиожурнал, который выписывал какой-то пенсионер-ветеринар. Ничем другим Ансис не интересовался. Средняя школа казалась ему скучной: там учили чему угодно, но только не самому интересному. Поэтому мысль о средней школе отпала сама по себе.

Два года он прожил дома. Уже в первую весну на деньги, заработанные на приемниках, купил лодку, отделился от отца и начал ловить угрей. Летом рыбачил, а зимой строил радиоприемники. Все старания отца вернуть сына оказались тщетными. Сын стал самостоятельным.

Через два года Ансис Лейнасар перебрался в Ригу.

Рига не удивляла Ансиса ни в прежние дни, когда он приезжал покупать детали для радио, ни теперь, когда совсем перебрался сюда. Он слишком много думал о Риге, она была в Латвии городом наибольших возможностей. Ансис твердо верил, что смысл жизни в том, чтобы получше пользоваться ее благами. Только, думал он, надо научиться этому. И он научился.

Ансис поселился в районе Саркандаугавы, на улице Аптиекас, у дальней родственницы матери. Родственница занимала однокомнатную квартиру в мезонине пятиэтажного дома и зарабатывала тем, что по заказу магазинов вязала кофты. Она перенесла вязальную машину в кухню, а комнату уступила Ансису.

Многие в ту трудную пору надеялись заработать кое-что на радиолихорадке. В Риге было множество небольших радиомастерских. В некоторых работал только один человек — сам владелец, в других — двое, а были и такие, где работало по трое-четверо. Предприятия эти вырастали, как грибы после дождя, и так же быстро исчезали. Иное прогорало через несколько дней, иное существовало месяц, но очень редко какому удавалось протянуть год и дольше. То были спекулятивные предприятия-однодневки.

Первая мастерская, куда Ансис поступил в ученики, находилась на улице Марияс и принадлежала трем совладельцам, но Ансис вскоре расстался с ними. К приемникам его и близко не подпускали. Он должен был трижды за день подметать помещение, кое-что подать, кое-что подпилить, а главное — бегать для всех троих мастеров за водкой и закуской. Затем он работал за Даугавой, в радиомастерской Принциса, где тоже был учеником. Через неделю Принцис обанкротился. За два месяца Ансис Лейнасар перебывал учеником в семи мастерских, но ни на шаг не приблизился к заветной цели.

Ансис был уже близок к отчаянию, когда ему улыбнулось счастье. В Старом городе была основана радиофабрика «Апситис-Жуковский». На ней работало около пятнадцати человек. Сам инженер Апситис был отличным специалистом, к тому же у него были связи в правительственных кругах. После фашистского переворота 1934 года «настало время, когда надо было поддерживать свои, латышские, предприятия», и фабрика непрерывно расширялась. Ансис был принят на фабрику учеником.

Вскоре сам Апситис и его мастера оценили «золотые руки» Ансиса, и он пошел в гору. Фирма «Апситис-Жуковский» построила за Даугавой, на улице Дарза, фабричное здание. Ансис Лейнасар стал полноправным радиотехником в новой лаборатории.

Первая, намеченная в рыбацком поселке цель была достигнута. Материальное положение улучшилось. Ансис оставил чердачную комнатушку на Саркандаугаве И снял квартирку на улице Дартас. Дома он оборудовал себе рабочее место, перенес туда свои инструменты. Теперь он в свободное время немного подрабатывал.

Политикой Ансис не интересовался, но симпатизировал господствующему режиму, при котором все способствовало его процветанию. О том, что творится в более широких кругах общества, он знал лишь по газетам, которые читал редко. С другими рабочими он не водился. Стремился быть поближе к мастерам и начальству. Этому благоприятствовала работа в лаборатории.

«Рижскими радостями» он тоже не увлекался. Только изредка с товарищами по работе заходил в «Нейбаде» или к «Рудзиту» выпить пива или немного водки, которую там подавали в рюмках разной величины.

Не очень удачной оказалась и первая попытка сблизиться с рижскими девушками. Случилось это, когда Ансис еще жил на Саркандаугаве. Большой, настоящей дружбы Лейнасар не знал. Не было у него и таких чувств, которыми хотелось бы с кем-нибудь поделиться. Более, чем с другими, подружился Ансис с одним фабричным учеником. По вечерам они выходили вместе погулять. Говорили главным образом о радиотехнике.

Однажды в летний вечер, когда весь город был одурманен цветением лип, они решили «поглазеть на девочек». В летние вечера по рижским скверам слонялись многие. Парни присматривали себе подружек, а девушки — парней, заговаривали друг с другом.

На Бастионной горке, бывшей местом таких встреч и знакомств, Лейнасар с приятелем обратили внимание на двух девушек. И девушки заметили, что ими интересуются. Знакомство состоялось. Гуляли вчетвером. Потом разделились на пары. Приятель остался с Илзе, как раз с той, которая приглянулась Ансису. Илзе была небольшого роста, стройная и бойкая. Ее подруга Марта — повыше, с грузноватой походкой, медлительная. Обе работали на какой-то фанерной фабрике.

Новые знакомые часто встречались на Бастионной горке. Однажды Ансис и Илзе остались на минутку вдвоем. Лейнасар, запинаясь, предложил Илзе встретиться через несколько дней в саду Виестура.

Илзе, понимающе взглянув на Ансиса, тихо захихикала и сказала:

— Хорошо. Приду. Вы мне тоже больше нравитесь.

Когда все снова были вместе, Илзе сказала, что у нее разболелась голова, и ушла.

После этого они уже никогда не гуляли вчетвером.

В саду Виестура оба чувствовали себя виноватыми, разговор не клеился. Но вскоре неловкость рассеяла беспечная Илзе. Как на беду, начал моросить дождь, грозивший прервать первое свидание. И Ансис решился на дерзкое предложение. Родственница уехала в Приежусилс — к его родителям за продуктами. Квартира в его распоряжении. Можно съездить к нему и спокойно поболтать.

Илзе ответила не сразу, затем лукаво спросила:

— А это не опасно?

— Думаю, что нет.

Они быстро побежали к остановке и, уже промокшие, вскочили в трамвай, шедший на Саркандаугаву.

В квартире, снимая с Илзе мокрые туфли, Ансис поцеловал ее голые ноги. Она осталась у него до утра.

Утром Ансис проводил Илзе вниз по лестнице. В нескольких шагах от двери стояла Марта. Волосы ее были растрепаны, вся она промокла под ночным дождем. Марта взглянула на них застывшими глазами, стремительно отвернулась и убежала.

Так это повторялось несколько раз подряд. Где бы Ансис с Илзе ни встречались, всегда появлялась Марта, молча смотрела на них и убегала. Наконец Ансису это надоело. Он довольно легко отказался и от той, и от другой.

Великая тайна любви и потом оставалась непостижимой для Ансиса. Иногда он посещал вечера танцев, и всегда находилась девушка, готовая пойти с ним. Особенно когда у него уже была своя квартира. Но все это с любовью ничего общего не имело.

Осенью 1938 года Ансис решил еще тверже «стать на ноги» и начал посещать Латвийский народный университет, где слушал лекции по радиотехнике.

Прошло два года. Ансиса призвали на военную службу. Как специалиста его зачислили радистом в батальон связи. Муштра латышской буржуазной армии его почти миновала; солдаты части, в которой он служил, пользовались привилегированным положением, особенно если они хорошо знали свое дело и были в ладах с властью. В армии Лейнасар приобрел еще и специальность радиотелеграфиста.

В это время произошли большие исторические события: трудящиеся свергли ненавистную диктатуру буржуазии и создали Советскую Латвию. Об этом Ансис узнал позже, потому что во время событий батальон связи был изолирован в казармах. Солдатам выдали боевые патроны, и они ждали приказа, чтобы с оружием в руках «защитить национальную Латвию». Но такого приказа не последовало, и часть Ансиса вскоре автоматически вошла в состав Красной Армии.

Многие из старых командиров остались на своих местах. Они ненавидели Советскую власть, но высказывали это только в присутствии «благонадежных» солдат. Ансиса Лейнасара офицеры и кадровые унтеры, видимо, причисляли к таким, и его присутствие не стесняло их. Ансис посмеивался вместе с ними.

Ансис долго оставался в армии. Солдаты почти всех технических частей были демобилизованы досрочно.

Многое изменилось. Фирмы «Апситис-Жуковский» больше не было. Вместо нее возник новый завод, народное предприятие «Радиотехника». Ансис вернулся на старую работу, и хотя почти все прежние товарищи были на местах, он никак не мог снова прижиться там. Приходилось иметь дело с такими совершенно чуждыми ему понятиями, как «наш завод», «наши задачи», «наши обязанности», «народные интересы».

Ансис Лейнасар обособился, выполнял только то, что от него требовал установленный на заводе порядок. Он заметил, что многие старые техники и мастера теперь работают спустя рукава, дают неполноценную продукцию. Он не осуждал их, но сам так не поступал. Любовь к своему делу вошла у него в кровь. Он по-прежнему трудился на совесть.

Вторжение в Латвию германских фашистов некоторые старые мастера и техники встретили, потирая руки. Но Ансис был в ужасе. О войне он слышал от людей, переживших первую мировую войну. Война переоценивала все ценности. Она могла и оборвать его жизнь, а это было страшнее всего.

Когда Советская Армия отступила, Ансис закрылся в своей квартире и целую неделю не выходил из улицу. Только убедившись, что никто из соседей не расстрелян, Ансис вышел посмотреть, что делается в городе. Внешне все казалось спокойным. По улицам шлялись спесивые солдаты вермахта, гремя коваными сапогами по тротуарам и не уступая дорогу штатским. Немецкие офицеры уже разгуливали с раскрашенными девицами.

Осторожно, еще издали уступая немцам дорогу, Лейнасар шел на фабрику. На том месте, где была вывеска «Радиотехника», чернела голая проволочная сетка. У ворот стояли немецкий солдат и какой-то штатский с зеленой повязкой на рукаве. Может, лучше не подходить? Может, лучше вернуться? Но было уже поздно.

— Вы куда? — крикнул штатский.

— Я… на работу.

— Удостоверение?!

— Какое?

— Не брачное, конечно!

Ансис опасливо показал свое старое рабочее удостоверение. Штатский небрежно глянул на удостоверение «Радиотехники» и резко бросил:

— Идите!

В лаборатории его встретил бывший директор фабрики:

— Где вы пропадали? Я уж думал, что вас пришибли. Или вы подались вместе с красными.

— Фабрика будет продолжать работу?

— И еще как, мой милый! Мы выходим в большое плавание. Мы теперь будем «Телефункен Геретверк, Рига».

Ансис ничего не понимал. Потирая руки, с улыбкой во все лицо подошел мастер Кербитис.

— Мастер, растолкуйте ему все, и пускай приступит к работе. Я тороплюсь. Мне еще с начальством многое уладить надо.

Кербитис хлопнул Ансиса по плечу и сказал:

— Ну что? Разве я не говорил, что будет хорошо?

— Мы в самом деле теперь филиал «Телефункена»?

— Ну конечно. Не мелкота какая-нибудь, а часть мировой фирмы. С немцами мы не пропадем! Это тебе не красные. Те только и знают, что митинги устраивать. А у немцев размах. Завтра переходим в новые помещения.

— В какие новые помещения?

— Радиозавод братьев Лейбовичей помнишь?

— Туда? К Лейбовичам?

— Ха, ха! С жидами у немцев разговор короткий. И не правы разве они? Здание-то построено немцами. Знаменитой фирмой «Цейсс». Хотели основать в Латвии оптический завод, но что-то помешало, и здание откупили братья-жиды. А теперь оно опять, уже навсегда, перейдет в немецкие руки.

Ансис Лейнасар стал рабочим фирмы «Телефункен». Завод выполнял заказы вермахта, главным образом для подводного флота. Делались какие-то детали, о прямом назначении которых не знал никто.

В жизни Лейнасара никаких особых перемен не произошло. Он как умел делал свою работу и все больше располагал к себе начальство. Некоторые старые работники куда-то пропали, но их судьба его не интересовала. Иногда кто-нибудь вдруг исчезал и больше не появлялся на заводе. Это тоже его не интересовало. Его никто не трогал, он мог жить. Он был жив!

Немцы на заводе появлялись редко. После беглой проверки они, довольные, уезжали. Работы становилось все больше, и вместе с тем удлинялся и рабочий день. Были периоды, когда приходилось работать по восемнадцать часов в сутки. Но Ансис не роптал. Во всех концах кричали о немецких победах, и Лейнасар верил в них. Еще немного — и великая Германия окончательно победит. Тогда завод и он, Ансис, отпразднуют это большое событие. После этого он сможет подумать и о своем будущем. Но победа заставляла себя ждать.

Затем пошли катастрофа за катастрофой.

Разгром немцев под Сталинградом в феврале 1943 года ошарашил Лейнасара, заставил его послушать московские и лондонские передачи. Он узнал, что под Сталинградом нанесен урон сорока восьми дивизиям и трем бригадам, что составляло не менее двадцати процентов военной мощи фашистской Германии. Он понимал, что неизбежна новая мобилизация. И когда ночью в коридоре раздавались шаги, Ансис покрывался холодным потом. Он успокаивал себя тем, что незаменим на заводе «Телефункен». Правда, ему удалось не попасть в списки латышских легионеров. С завода взяли всего лишь нескольких человек.

Наступила роковая весна 1944 года. Ансис Лейнасар не раз обещал себе не слушать московских передач, но, несмотря на это, он каждый вечер, тщательно запирая дверь и накрывая приемник несколькими одеялами, включал Москву. Зловещим набатом звучал голос диктора: «Смерть немецким оккупантам!»

На Даугаве трещал лед, и в этом треске словно эхо гремело: «Смерть немецким оккупантам!»

Начальство на «Телефункене» помрачнело и начало нервничать. То в одном, то в другом отделении завода замирала жизнь. Перестали поступать материалы и сырье. Рабочие часами слонялись без дела. Однажды, явившись на работу, Лейнасар обнаружил исчезновение нескольких важных станков… Значит — эвакуация!

Он понимал, что корабль идет ко дну. А тонущий корабль не покидают одни дураки. Лейнасару не хотелось оставаться в дураках.

Может быть, уйти в лес? Время покажет, что делать. Но и в лесу не безопаснее. Леса прочесываются немцами и полицаями. И пасть от их пули не лучше, чем погибнуть в окопах.

Осторожный шепот людей подсказывал Лейнасару, что есть еще и другая Рига, о которой он не знал и при мысли о которой становилось жутко. Эта Рига не покорялась оккупационному игу, а боролась. На заводах были нередки акты саботажа, разбрасывались революционные листовки, бесследно исчезали гестаповцы и прихвостни. Это было делом рук борющейся Риги.

То же самое происходило в лесах… Он слышал и о них. Потаенными тропами ходили отважные партизаны, несшие смерть фашистским оккупантам.

Но Лейнасар даже думать об этом боялся. Слишком далек он был от жизни, которой жил народ. Слишком мелки были его интересы. Его страхи были только страхами за самого себя.

Узнав о письме из Швеции, Ансис сперва не придал ему значения. Только ночью, когда его опять одолели страхи и сомнения, с глаз словно пелена спала. Мир, оказывается, гораздо шире, чем видит Ансис. Он видит лишь узкий круг, с которым сросся. Он видит и учитывает только две силы. Теперь мир открылся перед ним во всей своей широте. В таком случае есть еще выход. Та же Швеция хотя бы. Что связывает ее с этими двумя силами? Ничто. А там все совсем другое. Прежде всего — безопасность. И его отец показывал рукой на горизонт и говорил: «Балтийское море — лужа, рыбак перейдет его, закатав штаны». Разве он, сын старого Лейнасара, не был рыбаком? Стало быть, оставалось только закатать штаны.

Эта мысль уже не давала покоя.

Что он терял? Друзей? Их у него не было. Любовь? Ее он не знал. Родину? Это понятие существовало для него лишь как обязательный штамп. Так что терять ему было нечего. Разве что — свои инструменты. Но если «там» все «совсем другое», то там будут и совсем другие инструменты. К тому же он не уедет навсегда.

Из смутных рассуждений постепенно созрел логически продуманный план. Осуществление этого плана началось сразу после встречи со студентами.

Многое передумал в ту ночь радиотехник Ансис Лейнасар. Он решил действовать.

Третья глава ЯБЛОНИ ЦВЕТУТ

Следующие дни прошли в приготовлениях.

Ансис Лейнасар понимал, что все нити должны постоянно находиться в его руках. На всю эту компанию особенно надеяться нельзя было, но обойтись без нее он тоже не мог.

Принять решение — одно, а осуществить его — совсем другое. Если они попадутся, немцы с ними церемониться не станут.

Обстановка для побега была благоприятной. Весной 1944 года немецкий тыл в Латвии был уже расшатан. Можно было, например, несколько дней не приходить на работу, не навлекая на себя никаких подозрений. Немцев легко было купить за сало. За сало и масло покупали и продавали что угодно, начиная от пушек и кончая орденом Железного креста.

Но было и серьезное препятствие — тотальная мобилизация: все годные к военной службе мужчины должны быть в армии. Любой еще не старый мужчина, слонявшийся без дела, находился на положении беглого преступника. Его на любом перекрестке могли схватить и хватали охотившиеся на людей жандармы, чтобы отправить куда следует. В лучшем случае — на работы в Германию.

Почти не было такого латышского юноши, который не был бы приписан к какому-нибудь учреждению или заводу, не носил бы при себе документ, подтверждающий, что такой-то и такой-то совершенно необходим такому-то и такому-то важному предприятию. Точно так же у каждого в кармане лежало увольнительное или командировочное удостоверение с самыми надежными печатями и подписями.

Но прочесывавшие тыл немцы не обращали на бумаги никакого внимания. И чем надежнее у человека были документы, тем подозрительнее казался он жандармам. Все это следовало учитывать, если ты собирался бежать.

Через несколько дней Ригу оставили студент-математик Петерис Лобинь и его дезертировавший из легиона родственник Эрнест Лагат.

У Петериса были знакомые на вентспилсской электростанции. С их помощью можно получить горючее. Эрнест должен отправиться на морское побережье между Вентспилсом и Яунупе, на отцовский хутор, договориться с братом о лодке.

Они остановили свой выбор на районе Вентспилса, потому что это побережье пока находилось в стороне от фронта и, по имевшимся сведениям, охранялось сравнительно слабо. Да и путь через море оттуда был короче.

Остальных спутников Ансис Лейнасар погнал в деревню, к «старикам», за «валютой» — салом и маслом, на приобретение мотора для лодки. Удалось раздобыть старый мотор. Но к нему не хватало кое-каких деталей. Все это надо было доставать, подгонять, подвинчивать, собирать. Рыбацкий опыт пригодился.

Как Лейнасар ни торопился, приготовления затянулись. И как раз когда Рига, словно назло войне, утопала в яблоневых цветах, четверо молодых людей встретились на станции Торнякалис. У двоих были на спине большие рюкзаки, а двое держали в руке чемоданы. Они громко поздоровались:

— Алло, старина! Тоже получил отпуск на троицу?

— А как же, у нас директор крещеный.

— Тогда мы успеем и салачки отведать.

— А как же!

Когда шумный обмен приветствиями был закончен и билеты до Вентспилса приобретены, все четверо пересекли железнодорожное полотно и забрались в кусты перед парком «Аркадия».

Ансис Лейнасар еще раз проверил, все ли запасные части мотора сложены в рюкзак. Из-за какой-нибудь пустяковой детали могло сорваться все.

Когда поезд, попыхивая, приблизился к станции Торнякалис, все четверо бросились к ближайшему вагону.

Оттуда раздались возгласы:

— Куда лезете, не видите, что полно?

Они ворвались в похожее на стойло купе. Оказалось, что места там еще достаточно. Даже не пришлось стоять.

Поезд тронулся, постепенно набирая скорость.

— Никогда еще так не цвели яблони, — сказал Альфред.

— Не помню! — резко ответил Вилис. На душе у него было муторно, слова Альфреда раздражали.

— Может быть, перекинемся в золо? — спросил Лейнасар, достав карты.

— Я в золо не играю, — с сожалением сказал Кеманис.

Остальные сели за карты, столом служил чемодан, положенный на колени. В Смарде село несколько пассажиров. В купе вошел старик, с лицом, заросшим рыжеватой щетиной, в заячьей шапке и в черном суконном полушубке. Казалось, он только что удрал от зимы. По лицу катились крупные капли пота. Старик снял шапку, мокрыми от пота оказались и растрепанные волосы. В одной руке старик держал большой молочный бидон.

— Господа не обессудят? — спросил он жалобным голосом, но узкие лукавые глаза при этом забегали из стороны в сторону.

Все потеснились, и владельцу бидона тоже удалось сесть. С бидоном дело было, сложнее. Посреди купе он помешал бы игре, а сунуть его под скамейку не удавалось. Старик все же оказался сметливым. Подержав бидон на коленях, он сказал:

— А в золо играете? Славная игра. Когда я еще дорожным мастером служил, ко мне частенько офицеры играть ездили. Вчетвером играть веселей, совсем другая мельница получается.

— Может, присоединитесь? — спросил Альфред, согласившись, что вчетвером совсем другая игра.

Старик только этого и ждал. Он сразу засуетился.

— Чемодан наверх, на полку! Вот так! А бидон — сюда, посередке. Полушубок на него. Софа, а не стол! Валяй как на скатерти!

Поезд все шел и шел. В купе стало душно от пота и дыма. В этом хаосе запахов Вилис уловил тонкий аромат, дразнивший какой-то необычной сладостью. Не то сахар, не то хлеб, не то можжевельник. И Вилис чуть не хлопнул себя по лбу: «Да это же самогон! Настоящий курземский самогон!»

Вилис как следует принюхался, откуда этот запах, и понял, что в бидоне старика не что иное, как самогон. В рот набежала слюна.

— Молочко везете? — невинно спросил он старика, когда тот не был занят игрой.

— Где теперь молоко возьмешь, — проворчал в ответ старик. — Березового соку набрал. Будет чем подкрепиться. У детишек и у старухи зубы шататься начали. Березовый сок помогает.

Лейнасар тоже почуял что-то подозрительное и, глядя в карты, прислушивался к разговору. Ему сразу все стало ясно. Было бы здорово заполучить хоть немного самогона. Самогон еще более стабильная валюта, чем сало. На худой конец Лейнасар мог бы предложить кое-что в обмен. Возможно, он что-нибудь и придумал бы, не осложнись вдруг обстановка. Еще в Риге Ансису сказали, что в Тукумсе и на некоторых дальнейших станциях надо быть начеку. Там чаще, чем в других местах, бывают всякие проверки. Когда они подъезжали к Тукумсу, Ансис кивнул томившемуся без дела Кеманису. Тот незаметно шмыгнул в коридор. Он подошел и окну и опустил его, чтобы высунуть голову.

— Женщины в обморок попадали. Проветрим немного, — объяснил он вслух свой поступок, ни к кому не обращаясь.

Мимо промелькнул Тукумс-I, затем — Тукумс-II и еще несколько станций. Нигде ничего подозрительного. Кеманис собрался покинуть свой пост, как вдруг в поезд вскочили несколько человек в штатском, вооруженные пистолетами и автоматами, с зелеными повязками на руках.

Полицаи сразу приступили к проверке.

Кеманис, не сказав ни слова, вернулся в купе.

— Страшно тяжелый воздух!

Ансис все понял и быстро оценил обстановку. Документы у всех сфабрикованы как нельзя лучше. Если не попадется какой-нибудь особенно вредный жандарм, то сами они выйдут сухими. Но что будет с мотором?

— Только в Латвии такой воздух?

— Только в Латвии, — ответил Кеманис.

Значит, проверяли латышские полицаи. Это уже лучше. Их легче надуть или подкупить. Но надо быть осторожным. Очень осторожным.

Мгновенно у Лейнасара созрел план. Карточная игра так сложилась, что как раз в эту минуту он оказался «свободным». Он встал и вышел из купе. В другом конце вагона проверка документов только началась.

Лейнасар пошел прямо к начальнику. Полицай зло сверкнул глазами:

— Куда прешься!

Лейнасар достал из кармана удостоверение и тихо, но внушительно сказал:

— Группа «Телефункен» следует в Вентспилс. Мы в дороге задержали самогонщика и изолировали его в нашем купе. Хайль Гитлер!

— Хайль, хайль! Вместе с самогоном? — уже мягче пробурчал полицай.

На полицая повлияли три слова хитро придуманного текста доноса. Немецкое слово «Телефункен» создавало благоприятную почву для разговора, «самогон» уже вызывал симпатии, а гитлеровское приветствие, наконец, говорило о том, что доносчик свой человек.

— А как же? Огромный бидон. Литров на двадцать.

— Это уже мужской разговор! Давай его сюда. Ко мне, ребята!

Полицаи ворвались в купе, где шла карточная игра.

— Самогон где? — свирепо заорал полицай.

В вагоне все замерли. Старик машинально склонился над полушубком.

— Под полушубком, — подсказал из-за спины полицая Лейнасар.

Полицай сорвал полушубок:

— Чей бидон?!

Никто не отвечал.

— Твой? — Полицай показал пальцем на старика.

— Нет, нет, не мой он. У меня сроду такого большого бидона не было.

— Его бидон, — опять подсказал Лейнасар.

Старик понял, что ему не вывернуться.

— Так вот какие теперь латыши пошли! Один в беду толкает, а другой еще и подталкивает!

— Эй, ты, должно быть, у цыгана с воза свалился, а еще латышей позорить будешь! По зубам заработать хочешь? Латыши теперь под Волховом чудеса творят, а ты самогоном спекулируешь. Пристрелил бы тебя, только пули жаль! — заорал полицай.

Старик сразу изменил тактику. Он достал из кармана большой кусок сала и, жалостно улыбаясь, подал его полицаю.

— Возьмите, пожалуйста, господин начальник, сальца кусочек. Может быть, поладим как-нибудь? Из бидона тоже малость отлить можно, одно сало в горло не лезет.

При других обстоятельствах старик, может, и вывернулся бы, но все это происходило в присутствии уполномоченного «Телефункена», и полицай решил не рисковать. У него тоже не было никакого желания творить чудеса на фронте.

— А, стало быть, и салом спекулируешь? Документы!

— Какие у меня документы? Паспорт у старухи остался.

— Ну, тогда бери бидон, и идем.

— Может, отпустили бы, господа?..

— Идем!

Старика вытолкали из купе вместе с бидоном и полушубком. Через минуту полицай просунул в дверь голову:

— Посуду давай.

Лейнасар быстро подал немецкую алюминиевую флягу. Полицай наполнил ее самогоном и вернул.

— Это вам за то, что спекулянта задержали.

Так компания Лейнасара отделалась от проверки. Но какой ценой — это, кроме Альфреда, никого не волновало.

— Его могут расстрелять. Жаль все же. Старик прилично в золо играл.

— Не расстреляют.. Отнимут самогон и сало, дадут малость по шеям и погонят домой, — успокаивал Лейнасар.

Компания благополучно добралась до Вентспилса.

Петерис Лобинь, который первым уехал в Вентспилс, заранее указал место встречи. Все подробности Лейнасар запомнил не записывая. Он позвонил на электростанцию и справился, на работе ли механик Карлис Тирлаук. Ответили, что Тирлаук работал в ночной смене и его сегодня на электростанции не будет. Приезжие отправились на квартиру Тирлаука, на улицу Юрас. Их впустила хмурая женщина и велела подождать на кухне. Вскоре, почесываясь, вышел мужчина лет тридцати. Видно было, что он спал и едва успел натянуть штаны. Не удостоив приезжих даже взглядом, он подошел к ведру, взял со стола ковш с длинной ручкой, зачерпнул по край воды и, осушив его одним духом, крякнул.

— Кто пропал? — спросил он наконец.

— Петериса ищем.

— Не знаю я никакого Петериса.

— Мы хотим видеть Петериса Лобиня.

— Ах, этого Петериса! — протянул хозяин и взглядом смерил с ног до головы всех четверых рижан. Видно было, что этот нагловатый человек внимательно сравнивает свои наблюдения с тем, что ему уже известно об этих людях. Убедившись, что не ошибся, он сказал: — Войдем в комнату.

В маленькой комнатке ничего, кроме кровати, такой же неаккуратной, как ее хозяин, не было.

— Неужели у вас настолько головы не варят — не сообразили, что в Вентспилсе сейчас похмелье, — полушутя-полусерьезно сказал он, усаживая приезжих на кровать.

— Почему не сообразили? — отозвался Лейнасар и достал из рюкзака наполненную полицаем флягу.

Хозяин оживился:

— Вот это я понимаю, это по-латышски!

Самогон, булькая, полился в пересохшее за ночную смену горло Тирлаука.

— Теперь можно и поговорить.

— Мне кажется, что много разговаривать нам не о чем. Разве Петерис не рассказал вам обо всем? — сказал Лейнасар.

— Да, мне известно, у нас все в порядке. Для латышей настало время что-то делать.

— Можем мы на вас надеяться? — спросил Вилис.

— Да на кого же вам еще надеяться, если не на меня, на одного из самых настоящих латышей в Вентспилсе! Скоро мы тут большие дела творить будем, ух, какие большие! И тогда вы из Швеции подсобите нам. Не правда ли?

— А как же! — рявкнул Вилис.

— Но теперь послушайте меня, — сказал Тирлаук. — Горючее будет. Трое из вас пускай немедленно и без лишнего шума убираются из Вентспилса в Яунупе. Разыщите хутор Лагата. Петерис там. Эрнест Лагат тоже. Фрицев здесь немного, но все же зевать не советую. Один из нас — потолковее который — останется у меня до утра. Это будете, наверно, вы? — спросил хозяин, обращаясь к Лейнасару.

— Да, я останусь, — ответил Ансис. Уверенный и решительный Тирлаук начинал Лейнасару нравиться, хотя он и чувствовал, что имеет дело с хвастуном и позером.

Вилис Кронкалн, Альфред Ола и Янис Кеманис воровато пробирались на север по заросшим соснами дюнам. Сердца их сжимались от страха. Им казалось, что они попали в странную машину, из которой уже не вырваться. Трудно переставлять ноги, когда не знаешь, куда они тебя приведут.

Иначе смотрел на дело Лейнасар. Он лежал на скрипучем диване в неотделанной чердачной комнатенке и листал старые номера журнала «Атпута». Ход событий удовлетворял его. Даже более того. Он не ожидал встретить у вентспилсцев такой активной и энергичной поддержки. Возможно, затевается игра, о которой ему ничего не известно.

К вечеру Лейнасар задремал. Его разбудил стук в пол. Тирлаук черенком метлы колотил в потолок, звал к себе.

В комнате кроме Тирлаука оказался еще человек в форме железнодорожника. По виду ровесник Тирлаука, он в форме выглядел солиднее хозяина. Это был начальник вентспилсской ремонтной колонны Волдемар Межниек. Состоялся короткий разговор: к трем часам следующего дня Лейнасар должен явиться к мазирбской узкоколейной дороге, в двух километрах от Вентспилса. Грузовик электростанции подбросит туда бочку горючего. В три часа и двадцать минут по железной дороге пройдет дрезина. Ее поведет сам Межниек. Они с Ансисом взвалят бочку на дрезину и подвезут ее к самому Яунупе. Там они встретятся с остальными. Эти люди свое дело знают, решил Лейнасар, снова забираясь к себе наверх на ночлег.

На другое утро Ансис спустился вниз. Тирлаук уже ушел. Хмурая женщина мыла посуду. Она нехотя сказала:

— Теперь вы уходите или можете посидеть в саду, я должна уйти, у меня дела. Завтра троица.

Лейнасар вышел в сад и уселся на скамью под яблоней. Женщина заперла дверь и ушла. Ансис немного обиделся. Побоялась оставить одного дома. Но он сам успокоил себя. Надо понимать, что каждый бережет свое добро как умеет. Но завтраком она все же могла его покормить. Был бы Тирлаук дома, наверно, накормил бы.

Над головой гудело и жужжало. Хотя резкий морской ветер задерживал цветение яблонь и цветы прятались в почках, пчелы кружили над садом. Воздух казался сладким.

Ансис Лейнасар смотрел на ветви яблонь и думал: «Бывает все-таки и сладкий цвет, и розовый запах!»

Ансис Лейнасар не был расположен к длительным поэтическим раздумьям. Чем больше он созерцал красоту сада и прислушивался к жужжанию пчел, тем сильней хотелось ему есть. Его рюкзак вчера унесли с собой ребята. Не догадался оставить себе чего-нибудь поесть.

Ансису мерещились ломоть ржаного хлеба с темной коркой и сизая селедка. А в действительности вокруг не было ничего, кроме этой розовой сладости и однообразной, баюкающей его песни пчел.

Лейнасар рассердился и вышел из сада. Он бродил по тихим улочкам в надежде найти лавку, где мог бы купить какую-нибудь еду. Немецкие марки все равно беречь нечего. За морем они уже ни к чему. Но кто весною 1944 года продаст чего-нибудь съестного за немецкие марки? Разве что сумасшедший. И в Вентспилсе такой как будто нашелся.

Лейнасар увидел довольно большую витрину, посреди которой красовался фикус. Судя по вывеске, витрина принадлежала кондитерской. Под фикусом стояли два разукрашенных розами торта.. Да, это на самом деле были торты! Прекрасные торты!

Может, полакомиться напоследок? Это было бы по всем правилам хорошего тона: нечто вроде прощального банкета.

В кондитерской за прилавком сидела дама с вязаньем в руках. Такими еще до первой мировой войны на почтовых открытках изображали булочниц и трактирщиц. По этой особе не видно было, что она уже пережила несколько трудных военных лет.

Если не считать тортов в витрине, в кондитерской было пусто, как в церкви.

— Торты в окне продаются?

— А как же, сударь.

— Почему же их никто не покупает?

— Потому что они дорого стоят.

— Очень дорого?

— Теперь, сударь, все дорого, кроме человеческой жизни, а это ведь торты мирного времени.

Цена на торты мирного времени в самом деле оказалась лихой. Лейнасару не было жаль марок, и они сторговались, но возникли трудности с упаковкой.

Кондитерша достала из витрины торты, поставила их на прилавок:

— Пожалуйста!

Лейнасар уставился на свою покупку и сказал:

— В старое доброе время торты упаковывали в белые картонки и обвязывали тесемкой: так их легко было унести.

— Помню, помню, было такое время, было! — улыбнулась женщина, словно вспомнила свою молодость. Затем благостно вздохнула и спокойно уселась на свое место за прилавком.

— У вас в самом деле не во что завернуть их?

— Несколько номеров «Тевии» найдется.

Женщина ушла в соседнюю комнату и вернулась оттуда с газетами.

Ансис долго думал, как выйти из положения, затем опрокинул один торт на другой, розами к розам, торопливо завернул покупку в страницы «Тевии», сунул под мышку и ушел.

В условленном месте Лейнасар улегся в кустах под теплым весенним солнцем. Но там, где должна была быть бочка с горючим, ничего не оказалось. Прошло полчаса. Лейнасар не знал, как быть. Может, вернуться в Вентспилс и выяснить, не хвастовство ли — все разговоры Тирлаука? А может, пока отведать торт. От вынужденного безделья есть хотелось еще больше.

Он достал нож, вытер его о рукав и отрезал большой клинообразный кусок торта. Откусил и выплюнул.

— На сахарине, проклятый!

Но он, хоть и с отвращением, съел весь кусок.

Зарокотала машина. Ансис выглянул из кустов. Подпрыгивая на лесных кочках, приближался грузовик. Из кабины выскочили двое, проворно откинули борт и сбросили в кусты железную бочку. Машина развернулась и исчезла.

Немного обождав, Лейнасар подошел к бочке. Хотя она была и неполной, но сдвинуть ее с места он не смог. А где железнодорожник? Он давно уже должен был быть тут.

Лейнасар оставил свое укрытие и подошел к насыпи узкоколейки. И здесь стояли тишина и спокойствие. Вдруг за насыпью показался немецкий солдат. Убежать или спрятаться было уже поздно. Лейнасар лениво потянулся, снял пиджак, расстелил его на земле и сел, спокойно развернул торт, отрезал кусок и с аппетитом принялся уплетать его. Краем глаза он следил за немцем. Тот, казалось, тоже был удивлен. Немец сел на каменный столбик и закурил.

Лейнасар стал на колени, приложил руку рупором ко рту и громко крикнул:

— Алло-о! Илга! Ку-да ты про-па-ла?

Затем опять занялся тортом.

Эта небольшая хитрость, видимо, рассеяла подозрения немца. Он еще немного посидел, бросил окурок и не спеша удалился.

Вскоре примчался на дрезине Межниек. Он задержался, узнав на электростанции, что грузовик занят и бочку доставят позже.

Лейнасар рассказал Межниеку о солдате.

— Да, изредка они тут шляются. Решил, наверно, что вы на троицу выехали с девушкой погулять.

— Да, в самом деле, сегодня ведь троица! — воскликнул Лейнасар. — Вот почему кондитерша решила щегольнуть тортами.

Они вдвоем погрузили бочку на дрезину и без всяких приключений доехали почти до самого Яунупе.

Когда Межниек сбавил скорость, Ансис заметил в кустах повозку. Затормозив дрезину, Межниек соскочил.

— Живо! Взяли! — воскликнул он.

Бочка скатилась с насыпи. И Межниек сразу же умчался на дрезине обратно в Вентспилс.

Около повозки ждали Вилис, Альфред и Петерис. Последний сообщил:

— О лодке договорились. Ее даст брат Эрнеста. Но с самим Эрнестом что-то неладно. Забрался в сенной сарай и не выходит. Только сегодня утром вылез оттуда понюхать воздух. Говорит, что будет буря и сегодня вечером выходить в море нельзя. Уж лучше умереть на суше.

Поселиться у Лагатов не удалось. Студенты ночевали в полукилометре от хутора, в купе густых деревьев…

Лошадь медленно тащила телегу. Если бы кто из юношей приложил ухо к земле, то услышал бы глухой гул. Далеко на востоке Красная Армия пробивала себе дорогу на запад, гнала с родной земли фашистских оккупантов. Но четверо юношей, шедших берегом Балтийского моря, не слышали этого.

Четвертая глава РОДНОЙ БЕРЕГ ИСЧЕЗАЕТ ИЗ ВИДУ

В вечерних сумерках грозно шумело море. Лейнасар собирал мотор. В полумраке работать трудно, а развести огонь опасно. Когда уже совсем стемнело, стали светить карманным фонариком. У Ансиса дрожали руки, и ключ не всегда попадал на гайку. Откуда это дурацкое волнение? Чтобы скрыть его от других, Лейнасар стал насвистывать «Роз-Мари».

— Еще черта насвистишь, — сердито одернул его Альфред, нарезая большими ломтями хлеб.

— Я в книжках читал, что чертей нет, — добавил Вилис, только что разделивший на равные доли кусок копченого сала.

— Объявится, — не унимался Альфред, — черт всегда объявится, когда не ждешь его.

Ободряя себя и других, Вилис запел:

— Не успели еще в море выйти, а кое-кто уже дрожит, — проворчал Лейнасар. Но свистеть все же перестал.

Наконец мотор собран. Неплохо бы испробовать, но неразумно преждевременно шум поднимать.

— Где они пропадают, почему не идут? — сердился Лейнасар, опустившись на одеяло.

— Никак не нацелуются.

Лейнасар ничего не ответил. Взял свою долю хлеба и сала. Он резал карманным ножом на маленькие кусочки сало и жевал. Весь день так хотелось есть, а теперь хлеб не лезет в горло.

— Нацелуются они или не нацелуются, а до двенадцати мы должны отчалить.

— Идут! — воскликнул Альфред.

Среди сосен появились Петерис и Янис. Оба тяжело дышали.

— Где Эрнест?

— Он не едет.

— Бури испугался?

— Говорит так, а может, у него совсем другое на уме.

Лейнасар с минуту подумал, затем встал, сложил нож и сунул его в карман.

— Бензин разлейте по канистрам и погрузите на подводу; сейчас вернусь.

Когда Лейнасар вошел к Лагатам, залаяла собака, но тут же замолчала. Рядом с хлевом он увидел небольшой сарай, распахнул туда дверь и повелительно крикнул:

— Выходи!

Из темноты сарая никто не отозвался. У Лейнасара за спиной раздался кашель. Он стремительно обернулся.

— Я тут. — От сарая отделился человек.

— Почему задерживаешь нас? Все готово.

— Я не задерживаю вас.

— Мы тебя ждем.

— Я уже сказал, что остаюсь.

— Ты должен пойти с нами, на море мне с этими сухопутными крысами одному не управиться.

— Тогда не ходите и вы.

— Не болтай глупостей. Знаешь, если немцы схватят тебя, то расстреляют на месте.

— Знаю.

— Так не ломайся. Пошли.

— Не хочу.

— Почему?

— Послушай, как море шумит. Будет шторм.

— Ну и что? Не впервой тебе в море штормовать.

— Я не пойду.

— Дрейфишь?

— Нет!

— Дрейфишь!

— Нет!

С минуту они смотрели друг на друга в упор.

— Ладно, Эрнест Лагат, я тебя предупредил. Будь здоров.

Ему не ответили.

Лейнасар повернулся и быстро пошел прочь. Эрнест, привалившись всем телом к сараю, смотрел ему вслед широко раскрытыми глазами. Он хотел что-то крикнуть, но язык не повиновался. Раздался лишь тяжелый, как стон, вздох. Эрнест опустил голову. Гул морских волн казался ему музыкой. Из леса лился запах смолы. Эрнест пил его большими глотками и пьянел. Из глаз текли крупные, тяжелые слезы. Руки сжались в кулак, ногти впились в ладони. Из груди вырвался сиплый крик:

— Не могу! Не могу! Не могу!

Когда Лейнасар вернулся, все уже было погружено. Никто ни о чем не стал расспрашивать его. Все было ясно и так.

Вилис схватил вожжи, и лошадь медленно тронулась с места. Телега, покачиваясь, двинулась к морю, Все молчали.

В дюнах они остановились. Лодка была на месте. Лейнасар взял мотор и пошел к ней. Остальные с канистрами побрели за ним. Пока Ансис прилаживал мотор, они перетащили вещи в лодку, накрыли их парусом.

Лодку столкнули на воду, в нее забрались все, кроме Альфреда, на котором были рыбацкие сапоги брата Эрнеста. Ему предстояло оттолкнуть лодку от берега. Альфред украдкой, так, чтобы никто не видел, наклонился, взял горсть песку и насыпал ее в карман.

Лодка не отходила от берега, волна гнала ее назад. Казалось, море не хотело принимать, а берег — отдавать тех, кто родился на этой земле.

Лейнасар надел на руку компас, взял весло и подал другое Вилису.

Наконец лодка оторвалась от берега.

Первыми на весла сели Ансис и Вилис. Ансис понимал, что так или иначе все трудности пути лягут на его плечи. Проклятый Эрнест! Хоть он и раскис теперь, но в море все же новичком не был.

— Мы так и не посмотрели, когда отчалили, — заговорил Альфред.

— Я посмотрел, — отозвался Лейнасар, — без десяти двенадцать.

Лодка медленно выходила в открытое море. Кругом ни души. Только в дюнах стояла лошадь, укрытая одеялом. Скоро за ней придет брат Эрнеста. Не раньше, конечно, чем их лодка исчезнет из виду. Наверно, он следит за ней из дома.

Небольшая лодка была вся забита вещами. Мешала и спущенная мачта. Все, кое-как усевшись, смотрели теперь на берег. Никому не пришло в голову позаботиться об охране. На побережье было спокойно, никаких признаков войны. Все думали об одном и том же. Лодка покачивалась на волнах, под ногами уже не было твердой и верной почвы. Где-то впереди, за горизонтом, ждала неизвестность.

— Кончится война — вернемся, — сказал Вилис самому себе и остальным.

Они всегда успокаивали себя так в минуты сомнений, но этой ночью, когда в ушах стоял шум моря, а над головой висело облачное, словно заваленное огромными глыбами небо, ничто не помогало. Где они там приткнутся? Может, чужбина как морской ветер, на который нельзя опереться? Может, она такая же холодная?

Вдруг берег начал заволакиваться дымкой. Исчезли очертания уютных сосен.

— Туман! — воскликнул Альфред. — Еще не хватало, чтобы мы ничего не видели!

— А на что тебе море видеть? Хочешь — перегнись через борт и пощупай его, — резко сказал Вилис.

— А мы не проскочим мимо Готланда?

Лейнасар не ответил, только взглянул на компас.

Туман сгущался, вставал вокруг непроглядной стеной. Лодка, пробиваясь сквозь эту стену, двигалась на запад.

Родной берег исчез. Кругом туман, резкий ветер и плеск волн.

Петерис сменил Лейнасара на веслах, и тот взялся за мотор. Будет работать или не будет? Если не будет, то навряд ли удастся что-нибудь сделать с ним на этих качелях. Тогда надрывайся целую неделю с веслами, мучайся с парусом.

Ансис попытался включить мотор. Фыркнув раз, другой, третий, мотор наконец затарахтел. Это, конечно, не был смелый и громкий говор доброго рыбацкого мотора, но все же он бормотал кое-как, и лодка уже куда увереннее и быстрее шла вперед.

Чем быстрее шла лодка, тем резче становился ветер. Все пытались укрыться за бортами и рюкзаками. Но из этого ничего не получалось. Спасаясь от холода, они, как звери в норе, сели спинами друг к другу. Только Лейнасар остался один. Отрегулировав руль, он опустился на дно лодки, чтобы укрыться от порывов ветра. Его протянутые длинные ноги доставали чуть ли не до середины лодки. Теперь он меньше всего думал о том, что будет дальше. Что-нибудь да будет.

Разговаривать при таком ветре было почти невозможно. Все погрузились в полудрему. Густой туман начал блекнуть. Короткая летняя ночь кончалась.

Они плыли долго. Время от времени Лейнасар проверял бензобак. Когда тот почти опустел, он отвинтил одну из канистр, налил оттуда в меньшую посуду и уже из нее наполнил бак до прежнего уровня. Ветер плеснул маслянистую жидкость прямо на одежду и даже в лицо. Все пропахло бензином.

Когда туман на востоке пожелтел, стало ясно, что взошло солнце. Оно, безразличное к людям, не грело.

Вдруг какое-то странное чувство заставило Лейнасара очнуться. Он уловил глухой равномерный гул. С невероятной быстротой Ансис выключил мотор и резко рванул руль. Лодка повернулась почти на месте. Через борт хлынула вода. Рядом с лодкой проскользнула широкая и длинная тень. Лейнасар понял: мимо шло большое грузовое судно. Еще метр — и лодка разлетелась бы в щепки. И никто на судне не заметил бы даже обломков.

Поднятые судном волны швыряли лодку вверх и вниз. Проснулись и студенты, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

— Что это? — закричал Вилис.

— Приглашение на бал, — резко ответил Лейнасар.

Кругом туман, ветер и волны. И все. Судно удалилось. Пучина поглотила шум дизелей.

Лодка снова легла на курс.

Днем туман рассеялся. Люди в лодке уже могли разглядеть друг друга. Лейнасар со своего места видел всех. Вскоре лодка выплыла на бескрайний чистый простор. Небо стало голубым и прозрачным, в нем сверкало яркое солнце.

Вместе с туманом исчезли отупение и раздражительность. Возобновились разговоры, шутки. Альфред вытер полой пальто мокрые руки и стал искать сигареты. Пускай это было немецкое эрзац-курево, набитое пропитанной никотином папиросной бумагой, но дым его все же казался вкусным.

Потом море оказало еще одну любезность: унялись волны, и вскоре лодка поплыла по зеркальной глади.

— Такое море мне подходит, — сказал Вилис, поднявшись, чтобы немного размяться.

— Поздравляю с троицей! — Всем вдруг захотелось быть остроумными. Раскрыли сумку с продуктами и снова разделили хлеб и сало. Но Лейнасару поесть не пришлось: именно теперь, когда лодка скользила спокойно и можно было передохнуть, мотор чихнул и замолк.

Лейнасар чертыхнулся, отложил в сторону сало. Остальные попарно менялись на веслах. Неполадка обнаружилась скоро: засорен карбюратор. Дело несложное, но канительное. Да еще упал в море один из винтов карбюратора. Кое-как обошлись одним.

— Да, не хочет господь, чтобы деревья в небо врастали, — проворчал Вилис, налегая на весла и жуя сало.

Еще не успел Ансис закончить работу, как заметил на севере темные тучи. Они надвигались. Ветер рябил воду, оставляя на ней темно-зеленые бороздки.

Когда снова включился мотор, все с облегчением вздохнули.

Ветер стал порывистым. Опять пошла волна.

— Вот тебе и троица! — воскликнул Вилис, поднимая воротник пальто.

Все смотрели на Лейнасара, словно ждали от него решающего слова. А он молчал, опасливо поглядывая на северо-восток. Надвигалось ненастье.

Туман и волны, атаковавшие лодку в начале пути, казались теперь приятным пустяком. На беглецов обрушился настоящий шторм. Все опять забились поглубже в лодку, пытаясь укрыться от ветра. Альфред, который почему-то был в шляпе, мучился теперь с ней, как барышня с платьем на ветреном пляже, — как ни вертись, а что-нибудь да останется неприкрытым. Он натягивал шляпу на глаза, на уши, надвигал глубоко на затылок, но всегда какое-нибудь место оставалось доступным холодному ветру, грозившему швырнуть шляпу в море.

Один только Лейнасар, наблюдая, как лодку бросает на волнах, был спокоен. Сильный ветер — и все. В худшем случае ветер мог помешать работе мотора, что вскоре и произошло. Когда волна поднимала лодку на своем гребне, винт мотора вращался в воздухе вхолостую. Лодка теряла управление. Была угроза сбиться с курса и даже перевернуться.

Лейнасар выключил мотор и крикнул что-то студентам. Они не поняли его.

— На весла! На весла садитесь! — кричал он.

Только когда Ансис замахал кулаком и показал рукой на Вилиса и Петериса, они догадались, чего хотят от них. Лейнасар, пошатываясь, пробрался к парусу и принялся прикреплять его к мачте. Ругаясь и проклиная Альфреда и Яниса, он заставил их помочь ему. Когда парус подняли, лодка стремительно помчалась по ветру, и все как-то успокоились. Надеялись, что к заходу солнца ветер немного притихнет, но напрасно. С наступлением темноты полил дождь. Он хлестал их крупными тяжелыми каплями, все промокли и снова впали в отчаяние..

— Эрнест был прав, Эрнест был прав, — застонал Янис. — Из этого ада нам никогда никуда не выбраться. Чем скорее мы перевернемся, тем лучше.

— Послушай, Лейнасар, повернем-ка лучше назад, — заныл и Альфред.

Лейнасар не отвечал им, и Альфред с Янисом замолчали. Отчаяние сменилось апатией. Разговаривать было трудно — как только они открывали рот, у них начинали стучать зубы, хотя холода никто уже не чувствовал. Всех охватило оцепенение. Когда дождь через несколько часов прошел, они этого даже не заметили.

Наступило утро третьего дня. Лейнасар почувствовал, что его покидают силы. Глаза смыкались. Так и нельзя было толком понять, сколько еще на самом деле плыть. С курса, судя по компасу, они не сбились. Что-то надо было делать, а то и ему, Лейнасару, больше не выдержать.

Со дна своего рюкзака Ансис извлек две фляги самогона. Пришло время прибегнуть и к этому средству. Каждому досталось по кружке вонючего пойла. Вкуса никто не почувствовал, но самогон сделал свое дело. Стало теплее.

Лейнасар поднял воротник пальто, растянулся на дне лодки и сразу уснул. Спать пришлось недолго. Вдруг его куда-то швырнуло и окатило холодной водой. Он шарахнулся от воды и стукнулся о борт лодки. Быстро выровняв положение паруса, Ансис понял, что произошло.

Сидевший на руле Альфред слишком повернул лодку боком к ветру, и она так накренилась, что зачерпнула одним бортом воду. Только благодаря решительности Лейнасара лодка не перевернулась. Ее наполовину залило. Сумок с продуктами никто не закрывал. В воде оказались всякие свертки, буханки хлеба и шляпа Альфреда. На лицах студентов был смертельный страх. К тому же всех одолела морская болезнь. Лейнасар ждал этого. Промокшие, бледные, загаженные, они мало походили на людей. Он и сам чувствовал себя скверно: доберется ли он с этой компанией когда-нибудь до Готланда?

Пришлось не раз кричать и даже пустить в ход кулаки, чтобы они наконец поняли, что надо вычерпать воду. Медленно, очень медленно подымались их руки.

Вычерпывая воду, Лейнасар заметил, что ветер ослаб. Уже не так сильно вздымались и опускались нос и корма лодки, можно было попробовать снова запустить мотор.

Мотор работал совсем неплохо. Винт теперь только изредка вылезал из воды. Парус можно было убрать. Казалось, с курса они не сбились. Скоро должно было взойти солнце, и тогда, наверное, кончится этот проклятый холод.

Они молча проплыли около часа, когда Вилис вдруг воскликнул:

— Ну видите, ну видите, мы заблудились! Выехали с востока, а теперь как раз против нас встает солнце!

— Ну и слава богу, может, нам еще удастся счастливо вернуться домой, — заскулил Альфред.

Только один Лейнасар понимал, что зарево на горизонте — это отсвет маяка.

Да, сомнений не было: они приближались к Готланду.

Лейнасар воскликнул:

— Ребята, песню, мы подходим к Швеции.

Студенты решили, что Ансис шутит, но лицо его как-то изменилось, посветлело. Все поняли, что Ансис говорит правду. Они поднялись на ноги, глядя на мигавшие вдали багровые отблески. Вместо песни вырвался общий вздох облегчения.

Альфред отыскал свою мокрую измятую шляпу, ударил ею о борт лодки и напялил на голову.

Но прошел час, а отблеск ничуть не стал ярче. Он словно отдалялся и бледнел перед новым появившимся на востоке багрянцем. И, когда взошло солнце, свет маяка исчез.

— Не проскочили ли мы мимо Готланда, Ансис? Проверь курс, — опять заныл Альфред.

— Курс верный!

С восходом солнца уменьшились волны. Мотор равномерно гудел. Солнце приятно пригревало. Опять людей одолела дрема.

Только около десяти утра они увидели темную полосу суши. Был ясно виден и мигающий красный огонек.

Лейнасар повернул прямо на маяк.

Теперь и суша и маяк приближались быстро. Уже можно было различить деревья и строения. Кругом ни одного судна, ни одной лодки.

Когда они подошли поближе, то увидели, что маяк стоит на скалистом островке.

Лейнасар смотрел на большую землю. Остальные тоже, широко раскрыв глаза, глядели на берег.

Так вот какова страна, в которую они так стремились.

— Ты видишь! — воскликнул Вилис и показал рукой. — Остров огорожен колючей проволокой.

— И тут готовятся к войне, — сказал Альфред.

Вдоль берега медленно катился грузовик. Из машины махали рукой.

Лейнасар решил повернуть навстречу машине, когда увидел другую лодку, которая, словно указывая дорогу, тоже повернула к берегу.

Они вошли в устье небольшой реки и попали в полное безветрие. Вдоль берегов стояло много лодок и даже небольшие суда. Грузовая машина подъехала к берегу. Около нее столпились люди в форменной одежде и в штатском.

Лейнасар выключил мотор, и лодка легко ударилась о серый гранитный берег. За нее ухватился солдат, другой протянул руку и всем по очереди помог вылезти.

Только теперь прибывшие почувствовали, что у них подкашиваются ноги. Они сделали несколько неверных шагов и повалились на скалы. Их сразу же окружили женщины и стали поить горячим кофе из эмалированных кружек. Они не понимали, что говорили женщины, но понимали, что их встречают приветливо. Дрожащими пальцами они хватались за горячие кружки и пили. Все казалось сном.

После выяснилось, что они вошли в рыбацкую гавань Катомасвик на острове Готланд.

Пятая глава ХЛЕБА БЕЗ КОРКИ НИГДЕ НЕ БЫВАЕТ

Отзывчивость шведов рассеяла все опасения беглецов. Могло быть и хуже. Но пока, по крайней мере, все складывалось хорошо.

Они не знали, что гостеприимство это было тысячелетней традицией приморских жителей, — им пользовался каждый, кого пригоняла к берегу волна. Только потом, когда охотников до такого гостеприимства стало слишком много, когда островитяне узнали, что поток беженцев связан с военными событиями, простые люди стали менее приветливыми. Они увидели, что не все беженцы заслуживают гостеприимства.

Солдаты вели себя по-деловому, без тени неприязни и злости. Однако Лейнасар заметил, что они, — хоть и стараются не показывать этого, — торопятся. Кофе помог преодолеть слабость, и Лейнасар по-немецки сказал начальнику отряда, что они готовы выполнить его приказания. Начальник, видимо, плохо понимая его, крикнул что-то солдатам. Все забрались в машину.

Все вокруг как-то очень совпадало с тем, что они читали в книгах и видели на картинках. В первую минуту прибывшие были даже разочарованы отсутствием новизны. Такое бывает в зоологическом саду, когда впервые видишь какого-нибудь зверя: лев, слон, жираф оказываются точно такими, какими их рисуют или какими ты их видел на фотографиях.

Нередко латышам приходилось слышать, что природа Швеции имеет много общего с природой Латвии. Сосны точно так же клонятся к суше. И тут и там их вынянчили суровые морские ветры. И зелень такая же. Может быть, чуточку потемней. И морские волны такие же. Но есть и нечто другое: гранит, доломит, мергель. Кое-где их пытается покрыть зелень, но преобладают голые скалы. Это неодолимая суровость севера. Даже на пляже вместо белого, сыпучего песка — острые камни.

Лейнасара и его спутников везли по гладкому чистому шоссе. Острее всего воспринималась пестрота домишек. Они небольшие, с красными крышами. Сами дома тоже красные или коричневые. Такие же заборы. Только наличники окон и карнизы — белые. Казалось, что тут каждый, словно соревнуясь с соседом, старается сделать свой домик как можно более живописным.

Машина резко повернула и въехала на лесную дорогу. Домишки исчезли. В нескольких местах мелькнули часовые. Затем показался городок из палаток и легких построек. В самом центре, на вершине высокой мачты, развевался государственный флаг Швеции. Их привезли в летний лагерь береговой охраны. Тут шли оживленные приготовления к обеду. Теперь стало ясно, почему солдаты торопились — боялись опоздать. До чего необычной кажется страна, столетиями не знавшая войны!

Приезжих встретил офицер, хорошо говоривший по-немецки. Он сразу же предложил им пообедать. Под открытым небом, на один из стоявших в стороне столов, им подали теплую похлебку, немного мяса, смесь сыра и масла и пахучий хлеб. Есть им никто не мешал. Аппетит у всех был волчий, они съели все, что им дали.

— Теперь пускай меня допрашивают, — проворчал Вилис. — Ну, что мы скажем?

— Скажем все, как есть, — сказал Лейнасар.

— И я так думаю. Мы — не шпионы, должны выкладывать все начистоту, — рассуждал Вилис с ленцой сытого человека.

Но никто и не собирался допрашивать их. Пришел солдат, убрал грязную посуду. Затем он вернулся с кипой газет. Улегшись на солнышке, они сушили промокшую в море одежду и с любопытством перелистывали газеты, в самой маленькой из которых было тридцать две страницы. Много иллюстраций, но еще больше объявлений.

— Совсем как довоенная «Яунакас Зиняс», — сказал Альфред. Он разбирал только отдельные слова, похожие на немецкие.

Когда газеты были перелистаны, появился уже знакомый офицер и, осведомившись, как понравился обед, предложил последовать за ним.

Неподалеку их ждали две легковые машины. Офицер сел рядом с Лейнасаром в первую машину.

— Мы едем в Висбю, — сказал офицер. Им предстояло пересечь весь остров Готланд.

— Далеко это?

— По учебникам географии — километров тридцать.

Больше офицер не разговаривал. Ничего другого не оставалось, как немного вздремнуть. Лейнасара разбудило легкое прикосновение.

— Висбю, — безразлично сказал офицер.

Солнце уже близилось к закату. В лучах его сверкали башни и здания.

В город они все же не въехали. Машина опять свернула в лес. Опять военный лагерь. Тут их передали другому офицеру. Провожатый простился и исчез.

— Ты видишь, как тут шикарно. Покатают и опять кормят, — восхищался Вилис.

Однако он ошибся. Кормить их не стали. Их отвели в большую палатку, где была устроена баня.

— Может быть, так и лучше. Мне и в самом деле кажется, что у меня все тело зудит, — сказал Вилис.

Вечером, после бани, им вернули одежду, еще теплую от дезинфекции, но приятно сухую. Небольшая палатка, куда их после этого отвели, освещалась электрической лампочкой. За столом, заваленным канцелярскими принадлежностями, сидел толстый лысый человек в офицерской форме, встретивший их не очень дружелюбным взглядом. Видимо, не понравилось ему, что его так поздно потревожили. Рядом с ним сидел человек в темной штатской одежде и в форменной фуражке. Нетрудно было догадаться, что это полицейский.

— Кто вы такие? — коротко спросил толстяк.

Никто сразу не сообразил, что сказать. Студенты растерянно смотрели на Лейнасара. Толстяк ответил за них сам:

— Должно быть, военные беженцы из Латвии?

— Да.

— Так и запишем.

Надев очки, он взял анкеты и принялся за работу. Требовались только самые необходимые сведения. Когда Лейнасар при заполнении графы о профессии сказал, что он радиотехник, толстяк с минуту подумал, почесал концом авторучки в затылке и подчеркнул эту запись красным карандашом.

Эта красная черта оказалась потом для Лейнасара роковой.

После того как были взяты оттиски пальцев, толстяк поднялся и, навалившись животом на стол, сказал:

— Теперь, господа, все. Я передаю вас в распоряжение этого любезного господина, — он показал пальцем на полицейского. — Соблюдайте законы и обычаи нашей страны и… аккуратно посещайте церковь. — После этого он всем по очереди протянул свою пухлую, дряблую руку.

На улице полицейский впервые заговорил:

— Не забудьте своих вещей.

Только теперь они увидели около палатки сумки, забытые в спешке утром на лодке.

Та же машина повезла их в Висбю. Только место офицера теперь занял полицейский. Когда, они въехали в город, солнце уже зашло. Полицейский поместил приезжих в маленькую чистенькую гостиницу «Висбюхелм». Потом они узнали, что гостиницы такого рода называются здесь пансионами. Видимо, и тут обо всем уже договорились заранее. Женщина — великанша с длинным носом и еще более длинным подбородком, — ничего не спрашивая, подобострастно поздоровалась с полицейским.

Беженцам отвели две довольно холодные полутемные комнаты — выходившие на море окна были открыты! На закрытой веранде, где им подали ужин, оказалось не теплее. И здесь царил полумрак.

Великанша извинилась: есть им придется то, что ест она сама, потому что в пансионе жильцов обычно не кормят. На сей раз сделано исключение. Затем, уходя, сказала:

— Из-за вас у нас тоже карточки. — И больше уже не появлялась.

На столе стояли хлеб, смесь сыра с маргарином и солодовый напиток, который полицейский назвал «дрикой».

— Хозяйка эта скупее солдат, — проворчал Вилис.

Полицейский только выпил несколько стаканов дрики, а к еде даже не прикоснулся. Зато приезжие решили есть все.

За столом у полицейского неожиданно развязался язык.

— Ешьте, — уговаривал он приезжих. — В Швеции никому голодать не приходится. Швеция — самая богатая страна в мире. И самая могучая. Никто с ней поэтому и не воюет. Она будет воевать только в том случае, когда сама этого захочет, и, несомненно, победит. Сила Швеции потенциальна. Как сила спящего великана. Когда-то Швеции принадлежало все Балтийское море. Недалек, может быть, тот день, когда море это опять будет целиком принадлежать его истинным хозяевам…

Полицейский многозначительно подмигнул. Это было вступление к большой политической теме. Стало быть, правда, что немцам уже конец? Ведь он всегда говорил, что Гитлер войну проиграет. Правда ли, что красные на фронте выпускают на немцев медведей? С немцами это можно себе позволить. Они медведей только в цирке видят, но попробовали бы это со шведами. На севере у каждого мальчишки, по крайней мере, по одному ученому медведю. Стоит ему только свистнуть. Молодые люди правильно сделали, что прибыли в Швецию. Тут может быть каждый, кто не ленится работать и верит в бога. Он слышал, будто на другой окраине Готланда, в Слите, собираются отвести для беженцев специальное место, а пока приходится так разъезжать. Видимо, правительство ожидает большого притока беженцев.

От большой политики полицейский опять перешел к излиянию своих патриотических чувств. Знают ли они, где находятся? Висбю — колыбель шведского могущества. Отсюда викинги предпринимали свои набеги на весь мир. В городе еще сегодня на каждом шагу можно увидеть следы былого величия. Только жаль, что им еще не позволено осмотреть город. Они пока что интернированы. Да, да, интернированы. Но в этом нет ничего страшного. Все образуется, и тогда они смогут осмотреть не только Висбю.

Речь полицейского текла медленно, — говорить по-немецки ему было трудно, — и поэтому он не рассчитывал на ответы или реплики слушателей.

После солдатского обеда Лейнасару не очень хотелось есть. Он слушал полицейского и думал: «Неужели все на свете полицейские — дураки?»

Когда патриотический чиновник заметил, что его подопечные уже начинают клевать носом, а Вилис даже зевнул, он снова стал неразговорчив, встал, надел фуражку, еще раз объяснил им, что они интернированы и должны находиться в пансионе, пока он сам или кто-нибудь другой не придет и не скажет, что им делать дальше. Пожелав им приятного сна, он ушел. Не успели еще заглохнуть его шаги на тротуаре, как снова, гремя ключами, явилась великанша и заперла двери.

Они с невероятной быстротой скинули одежду, забрались под одеяла и захрапели. Окна в обеих комнатах остались открытыми, — лень было встать, закрыть их. Потом Лейнасар с трудом все же преодолел усталость, слез с кровати и осмотрел сумки. Он сразу заметил, что в них кто-то рылся.

Комната в паутине из света и сумерек. За окном неумолчный голос моря. Это уже не то свирепое море, которое еще недавно грозило поглотить их. Оно поет тихую песню северной ночи. Многие пытались разгадать слова этой песни, но удавалось это не каждому.

«Вы нашли себе здесь покой. А где-то, вдали от острова, за морем, за горизонтом, осталась ваша страна. Там нет ни покоя, ни тишины… Орудия мечут громы, вскидывая в воздух горы земли. Люди цепляются за эту землю и умирают. Пылают крестьянские дворы, пламя пожирает города.

Но что вам, спящим, до этого? Головы ваши мирно покоятся на подушках, набитых пухом шведских гусей. Что вам до этого?»

На другое утро они проснулись поздно. Тяжесть, налившая мышцы, еще не исчезла, но настроение было хорошее. Казалось, сбылась чудесная и необыкновенная мечта. Можно было окунуться в новую жизнь и взять от нее все.

Но пока эта жизнь еще не открылась им.

Приезжие вышли в сад «Висбюхелма». Он тянулся до самого моря, кончаясь крутым скалистым обрывом. Буйно цвели хорошо ухоженные яблони.

— А мы вторую весну встречаем, — задумчиво сказал Альфред.

— Только без поэзии, пожалуйста, — перебил его Вилис. — Я всегда считал, что литература врет, и вчера лишний раз убедился в этом.

— На чем же ты убедился?

— В книгах пишут, что северяне неразговорчивы, а как заливал вчера полицейский? И про медведей! Ха-ха-ха! — От смеха у Вилиса на глазах выступили слезы. Рассмеялись и остальные.

Вдали шел пароход, волоча за собой темную ленту дыма. Все перестали смеяться. Море еще раз напомнило о родине.

— Ты думаешь, что нас там уже ищут? — опять заговорил Альфред.

— Никакой дьявол нас не ищет. Там теперь еще большая суматоха, чем когда мы уезжали, — сказал Лейнасар.

Они слонялись по саду, пока шведка не позвала их завтракать. На столе опять было все то же, что на ужин, но, кроме того, еще нарезанное тонкими ломтями холодное мясо.

Шведка, видимо заметив, что Вилис с любопытством разглядывает стол, уходя, сказала:

— Вообще надо ходить в ресторан. Это я только потому, что господин полицейский просил…

— Можно было бы удовлетвориться и этим, будь на столе графинчик, — сказал Вилис, жуя мясо.

— Не забывай, что в Швеции сухой закон, — напомнил ему Лейнасар.

— Бог ты мой, куда мы заехали?! — Вилис чуть не подавился.

После завтрака все опять вышли в сад, ждать полицейского. Но он не приходил. Стало скучно. Вилис не унимался:

— Знаете что? Махнем ненадолго в город. Грешно быть в Висбю и не видеть Висбю.

— Но мы интернированы, — заметил Альфред.

Они стали спорить — идти или не идти. За то, чтобы идти, были только Лейнасар и Вилис.

— Прежде всего проверим, не закрыты ли ворота, — предложил Лейнасар.

Ворота оказались открытыми, и Лейнасар с Вилисом вышли на улицу. Слишком отдаляться от пансиона они боялись. Побродили по ближним улицам.

Старый город викингов был построен на скалах. Современность здесь смешалась со стариной. Все новое казалось удручающе однообразным, а все старинное — тяжелым и мрачным. Движение на улицах было не очень оживленным. На приезжих шведы не обращали никакого внимания. Своей одеждой рижане ничем от них не отличались. Многие женщины носили брюки разных цветов. От этого поток прохожих казался более пестрым, чем в Риге.

К вечеру явился полицейский и попросил сразу же следовать за ним. В страшной спешке они добрались до пристани: часы уже показывали одиннадцатый час, когда их посадили на небольшой пароходик, который тоже назывался «Висбю».

— Тут, наверно, каждая собака Висбю называется, — проворчал Вилис.

От Готланда до шведской метрополии пароходик шел всю ночь. На другом берегу они, сонные, продрогшие от утреннего холода, сели в поезд. Полицейский, тоже сонный, сказал им, что они едут в Стокгольм.

— Все идет к лучшему, — обрадовались студенты.

В окрестностях Стокгольма их удивила странная панорама. Прежде всего — море. Его одного достаточно, чтобы влаги здесь было в избытке. Но Стокгольм окружают и пересекают еще бесчисленные озера. Самое величественное из них — Меларен. С этим озером рижане сталкивались потом всюду. Куда бы они ни ступили, всюду приходили к воде, и всегда это было озеро Меларен. Островки, мысы, бухты и все — Меларен. Вокруг него деревья. На некоторых островках старинные замки и монастыри. Рядом с этими древними зданиями современные постройки выглядели как игрушечные. Новое строили люди, старое — великаны.

На стокгольмском вокзале, когда рассеялась толпа пассажиров, полицейский увидел двоих, которые, оглядываясь вокруг, очевидно, кого-то ждали. Полицейский направился прямо к ним. Один небольшого роста, сухощавый, с прилипшей к лицу кривой улыбкой, вертлявый, в шляпе и плаще. Другой был высокий, с серым, невыразительным лицом.

Главным из них, видимо, был маленький, ибо полицейский сразу же обратился к нему.

Кривая улыбка стала еще более кривой. Сказав несколько слов, полицейский показал на свою группу. Затем снова козырнул и торопливо ушел.

Приезжие поняли, что их передали в распоряжение человека с кривой улыбкой.

Он сразу же приступил к исполнению своих обязанностей:

— Здравствуйте, здравствуйте! Добро пожаловать в Стокгольм!

Услышав чистую латышскую речь, рижане приободрились.

— Я секретарь шведско-латышского комитета помощи Леон Силинь. А это художник Драудзинь. А! Вы удивляетесь, что вы не первые латышские ласточки в Швеции! Напрасно, напрасно. Швеция скоро будет второй Латвией! Ну, как доехали? Слышал уже, слышал. Современная техника, культурная страна.

Пошли подчеркнуто искренние рукопожатия, познакомились.

Приезжих больше всего обрадовало название — шведско-латышский комитет помощи. Если есть такой, значит, все в порядке. Кому-то комитет этот помогает, и в данном случае помощь получат они.

Силинь, покачиваясь и размахивая руками, повел приезжих в город.

— Пройдемся. Это не очень далеко. Кто пешком — тот с кошельком… — Он громко посмеялся своему каламбуру.

Когда они вышли на большую и широкую улицу, Силинь пояснил:

— Это главная магистраль Стокгольма — Кунгсгатан — Королевская улица. Тут мы и обитаем.

На Кунгсгатан находилась торговая контора бывшего латышского «почетного консула» Санде. Санде представлял какую-то американскую фирму, которая торговала автоматическими кассами для магазинов. По известным соображениям он освободил напротив конторы две небольшие комнатки для созданного в 1943 году шведско-латышского комитета помощи. Еще с 1940 года в Стокгольме жили некоторые лидеры латышской буржуазии, которые, особенно в последние годы войны, развили бурную деятельность, стремясь возобновить свое господство. Для этого создавались разные общества и комитеты, которым шведы оказывали поддержку, правда весьма скромную. Так возник и этот шведско-латышский комитет помощи. Поскольку здесь было радио и сюда приходили некоторые, пускай и скудные, вести из Латвии, то в комнатках комитета иногда собиралось сравнительно много народу. Должно быть, поэтому помещение комитета и назвали «банкой».

Силинь повел приезжих прямо в «банку». Пройдя через первую, почти пустую, комнату, они попали в другую, где и расселись за круглым столом.

Силинь еще раз поздравил приезжих. Поинтересовался их прежней жизнью и, выслушав рассказ Лейнасара о мытарствах на море, по-отечески похвалил их. Да, еще жив дух старых латышских мореходов, который так усердно пестовал Кришьянис Вальдемар. Услышав, что Лейнасар с детства хорошо знаком с морем, он обрадовался. Такие люди скоро будут очень нужны. Но об этом потом.

Студенты все, что говорил Силинь, принимали с восторгом. Но Лейнасар из многословия Силиня выловил одно пока еще непонятное ощущение: Силинь, говоря об одном, думал совсем о другом. Но о чем? Лейнасар успокаивал себя тем, что рано или поздно это все равно выявится.

Опять пришлось заполнять анкеты. Силинь объяснил, что анкеты нужны комитету только для учета, однако ему потребовались куда более подробные сведения, чем лысому толстяку в военном лагере. В одном толстяк и Силинь сошлись. Когда Лейнасар на вопрос о роде занятий снова ответил, что он радиотехник, Силинь отложил в сторону перо. Затем взял со стола цветной карандаш и подчеркнул это слово. Он обвел лицо и фигуру Ансиса внимательным взглядом.

Когда с писаниной было покончено и анкеты убраны, Силинь заговорил о Латвии. Что там за последние дни нового? Где проходит линия фронта? Какие укрепления возводят немцы? Каково настроение латышей? Вопрос за вопросом, точно паучьи щупальца, тянулись ко всем областям жизни, и, как только Силинь натыкался на что-нибудь важное, он задерживался на нем. Отвечать пришлось всем по очереди. Чем дольше затягивался разговор, тем яснее становилось, что привезенные сведения Силиня не удовлетворяют. Только когда Лейнасар рассказал, что с «Телефункена» эвакуировали более ценные машины, Силинь как-то расцвел. Даже отметил что-то в записной книжке. Но это было почти все, что заинтересовало Силиня. Когда Лейнасар ничего больше о заводе сказать не мог, Силинь не сдержался и заметил:

— Но, милые друзья, разве вам самим не кажется, что элементарное приличие обязывало вас привезти в страну, в которой вы собираетесь найти убежище, нечто большее, чем эти общие сведения?

— Но мы ведь не знали… — попытался оправдаться Альфред.

— В том-то и дело, что никто, когда нужно, не знает того, что следовало бы знать, — перебил его Силинь.

Им оставалось только пожать плечами.

Когда из приезжих уже больше ничего нельзя было выжать, Силинь заговорил более сухо. Он коротко сказал, что в Швецию уже прибыло много прибалтийских беженцев. Главным образом — эстонцев. Латышей, к сожалению, пока еще маловато. В Стокгольме беженцам жить запрещается. Они считаются интернированными и живут в лагерях. По лицам приезжих скользнула тень. Силинь заметил это и тут же успокоил, сказав, что в данном случае опасаться нечего. В действительности это никакой не лагерь, а три красивые дачи на берегу озера. Будут жить там как господа. Однако надо постараться поступить на работу где-нибудь вне Стокгольма. В общем, там видно будет. Наконец он поинтересовался, как у них обстоит дело с деньгами.

Лейнасар развел руками.

— Да, с деньгами туговато, очень туго, — вздохнул Силинь. Затем лихим жестом достал кошелек и вынул несколько денежных знаков.

Каждый приезжий получил по десять крон. На этом посещение комитета помощи кончилось. Художник Драудзинь вызвался проводить их в лагерь. Во время их разговора с Силинем он слушал в соседней комнате радио.

Лагерь прибалтийских беженцев находился километрах в пятнадцати от Стокгольма, в шхерах. Туда можно было добраться на пароходике или автобусе. Они выбрали пароходик. Приезжие жадно смотрели на красочные ландшафты, но поскольку виды эти повторялись, то интерес к ним вскоре остыл. Слово «лагерь» заставило всех призадуматься. Они прислушивались к однообразному плеску волн, ударявшихся о борт маленького пароходика. Лагерь — это все-таки лагерь. А как жизнь, настоящая жизнь в этой стране?

Сначала приезжие попали в лагерь Килменесё. Тут находилось руководство всех лагерей. Драудзинь представил приезжих коменданту, отставному шведскому капитану Экендолу. Это был неразговорчивый старик, который нашел себе здесь теплое местечко, не хотел терять его и заботился о лагере так, что ни к чему не придерешься. Он велел всем по очереди расписаться в том, что они обязуются не нарушать распорядка. Оставлять лагерь можно только по специальному разрешению. В десять часов вечера они уже должны быть в отведенных им помещениях. Это еще больше испортило настроение.

Килменесё был уже забит эстонцами, и пришлось отправиться в другое место — в Викингхол, в нескольких километрах отсюда. Но и там было то же самое. Только в третьем лагере — в Фриторпе — их приняли.

Лагерь Фриторп, как и предыдущие, был строением дачного типа, на скорую руку приспособленным для большого количества обитателей. Местный помощник Экендола — комендант Фриторпа, тоже отставной моряк, указал им, где разместиться. Все попали в одну комнату, в которой уже жило пятнадцать человек. Комната была заставлена своеобразными двухэтажными койками. Нижние места оказались уже заняты, пришлось забираться наверх. Когда Лейнасар растянулся, примеряясь к своему будущему ложу, железная конструкция заскрипела и затрещала. Вилис, самый полный из всех, кряхтя и пыхтя, забирался на свое место. В общем все было вполне приемлемо — теплые одеяла, чистые постели.

Были переполнены и остальные комнаты. Незанятой оставалась только бывшая кухня, гордо именовавшаяся теперь салоном. В салоне постоянно кто-нибудь брился, отчего здесь всегда пахло мылом. В специально построенном бараке помещалась столовая.

Когда приезжие кое-как устроились, комендант выдал каждому из них по кроне и двадцать эре — «карманные деньги» на одну неделю. Столько получал каждый обитатель лагеря, — этого хватало на бритвенные лезвия, мыло и всякие другие мелочи. Вскоре выяснилось, что из этих денег на дорогу в Стокгольм скопить трудно. Хорошо, что не надо было прикупать продуктов — вполне хватало того, что давали в столовой, хотя и кормили там только рыбой, маргарином и хлебом.

Так называемое «мутбуху» (талоны на водку) они не получали, а без него достать чего-нибудь спиртного никак нельзя было. На «мутбуху» можно было купить литр водки в месяц, но оно выдавалось только шведским подданным. В стокгольмских ресторанах сто граммов продавали только к порции какого-нибудь кушанья. Хочешь еще сто граммов, заказывай еще одну порцию. А за нее опять же отдавай жировые талоны. Но обитателям лагеря продовольственные карточки не полагались. Местные жители спасались от «сухого закона» пивом, кофе или дрикой. Пиво продавалось без ограничений, но это было какое-то пресное сусло, кофе пили все, и пили его литрами. Для шведа остаться день-другой без кофе равносильно гибели. Поэтому одной из главных забот шведского правительства было обеспечить население настоящим кофе. Кофе продавался по карточкам.

Дрику также настаивали на сахаре. Вилис, впервые попробовав такую дрику, сказал:

— Обыкновенный самогон, только наш, курземский, получше.

В Фриторпе жили одни мужчины; это все были эстонцы, за исключением Драудзиня и еще какого-то вентспилсского рыбака. Эстонцы не разговаривали ни по-немецки, ни по-шведски, проявляя абсолютную неспособность к этим языкам. Поддерживать разговор одними жестами было трудновато, и поэтому группа Лейнасара жила обособленно.

Здесь, в Фриторпе, для пяти латышских юношей началась новая жизнь.

Вначале они жили совсем неплохо. Над головой была крыша, были постель и стол, пусть и не очень изысканный. Каждое утро они, умытые и выбритые, выходили из помещения. Перед глазами открывался великолепный вид. Тихая голубая морская бухта, куда никогда не прорывались волны. По бухте мчались моторные и парусные лодки, особенно по воскресеньям, когда окрестные особняки заполнялись дачниками. Из спокойной синевы поднимались еще более спокойные пласты доломита. То тут, то там скупыми островками зеленела растительность. В бухте на приколе стояли лодки. Почти все они принадлежали приезжим эстонцам.

Юноши целыми днями просиживали на берегу и смотрели, как медленно, но уверенно набиралось сил северное лето. Все дни в шхерах были для них сплошным праздником. Но праздник этот постепенно омрачался. Вначале они только и говорили о том, как все прекрасно сложилось. Сотни раз вспомнили во всех подробностях свои приготовления к поездке. Тысячи раз говорили о каждом происшествии в лодке. Самыми веселыми казались теперь случаи с уплывшей шляпой и встреча с теплоходом, которая могла для них кончиться гибелью. Изредка говорили о родине: что там теперь творится? На Даугаве, наверно, полно купальщиков. При мысли об этом щемило сердце. И беженцы избегали этих разговоров.

Приятны были первые поездки в Стокгольм. Спокойный, чистый город. Хорошо одетые люди. В витринах много товаров. Но постоянно рижанам мешало одно и то же препятствие — отсутствие денег. Не было денег, чтобы зайти в кафе, посидеть в ресторане, купить что-нибудь. Они чувствовали себя неловко в потрепанных костюмах. Но вскоре нашелся выход и из этой беды. Люди, заботившиеся о крове и питании первых беженцев, наконец позаботились и об их одежде.

Однажды в Фриторп приехала небольшая закрытая машина с яркой надписью: «Карл Аксель Петерсон». Из машины выскочил юркий господин. В руках его, точно у фокусника, неизвестно откуда возникла ленточка портняжного метра. Он спросил Лейнасара…

— Благодарю вас, господа, через неделю у каждого из вас будет по костюму и пальто. Еще раз благодарю вас, господа!

И в самом деле, не прошло и недели, как опять прикатила машина с надписью «Карл Аксель Петерсон». Рижане получили по новому костюму и пальто. Одежда, правда, не очень добротная, но зато ничего не стоит. А дареному коню в зубы не смотрят.

В «банке» Силинь всегда был очень занят, и обстоятельно поговорить с ним не удавалось. Когда Лейнасар заговорил о работе, Силинь сказал, что этим вопросом комитет пока не занимается.

В лагере их никто не беспокоил. Никто и не заставлял работать. Но к концу первой недели они в своих праздных разговорах все чаще начали произносить слово «работа». И не потому, что испытывали острую потребность трудиться, хотя Лейнасар за свою жизнь редко сидел сложа руки. Но рядом шла жизнь, в которой они никак не участвовали. А билета в эту жизнь за одну крону и двадцать эре не купишь.

Лейнасар все чаще уединялся. Его влекло к воде. В зелено-коричневой эстонской лодке с надписью «Стелла» было удобно сидеть. Лейнасар думал свою думу. Когда, рассекая воду, мимо мчалась моторная лодка, Лейнасар провожал ее взглядом, пока она не исчезала за поворотом бухты. Сердце наполнялось завистью. Люди, сидевшие в лодке, жили так, как надо. Ведь он приехал сюда не для того, чтобы его приковали к двухэтажной железной койке. Он бежал от смерти, чтобы жить… жить… Но как войти в жизнь? Как? Путь в жизнь открывают деньги. А где их взять? Деньги! Деньги! Деньги!

Он снова и снова возвращался к одному — надо найти работу. А работы не было. Все поездки в Стокгольм оказались бесплодными.

Как-то он зашел в частное бюро труда. Ему ответили:

— Зачем вы ходите сюда? В вашем лагере есть свое бюро труда…

Это была хорошая новость. Бессмысленные поездки в город отпали.

Лейнасар сразу же навел справки. Какой-то эстонец подтвердил, что рядом с Фриторпом в Килменесё в самом деле есть бюро по обеспечению работой, но ничего путного там предложить не могут.

Все пятеро отправились в Килменесё. Оказалось, что это «бюро труда» они видели уже не раз, когда ходили сюда по делам к капитану Экендолу. Это была крупная, белокурая, всегда тщательно причесанная дама непонятного возраста, всегда веселая и всегда окруженная эстонскими парнями. Оказалось, что она за свою жизнь благополучно выдержала пять пробных браков, при этом ни разу не связав себя на чрезмерно долгий срок. С эстонскими парнями она прекрасно объяснялась без языка, если не считать «языка глаз», которым «бюро труда» владело в совершенстве. Она и с Лейнасаром не раз заговаривала на этом языке.

Шведка сидела в комнате, в которой едва помещались она сама, стол, стул, телефонный аппарат и пятилитровая, наполовину пустая, бутыль дрики. Навалившись пышной грудью на стол, она мечтательно смотрела через открытое окно на загоравших рядом, на травке, полуголых эстонских парней.

Лейнасар после этого еще раз пять наведывался в «бюро труда» и всегда заставал одну и ту же картину: шведка за столом, эстонцы за окном.

В комнатенке было мало места даже для одного, а не то что для пятерых. Лейнасар с трудом втиснулся между столом и стеной. Студенты остались на дворе и через открытые двери заглядывали в комнату.

— О, и латышские юноши наконец вспомнили обо мне? Я уже давно жду вас.

— Я… мы…

— Я всегда с самой большой симпатией относилась к латышам и приберегла для вас нечто особенное, а вы все не идете и не идете.

— Ну, так вот мы пришли.

— Очень мило. Я счастлива.

— У вас есть для нас что-нибудь особенное?

— А как же? Тем более для вас. Вы так прекрасно сложены, и у вас такой высокий лоб.

Лейнасару сделалось немного неловко, он отер платком лицо.

— Стакан дрики не хотите?

Не дожидаясь ответа, шведка наполнила стакан.

— Можно мне просить вас…

— О, такие, как вы, всегда могут просить даму о чем-нибудь.

Лейнасару опять пришлось отереть лицо.

Дама искоса посмотрела на Лейнасара и усмехнулась.

— Вы очень нетерпеливы. Но нетерпеливые мужчины в моем вкусе.

Она опять засмеялась и, выдвинув из стола ящик, достала несколько беспорядочно сколотых листков. Шведка отбарабанила какие-то непонятные слова.

— Это все места работы, и там всюду в самом деле нужны рабочие?

— А как же? Не стану же я при первой встрече читать вам романы? Роман куда интересней пережить, чем прочитать.

— Какие там нужны рабочие?

— Как — какие? Самые обыкновенные.

— Что за предприятия?

— Странный вы человек. Я ведь вам прочитала.

— А если я не понял?

— Это торфяные болота. Вполне приятные шведские торфяные болота.

За порогом раздался коллективный вздох.

— А кроме торфа у вас ничего другого нет?

— Были еще леса, но теперь их уже нет.

— Очень жаль.

— Не забывайте, молодой человек, что тем, кто идет на торфяные болота, выдается единовременное пособие, целых сто крон. Если нескольким сложиться, то можно весело погулять на прощанье. Разумеется, не здесь, в лагере, — можно выехать куда-нибудь на лоно природы.

— Мы подумаем и зайдем еще раз.

— Очень мило. Особенно с вами мне будет приятно встретиться.

Торфяные болота. Для Лейнасара и студентов это звучало страшно. И в Латвии были торфяные болота, где-то под Слокой или под Сигулдой. Они слыхали, что туда гонят на работы заключенных. Несколько дней подряд они говорили о торфяных болотах. Было нелегко решиться. Если они оставят лагерь, то одному богу известно, удастся ли потом вернуться. Так они могут лишиться единственной точки опоры.

Теперь они ежедневно Наведывались в бюро труда. Может, найдется что-нибудь другое? Однако ничего другого не находилось. Шведка всегда была очень приветлива. Но однажды она приняла совсем деловой вид.

— Послушайте, чего вы, собственно говоря, хотите? Работать на торфяных болотах очень выгодно. Вы и не знаете, как хорошо там можно заработать. На частично механизированных болотах можно заработать до двадцати крон в день. Подумайте: до зимы у вас накопится большая сумма. Всю зиму сможете жить без работы, как сыр в масле кататься. Я знаю очень хорошие местечки, куда можно выезжать зимой, вдвоем, разумеется, — и шведка опять захихикала.

Стрела попала в цель. Больно велик был соблазн накопить денег на зиму. И торфяные болота показались уже не такими страшными. Когда впереди заманчивая жизнь, стоит кое-что и перетерпеть.

Как следует все обдумав, решили ехать на торф. Вилис оптимистически заключил:

— Была не была!

Дальше все пошло быстро и по-деловому.

Шведка развернула карту. Но все это мало что говорило. Названия были чужие, и каждое место — лишь цветное пятно на карте. Никто не знал, что оно скрывало.

Лейнасар решил отправиться в Смоланд. Из всех предложенных объектов это был самый отдаленный на юге Швеции. Хотя бы прокатятся и посмотрят что-нибудь.

— Итак, в Смоланд! — сказал Вилис.

Бюро труда не обмануло. Подписав договор, каждый получил по семьдесят крон на дорогу и продуктовые карточки. Выехали в Стокгольм. С семьюдесятью кронами уже можно было кое-что предпринять.

На этот раз они куда спокойнее и совсем другими глазами осматривали город. То обстоятельство, что они поступили на работу и включились в жизнь этой страны, подняло их в собственных глазах. Вокруг словно развеялся туман, почва под ногами показалась более твердой. Такое сознание обретается только трудом. А у них была работа.

Привлеченные пестрыми плакатами, они остановились у кинотеатра и стали восхищаться фотографиями полуобнаженных актрис. Решили зайти в кино.

Когда они после сеанса опять попали на улицу, их ослепили огни реклам, горевшие в самых неожиданных местах. Чудесная летняя ночь так и манила еще куда-нибудь. Перед девятнадцатиэтажным, похожим на каланчу, зданием они по рекламе узнали, что на восемнадцатом этаже находится кафе. Почему бы им не посидеть там? В кафе и в самом деле было чудесно. Под ногами — сверкающий Стокгольм. Только окраины его прятались где-то в тени. Вот такую, просторную, полную света и красок, жизнь им надо завоевать. Когда они осенью вернутся сюда с шелестящими банкнотами в кармане, то возьмут от этой жизни все, что она может дать. Казалось, это будет очень много.

Они переночевали в каком-то пансионе и утром опасливо пересчитали полученные на дорогу деньги. В Стокгольме они побыли всего лишь полдня и ночь, но это заметно отразилось на кошельке. До отхода поезда оставалось много времени, и Лейнасар решил сходить в «банку» и попытаться выжать что-нибудь из Силиня. Ведь они отправлялись на работу; может быть, комитет это оценит.

Однако комитет не оценил. У Силиня денег не было. Плевать на Силиня и его гроши. Они уже не беспомощные беженцы, а шведские труженики.

Торфяное болото в Смоланде они на самом деле выбрали удачно. Одна поездка на юг чего стоила. Поезд все время петлял у подножия гор, поросших великолепными лесами. С гор текли речки и ручьи. Воды эти собирались деревянными трубами, отводившими их к небольшим электростанциям, которые питали своим током электропоезда. Перед пассажирами открывались все новые и новые пейзажи. Шестисоткилометровый путь заметно сокращался. Уже на другое утро они достигли станции Бредарид — конечной цели путешествия.

Точно так же называлось и торфяное болото. Бредаридское болото. Его видно было из окна вагона.

Болото было невелико и кончалось крутым бугром. У его подножия — дом владельца болота.

Им повезло. Хозяин оказался дома. Он кормил цепную собаку. Это было страшно. Все застыли от страха, когда пес, бросив свою кормушку, с налитыми кровью глазами кинулся на чужих. Толстая железная цепь натянулась, деревянная конура вздрогнула.

— Если крюк не выдержит или цепь порвется, мы погибли, — испуганно прошептал Альфред. Но старик пинком ноги загнал чудовище в конуру.

Теперь приезжие могли как следует рассмотреть хозяина. Это был рослый старик лет шестидесяти. Коричневое от загара лицо вдоль и поперек изборождено глубокими морщинами. Длинный и кривой нос. Старик был в легком летнем костюме, на ногах — ярко-желтые туфли и пестро-синие носки. На голове — серая шляпа.

— Настоящий змей, — тихо сказал Вилис.

С этой минуты за хозяином навсегда укрепилась кличка — Змей.

Змей, здороваясь, поднес к шляпе два пальца и жестом пригласил приезжих на веранду.

Первый разговор между работодателем и рабочими велся довольно странно: Змей не знал ни слова по-немецки, а приезжие, в свою очередь, совсем не говорили по-шведски. Выручила находчивость Лейнасара. Он достал из кармана немецко-шведский словарь Лангеншейда и лист бумаги. Отыскав в словаре нужные слова, он принялся что-то писать. Хозяин ждал. Ждать пришлось довольно долго, но Змей не проявлял ни малейших признаков нетерпения.

Прочитав текст Лейнасара, он сразу все понял. На морщинистом лице появилась доброжелательная улыбка, и он всем приезжим пожал руку.

После этого Змей повел их, опять через болото, к баракам для рабочих, стоявшим у самой железной дороги. В бараках все было очень просто, но чисто. Повесив костюмы «Карла Акселя Петерсона» на гвозди у нар и надев потрепанную рижскую одежду, группа Лейнасара вышла на болото.

На болоте работали две бригады из шведов и нескольких эстонцев. Шведы — главным образом местные безземельные крестьяне. Только некоторые приехали сюда за девяносто километров, из какого-то портового городка. Торф добывался ручным способом и грузился на транспортер, который отправлял его к прессу. Спрессованные брикеты лента транспортера доставляла для просушки к специальным площадкам. Когда часть брикетов просыхала, их складывали в груды, а затем на вагонетках отвозили в сараи. Всего на болоте работало человек двадцать пять.

Рижан, не умевших резать торф, поставили на погрузку. В первую минуту работа показалась легкой. Но только в первую минуту. Полусухие куски торфа были остры. Они натирали руки, которые вскоре оказались все в крови. Змей, правда, выдал брезентовые рукавицы, но в них работа совсем не клеилась. Приходилось работать голыми руками. Июньское солнце жгло спину. Работать надо было по восемь часов, с полуторачасовым перерывом на обед. День казался бесконечным. Студенты пыхтели, стонали, ругались. Лейнасар молчал, стиснув зубы.

Надежда на то, что со временем они привыкнут и страдания их уменьшатся, не сбывалась. Каждый день приносил новые муки, новые кровавые раны. Старые рабочие сочувственно посматривали на чужеземцев, но ничем помочь не могли. Они сами испытывали все прелести этой работы, хотя некоторые из них тут гнули спину уже много лет.

Вечером, смазывая раны, Вилис жаловался:

— Был бы хоть какой-нибудь толк от всего этого. Ведь еще неизвестно, сколько Змей заплатит нам.

Да, это было неизвестно. Хозяин только написал, что их заработок можно будет определить через неделю, в день первой выплаты. На этом болоте, как всюду в Швеции, платили каждую неделю. Хозяин также написал, что за питание и жилье он будет удерживать по три кроны и двадцать пять эре в день. Против этого возражать нельзя было — Змей кормил хорошо. Но продовольственные карточки он, разумеется, взял себе.

— Хоть и трудно нам, но от других мы все-таки не отстаем. Значит, получим не меньше остальных, — успокаивал Альфред.

— И мне кажется, что Змей нас не обманет, — добавил Лейнасар. — Ничего, помучаемся, зато зимой заживем как господа.

Мечта о вольготной жизни зимой была единственным утешением. Они все прикидывали, как часто смогут ходить по ресторанам, кафе и смотреть кино.

— Если у них во всех картинах показывают таких смазливых полураздетых девиц, то в кино надо ходить почаще, — рассуждал Вилис. Остальные соглашались с ним.

Змей появлялся на болоте два раза в день. С утра он смотрел, как люди приступают к работе, вечером проверял сделанное. Видимо, он при этом всегда отпускал какие-то шутки, ибо шведы смеялись. Затем он опять уходил, высоко поднимая ноги в желтых туфлях.

В субботу шведские рабочие собрались в столовой на вечеринку. Стряпуха привезла пива и торговала им. У рижан деньги уже почти разошлись, и всем вместе удалось наскрести всего лишь на несколько бутылок. Шведы настойчиво приглашали новичков в свою компанию, но рижане вскоре заметили, что мешают им, ибо не могут принять участия в разговорах. Огорчало и то, что они, со своей стороны, не могли ничем угостить. Так им и не удалось включиться в общее веселье. Один только Вилис приглашал танцевать грузных, коренастых девушек, но те, узнав в нем чужеземца, прыскали от смеха и отдавали предпочтение своим соплеменникам.

Нет, эта вечеринка пока была не для них.

Отойдя подальше от бараков, Лейнасар уселся около железной дороги и, кусая полевицу, мрачно слушал долетавшие с танцевальной площадки звуки аккордеона. У него не было доступа даже в эту простую, грубоватую жизнь. Неужели перед ним всегда будет невидимая стена? Может быть, это судьба всех эмигрантов? Или еще возможны перемены? Возможны! Но когда? Другое дело — в Риге. Там он всегда сам определял свое место в жизни. Можно ли жить иначе? Может быть, и можно, но что это за жизнь? Горька такая жизнь.

Когда к утру шум танцульки затих, Лейнасар встал, тихо прокрался в барак и растянулся на нарах.

В понедельник на руках открылись старые раны и появились новые.

Наконец наступил долгожданный четверг. На болото они прибыли во вторник утром. Им причиталось чуть побольше, чем за одну неделю.

После ужина рабочие остались в столовой ждать хозяина. Змей пришел и, как всегда, с шутками и прибаутками уселся во главе стола, раскрыл портфель и начал вызывать рабочих по фамилиям. Они расписывались, получали деньги и уходили. Столовая все пустела и пустела. Наконец остались лишь одни рижане. Но Змей, словно не замечая их, закрыл портфель и собрался уходить. Студенты в недоумении посмотрели на Лейнасара, а тот на Змея.

Когда хозяин уже был в дверях, Ансис схватил его за рукав. Змей будто теперь только заметил пятерых мрачных юношей. Обнажив два ряда желтых вставных зубов и проговорив что-то, он развел руками. Однако Лейнасар не отставал. Он чуть ли не насильно усадил старика на скамейку. Опять посыпались какие-то незнакомые слова. Но Лейнасар продолжал стоять перед ним в угрожающей позе, упершись кулаками в бока.

Поняв, видимо, серьезность положения, Змей перестал улыбаться. На морщинистом лице появилось несколько новых глубоких складок. Но в общем он оставался совершенно спокойным. С минуту подумав, он достал лист бумаги и начал писать. Потом извлек из портфеля длинную узкую книгу и выписал оттуда несколько цифр. Затем подал бумагу Лейнасару. Пока Лейнасар разбирал написанное, Змей проворно шмыгнул в дверь и скрылся.

Прошло немало времени, пока Лейнасару при помощи словаря удалось расшифровать записку Змея настолько, что стал понятен ее приблизительный смысл. Змей считал, что рижане, непривычные к делу, за это время справлялись с работой хуже остальных, почему им и полагалось меньше, чем остальным. Следовал ряд цифр. Если вычесть из полагавшихся им денег стоимость жилья и питания, то каждый из рижан оставался еще должен работодателю по семьдесят четыре эре. Хозяин надеялся, что вскоре они втянутся и будут получать больше.

Когда рижане поняли это, в столовой наступила гробовая тишина. Мгновенно рухнули все надежды — на привольную жизнь зимою, на кафе и кино с полуголыми актрисами.

— Значит, мы еще старику должны? — мрачно спросил Альфред, глядя на свои покореженные пальцы.

— Да, каждый из нас еще должен ему по семьдесят четыре эре.

— Это мошенничество! Это обман! — кричал Альфред; глаза его были полны слез.

— Докажи сначала, что это обман, — с мрачной насмешкой в голосе заметил Вилис.

Лейнасар промолчал. Застывшим взглядом он смотрел на записку Змея. Ему казалось, что сейчас эта чуждая земля разверзнется и поглотит его.

Вошла уборщица с ведром и принялась подтирать пол, и рижане молча оставили помещение.

Во дворе, перед бараками, кучками сидели шведские рабочие и пили принесенное со станции пиво. Узнав о беде своих товарищей, они возмутились явной несправедливостью. Друзьями чужеземцы им не были, но в шведах заговорило чувство трудовой солидарности. Писанина Змея переходила из рук в руки. Почти каждый, прочитав ее, сердито сплевывал. Некоторые говорили немного по-немецки. Они стали успокаивать рижан. Пускай не огорчаются, уж они все заставят хозяина быть справедливым.

Шведы чуть ли не силой тащили рижан в свои компании, наполняли стаканы пивом и жестами приглашали пить. Досаду надо было залить, и рижане пили. А шведы, чем больше пили, тем больше возмущались. Кое-кто даже произнес странное слово «забастовка».

Лейнасар никогда не любил это слово. На родине оно казалось чуждым и воспринималось как угроза благополучию. Но теперь это слово постепенно обретало большой смысл. Ничего хорошего они от всего этого не ожидали, но сочувствие шведских рабочих немного утешало.

На другое утро, когда рижане вошли в столовую, они увидели необычную картину. Все шведы сидели в белых рубашках и темных пиджаках, при галстуках. Только постепенно рижане поняли, что это означает.

Это была забастовка.

После завтрака никто никуда не пошел. Все остались на своих местах, курили и спокойно разговаривали. Чуть погодя они увидели в окно, как на болоте промелькнули желтые туфли Змея, но в бараки он не пошел. Шведы сидели, курили и ждали чего-то.

Спустя час в столовую пришла служанка Змея и сказала, чтобы староста профсоюзной группы немедленно подошел к телефону. Звонили из профсоюза, из города Векшё. Один из шведов встал и ушел вместе со служанкой. Среди остальных поднялся гул. Кто-то хлопнул Лейнасара по плечу и что-то сказал ему. Смысл его слов можно было прочитать и по его лицу: «Ведь говорили же мы, что все образуется!»

Вернувшегося старосту все встретили с большим любопытством. Тот взобрался на скамейку и сообщил: на самом деле звонили из Векшё, из профсоюза. Обещали все выяснить и все недоразумения уладить. Для забастовки нет никакого основания. А все пять рижан пускай немедленно выезжают в Векшё. Остальным рекомендовалось приступить к работе.

Сообщение старосты было принято одобрительными возгласами. Это была победа.

Когда волнение улеглось, шведы вернулись в бараки, переоделись и вышли на болото. Лейнасар и студенты сложили свои сумки, пытаясь придумать, где бы взять денег на дорогу. Наконец был найден выход. Лейнасар продал стряпухе свое золотое кольцо.

До Векшё было каких-нибудь тридцать километров. Они разыскали там профсоюз, где их приветливо приняла хорошенькая барышня. Та говорила с ними спокойно, даже чуть фамильярно. К чему горячиться? В этой стране все можно уладить мирным путем. И она уладила.

Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн должны были немедленно выехать в Стокгольм. Их вызывал туда шведско-латышский комитет помощи. Подробностей она не знает, но дело, видимо, очень серьезное. Деньги на дорогу они могут получить здесь. Остальным она порекомендовала другое торфяное болото, недалеко отсюда. Там намного лучше. И никаких неприятных неожиданностей больше бояться нечего. Она сама составит трудовое соглашение. Барышня говорила так любезно и убедительно, что рижане безоговорочно приняли все ее предложения.

Выйдя на улицу, они там же, около дверей профсоюза, расстались. Никто из них не знал, что его ожидает в будущем.

Альфред на прощание сказал:

— Будь здоров, Ансис, будь здоров, Вилис, может, еще встретимся когда-нибудь.

Но они больше не встретились. Бывшие студенты Латвийского университета Альфред Ола, Петерис Лобинь и Янис Кеманис пропали без вести на торфяных болотах Швеции. Только ветер, дувший с гор, мог бы рассказать, что горсть песка, взятая Альфредом с собой с курземского побережья, была его единственным утешением.

Ничего не понимая, Ансис и Вилис добрались до Стокгольма. Великолепные ландшафты, которыми они так восторгались по дороге сюда, не могли уже отвлечь их от тревожившей неизвестности.

В «банке», кроме Силиня, не было никого. Он выглядел более серьезным, чем обычно. Когда приезжие уселись, он прикрыл дверь и сказал:

— Надо поговорить.

Шестая глава ЧЕГО НЕ ЗНАЛ ЛЕЙНАСАР

Представьте себе Латвию несколько столетий назад: край вековых, дремучих лесов. День-деньской стучит топор, и шаг за шагом отступают зловещие тени. Крестьянин жжет подсеки, он не боится едкого дыма, от которого слезятся глаза. Сквозь этот дым ему уже видятся картины далекого будущего: на солнечных полях резвятся его дети. Но еще узки, очень узки полоски возделанной земли. И двор крестьянина окружают леса. Над крышей крепко переплетаются руки ветвей, по которым нередко шныряют белки и куницы. Кончился зимний день. Настала ночь. В черноте неба мерцают звезды. Вокруг двора крестьянина как будто тихо. Но тишина обманчива. Промелькнет тень, другая, третья. Теней собирается все больше и больше. Это волки. Темнота зимней ночи выманила хищников из берлог, куда днем загнал их стук топора. Ночь вернула им смелость, и они опять рыщут по своим недавним владениям. Они не хотят смириться с тем, что должны уйти. Кружась вокруг дома, они заводят свою унылую песню. Сначала один, потом другой, третий… Их вой поднимается к темному небу и проносится над лесами. Из глубины лесов на вой откликаются такие же хищники. Но напрасно. Не вернуть себе волкам прежних владений. Восходящее солнце снова загоняет их в чащу.

Эта картина далекого прошлого приходит на ум, когда присматриваешься к жизни Латвии в пору фашистского нашествия. Ночь оккупации точно так же выманила из берлог разных хищников, разную нечисть, вспомнившую о своих владениях в буржуазной Латвии. Хищники не хотели забыть залитые светом особняки, черные блестящие портфели, должностные кресла, широкие ложа орехового дерева и янтарно-желтые французские коньяки.

Во второй половине Отечественной войны, когда Советская Армия, в которую входили и латышские стрелки, стала громить немцев на всех фронтах, у латышских националистов зародились новые надежды. Историческая ситуация показалась им похожей на ту, которая возникла в Латвии в 1918 и 1919 годах. Тогда завоеванная народом советская власть столкнулась с немецкими войсками фон дер Гольца. Руками народа таскала буржуазия каштаны из огня войны. При поддержке международного империализма в Латвии был восстановлен и закреплен строй, который дал буржуазии власть, богатство и все жизненные блага.

Разве история не повторяется? Им особенно хотелось верить в это теперь. И они верили. В огонь этой веры подливалось еще масло надежды: западные страны, особенно Англия и Америка, не позволят Советскому Союзу разгромить Германию и воспользоваться плодами победы. После частичного поражения фашистской Германии столкновение СССР со своими союзниками неизбежно.

И тогда латышская буржуазия, как в 1918 и 1919 годах, снова добудет из огня свой главный каштан — свою власть и силу, свою Латвию. Кто будет считаться с тем, что народ борется за Советскую власть, а не за капиталистическую Латвию! Надо действовать, — пусть великие державы видят, что латышская буржуазия жива!

И они начали действовать.

Бывший министр иностранных дел Латвии и последний ее посол в Швеции Волдемар Салнайс, находившийся в Стокгольме, решил, что нельзя сидеть сложа руки. 29 марта 1943 года он нелегально отправил через Эстонию в Ригу обширное послание информационного и программного характера. В нем указывалось, что в Эстонии уже существует нелегальная националистическая организация и что такую же следует создать и в Латвии. Только такая организация сможет своевременно централизовать силы и использовать сложившуюся историческую обстановку.

Послание Салнайса было тайно доставлено старым лидерам буржуазии, но никто из них не хотел совать руки в огонь. Тем временем события на фронте развивались, поражение фашистской Германии становилось все более очевидным.

В июне 1943 года послание Салнайса попало и к бывшему председателю латвийско-шведского общества генералу Вернеру Тепферу. Он случайно узнал, что Бруно Калнинь, работавший в то время в книжном издательстве Удриса, уже говорил об этом же послании с некоторыми меньшевиками. Нельзя было допустить, чтобы меньшевики оказались в этом деле первыми.

Тепфер связался с меньшевистскими лидерами Паулом Калнинем, Бруно Калнинем и лидером партии демократического центра Янисом Брейкшем. Так начала создаваться задуманная Салнайсом организация. Уже в начале июля Бруно Калнинь созвал на квартире Паула Калниня, в Межапарке, довольно широкое собрание, на котором договорились о главном: придать новой организации характер временного правительства и назвать ее Латвийским центральным советом. Так возникли три загадочные буквы — ЛЦС. Чтобы установить более тесную связь с Салнайсом и со Швецией вообще, решили отправить в Стокгольм специального посланца. Долго искали подходящую кандидатуру, но ничего путного не могли найти. Люди посолиднее боялись риска, связанного с нелегальным переездом через Балтийское море. Наконец выбор пал на Леона Силиня, который недавно окончил филологический факультет Латвийского университета и работал в елгавском листке, организованном немецкими фашистами.

Это был предприимчивый авантюрист, владевший языками, хорошо известный деятелям бывшего «демократического центра», которые пользовались в свое время влиянием в студенческом обществе «Ауструмс». Силинь тоже был членом этого общества.

Более подробную платформу организации поручили разработать профессору Константину Чаксте, юристу и сыну бывшего президента Латвии.

Вскоре после этого Силинь отправился в Вентспилс. Организационная деятельность ЛЦС в Риге продолжалась.

Днем формального основания ЛЦС стало 13 августа 1943 года, когда профессор Константин Чаксте созвал у себя некоторых бывших лидеров партии. Согласие на деятельность ЛЦС дали четыре партии: Социал-демократическая-меньшевистская, Демократический центр, партия католических церковников, так называемые Латгальские христианские крестьяне, и партия кулаков — Крестьянский союз. В совещании от этих партий участвовали: от меньшевиков — Паул Калнинь и Волдемар Бастьян, от Демократического центра — Янис Брейкш, от католических церковников — Язеп Ранцан, от Крестьянского союза — сельскохозяйственный директор Я. Андерсон. На этом же заседании председателем избрали профессора Константина Чаксте и приняли разработанную им платформу. Таким образом был создан орган буржуазного государства, и Паул Калнинь стал его президентом. Пока все существовало только на бумаге, но зачинщики этого дела были окрылены надеждами.

На том же заседании в руководство кооптировали меньшевистского лидера Феликса Циелена, младшего брата профессора Чаксте — сенатора Минтаута Чаксте и генерала Тепфера. Избрали также комиссии — иностранную, военную, информационную, юридическую и экономическую. Решили развить агитацию и вербовать «массы».

Волки вышли из леса и начали выть.

Летом 1943 года никто из жителей Вентспилса не подозревал, что вскоре здесь начнется та адская кутерьма, которая получила название «Курземского котла». Трудно было предвидеть это в жалкой тишине запустения.

Фронт требовал и поглощал все больше и больше живой силы. Поэтому фашистских войск в Вентспилсе было мало, побережье почти не охранялось: немцы чувствовали-себя в безопасности. Порядок поддерживался прихвостнями-полицаями. Народ, стиснув зубы, ждал.

В солнечный июльский день помощник начальника вентспилсского порта инженер-строитель Аугуст Карнитис возвращался домой. После дежурства в порту он был очень мрачен. Ему опротивел порядок отчетов и справок, заведенный в порту немцами. Они смотрели на него свысока, к тому же недоверчиво, подозрительно. Чего они хотят от него? Разве он не служит им верой и правдой? Служит, как раб, и все равно никак не угодит им! И почему ему не доверяют? Разве он недостаточно ненавидит советскую власть? Он не желает быть «товарищем», он хочет быть «господином». Настоящим господином! Он им и был бы, если бы существовала Латвия. Занял бы где-нибудь денег и стал бы строить. Чем больше он строил бы, тем больше возвышался бы и сам. Сбылась бы мечта о даче на Рижском взморье! Каждое утро и каждый вечер служанка накрывает стол на большой, светлой, застекленной веранде. К нему ходят в гости красивые, благоухающие женщины. Субботними вечерами съезжаются товарищи по «Ауструмсу». Играют в бридж. Во льду стынут пиво и коньяк. На маленьких столиках иностранные журналы в ярких обложках. Все видят, что тут живет по-настоящему культурный человек. А теперь? Сапоги, вонючий порт, грубые, грязные люди, похожие на гусынь женщины — толстые и глупые.

Судьба сыграла с ним злую шутку: как раз в дни, когда он закончил курс, толпа вышла на улицу, и дверь в жизнь захлопнулась перед самым его носом. Счастье еще, что пришли немцы. Все-таки есть на что-то надежда. А надолго ли? Вести с фронта становились все более скверными. Неужели опять придут коммунисты и все его мечты так и останутся мечтами?

Муторно было на душе у помощника начальника Вентспилсского порта Аугуста Карнитиса. Даже пригожий солнечный день не мог поднять настроения. Понурив голову, брел он по узкому разбитому тротуару. Шедший навстречу человек загородил ему дорогу, Карнитис с раздражением сошел с тротуара на булыжную мостовую. Но встречный снова оказался перед ним. Только тогда Карнитис поднял голову, чтобы убедиться, может ли он выругаться. Но ругаться не пришлось. Из-под шляпы ему криво улыбалось знакомое лицо.

— Леон, черт подери! Откуда ты взялся?

— Приехал посмотреть, как в Вентспилсе живут.

Это был Леон Силинь, университетский товарищ и соратник по студенческому обществу «Ауструмс». Правда, Силинь был филологом, но все же «ауструмсцем». Приятная неожиданность. И старые друзья сердечно поздоровались.

— Ты обязательно должен зайти ко мне, — не отпускал его Карнитис.

— У тебя какие-нибудь неприятности?

— Ничего особенного. Одни и те же серые будни.

— Если хочешь знать, то именно к тебе я и приехал.

— Ко мне? Должно случиться что-нибудь серьезное, чтобы рижанин вспомнил о провинциале. Обычно вы это делаете только в Янов день, а до него еще целая неделя.

— У меня серьезное дело к тебе.

Карнитис занимал нижний этаж в маленьком двухэтажном доме, три узкие и длинные комнаты, которые, по мнению инженера-строителя, проектировал сапожник или просто дурак. Вдова Пиладзиене — дородная женщина — жила на кухне и вела хозяйство Карнитиса.

Когда Пиладзиене поставила на стол миску дымящегося супа, хозяин погнал ее за самогоном, настрого наказав с пустыми руками не являться.

Друзья остались одни.

— Выкладывай.

Силинь встал и выглянул в коридор. Было тихо и спокойно. Он прошелся несколько раз по комнате, собираясь с мыслями, затем остановился у стола и торжественно заговорил:

— Ты ведь знаешь, что началась большая борьба?

— Упаси меня бог от фронта и бешеных собак!

— Речь не о фронте. Это совсем другая борьба.

Карнитис не донес ложку до рта.

— Началась борьба за Латвию!

Ложка упала в тарелку.

Придвинувшись вместе со стулом поближе к Карнитису, Силинь полушепотом поведал ему об ЛЦС. Кончив, Силинь спросил:

— Участвуешь?

— Участвую, — подумав, сказал Карнитис. Он снова оказался во власти своей мечты.

Если то, что говорил Силинь, сбудется и он, Карнитис, окажется участником этого дела, то при дележе медвежьей шкуры он сможет потребовать свою долю. Ведь именно так, после революции в России, в Латвии всплыли на поверхность сливки общества — те, кто в решительную минуту не сидел сложа руки? Он будет участвовать, будет рисковать. А случись что-нибудь, так неужели он не вывернется?

Силинь встал и, приосанившись, как можно торжественнее сказал:

— По поручению руководства ЛЦС заявляю тебе, что ты, Аугуст Карнитис, с этой минуты принят в ряды организации и назначен руководителем Вентспилсского округа. Твой долг — выполнять все указания центра и вербовать на месте национально настроенные народные массы. — Он церемонно пожал Карнитису руку, и на этом официальная часть была закончена.

Теперь можно хлебать суп, разжевывать копченую козлятину. А Пиладзиене с самогоном все еще нет! Для Силиня это очень кстати, ибо он еще не закончил дела. Отодвинув тарелку в сторону, он достал из кармана очиненный конец гусиного пера и тщательно поковырял в зубах. Этому он когда-то научился в ресторане «Малый Верманский» — так делали все сильные мира сего.

Карнитис терпеливо ждал.

— А теперь получай первое задание!

— Я готов…

— Переправь меня на другой берег.

Карнитис не понял.

— Переправь меня в Швецию.

Карнитис ожидал чего угодно, но только не этого. Он смотрел на Силиня как на сумасшедшего.

— Чего удивляешься? Первое задание от ЛЦС — обеспечить мне переезд в Швецию. До Готланда отсюда не очень далеко.

— Но, милый мой, как я тебе это обеспечу?

— Очень просто. Найдешь моторную лодку и человека, который не подвержен морской болезни, вот и все.

Карнитис глубоко вздохнул. Да, он в самом деле ввязался в большое дело. Швеция, Готланд, Балтийское море, моторная лодка… Какой размах! А почему бы и нет? Он и сам иногда подумывал о такой возможности.

— Сможешь это сделать?

— За какой срок?

— Ну, скажем, сразу после Янова дня.

— Попытаюсь.

— Нечего пытаться — надо сделать. Ты еще и не такие задания получишь. Тут, братец, речь идет о международной политике.

— Хорошо, сделаю.

— Вот это другой разговор.

Пиладзиене принесла целую корзину бутылок, и приятели решили тряхнуть стариной. Пиладзиене приготовила яичницу. Море уже засверкало под косыми лучами солнца, когда Карнитис откупорил вторую бутылку. Чем меньше оставалось в бутылке, тем ярче и красочнее расцветали воспоминания. Вот была жизнь! «Ауструмс»! Куда все разбрелись? Они вспоминали многие имена и разные происшествия. Рассказывали друг другу и о себе, и о других. Силинь знал гораздо больше Карнитиса. Не зря он был газетчиком, которому сам бог велел шататься по белу свету и все знать. Он был полной противоположностью медлительному и уравновешенному Карнитису. Поэтому у них и получился такой удачный вечер.

Наконец пошли и песни. Силинь пел с увлечением. При этом с лица его не сходила все та же кривая улыбка.

Карнитис отыскал на книжной полке старый песенник «Ауструмса», теперь можно было петь хоть всю ночь. И друзья пели. Они провели великолепный вечер, только утром страшно трещала голова. Силинь, отрыгнув, сказал:

— Наверно, не во всех бутылках первач был…

Через несколько дней Карнитис поселил Силиня на крестьянском хуторе под Вентспилсом у родственников Пиладзиене. Сам он, осторожно поговорив кое с кем, узнал про рыбака Кирсиса. Это был здоровенный детина, недовольный всем на свете, видимо потому, что от него недавно ушла жена. К тому же он страшно боялся призыва в легион. Карнитис решил говорить открыто. Вначале Кирсис был очень осторожен, боялся ловушки. Наконец он признался, что уже не раз подумывал о бегстве в Швецию. Кирсис охотно согласился взять с собой Силиня, надеясь, что тот поможет ему устроиться в Швеции, тем более что Силинь умел говорить по-шведски.

После Янова дня Силинь и Кирсис рано утром выехали на рыбалку. На берег они уже не вернулись. Добрались ли они до Швеции или нет, Карнитис не знал. Но поскольку знакомые Карнитису вентспилсские шуцманы о них ничего не сообщили, он решил, что Силинь благополучно уехал.

Первое задание ЛЦС было выполнено.

Уезжая, Силинь поручил Карнитису завербовать в организацию ЛЦС как можно больше людей. Вначале Карнитису казалось, что это легко и просто. Он был глубоко уверен, что желающих будет больше чем надо. Но надежды его не оправдались. Хотя он и говорил только с такими, которые в прошлом чем-то владели или занимали когда-то доходные места. Все пожимали плечами, невнятно бормоча о том, что лучше пока обождать. Это Карнитиса очень огорчило. Какие же это латыши, если их не может зажечь и вдохновить такое большое дело? В члены ЛЦС удалось привлечь только двоих: механика электростанции Тирлаука и его приятеля — начальника ремонтной колонны железной дороги Межниека. С ними-то и познакомились весной Лейнасар и студенты.

Всю зиму Карнитис не получал от Силиня никаких вестей, никаких инструкций не поступало и из центра, хотя Силинь и утверждал, что туда сообщено о назначении Карнитиса на пост начальника Вентспилсского округа. Зато вести с фронта становились все более тревожными. Красная Армия быстро приближалась к границам Латвии. И хотя рижское радио пока еще по-прежнему передавало трескучие песни латышских легионеров, немецкое начальство в Вентспилсе все больше нервничало, работать в порту становилось труднее и противнее.

Так подошел март 1944 года. Меся растопленный солнцем снег, Карнитис плелся домой. В коридоре его встретила Пиладзиене. Она шепотом заговорщицы сообщила:

— Прибыл.

— Кто прибыл?

— Да тот самый, что прошлым летом тут песни горланил.

Кинув пальто, Карнитис бросился в комнату. В кабинете на диване спал Леон Силинь. От стука двери он проснулся. Свесил с дивана ноги и протяжно зевнул. Затем спокойно сказал:

— Здорово, старик!

И, почесав спину, стал поворачивать туфлю торчавшим из дырявого носка большим пальцем.

— По твоему поведению можно подумать, что ты только за папиросами выходил.

— В Швеции курят сигареты, — сказал Силинь, пытаясь подчеркнуть свое спокойствие.

— А я тут прямо погибаю в неведении.

— Страдания облагораживают душу. Это проповедовали еще Христос, Апсишу Екаб и Порук.

— Из центра никаких указаний. Томлюсь бездельем.

— Теперь все пойдет по-другому, будут и работа, и указания.

— Стало быть, Швеция с нами?

— Что значит — Швеция? Швеция с нами? Думаешь, что правительство государства так просто связывается с какими-то лицами на другом конце света? Все это куда сложнее.

— Говори так, чтоб можно было что-нибудь понять.

— Есть люди, которые интересуются нами. И очень даже интересуются. С ними мы теперь и будем сотрудничать.

— Что это за люди?

Силинь ничего не ответил. Он встал и вытащил из угла на середину комнаты черную сумку.

— Что это такое?

— Это «Марс».

— Марс?

— Да, Марс.

— До сих пор у меня о Марсе было другое представление.

— Это рация «Марс». Понимаешь? Радиоаппарат, который может принимать и передавать информацию.

Карнитис свистнул.

— Интересно? А?

— Интересно, правда. Но и…

— Да, но и опасно.

— Как им пользоваться?

— Тот, кто будет пользоваться, знает.

— А кто будет пользоваться им?

— Это дело начальства.

— Ты поедешь в Ригу?

— Нет, это должен сделать ты. А я тем временем опять поживу у родственников Пиладзиене.

— Но как же ты попал сюда?

— У владельцев таких аппаратов, как «Марс», есть и моторные лодки. Довезли до берега, как на трамвае. Через неделю приедут за мной.

— Да, воды становятся все глубже, — удовлетворенно пробурчал Карнитис.

Профессор Константин Чаксте сидел в своем кабинете. В просторной квартире царил покой. Только горничная где-то передвигала мебель. Затем исчез и этот шум. Профессору в последнее время была не по душе эта тишина. Видимо, дела Латвийского центрального совета оставили свой след на нервах. К такому положению он не привык. Настя часто и подолгу пропадает где-то с невесткой Айей, а он все время один. Много раз за последний год профессор думал о коммунистах: они все-таки необыкновенные люди, годами способны бороться в подполье. Говорят, что им помогают идеи. Но у него ведь тоже идея! И еще какая!

Константин Чаксте вздохнул и опять склонился над письменным столом, на котором в беспорядке лежали разные брошюры. В них описывались события 1918 и 1919 годов. Снова и снова профессор изучал политическую обстановку в Латвии тех лет. Ошибки в его выводах нет. Только неприятен риск. Очень, очень неприятен. Но что такое риск по сравнению с почетом и славой, которые ожидают его, когда риск станет лишь воспоминанием, свидетельством его мужества, смелости и патриотизма! Но очень медленно все движется. Большое дело никак не обретет размаха ни здесь, в оккупированной Латвии, ни там, в Швеции.

Лучи заходящего солнца падали на письменный стол, играли в мраморе чернильного прибора, скользили по огромному портрету седого мужчины в черном цилиндре.

Профессор, следя за игрой лучей, поднял голову, и взгляд его встретился со взглядом седого человека. «Как поступил бы отец на моем месте? Как? Не змеится ли на губах отца едва заметная насмешливая улыбка? Нет, это только кажется. Опять проклятые нервы. Отец может улыбаться. Им тогда было легче. У них тогда был Мейеровиц! Ах, будь у нас сегодня этот неотразимый Зигфрид Анна Мейеровиц! Он с помощью жен дипломатов открывал бы теперь двери любого салона. И не только в Швеции. Увы! Вместо Мейеровица мы вынуждены посылать за границу какого-то елгавского борзописца Леона Силиня. Парень он неплохой, но разве можно его сравнить с Зигфридом? Разве можно сравнивать деревенскую клячу с чистокровным ипподромным рысаком? К тому же и от Силиня давно нет вестей. Переправился через море и словно в воду канул. Шатается по Стокгольму со шведками и плюет на все, о чем здесь договаривались?» А профессору надо жить и действовать здесь вслепую.

В унисон мрачному настроению Чаксте в открытое окно ворвались звуки песни и гул шагов. Промаршировал отряд гитлеровцев. Только когда песня совсем заглохла, профессор несколько успокоился и опять взялся за работу.

Но и теперь с работой ничего не получилось. В коридоре раздался звонок. Настя обычно не звонила. У нее были ключи. Опять кто-нибудь из ЛЦС? Никто не должен видеть мрачного настроения председателя.

Профессор собрал всю свою волю и, по крайней мере внешне, казался спокойным и уравновешенным. Он сунул брошюры в ящик и закрыл его. Конспирация прежде всего.

Постучав, в кабинет вошла горничная. Чаксте вопрошающе поднял голову.

— Господин профессор, вас хочет видеть какой-то из Вентспилса.

— Из Вентспилса? Хорошо. Просите.

Обветренное лицо вошедшего, высокий рост его, грязные сапоги — все как-то одним взглядом запечатлел хозяин.

— Профессор Чаксте?

— Да.

— Разрешите представиться: помощник начальника Вентспилсского порта, инженер-строитель Карнитис.

— Прошу садиться.

Карнитис сел и растерянно посмотрел на следы, оставленные на паркете.

— Я слушаю вас.

Оторвав взгляд от лужиц на полу, Карнитис сказал:

— Меня послал Леон Силинь.

— Силинь?.. Силинь?.. Никакого Силиня я не знаю…

Инженер притворился, что не слышит возражений профессора, расстегнул пиджак и, достав большой конверт, положил его на стол. Из других карманов он вынул кипу английских и шведских газет.

Профессор осторожно взял конверт и сразу почувствовал облегчение. Сомнений не было — это писал Силинь. Успокоила и кипа иностранных газет. Даже, как-то радостно стало на душе. Лед был сломан. Он проворно поднялся, достал из шкафа стопку роскошно переплетенных альбомов и положил их на маленький столик в углу кабинета.

— Не угодно ли взглянуть на снимки бывших латвийских выставок за границей? Весьма интересный материал. А я тем временем ознакомлюсь с донесением Силиня.

Инженер принялся перелистывать серые, скучные снимки, напечатанные на отличной бумаге. Надо было как-то скоротать время.

Донесение Силиня Константин Чаксте изучал долго. Отдельные места перечитывал по нескольку раз, что-то отчеркивал, кое-что отмечал у себя в записной книжке. Наконец, когда все было изучено, он подошел к Карнитису и тоже присел к столику. Теперь профессор был очень любезен.

— Простите, что я вас так холодно принял. Не знал, что вы ревностный сторонник нашего ЛЦС.

— Да, Силинь привлек меня к-этому делу еще прошлым летом, когда приезжал в Вентспилс. Я тогда помог ему переправиться в Швецию.

— От имени Латвийского центрального совета выражаю вам благодарность. Вы поступили как истинный патриот. — Чаксте церемонно пожал инженеру руку.

— Особой моей заслуги тут нет. Не вздумай тогда рыбак Кирсис скрыться, все было бы куда сложнее. Ему даже выгодно было взять кого-нибудь с собой. Я только договорился с ним. — Карнитис из приличия старался не очень выпячивать свои заслуги.

— Но все-таки сегодня любой шаг на благо нашего дела очень важен.

— Что мне доложить Силиню?

— Он хорошо укрылся? Немцы не разнюхают?

— Не разнюхают.

— Где рация?

— Рация «Марс», привезенная Силинем, код и питание спрятаны вне Вентспилса, в надежном месте.

— Скажите Силиню, что все это следует доставить в Ригу и передать человеку, имя и адрес которого я вам напишу на бумажке. Учтите, что эта бумажка никогда, ни при каких обстоятельствах, не должна попасть в руки немцев.

— Понимаю. Что еще?

— Скажите, что Силинь лично отвечает за то, чтобы все шведские требования были выполнены. Что ему делать дальше: оставаться в Латвии или вернуться в Швецию, скажет человек, которому он сдаст рацию.

— Будет выполнено. А какие приказания у вас как у начальника ЛЦС будут ко мне?

Для пущей важности инженер встал. Встал и профессор. С минуту он подумал.

— Организуйте массы! Привлекайте по возможности больше людей! Чем большую силу мы будем представлять сами, тем больше с нами будут считаться и шведы, и англичане, и американцы. Силинь пишет мне, что вы именно этим в Вентспилсе и занимаетесь. Каковы успехи? Как растут наши ряды?

— Двоих мне удалось привлечь.

— Только двоих?

— Да.

— Мало. Почему так мало?

— Никто особенно не верит в эту Латвию.

— Да, Ульманис многих обманул. Но вы говорите им, что так больше не будет. Будет лучше. Будет даже намного, намного лучше. И скажите, что у нас и свои военные силы есть. Они с каждым днем растут. Насколько они велики, я разглашать, как вы сами понимаете, еще не вправе.

— Понимаю.

— Хорошо. А теперь поезжайте домой и работайте, работайте. Центр на вас надеется.

Профессор пожал инженеру руку, подошел к письменному столу, черкнул что-то на бумажке и отдал ее Карнитису.

— После того как вы запомните содержание записки, уничтожьте ее.

Карнитис раскрыл записку и прочитал: «Лилия».

Константин Чаксте еще раз внимательно перечитал донесение Силиня. Подошел к камину, открыл дымоход, поджег сверток и кинул его на колосники. На стене кабинета запрыгали отсветы пламени.

Профессор сидел в кресле у камина и задумчиво следил, как исписанные листки, свертываясь, постепенно превращаются в пепел.

Тихо отворилась дверь. Слегка вздрогнув, Чаксте поднял голову и сразу опять уставился на пламя. Анастасия взяла стул и уселась рядом. Она тоже какое-то время молча смотрела на огонь, пожиравший бумагу.

— Константин, я живу в постоянном страхе.

— Ты помнишь, как в романе Андриева Ниедры прекрасно перефразирован Шиллер:

— Мало кто согласится теперь пойти по следам, протоптанным глубокими галошами Андриева Ниедры. Кто приходил к тебе?

— Из Вентспилса. От Силиня.

— Значит, Силинь все же нашелся?

— Да.

— Что он успел в Швеции?

— Он не Мейеровиц.

— Может быть, ты этого не знаешь, но перед первой поездкой за границу Мейеровиц отправился к Финку[1]. И, только получив предсказание успеха, он принял предложение Ульманиса.

— Ты веришь в такую ерунду?

— В Финка все верили. Что Силинь успел сделать в Швеции?

— Не то, конечно, на что мы надеялись и о чем писал Салнайс.

— Салнайс всегда был болтуном. Хочу знать всю правду.

— Официальные круги Швеции теперь не интересуются Латвией.

— Я говорила тебе, что письму Салнайса верить нельзя, а вы? Ему хорошо — сидит в Стокгольме и фантазирует. Попадетесь ведь вы, а не он. Значит, Силинь вернулся без всяких результатов?

— Кое-какие результаты есть.

— Какие?

— Латвией заинтересовался капитан Иогансон.

— Значит, военные проявляют к нам какой-то интерес?

— Капитан Иогансон — не представитель шведских военных кругов в прямом смысле этого слова.

— А кто он?

— Сотрудник разведывательной службы.

— Иначе говоря — шпионский начальник.

— Настя, зачем так вульгарно?

— Не лучше ли разве называть вещи своими именами? Что Иогансон обещает?

— Пока ничего конкретного. Будет обещать и давать потом.

— А чего он требует?

— Сведений о военном, экономическом и политическом положении в Латвии.

— Шпион требует шпионских сведений.

— Настя!

— Вы должны собирать эти сведения и отправлять их в Швецию?

— Да.

— Ох, господь милосердный!

— Напрасно ты волнуешься. Неужели ты не понимаешь, что регулярная радиосвязь со Швецией в нашем деле уже сама по себе значит очень много?

— Возможно. А кроме Иогансона нет больше никого?

— Еще какой-то Крейцберг из американского посольства в Стокгольме.

— Что за Крейцберг? Тоже швед?

— Латыш. Раньше работал в латвийском посольстве в Стокгольме, а теперь сотрудничает в американском.

— Он, видимо, той же породы, что и Иогансон?

— Наверно.

— И чего хочет он?

— Того же, что и капитан Иогансон.

— И вы дадите ему?

— Несомненно! Все же это лучше, чем ничто.

— Константин, а не получится ли, что ваш ЛЦС из политической организации превратится в обыкновенный шпионский центр?

— Настя!

— Ладно, буду молчать, буду молчать. Быть может, я многого не понимаю.

Супруги замолчали. Пламя в камине давно погасло. Молчание нарушил профессор.

— Настя, насколько я помню, у Минтаута где-то завалялся прекрасный портрет Мейеровица. Если он ему не нужен, то пускай Айя принесет.

— Для чего?

— Мне хотелось бы повесить этот портрет рядом о портретом отца. Люди большого духа вдохновляют.

— Может, и портрет Финка повесишь?

— Настя! В профессорском кабинете такие плоские шутки неуместны.

Вошла горничная и сообщила, что ужин подан.

Карнитису не удалось застать «Лилию». Отвез в Ригу и сдал по адресу рацию, питание, код и кварцы Тирлаук. Он же привез из Риги указание Силиню: вернуться в Швецию. Леон Силинь трое суток мерз в дюнах, в пятнадцати километрах южнее Вентспилса. Только утром четвертого дня за ним пришла лодка, и Силинь полуживой вернулся в Швецию.

Эти события сильно подняли настроение помощника начальника Вентспилсского порта Карнитиса. Он еще не знал, что Латвией интересуются лишь сотрудники шведской разведывательной службы. Он еще не понимал, что интересы националистических организаций латышской буржуазии шведской разведке совершенно безразличны. Ей нужно было наладить регулярную связь с Латвией, нужны были сведения о том, что творится в этом секторе фронта на последнем этапе войны. Для этого можно было использовать любой сброд. Карнитис не знал этого, и ему казалось, что «большой мир» уже кое-что делает для того, чтобы сбылись его, Карнитиса, мечты.

То ли сыграло свою роль приподнятое настроение Карнитиса, то ли просто по случайному стечению обстоятельств, но в начале апреля ему удалось завербовать в ряды ЛЦС пятерых вентспилсцев. Ценным «приобретением» казался представительный и энергичный техник-мелиоратор Альфонс Паэгле. Лицо его с полуопущенными веками казалось мечтательным, даже сонливым, но человек этот редко терялся и всегда умел правильно оценить обстановку. Он пользовался успехом у женщин, и ни один вечер в высшем свете Вентспилса не обходился без Паэгле. Благодаря этому он много знал.

В конце апреля события остудили пыл Карнитиса. Однажды вечером Пиладзиене впустила в дом пьяного Тирлаука. Тот сразу достал бутылку самогона и, сунув ее Пиладзиене под нос, воскликнул:

— Пей, девочка!

Пиладзиене уже хотела было рассердиться, но нежное обращение обезоружило ее. И она встретила Тирлаука куда мягче:

— Что же это вы, господин Тирлаук, опять?..

— Нет, девочка, я не Тирлаук!

— Хи, хи! А кто же вы?

— Я — мечта о потерянном счастье!

— Чего только это пойло с человеком не делает, — вздохнула Пиладзиене.

На шум в коридоре вышел Карнитис.

— Мне с тобой, начальник, поговорить надо! У корабля грот-мачту сорвало, в корме течь.

— Не болтай, заходи!

В кабинете Тирлаук, усевшись на диван, прежде всего отхлебнул глоток из бутылки. Затем жалобно провыл:

Карнитис выслушал до конца поэтичную фразу и закричал:

— Говори, дурень!

— Прикрой дверь.

— Не надо, говори!

Тирлаук приблизил слюнявый рот к уху Карнитиса и зашептал:

— Большой начальник в кутузке…

— Кто?

— Фрицы арестовали Чаксте.

Карнитис схватил Тирлаука за ворот:

— Не лги, пропойца!

— Никакой я не пропойца — и поминок уже справить нельзя!

— Тогда рассказывай все, что знаешь.

— Это все, что я знаю.

— Кто тебе это сказал?

— Юбочник этот — Альфонс.

— Паэгле?

— Он самый.

— Когда?

— Час назад — пришел и сказал. Велел тебе передать.

— Сведения эти абсолютно верные?

— За что купил…

— Ладно, иди домой, проспись, и, понимаешь, никому ни слова… — И Карнитис сразу же передумал: — Нет, лучше проспись здесь. Хозяйка!

Вошла Пиладзиене, подслушивавшая за дверью, но ничего толком не понявшая.

— Тирлаук переночует у нас. Приготовь ему постель.

— Хорошо, господин Карнитис.

Пиладзиене увела Тирлаука на кухню. Карнитис быстро надел пальто и вышел. Паэгле не было дома. Карнитис отправился в порт, велел дежурному приготовить машину и уехал. Рано утром в Риге он пришел в Морской департамент, где встретился с некоторыми единомышленниками по ЛЦС, имена которых он знал от Силиня. Они подтвердили, что Чаксте и еще кое-кто из руководства ЛЦС арестованы. Но особенно волноваться нечего, их взяли в связи с какой-то петицией. Сети организации ЛЦС аресты навряд ли коснутся. Все же надо быть настороже. Арестованные могут кое-что выболтать.

К вечеру того же дня Карнитис вернулся в Вентспилс.

В связи с арестом руководителей ЛЦС возникли легенды. В действительности дело обстояло очень просто. В марте 1944 года бывший меньшевистский лидер Феликс Циелен и профессор Тейкманис по поручению ЛЦС составили текст меморандума. Он начинался с пространного поношения советской власти и советского строя и кончался декларацией о том, что латышский народ желает сотрудничать со всеми западноевропейскими государствами, в том числе и с Германией, и считает, что это сотрудничество было бы наиболее эффективным при условии существования латвийского государства. Это оказалось бы выгодным как для «латышского народа», так и для всех западноевропейских государств, в том числе и Германии. Подписи под меморандумом собрали у виднейших деятелей латышской буржуазии. Меморандум подписали 188 человек, среди них — писатели, художники и музыканты. Среди подписавших были также писатель Карлис Скалбе, профессор Арвид Швабе и художник Никлав Струнке.

Меморандум вручили генералу Рудольфу Бангерскому, прося его довести до сведения «тех держав, которые могли бы объективно понять фактическое значение и необходимость восстановления Латвийской республики и хотели бы и могли поддержать борьбу за государственную независимость и обеспечение территории».

Подавшему петицию, перед тем как выставить его за дверь, генерал Бангерский швырнул в лицо серебряный бюст Гитлера.

Так сцепились друг с другом две группировки латышских буржуазных националистов, каждая из которых старалась наловить в мутной воде как можно больше рыбы.

С первых же дней гитлеровского вторжения единомышленники Бангерского стали в Латвии самыми услужливыми прихвостнями фашизма. Все годы войны они довольствовались тем, что им великодушно подкидывали немцы, и за это до локтей обагряли свои руки народной кровью.

Когда в результате героической борьбы Красной Армии начала рушиться фашистская держава, эти предатели народа намеревались вырвать у раненого зверя как можно более жирный кусок. Вдруг повезет, и этим куском окажется нечто вроде «независимой Латвии». Главарем этих латышских буржуазных националистов был генерал Рудольф Бангерский. До 1942 года он занимал пост директора акционерного общества «Киегелис». Потом немцы назначили его референтом Генеральной дирекции юстиции, а уже в 1943 году — генерал-инспектором латышского легиона. Лучшего лакея немецкие фашисты не могли себе и желать.

Меморандум ЛЦС грозил расстроить все расчеты руководимой Бангерским латышской буржуазии. Вот почему разгневанный генерал-инспектор латышского легиона не пожалел даже бюста своего фюрера.

По разным каналам Бангерский сообщил авторам меморандума, что документ неверно адресован и он, Бангерский, дальше направить его не может. Однако о меморандуме все же узнали немцы. Лютая ненависть к советской власти, декларированная в начале меморандума, смягчила гнев немецких фашистов, да и обстановка на фронте весною 1944 года не позволяла учинить массовую расправу над латышской буржуазией. Это спасло подписавших меморандум — немцы ограничились лишь отдельными арестами. Первым пострадал профессор Константин Чаксте, самый незадачливый донкихот из руководства ЛЦС. Его арестовали и отправили в Штутгофский концентрационный лагерь под Данцигом, откуда он уже не вернулся.

Чтобы спасти генерала Бангерского от печальной славы предателя, было сфабриковано несколько легенд о том, как содержание меморандума дошло до немцев. Сами члены ЛЦС якобы отправили фотокопию меморандума западноевропейским государствам как свидетельство своей борьбы за «независимую Латвию». По второй версии, руководство ЛЦС в марте 1944 года созвало в Риге конференцию националистических организаций Латвии, Литвы и Эстонии. Один из эстонских делегатов по пути домой попался в руки немцев и выболтал все, что знал о ЛЦС и о меморандуме. Но эти версии так и остались версиями, они не помогли обелить генерала Бангерского.

После ареста Константина Чаксте председателем ЛЦС избрали генерала Вернера Тепфера.

Аугуст Карнитис приехал из Риги совершенно подавленный. Временами он был близок к отчаянию. Проклятый Силинь! Какого черта он, Карнитис, послушал его и сунул голову в петлю? Помощник начальника порта — это все-таки помощник начальника порта. Разве он не мог жить? И как еще! Будь трижды проклят этот Силинь!

Из вентспилсцев невозмутимее всех был Альфонс Паэгле. Он успокаивал остальных, говоря, что пока опасаться нечего. Когда им будет что-нибудь угрожать, тогда и будут волноваться. А пока надо наслаждаться жизнью. Он так и делал, по-прежнему не пропуская ни одного дня рождения, ни одних именин.

Карнитис охотно был бы всегда вместе с таким человеком, как Паэгле. С ним он чувствовал себя надежнее. Но тот же Паэгле разумно считал, что членам ЛЦС надо теперь встречаться как можно реже.

У Карнитиса оставалась одна Пиладзиене. Часто они сидели по вечерам вдвоем, потягивали самогон и слушали хриплые граммофонные пластинки. Но все время потягивать самогон и слушать пластинки трудно. Карнитис иногда по вечерам для укрепления нервов пилил и колол в сарае дрова. Одна стена сарая с маленьким незастекленным окошком выходила на улицу. Карнитис из предосторожности иногда бросал работу и поглядывал в окошко.

Однажды под вечер, в начале мая, Карнитис опять возился с дровами. Вонзив топор в чурбан, он хотел взять свой пиджак и направиться в дом, но вспомнил, что вышел из комнаты без пиджака и без шапки. Он отер лоб и по привычке бросил взгляд в окошко. И сразу отскочил от него. Из переулка появились пять полицейских СД. Они повернули на его улицу. Страх, которым он так долго мучился, вдруг исчез, уступив место инстинкту самозащиты. Карнитис осторожно вышел из сарайчика и прикрыл за собой дверь. Из двора маленькая калитка вела в сад, в котором уже распустилась первая зелень. Калитка слегка скрипнула, и Карнитис шмыгнул за куст смородины. Отсюда он посмотрел в освещенное окно кухни. Пиладзиене хлопотала около очага. Когда раздались первые тяжелые удары в дверь, Карнитис перемахнул через забор и очутился на тихой улочке. Кругом ни души.

Вначале Карнитис бежал, но, добравшись до более оживленной улицы, пошел медленным шагом, слегка пошатываясь, чтобы его приняли за пьяного, вышедшего в одной рубахе из дому на поиски спиртного. Никто на него и не обращал внимания.

Когда город остался позади, Карнитис опять побежал и остановился только тогда, когда совсем выбился из сил. Увидев неподалеку ивовый куст, он лег под ним. Дувший с моря прохладный ночной ветер быстро освежил Карнитиса. Не было никакого сомнения в том, что полицейские СД пришли именно за ним. В Вентспилс вернуться нельзя. Но не все еще потеряно. В окрестностях немцев мало. На любом знакомом крестьянском хуторе он мог бы пока чувствовать себя более или менее в безопасности. Но у кого?..

Вдруг перед его глазами возникли улыбающееся лицо, внимательно смотрящие в карты глаза. Пилманис, пастор Ландзенского прихода! Они провели вместе немало приятных вечеров. Золотой человек, слуга господа, настоящий латыш. И где найти более надежное убежище, чем в церкви! Только не смотался бы куда-нибудь этот чертов слуга. Его ведь все бабы да карты искушают.

Карнитис направился в Пилтене. Посреди ночи он добрался до дома приходского пастора. Пришлось постучать несколько раз, пока послышалась возня За окном и чья-то рука отодвинула занавеску. Пастор оказался дома — у Карнитиса отлегло от сердца.

Седьмая глава КАМЕНЬ ПОКАТИЛСЯ ПОД ГОРУ

Всего этого не знал Ансис Лейнасар. Он также не знал и о том, что случилось в Стокгольме, о незначительном эпизоде, который вплелся в общую путаницу событий и стал для Лейнасара петлей, как ячея сети для салаки в морском потоке.

Однажды Леон Силинь в прекрасном настроении вышел из «банки», не зная, скоротать ли вечер в одиночестве дома или же побродить где-нибудь. Он начал про себя декламировать строки из Кезбере:

Строфа оборвалась. Вдали он увидел человека, неторопливо шедшего ему навстречу. При виде его Силинь сразу забыл про нарциссы.

Бывают люди, на лицах которых лежит печать их профессии, на них как бы написано: я кузнец, или: я рыбак, или: я продавец бакалейных товаров. На лице человека, который приближался к Силиню, была печать: я булочник. Булочник и никто другой.

Когда Силинь поравнялся с булочником, тот словно очнулся от размышлений. Силинь мог поклясться, что встреча эта была не случайной.

— А, господин Силинь! — обратился к нему булочник на певучем шведском языке. — Здравствуйте, здравствуйте! Какая приятная встреча. Вы уже кончили работу и идете домой?

— Примерно так.

— Прекрасно, прекрасно. Мне почему-то не сиделось дома, и я вышел прогуляться. Может быть, пройдемся вместе?

И они пошли рядом. Могло показаться, что они и на самом деле прогуливаются и что им совершенно безразлично, куда идти. Но Силинь чувствовал, что они идут именно туда, куда хочет булочник.

В укромном уголке какого-то сквера оказалась пустая скамейка.

— Может быть, присядем, господин Силинь, ноги как будто устали.

Они сели.

Булочник посмотрел на небо и глубоко вздохнул:

— До чего странное небо. Оно прямо как большая-большая сковорода, с которой иногда падает вкусный блин. Вам так не кажется, господин Силинь?

— Нет, — наивно ответил Силинь, не понимая еще, куда клонит булочник.

— Вам так не кажется? — Опять вздох. — А я не знаю, отчего это меня все преследует уверенность, что и вам так кажется?

Силинь молчал.

— Вовсе не сказано, что блин этот обязательно должен быть блином. Он может оказаться и чем-нибудь другим. Например, шведско-латышским комитетом помощи. Разве ваше жалованье не блин? Разве ваша квартира не блин? Разве три красивые дачи в шхерах для балтийских беженцев — не блин? А жизнь господина Салнайса и жизнь господина профессора Фрица Балодиса? Разве это все не блины?

— Может быть, и так.

— Ну, конечно, так. И вам кажется, что эти блины падают с неба. Успевай только открывать рот.

— Мне так не кажется.

— Нет, господин Силинь, именно так вам кажется.

Силинь в недоумении повернулся к собеседнику.

— Как же? Если бы вам так не казалось, вы не насвистывали бы так беспечно, в то время как «Марс», который мы с вами перебросили, молчит.

Теперь Силинь понял все.

— «Марс» молчит? Связи все время нет?

— Представьте себе — нет. Как ни странно!

— В самом деле странно.

— А мы, как дураки, сидим — ждем сигналов. Изо дня в день, из недели в неделю. А сигналов нет.

— Я тут ни при чем. Отвез и сдал все как полагается.

— Не говорю, что вы при чем. Но подумать над этим стоит. А то блинный дождь прекратится.

Силиню опять оставалось только промолчать.

— Ладно, господин Силинь, подумайте над этим. Подумайте хорошенько, а когда придумаете что-нибудь, то сможете опять насвистывать.

Капитан Иогансон (именно им и никем иным оказался булочник) встал и, даже не простившись, ушел походкой мирного обывателя.

Силинь понял, что это первое предупреждение и что навряд ли последует второе. Совсем подавленный он вернулся в «банку» и долго сидел в раздумье. В самом деле, какого черта «Марс» молчит? Затем он принялся просматривать учетные данные о беженцах. Отыскал и отложил в сторону карточки Ансиса Лейнасара и Вилиса Кронкална.

Обозленные случившимся на Бредаридском болоте Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн сидели перед Силинем. Он начал издалека. Кто является латышом? Латышом является тот, кто любит свою Латвию. А за то, что любишь, надо бороться. Ведь в латышской классической поэзии говорится: «Тот счастья добьется — кто будет бороться!» Разве древние крепостные холмы в Земгале, Курземе, Видземе и Латгале не говорят о борьбе предков? Ведь Ансис и Вилис знают народную песню «На войну я ушел»? Когда латышский воин возвращается с войны? Когда он уже стар, а маленькая сестренка выросла, стала умелой рукодельницей. Таковы заветы наших предков. Разве можно забыть их? Кто забудет, того народ проклянет. И еще. Разве легко было отвоевать латышское государство, государство, в котором каждому латышу представлялась возможность честно разбогатеть и быть барином?

Силинь вскочил на ноги и закричал:

— Может быть, вы оба коммунисты? Не коммунисты? Хорошо, тогда докажите это, докажите кровью своего сердца. А может быть, вы заодно с немцами? Немцы умный народ, культурный. Немцы научили латышей читать и писать. Но немцы хотят, чтобы все были их слугами. И, кроме того, песенка немцев спета. Точно как в первую мировую войну. Капут им. А что остается? Остается Англия, остается Америка, остается Швеция. Вот с кем держаться надо вместе, если хочешь победить! Какой римский император велел начертать на знамени «Сим победишь!»? Так напишем на нашем знамени такой знак, с которым можно победить!

Силинь откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он тяжело дышал. Наступила тишина. Нельзя сказать, что на слушателей эта речь не произвела впечатления. Она взволновала их. Особенно Вилиса. Лейнасар был не так чувствителен. Но и он понял, что за этим пространным вступлением следует ожидать чего-то серьезного.

Силинь перевел дух, и на лице его опять появилась кривая улыбка. Он налил в стакан воды и жадно выпил, затем повернулся к слушателям:

— Итак, будем бороться?

— Будем, — несмело ответил Вилис.

— Вот это разговор настоящего латыша!

— Но как? — спросил Лейнасар.

Длительное молчание.

— Вы немедленно должны отправиться в Латвию.

Они ждали чего угодно. Даже того, что им дадут оружие и зачислят в какой-нибудь интернациональный отряд. Но только не того, что сказал теперь Силинь.

— Вдвоем?

— Да, вдвоем.

Стулья под Ансисом и Вилисом заскрипели.

— И что там делать? — спросил Лейнасар.

— Почти ничего.

— А все же?

— Вы должны будете выяснить, почему нарушена регулярная радиосвязь между Латвией и Швецией. И, если потребуется, устранить помехи и восстановить ее. На это могут уйти недельки две. Потом за вами пришлют моторную лодку, и вы спокойно вернетесь в Швецию.

— Мы сразу должны дать ответ?

— Нет, завтра утром.

Опять длительное молчание.

— Хотите знать, что вам за это дадут?

— Хотя бы приблизительно.

— Прежде всего вам дадут деньги на сборы и поездку; когда вернетесь, сможете жить в Стокгольме, вас устроят на работу. Опять получите деньги.

— Сколько?

— Это еще трудно сказать, но вы сами понимаете, за такие вещи хорошо платят.

— А если мы откажемся ехать?

— Тогда я не даю за вас и пяти эре.

Разговор был закончен, и Силинь опять повел себя по-дружески:

— Так, ребята, я надеюсь, что мы поймем друг друга. Вот вам записка, по ней вы можете устроиться в пансионе «АБЦ» на Гетенгатан. И вот… — Силинь достал из ящика две пачки банкнот, — для каждого по сто крон. Если все-таки решите не ехать, то завтра вернете их мне.

— Видал, как просто вербуют шпионов? — мрачно сказал Вилис, когда они с Лейнасаром вышли на улицу.

— Да, сравнительно просто, только не понимаю, на что ему понадобилось это длинное вступление.

— Всякий пахарь, прежде чем сеять, готовит землю.

— Разве она еще недостаточно подготовлена Бредаридским болотом?

В пансионе «АБЦ» Лейнасар и Кронкалн еще раз все тщательно взвесили. Полтора месяца тому назад они оставили курземский берег. А теперь надо вернуться. Они ничего не добились. Только у обоих износились туфли, из отставших подошв хищно торчали гвозди. А карман жгла сотня крон.

Они удрали от фронта. Но теперь их посылали на еще более опасный фронт. Значит, как бы ласточка ни вертелась, хвост все равно позади останется; Их прижали к стене. Один только лучик светил им впереди: возможность после возвращения жить и работать в Стокгольме.

— А что, если они не пришлют за нами лодку?

— Найдем лодку сами, как нашли, когда бежали сюда, — решил Лейнасар.

Так они судили и рядили до самого вечера. Сомнения сменялись надеждами. В конце концов все решил желудок. Лейнасар затянул ремень, отсчитал пятьдесят крон и подал их Вилису:

— Иди принеси чего-нибудь поесть и все необходимое для путешествия в ад.

Через час Вилис вернулся, обвешанный свертками. Его сопровождали две девицы.

На другое утро Силинь сразу все понял по воспаленным глазам и охрипшим голосам Ансиса и Вилиса. Он ни о чем не стал их спрашивать. Слегка усмехнувшись, надел шляпу и коротко сказал:

— Пошли!

На доме, в который они вошли, была вывеска на шведском языке. Лейнасар понял, что это учреждение социального обеспечения. В отдельном кабинете их принял сухощавый, высокого роста, безукоризненно одетый и выбритый, причесанный и надушенный господин неопределенного возраста, в очках с белой металлической оправой. Так же безукоризненно, по-джентльменски, он держался и разговаривал. Силинь назвал его доцентом Зандбергом.

Манера, в которой говорил Силинь, была немного странной. Он словно докладывал Зандбергу и заодно рижанам. Он сказал, что оба этих молодых человека, которые только в начале прошлого месяца прибыли в Швецию, должны отправиться в Латвию, чтобы установить связь со шведским центром. Они должны будут информировать о военном и политическом положении в Латвии. В то же время они будут давать сведения шведско-латышскому комитету помощи о настроениях населения. В связи с приближением Красной Армии к Латвии весьма актуальным стал вопрос о переезде националистически настроенных латышских граждан в Швецию.

Зандберг слушал очень внимательно, но от Лейнасара не ускользнуло, что переезд латышей в Швецию того интересовал гораздо меньше, чем сведения военно-стратегического характера.

Когда Силинь закончил, Зандберг поблагодарил его за старания и похвалил рижан за смелость и решимость.

— Да, мои господа, положение на том берегу Балтийского моря осложняется не только с каждым днем, но и с каждым часом. Красная Армия два дня назад заняла Минск. В Вильнюсе идут уличные бои; они, может быть, уже кончились, и отнюдь не в пользу немцев. Перерезана железнодорожная магистраль Вильнюс — Даугавпилс. Открыто Даугавпилсское направление. В обороне немецкой армии наблюдаются очень странные явления. Красная Армия за один день на Минском направлении заняла сто пятьдесят населенных пунктов. Взяты в плен командир сорок первого немецкого танкового корпуса генерал-лейтенант Гофмейстер, командир шестьдесят первой моторизованной дивизии генерал-майор Штайнкеллер и командир триста восемьдесят третьей пехотной дивизии генерал-майор Гир. Фронт немцев под Ленинградом тоже лавиной катится назад. Возможно, что Псков уже пал. — Зандберг посмотрел на свои ручные часы. — Да, господа, эти странные перемены не могут быть безразличны ни нам, ни нашим друзьям в Лондоне и Вашингтоне. Есть еще и такие сведения: будто немцы попытаются любой ценой удержаться в Латвии, особенно вдоль побережья Балтийского моря. Тогда военные действия перекинутся к самым берегам Швеции. Вы сами понимаете, что в таких условиях очень важна любая информация. Можете не сомневаться, что за вашу отвагу и находчивость вам будут благодарны и Стокгольм, и Лондон, а также Вашингтон. Мы полагаемся на вас, господа.

Зандберг говорил так, словно выступал на дипломатическом банкете. Но именно это и произвело впечатление на Ансиса и Вилиса. Не нибудь высокопарная речь Силиня в «банке». Прежде всего их очень взволновали сообщения о стремительных изменениях на фронте. Подавленные своими мелкими неудачами, они в последнее время совсем не следили за событиями. А теперь их вовлекали в какое-то дело мирового масштаба. Они должны были стать активными участниками большой борьбы. Если этот элегантный, солидный господин является сотрудником разведывательной службы, значит, дело это почетное.

Особенно на Лейнасара Зандберг произвел огромное впечатление. И не тем, что он говорил, а тем, как он говорил. Понятие «шпион» из сознания Лейнасара исчезло. Вместо него возникло новое — «сотрудник разведывательной службы». Разве это не своего рода дипломат? Какое внутреннее спокойствие, какой внешний лоск! Держать в руках нити мировых событий и участвовать в большой игре. Это может поднять тебя в собственных глазах куда больше, чем какие-то радиоинструменты, как бы ты умело ни владел ими. Образ доцента Зандберга стал для Лейнасара идеалом.

Зандберг читал по лицам своих слушателей, как по книге, и ни о чем не спрашивал их. Лейнасар часто дышал носом, а на лбу Вилиса блестели крупные капли пота. Зандберг спокойно сказал:

— А теперь мы, господа, может быть, немного поработаем?

В коридоре Силинь исчез. Трое вышли на улицу. Перед дверью на солнце сверкал автомобиль. Зандберг натянул перчатки и сел за руль. Машина петляла по улицам, приближаясь к городской окраине. Остановились перед четырехэтажным домом. На четвертом этаже Зандберг позвонил у какой-то двери. Звонок звенел на два тона.

Дверь открыл молодой мужчина. Комната была обставлена старомодной мебелью, и всюду была видна пыль. Уже знакомый со шведской чистоплотностью, Лейнасар понял, что в квартире никто не живет.

В следующей комнате они увидели еще одного человека. Тот склонился над аппаратом Морзе и присоединял к нему какой-то провод. При виде Зандберга он вытянулся почти по-военному.

— Вы познакомитесь сами, мои господа, а я вас пока покину. — Зандберг приветливо кивнул и, не подав руки, ушел.

Обитатели квартиры вежливо поздоровались, но своих имен не назвали. Без церемоний приступили к делу. Один повел Вилиса в соседнюю комнату, а другой занялся Лейнасаром. Ансис сказал, что довольно хорошо разбирается в радиотехнике, но в передаче и приеме упражнялся мало, только на службе в латвийской армии. Инструктор позвонил по телефону. Вскоре из стоявшего на столе громкоговорителя раздались короткие и длинные сигналы. Инструктор велел назвать вслух переданные буквы. Кое-где Лейнасар напутал. Опять приказ по телефону — и звуки в громкоговорителе повторились уже медленнее. Теперь Лейнасар легко прочел все. Затем началась работа ключом.

— Очень хорошо, — сказал инструктор, — только надо еще немного повысить темп.

Когда Лейнасар начал слишком часто ошибаться, инструктор взглянул на часы и сказал:

— На сегодня хватит.

Они проработали четыре часа.

Лейнасар встретился с Вилисом в коридоре.

— Ну что?

— Как — что? Ты ведь знаешь, что у меня никакого музыкального слуха. Они могут пищать как хотят — для меня все одно и то же.

— Азбуку Морзе ты ведь знаешь?

— Знаю, что точку ставят в конце предложения, а тире — тогда, когда нечего сказать.

— А еще студент механического факультета.

— Велосипед я могу разобрать и собрать.

— Что же этот рыжий с тобой делал?

— Учил разбираться в деталях рации.

— Научил?

— Ни черта. По-латышски я бы еще кое-что сообразил, а по-немецки у каждого пустяка такое название, что язык вывихнешь; так где там еще запомнить, что и как привинчивать…

— Что он сказал?

— Ничего.

— Вздохнул?

— Да, вздохнул и только.

— Завтра тебе опять надо прийти?

— Нет, могу ходить по кино.

— Счастливый! Меня так запрягли, что до сих пор в ушах пищит.

После этого Вилис пять дней протомился бездельем в пансионате «АБЦ», а Лейнасар напряженно работал. В последние дни Лейнасара заставляли тренироваться на передатчике «Мориц». Инструктор дал понять, что именно этот передатчик Ансис повезет с собой в Латвию.

Однажды вечером Ансис и Вилис вернулись из кино в хорошем настроении. Им попалась такая картина, какую, по их мнению, можно увидеть только раз в тысячу лет. Картина осуждала распущенность шведской молодежи. Но за такое осуждение можно было только спасибо сказать. Особенно эффектными были кадры, в которых двадцать мотоциклов с бешеной скоростью мчались по городу — только грязь во все стороны летела. Прохожие, завидев мотоциклистов, еще издали кидались в подъезды и ворота. Но это не спасало. Брызги грязи настигали их и там. На каждом мотоцикле сидели парень и девушка. Мотоциклы въезжали в лес, где парочки предавались любовным утехам.

— Ох, черт! — еще рычал Вилис, когда они вышли из кино. — Вернемся живыми в Стокгольм — обязательно приму участие в такой экскурсии.

— Попробуй теперь, тебе ведь стучать ключом не надо.

— Денег нет.

Деньги нашлись. В пансионате на столе лежали два конверта со ста двадцатью кронами в каждом. По надписям на конвертах Лейнасар понял, что деньги прислал Силинь. На этот раз Ансис оставил себе только двадцать крон, а остальные отдал Вилису:

— Действуй.

И Вилис действовал.

На пятый день инструктор сказал:

— Я доволен. Завтра больше не приходите. Остальное улаживайте с господином Силинем.

Тайные надежды Вилиса на то, что ему, может, удастся отвертеться от поездки в Латвию, не оправдались. Никого не интересовало то, что он ничего не смыслит в радиотехнике.

В «банке» Силинь обращался с ними как с давнишними друзьями, перешел на «ты», похлопывал по плечу. Дал каждому еще по сто крон и сказал, что на дорожные расходы они получили теперь все. Больше им никто ломаного гроша не даст. На стокгольмские развлечения надо временно махнуть рукой. Пускай лучше на эти деньги накупят вещей, которые в Латвии можно выгодно продать. Если сделать это с умом, то на ста кронах можно заработать пятьсот и даже больше.

— Выходит, что за триста двадцать крон мы продали свои души дьяволу.

— Когда приедете, вам дадут еще.

— Лучше синицу в руки, чем журавля в небе.

На следующее утро был назначен отъезд на Готланд. Послушав Лейнасара, Вилис тоже накупил духов и женских чулок. Все это они запихнули в приобретенные еще в Риге рюкзаки и были готовы к отъезду.

Вилис Кронкалн и Ансис Лейнасар вернулись на Готланд тем же путем, которым их привез в Стокгольм шведский полицейский. И в остальном они не скоро избавились от повторений. В Висбю они остановились в том же пансионе. Та же шведка-великанша с длинным носом и длинным подбородком отвела им ту же комнату. На Лейнасара это не произвело особого впечатления. Вилиса это странное повторение омрачило. Он подошел к тому же открытому окну. Теперь с моря дул теплый июльский ветер. Вилис обернулся и посмотрел на аккуратно застланные кровати. Перед глазами отчетливо возникли лица Альфреда, Яниса и Петериса. Он живо вспомнил, как у Альфреда, когда они расставались в Векшё, вздрогнули губы. Он тогда не посмотрел ему в глаза, но по губам понял, что у Альфреда на глазах слезы. Вилис не выносил слез. Он всегда грубо шутил над ними. Но теперь ему было не до шуток.

Лейнасар сел на кровать и стал перебирать содержимое рюкзака. Он тщательно рассматривал каждую пару чулок в прозрачной упаковке, вертел в руках каждую коробочку с духами. Иногда подносил какую-нибудь из них к носу, пытаясь уловить запах.

— Кто знает, где теперь Альфред и остальные?

— Режут торф и копят деньги на зиму.

— Накопят ли?

Лейнасар удивленно поднял голову:

— А тебе-то что? Не вздумай хныкать! Тебя вышвырнут за борт.

— Может, нас уже вышвырнули.

— Меня — пока еще нет.

Вилис, ничего не ответив, продолжал смотреть на море.

После обеда к пансиону подкатила легковая машина. За рулем сидел шведский офицер. Из машины вылез Силинь. В комнате он не глядя швырнул куда-то свою шляпу и, опустившись на стул, принялся вытирать пот.

— Ну, ребята, у вас будет шикарная поездка! Море как горячая ванна на первоклассной шведской квартире. Не то что весной. Тогда от холода зуб на зуб не попадал. Такое море, как теперь, прямо манит. Я сам охотно посмотрел бы на курземских купальщиц. Свои все же.

— Поехал бы с нами.

Силинь, видимо, расслышал в голосе Вилиса насмешку. Он, прищурясь, пронзил его взглядом, но Вилис в это время наклонился, чтобы завязать шнурок на туфле.

— Не такие теперь времена, дорогой, чтобы каждому делать то, что ему хочется. Сегодня твои действия определяются долгом перед родиной. Ну, чего накупили?

— Духов и чулок, как ты учил, — сказал Лейнасар. Он тоже стал говорить Силиню «ты».

— Ну и правильно. Ходкий товар и занимает мало места. Коммерсант, который строит свое дело на женском барахле, никогда не прогадает.

Они уже мчались по Готланду. На этот раз Силинь вез их в Слите.

В дороге Лейнасар спросил:

— Что это за Слите?

— Рыбачья гавань. Но там есть и цементный завод с двумя печами. Две тысячи жителей. Гостиница. Местные жители сдают комнаты курортникам, Как на Рижском взморье.

— Где мы будем жить?

— В гостинице.

Пока Силинь бегал по всяким делам, Вилис и Лейнасар нежились на слитском пляже. Кругом — доломит и мергель, а здесь — прекрасный белый песок. Но в этом не было никакой причуды природы. Пляж был искусственный. Шведы немало потрудились, чтобы откуда-то навезти сюда белого сыпучего песка. Но Вилису и Ансису было безразлично, откуда взялся этот песок. Важно, что доломит не давил им боков и было мягко лежать.

В гостинице «Слитбаден» они нашли несколько немецких романов, которые брали с собой на пляж, но глаза на ярком солнце быстро уставали, и книги листал лишь ветер. Вначале они развлекались тем, что смотрели на купальщиц, но кругом было столько наготы и так мало стыда, что это вскоре надоело, и они стали попросту глазеть в небо.

К вечеру третьего дня произошли кое-какие перемены. Небо заволокло, море сменило цвет и заволновалось. Вместо спокойной синевы теперь вдоль берега тяжело колыхалось серое покрывало. Песок вихрился и бил в лицо. В гостинице было куда лучше.

Силинь притащил довольно тяжелую сумку и сказал:

— Лейнасар, вот тебе твой «Мориц».

Затем он убежал за батареями. Их он принес только через два часа, когда Вилис и Ансис уже собирались ложиться. Но это был уже не прежний, благодушный и криво улыбающийся Силинь. Он был бледен и скрежетал зубами. Не сказав ни слова, Силинь как был, одетый, повалился на кровать.

— Что с тобой случилось? — поинтересовался Лейнасар.

— Все шведы негодяи, свиньи и сволочи! — крикнул Силинь.

— Шведки тоже?

— Все.

— А может, все-таки не все?

Силинь ничего не ответил и уткнулся в подушки.

Ансис и Вилис вскоре уснули, а Силинь продолжал лежать, зарывшись головой в подушки, — вспоминал, как это все произошло.

Получив в слитском полицейском участке питание для рации, он в хорошем расположении духа отправился в гостиницу. Приготовления шли нормально, наиболее сложные дела он улаживал с каким-то полицейским чиновником, который никогда не спрашивал ничего лишнего. Силиню нравилась-его деловитость. Но на обратном пути Силинь опять столкнулся с капитаном Иогансоном. Лицо булочника улыбалось.

— А-а, господин Силинь, вы, как видно, очень спешите?

— Да, сборы, сборы…

— Ноша у вас очень тяжелая?

— Нет, тут только батареи. «Мориц» уже в гостинице.

— Очень мило. Приготовления, вижу, идут нормально?

— Вполне. Я имею дело с полицейским чиновником, к которому меня направил доцент Зандберг.

— С Боне?

— Я его имени не знаю.

— Это Боне. Очень способный малый. Умеет быстро в уме умножать. Вы, например, господин Силинь, спросите его когда-нибудь, сколько будет семью семь на шестнадцать, и я ручаюсь вам, что не пройдет и минуты, как он даст вам правильный ответ.

— Очень интересно.

— В самом деле, интересно, не правда ли? Значит, в Латвию поедут Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн?

— Да.

— Тоже способные юноши, но они так быстро, как Боне, умножить в уме, наверно, не умеют?

— Наверно, нет.

— Ну, видите. Но каждому человеку, должно быть, все-таки интересно побывать на родной стороне?

— Вообще-то да.

— А вас, господин Силинь, в Латвию не тянет?

— Тянет, конечно.

— Нельзя ли устроить так, чтобы и вы поехали вместе с этими ребятами? Ведь вам было бы интересно?

— Очень даже, но у меня в Стокгольме такая уйма дел, что я об этом и мечтать не могу.

— Нехорошо, господин Силинь, в вашем возрасте так загружать себя работой. Так вы и не заметите, как молодость пройдет.

— Возможно, но что поделаешь — такое время.

— Знаете что, господин Силинь, махните рукой на этот Стокгольм и поезжайте вместе с ребятами в Латвию.

Силинь растерялся. Иогансон опять обдурил его. Силинь покраснел и начал заикаться.

— Я… я… но у меня ведь все согласовано с доцентом Зандбергом.

— Видите ли, господин Силинь, есть такая ария: «Фигаро тут, Фигаро там…» Знаете вы ее?

— Знаю.

— А почему Фигаро приходится так метаться? Потому что он служит сразу нескольким господам. Вы, например, согласовываете свои действия с людьми, в чьих списках вы числитесь под кличкой Олень. Оленю, возможно, и следовали бы остаться в Стокгольме, но Лони все же должен поехать в Латвию.

— Что вы знаете о Лони?

— У вас довольно тяжелая ноша. Может быть, вы присядете на эти камни? Вот так. Когда сидишь, нервы успокаиваются. Я тоже сяду. Что я знаю о Лони? Не больше того, что мне рассказывают мои английские друзья. У меня много друзей, господин Силинь. Так вот, господин Силинь, не только «Марс» молчит. Еще недавно один очень энергичный латыш, — если я не ошибаюсь, его фамилия Андерсон, он судовой механик и уже не раз переправлялся через Балтийское море, — отвез в Латвию рацию «Антон». И, представьте себе, «Антон» тоже молчит! А Красная Армия рвется к Латвии. Скоро она подойдет к Балтийскому морю. При таком разбеге нетрудно и через море перескочить, а на другом берегу, как на беду, — Швеция. Ну разве это не беда? Если бы Швеция находилась где-нибудь за Америкой, то вы могли бы спокойно поживать себе в Стокгольме, я поручился бы вам тогда за это своим словом, а теперь, сами видите, что ручаться никак нельзя.

Капитан Иогансон встал.

— Так что, господин Силинь, привет Латвии! А если «Марс», «Антон» или «Мориц» вскоре не заговорят, то Стокгольм по вас скучать не будет.

Иогансон уже давно ушел, а Силинь все еще сидел на груде мергеля в конце единственной длинной слитской улицы и чуть не плакал от злости.

Теперь он, укрывшись подушкой, скрипел зубами, но это было почти то же, что грозить кулаком из кармана.

Восьмая глава АНСИС ЛЕЙНАСАР УЧАСТВУЕТ В ИГРЕ

Узкая и длинная моторная лодка «Саатана вари» («Тень сатаны»), принадлежавшая эстонцу по прозвищу Черная Сигара, шла с большой скоростью. Владелец лодки сидел на руле, укутавшись в промасленный плащ и глубоко нахлобучив на глаза такую же шапку. Он смотрел на горизонт. На лице резко выделялись сильные широкие скулы и энергичный подбородок. Этот несомненно мужественный тип сидел в ореоле брызг, взлетавших над бортами лодки. Его, пожалуй, можно было бы принять за отпрыска древних викингов, если бы не торчащий во рту черный окурок сигары. Благодаря этой неизменной сигаре эстонец в Слите и получил свое прозвище. Он был в Швеции одним из первых эстонских беженцев, и всякому было ясно, что он питал пристрастие не только к черным сигарам, но и ко многим черным делам. Они совсем неплохо кормили Черную Сигару и в Эстонии, но после того как он в спекулятивных сделках трижды одурачил своих партнеров — высокопоставленных чиновников немецкого интендантства, — ему пришлось сесть на «Тень сатаны» и удрать в Швецию. Капитан Иогансон сразу по достоинству оценил Черную Сигару, а особенно — его моторную лодку, и она вместе со своим хозяином перешла в полное распоряжение капитана.

Из Слите они вышли после обеда, чтобы к ночи добраться до курземского берега. Небо было пасмурным и низким. Каждую минуту мог пойти дождь, но Черная Сигара утверждал, что дождя не будет. Волна все росла, это был почти шторм, но стодвадцатисильный восьмицилиндровый мотор «Крейслера» работал с точностью часового механизма. Дул попутный ветер, и эстонец даже не развивал всей возможной скорости.

Вилис, Ансис и Силинь сидели в каюте, прислушивались к мотору и пьянели от скорости, особенно когда смотрели в маленький иллюминатор, который то опускался под воду, то поднимался над ней. Да, теперь все было совсем по-другому, чем полтора месяца назад. Теперь они неслись на крылатом жеребце, а тогда их волокла чихающая кошка. Пассажиры в тесной каюте были немного взволнованы, но в общем не унывали. Силинь тоже. Очевидно, он принадлежал к людям, которые способны проглотить и переварить что угодно.

Приказание Иогансона — ехать в Латвию, если рассудить спокойно, было вполне понятным. Шведские разведчики и стоявшие за ними сотрудники английской и американской разведок потратили уже слишком много средств на то, чтобы знать положение немцев на восточном фронте. Интерес этот, несомненно, был связан с общими историческими событиями. Именно поэтому и ему, первому официальному делегату ЛЦС в Швеции, удалось установить контакт с капитаном Иогансоном, доцентом Зандбергом и другими сотрудниками разведки. Именно поэтому шведский представитель фирмы, торговавшей кассами для магазинов, — Санде, выделил в своей конторе помещение для «банки» и внес его, Силиня, в свою записную книжку под кличкой Лони. Все было так, как нужно. И возмущала теперь Силиня только возникшая вдруг необходимость самому сунуться в эту заваруху на курземском побережье. Разве «начальник» всегда должен сам находиться на «передовой линии»? Вполне достаточно того, что он командует, выбирает людей, которые способны и умеют выполнять задания. Нет сомнения, что Лейнасар, этот долговязый белобрысый бездельник с высоким лбом и золотыми руками, во всем, что касается радиотехники, сделал бы все как надо. Лейнасар — счастливая находка. Так быстро, как Боне, умножать в уме сложные числа, он, наверное, еще не умеет, но на что-то подобное он все же способен. Силинь в людях разбирается. Но Иогансон его выбору не доверяет. Наверно, все же виноваты англичане. Им обязательно надо все застраховать и перестраховать.

Когда первый приступ злости прошел, Силинь почувствовал себя даже немного польщенным. Он — незаменим! К тому же, если фронт немцев на востоке катастрофически разваливается, то скоро настанет день, которого так ждет, связывая с ним все свои планы, Латвийский центральный совет. В таком случае неплохо быть поближе к центру событий и показать, чего ты стоишь. Неприятно только, что оба рижанина были свидетелями его истерики в «Слитбадене». Еще подумают, что Силинь трусит. А Силинь — не трус. Силиню сам черт не страшен. Это надо теперь доказать своим поведением. И Силинь приободрился. Силинь опять криво улыбался. Снова рассказывал анекдоты, пел и декламировал:

Этот номер покорил Вилиса. Лейнасар лучше Вилиса понимал, почему так старается Силинь, но и он почувствовал к Силиню уважение, ценя находчивость, с какой тот выходил из неловкого положения.

Когда с чтением стихов было покончено, уже начало смеркаться. Все вылезли из каюты. Черная Сигара по-прежнему сидел за рулем и смотрел на горизонт. Волны все еще были большие, но воздух потеплел. На палубе они опять почувствовали напряженность. Вечер вот-вот кончится. С наступлением ночи должен показаться курземский берег. А он мог таить опасность, хотя Иогансон уверял, что побережье все еще охраняется слабо. По крайней мере, так докладывал Андерсон.

Балансируя руками и широко расставляя ноги, Силинь подошел к Черной Сигаре и спросил:

— Направление верное?

Тот кивнул. Пункт высадки выбрал Лейнасар. Это было то же место севернее Вентспилса, с которого они отчалили в Швецию. Ориентир — Овишский маяк. Для начала они могли поселиться у Лагата.

Огонь маяка первым увидел Черная Сигара. Он молча ткнул в темноту рукой. Да, это на самом деле был огонь маяка. Но был ли то Овишский маяк, никто твердо не знал. Только опытный глаз мог бы отличить огни Овишей от маяков Микели, Колки или Ужавы. Ужава находилась к югу от Вентспилса, остальные — к северу. «Тень сатаны» должна была попасть на север.

Эстонец убавил скорость. Остальные готовились. Развязали брезентовый мешок и извлекли оттуда части маленькой фанерной плоскодонки. Силинь начал собирать ее. Когда показалась полоса берега, лодка уже была готова. Эстонец еще замедлил ход и повернул чуть южнее Овишского маяка. Мотор был едва слышен, лодка кралась к берегу, как вор.

На палубу вынесли рюкзаки. Лейнасар разделся. По разработанному в Слите плану, он должен был вплавь добраться до берега, потащив с собой фанерную плоскодонку с рюкзаками и рацией. Затем на ней один за другим должны были переправиться на берег Вилис и Силинь.

Эстонец выключил мотор и бросил якорь.

Лейнасар сунул под сиденье плоскодонки одежду и туфли, перегнулся через борт моторки и спустил лодку на воду. Он уже потянулся за рацией, как вдруг большая волна залила и опрокинула плоскодонку. К счастью, в ней еще не было рации. Лодочку втащили в моторку, и Лейнасар, к ужасу своему, увидел, что его одежды под скамейкой нет. Проклятая волна унесла ее. Лейнасар злобно выругался, но это, конечно, не помогло. На курземский берег ему пришлось высаживаться почти голышом.

Эстонец отборной руганью привел растерявшихся рижан в чувство. Лейнасар влез в воду и, держась за трос якоря, помог спустить на воду нагруженную лодочку. Раскручивая канат, он осторожно доставил ее к берегу. На мгновение он повалился на мокрый песок. Кругом стояла тишина, только в соснах на дюнах шумел ветер. Ансис встал и осмотрелся вокруг. В ночном мраке ничего не было видно. Затем он быстро выгрузил рюкзаки и рацию. Плоскодонку на канате потащили назад. В море покачивался силуэт моторки, которая в самом деле походила на тень сатаны. Резкий рывок — пора тащить. Плоскодонка опять заскользила к берегу. Лейнасар знал, что теперь в ней сидит Силинь. Вдруг тянуть стало очень тяжело. Лейнасар старался изо всех сил. На берег Силинь выбрался, держась за лодку, весь мокрый. Волна сыграла с ним ту же шутку, что и с одеждой Лейнасара. Силинь наглотался воды и яростно отфыркивался. Вилис вышел на берег сухим и тайно радовался неудаче Силиня.

На берегу они небольшой лопаткой выкопали яму и зарыли плоскодонку. Это не входило в их планы. Но были свои расчеты и у Черной Сигары. Он спешил. Когда в плоскодонку сел Вилис, эстонец перерезал канат.

Пока они возились на песке, прошли условленные десять минут. «Тень сатаны» исчезла в морском мраке.

Три человека, нагруженные сумками, ушли в лес.

Прошло четверть часа, вокруг ничего подозрительного. Лейнасар снова вышел на дюны, внимательно осмотрел местность. Все казалось чужим и необычным. Возле хутора Лагатов был совсем другой лес… В какой же стороне находится этот хутор?

Лейнасар сообщил о своих наблюдениях Силиню. Надо было что-то решить и действовать. Слишком долго задерживаться было рискованно. Все понимали, что в темноте им не найти дороги к Лагатам. Если видимый в ночи свет излучается маяком Овиши, то Вентспилс должен быть южнее. Решили медленно продвигаться в сторону Вентспилса.

Сердито шипящее море осталось позади. Труднее всего приходилось Лейнасару. Кусали комары, ремни рюкзака резали голые плечи, рация оттягивала руку, но хуже всего было то, что после каждого шага мучительно болели ступни босых ног. Земля была усеяна хвойными иголками и колючими ветками. Он терпел, терпел и наконец не выдержал.

— Не будь бабой, — проворчал Силинь.

— Сними туфли и попробуй сам, — отрубил Лейнасар.

— А ты сначала окунись в воду, а потом иди, — сказал Силинь, с которого еще текла вода.

— Сумка полна роскошных чулок, а он идет босиком и ноет.

Вилис пошутил, но Лейнасар воспринял эту шутку как спасение. Он сел и раскрыл рюкзак. Дамские шелковые чулки напялить на ногу сорок шестого размера нелегко. Чулок закрывал волосатые ноги не выше колен. Пятка чулка была где-то посередине ступни. От одной пары не было никакого проку. Пришлось надеть три.

Вилис дал Лейнасару свою куртку, чтобы тот кое-как прикрылся от комаров. Куртка была Ансису коротка. Живот так и остался доступным для кровожадной мошкары.

Чулки оказались мало приспособленными для прогулок по сосновому лесу, и вскоре от них остались клочья. Лейнасар достал из сумки другие. Когда его запасы кончились, Вилис, в обмен на духи, уступил ему свои. Так спекулятивная затея Лейнасара пошла прахом.

Удалившись от моря более чем на километр, они повернули на юг. В предутренних сумерках остановились в каком-то молодом леске. Силинь рассматривал карту. Но по ней ничего определить не удалось — кругом не было никаких ориентиров. Они продолжали путь. Перейдя топь и небольшое болото, наткнулись на телефонную линию. По нумерации столбов Силинь определил, что это ответвление от главной линии, до которой больше двух километров. Вскоре они наткнулись на большой хутор. Залаяли собаки. Все трое укрылись в рощице.

В таком виде идти дальше было опасно, и они решили провести день в лесу. Забрались в густые кусты и сразу же завалились спать. Все так устали, что даже не замечали комариных укусов. Не замечал их и Лейнасар, хотя был для комаров просто приманкой.

Первым проснулся Вилис. Он успел немного отдохнуть. Еще в полусне он услышал странный звон. Вилис выбрался из кустов и вышел на опушку. В лицо ударило яркое солнце. Вилис прислонился к сосне и стал прислушиваться к далеким звукам. Косцы точили косы. За кустарником простирался луг. У Вилиса закружилась голова, он еще тяжелее привалился к сосне. На душе стало очень грустно. Где-то совсем рядом люди на лугу делали свою работу. Они собирались жить, верили в жизнь, хоть вблизи и гремела война. Война пройдет, а сено все равно будет нужно. Жизнь пойдет дальше. Умные люди. А он? Кто он? Где его место? Где теперь его коса? Его коса? Да, у него тоже когда-то была коса. В летние каникулы он выходил на росный луг и становился на свое место. Приятна холодная роса, вал ложится за валом. И как чудесно пахнет сохнущее сено! Разве с этим запахом сравнить аромат роскошных духов, которые лежат в его рюкзаке?

Как же так случилось, что он потерял свою косу, потерял свое место на лугу? Это, казалось, было очень-очень давно. А время — вещь странная. Порою час кажется мигом, а миг — бесконечным часом. У него было и свое место в университете. Когда-нибудь он мог занять и свое место как инженер. Но почему же он потерял все сразу? Может, виновата война? А разве для этих косцов война не то же самое, что для него? Они косят сено, будут складывать его в сараи. Война ужасна. Но не ужаснее разве бежать от ужасов? Кто он теперь? Кому он служит? Чужим людям далеко за морем? Какое им дело до твоей родины, Вилис Кронкалн? У них свои расчеты, свои планы…

Поблизости залаяла собака. Сначала Вилис испугался, но тут же ему стало как-то очень хорошо. Где-то совсем близко пастушок гнал стадо, собака лаяла на отставшую корову.

— Чего ты тут торчишь, хочешь собак натравить на нас? — прохрипел у него за спиной злой голос.

Вилис оглянулся. За ним стоял Силинь и смотрел на него красными, заспанными глазами. Каким жалким и смешным казался Силинь по сравнению с людьми, которые вдали точили косы и собирались складывать в сараи сено!

Проснулся и Лейнасар. Они перебрались на солнечную опушку, чтобы просушить одежду Силиня и чтобы кое-как спастись от комаров. Силинь опять принялся изучать карту. Теперь уже были ориентиры: болото, топь, крестьянский хутор, сеть проводов. Он очень тщательно обследовал местность севернее Вентспилса, но на карте ничего не соответствовало его наблюдениям. Только когда они окончательно убедились, что маяк, который они вчера видели, — не Овиши, и на всякий случай принялись изучать местность южнее Вентспилса, то вскоре пришли к выводу, что они высадились в окрестностях Ужавского маяка и что телефонные провода ведут в поселок Ужава.

Стало ясно хоть это.

Место, где они хотели высадиться, от того, где они находились, отделяли шестьдесят километров. Пришлось менять планы.

Силинь долго соображал.

— Нам надо дойти до Пилтене, обогнуть его и попасть на усадьбу пастора ландзенского прихода. В поселке Ужава, как и в Пилтене, наверно, есть немцы. Но, чтобы попасть в Пилтене, надо переправиться через Венту. Не думаю, чтоб нам удалось это еще где-нибудь, кроме как на переправе. И то лишь ночью. Так что день проторчим тут, а с наступлением темноты отправимся в путь. За ночь дойдем.

Силинь рассуждал правильно, и остальные согласились с ним. Весь день они протомились в лесу, который был не более ста метров шириною. Поэтому расхаживать там было нельзя. Почти все время они провалялись на земле. После обеда пастушок подпустил скотину поближе к леску, собака, видимо, почуяла что-то, прибежала посмотреть. Однако она повела себя разумно, не стала лаять, только понюхала воздух и вернулась к пастуху.

— Узнает латышей, — пробурчал Силинь.

У Вилиса было желание стукнуть Силиня по голове.

К вечеру на ближнем хуторе кто-то забил в лемех. Пастушок воскликнул: «До-мой! До-мой!» — и побрел со своим стадом.

После полуночи они добрались до переправы. Поблизости не было ни души. На темных водах Венты покачивалась лодка. Лейнасар отвязал ее, и они без помех переправились. Правда, течение отнесло их немного вниз, и лодку пришлось привязать к черной ольхе.

— Кому нужно будет, тот найдет, — сказал Лейнасар.

Силинь подошел к дому ландзенского пастора. Вилис и Ансис ждали под высоким кустом сирени. Силинь робко постучал в окно. Затем он постучал еще раз, более настойчиво. Та же белая, холеная рука, которая несколько месяцев назад открыла Карнитису, приподняла занавеску. Силинь приник лицом к стеклу и что-то тихо сказал. Занавеска опять опустилась, и все направились к двери.

Обрюзгшее лицо приходского пастора Пилманиса свидетельствовало о пристрастии к алкоголю. Это было лицо картежника, убивающего дни и ночи в игре. Кожу, без кровинки, отличала та особая бледность, которую врачи именуют «карточной». Пилманис с Силинем поздоровались по-приятельски, даже сердечно. Сразу видно было, что встретились закадычные друзья, которым было что вспомнить. Пастор очень удивился, увидев перед собой Силиня и еще двоих. Лейнасар, внешность которого особенно поразила пастора, сразу же сделал вывод: Пилманису известно, что Силинь живет в Швеции, и его появление для пастора, по меньшей мере, — неожиданность.

Пастор сперва тщательно проверил, хорошо ли занавески закрывают окна, и уже тогда предложил присесть.

— Будем говорить здесь или в кабинете? — деловито спросил он.

— Пойдем в твой-кабинет, — ответил Силинь.

Силинь ушел за Пилманисом, оставив своих спутников в столовой за круглым пустым столом. Вилис проворчал:

— Наши предки в таких случаях обычно давали поесть.

Лейнасару тоже хотелось есть. Небольшие запасы продовольствия, взятые с собой из Слите, они уничтожили еще вчера утром, в лесу.

В кабинете Пилманис уселся за письменный стол, а Силинь на стул, на котором обычно сидели прихожане. На обоих членов ЛЦС со стены печально взирал распятый спаситель в терновом венке.

— Какой черт тебя пригнал сюда? — спросил слуга божий.

— Капитан Иогансон. Знаешь его?

— Знаю.

— Да, в сущности это тот же черт.

— Ведь он наш друг.

— Это не мешает ему быть чертом.

— Возможно. Пути господни неисповедимы.

— Может быть. Но чертом Иогансон стал, главным образом, потому что вы рохли.

— Так легко говорить, попивая шведский кофе.

— А тебе известно, почему молчит «Марс» и кто сунул «Антону» в глотку кляп?

— «Антон» еще зарыт в прибрежных песках, а «Марс» — в Риге, у Лилии. У «Марса» небольшие дефекты, а главное — у Лилии нет радиста.

— Неужели нельзя было найти радиста?

— Видимо, нельзя было.

— Всегда все надо делать мне. Радист теперь есть.

— Толстый или голый?

— Голый.

— Это что — шведская мода?

— Нечего шутить, мы чуть не утонули.

— Это милость божья, что вы не утонули.

Силинь коротко рассказал о высадке. Пилманис, в свою очередь, сообщил о последних событиях. Совсем муторно стало весною после ареста Чаксте. Он, Пилманис, чуть в штаны не наделал. Особенно в ту ночь, когда из Вентспилса примчался Карнитис, чтобы скрыться от ареста.

— Об аресте Чаксте мне рассказал Иогансон. Жаль его, конечно, но, откровенно говоря, Константин Чаксте в председатели ЛЦС не очень годился. Он не совсем нашей кости. Чересчур учен, чересчур много в нем от Иисуса. Из всех, кто жил когда-либо, спаситель был самым плохим политиком, если вообще сын господен жил когда-нибудь.

— Леон, не забывай, что разговариваешь с пастором.

— Не беспокойся, грех падет не на тебя. Где Чаксте теперь?

— В Штутгофском лагере, вместе с Бруно Калнинем.

— Бруно там не пропадет. Нужно будет, так к самому Гитлеру примажется.

— Уже примазался. Разгуливает по лагерю с красной повязкой на рукаве — «привилегированный». Того и смотри, как бы комендантом не стал.

— А Карнитис где теперь?

— В Таргале, на хуторе «Дзелмес», не постоянно, конечно. Теперь не очень опасно. Можно и пошататься. Теперь у немцев другие заботы. К тому же в Курземе стекается все больше народу из Видземе, из Риги и из других округ. Пошли слухи, что отсюда можно перебраться в Швецию. А в Германию никто ехать не хочет. Поговаривают, что немцы усилят угон людей в Германию. Особенно из Риги. Держу пари, что в Курземе скоро будет настоящее столпотворение.

— Да, наша пора приближается быстро.

Вилис уже дремал, а у Лейнасара закрывались веки, когда Пилманис и Силинь наконец вернулись в столовую. Только теперь пастор вспомнил о гостях. Прежде всего он повел их на кухню помыться.

— У меня вы в безопасности. Лишних людей в доме нет. Все надежные.

Затем он принес Лейнасару одежду, кое-как опять приобщив его к цивилизации. Но вид у Лейнасара был все же сомнительный. Штаны закрывали ноги только по икры. На животе, под пиджаком, можно было легко спрятать подушку. Рукава едва доставали до локтей. Туфли были широки, но жали пальцы. Одежда была потертой. Скупость не позволяла Пилманису расстаться с годными вещами.

После того как с гардеробом Лейнасара было улажено, можно было и закусить. На стол подали то, что удалось собрать на скорую руку. Испеченный еще в субботу пшеничный хлеб, заплесневелый салат, сдобренный сметаной и простоквашей.

Было уже светло, когда Пилманис повел своих гостей на место ночлега. Они прошли через сад. В высокой траве блестела обильная роса. Сразу же за садом начиналось клеверное поле. На стожарах сушился скошенный клевер. Оглядев поле, Вилис понял, что клевер в этом году у пастора уродился хорошо, стожары стояли близко одни подле других. Клевер, однако, был сложен небрежно, кое-где он свисал до самой земли.

«Если хочешь, чтобы хорошо сохло, то снизу должно продувать», — подумал Вилис.

Около таких стожар они остановились.

— Вот тут будет ваша гостиница. Здесь все-таки надежнее, чем в доме. А то, не дай бог, еще нагрянет кто-нибудь.

Под стожарами было свежо, немного темновато — клевер пропускал мало света. Только приоткрыв осторожно какую-нибудь щель, можно было читать. Но, по крайней мере сейчас, им не до чтения. Они надергали снаружи со стожар по охапке клевера, зарылись в него и моментально уснули.

Лейнасара разбудил тихий шелест. Он раздвинул клевер и выглянул. Лил дождь. Весь мир заволокла шуршащая серебристая пелена. Было приятно лежать на сухом клевере и любоваться этой пеленой. Вскоре Лейнасар опять погрузился в дрему.

Вилис проснулся позже и с большими претензиями. Он пнул Лейнасара ногой и воскликнул:

— Эй, ребята, наши, предки не только спали. Они иногда и закусывали.

Этим начался новый день, вернее — вечер. Дождь перестал.

— Придет время, позовут, — проворчал Силинь.

Ждать пришлось недолго. После обеда сам господин пастор вышел прогуляться и заодно посмотреть, не слишком ли промок под дождем клевер. Уставившись на стожары, он довольно громко сказал:

— Леон!

— Я! — отозвался Силинь.

— Через пятнадцать минут жду тебя в доме, а они пускай идут в баню. Слыхал?

— Слыхал.

После этого господин пастор так же спокойно повернул обратно, походкой человека, у которого в хозяйстве все в наилучшем порядке.

Когда прошли пятнадцать минут, Вилис сказал:

— Ансис, пошли париться!

На любом разумно расположенном хуторе легче всего найти баню. Надо только проследить, где протекает речка или находится пруд — там и будет баня. Лейнасар и Вилис нашли ее без труда. Париться им не пришлось — кому это надо летом, если в любой луже помыться можно. В предбаннике на широкой лавке было разостлано полотенце, и на нем их ждал обед: большая миска горохового супа, каравай хлеба и две ложки. На узком подоконнике лежали бритвенные принадлежности.

Горох был вкусен, только свинина оказалась с душком, какой бывает у мяса, если его коптят к рождеству, а едят летом.

— Силиня навряд ли этим же горохом кормят, — рассуждал Лейнасар.

— Если бы этим, не позвали бы к господскому столу. Наверно, оладьи с вареньем уплетает, — ворчал Вилис.

Вилис был почти прав. Гороховым супом угостили и Силиня, но затем последовала щука по-польски с хреном и зеленым салатом. Поскольку щука по суху не ходит, то рядом с ней красовался хрустальный графин (подарок конфирмованных детей) с водкой. Да, да, с водкой, а не с самогоном, ставшим во время оккупации национальным напитком. Потом перешли в кабинет, где пили кофе с самодельным ликером. Кофе, правда, был прескверный. После великолепного шведского кофе это пойло, заваренное на цикории и сушеных листьях сахарной свеклы, было Силиню противно. Его хотелось выплюнуть после первого же глотка, но это было бы непристойно в доме сельского пастора, и Силинь поспешил запить кофе ликером.

На обеде присутствовал не один Силинь. Был еще и связной ЛЦС, вентспилсский бабник Альфонс Паэгле. Подходя к пасторскому дому, Силинь увидел прислоненный к стене грязный мотоцикл: значит, приехал кто-нибудь из «своих». Ведь еще сегодня утром он, прежде чем отправиться к стожарам, поручил Пилманису установить нужные связи.

За обедом Паэгле сообщил, что установить связь с Лилией за день или за два не удастся. На это потребуется больше времени. Лилия теперь занят очень важными организационными делами. Все это время оставаться в доме пастора неудобно. Он переговорил с несколькими руководящими членами ЛЦС, — тут Паэгле переглянулся с Пилманисом, — и все они держатся того мнения, что приезжие должны перебраться на хутор «Дзелмес». Там куда надежней и удобней: село Таргали находится на полпути между Пилтене и Вентспилсом, с этим пунктом легче поддерживать связь. Кроме того, в доме ландзенского пастора теперь бывают многие. Не исключены и разные случайности. Такой важной личности, как Силинь, и таким нужным людям, как радиотелеграфист и радиотехник, зря рисковать незачем.

За последней рюмкой коньяка договорились, что приезжие эту ночь еще проведут под клевером. Завтра, как обычно по воскресеньям, на дорогах будет много народу, и они не вызовут никаких подозрений.

Посвежела после дождя выгоревшая на солнце голая песчаная земля. Дорога вела вдоль Венты, от которой веяло приятной прохладой. Вдруг путники услышали песню, которую пели девушки. Вилис от неожиданности остановился.

— Чего встал? Не слышал, как девки поют? — спросил Силинь.

— Но послушай, они ведь поют «На воде качайся, лодка». Очень красивая песня.

Лодка плыла вниз по течению. В ней сидели четыре девушки и пели. На солнце сверкали их яркие платья.

— Алло! — закричал Вилис, сорвав с головы шапку.

— Алло! — отозвались девушки и замахали руками. — Возьмите нас с собой!

— Садитесь!

— Гребите к берегу!

Девушка повернула лодку.

— С ума сошли, нам теперь не по бабам бегать, а задание выполнять, — прошипел сквозь зубы Силинь.

— Ничего, лодка нам по пути, доставит как раз туда, куда надо, — поддержал Вилиса Лейнасар. Он затаил обиду на Силиня за вчерашний обед в бане, хотя в принципе и признавал, что равенства быть не может.

Лодка подошла к берегу, и Лейнасар с Вилисом сели в нее. Силинь продолжал путь один.

Девчата встретили парней просто, по-дружески; Лейнасар устроился рядом с той, что держала руль. Вилису понравилась та, которая гребла. Когда она, самая полная из всех, налегала на весла, казалось, что тонкая, усеянная голубыми цветочками ткань кофточки вот-вот лопнет на груди. Вилис любовался девушкой.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Велта. А тебя?

— Вилис. Почему вы перестали петь?

— Потому что вы нам помешали, — сказала девушка, сидевшая на носу лодки, и плеснула в Вилиса воду. Несколько капель попали и на Велту, и она вскрикнула:

— Перестань, Илга.

Илга откинула голову и рассмеялась. Руки она запустила в воду, рассекая ее пальцами.

— Девчата, споем! — предложила Илга и опять затянула:

Вилис и Лейнасар подхватили, и песня поплыла над Вентой.

Когда они кончили петь, Лейнасар спросил:

— А вы войны совсем не боитесь?

— Пускай война боится нас! — ответила Илга.

— Боимся, конечно, — серьезно сказала Велта, подняв весла и пустив лодку по течению.

— И все же катаетесь на лодке и песни поете?

— А что нам, заранее на кладбище идти? Нас еще не убили, — заговорила наконец четвертая девушка.

— Чтобы нас убить, нужна серебряная пуля, поэтому мы и будем жить! — перебила Илга и запела:

Так они плыли довольно долго. Лейнасар увидел, что река удаляется от дороги, и сказал, что им пора вылезать. Велта повернула лодку к берегу.

— Жаль расставаться, — посетовал Вилис.

— Вы бы в гости пришли, — серьезно предложила Велта, отталкивая лодку.

— Дверь клети будет открыта? — пошутил Вилис.

— Обязательно! — крикнула Илга и помахала рукой.

Когда они по обрывистому берегу поднялись наверх, Вилису показалось, что он из яркого солнечного света попал во мрак.

На дороге их догнал Силинь.

Хутор «Дзелмес» они нашли без труда. Хозяин Ансманис ждал их и сразу отвел в ближний сарай. Он откинул несколько охапок сена, и открылся ход. По этому ходу можно было доползти до другой стены, где в сене была устроена нора. Верхний слой сена подпирали доски и колья. Свет проникал через щелку в стене.

— Вчетвером тут будет тесновато, но вы свой «кабинет» можете сами расширить по надобности, — посоветовал Ансманис.

— Почему вчетвером? — недоумевая, спросил Вилис.

— Иной раз тут еще Карнитис ночует.

В тот же день они расширили нору.

— Любой цыган позавидует, — похвастал Силинь, осмотрев нору после «ремонта».

Они ожидали четыре дня. На пятый день явился связной Паэгле. Он пришел в самое время. От безделья все стали раздражительными, то и дело вспыхивали ссоры. Поводом для раздора обычно была какая-нибудь необдуманная фраза Вилиса, которую Силинь никак не мог оставить без отпора, чтобы не допустить в группе нежелательных настроений.

— Господа, — сказал Паэгле, — сейчас я познакомлю вас с человеком, который занимает видное место в нашем деле.

Паэгле по-военному поднес несколько пальцев к кепке, желая, видимо, этим придать своим словам больше весу.

Он привел с собой уже немолодого человека в капитанской форме латышской буржуазной армии. Взгляд капитана был устремлен вперед. По энергичным движениям, быстрым и нервным жестам Лейнасар отметил, что перед ним неврастеник.

— Здравствуйте, господа, — поздоровался по-военному капитан.

Общий ответ напоминал ворчание голодной собаки, у которой пытаются отнять кость. Только Силинь громко прокричал:

— Здравствуйте, капитан!

Капитан всмотрелся в Силиня, протянул руку и уже совсем штатским тоном сказал:

— Привет, Олень!

— Привет, Лилия! — ответил Силинь. Затем он сделал шаг вперед и, повернувшись к Вилису и Лейнасару, сказал: — Разрешите познакомить вас с самым энергичным руководителем наших военных сил — с капитаном, настоящую фамилию которого не всегда следует и не всегда уместно называть, ибо мы действуем в трудных боевых условиях, а кличка его — Лилия.

Капитан одобрительно кивнул. Всякие клички и конспиративные трюки, нужные и ненужные, были его слабостью. И теперь эта Лилия была ни к чему, потому что и Лейнасар, и Вилис уже давно знали, что к ним приедет капитан Упелниек.

— Господа, начинаем заседание, — сказал Упелниек и, видимо, в подтверждение того, что слово «заседание» в самом деле происходит от слова «сидеть», первым уселся в сено. Но тут же вскочил: — Олень, ты ведь не представил мне этих господ, — и капитан показал на Вилиса и Лейнасара.

— Прошу прощения, — сказал Силинь. — Это радиотехник и радиотелеграфист Ансис Лейнасар, а этот господин — Вилис Кронкалн. В Швеции его прикомандировали в качестве помощника Лейнасара.

— Очень рад, — сказал Упелниек, — мы теперь сильно страдаем от нехватки радиотелеграфистов, Приближается исторический день — немецкий милитаризм будет разгромлен, на этот раз, вероятно, навсегда. Вместо него против коммунизма встанут новые силы — силы всего мира во главе с Англией и Америкой. Вторая мировая война подходит к концу, но мы, господа, стоим на пороге третьей. В этой войне коммунисты будут разбиты, в гигантской борьбе снова возродится наша Латвия. Я подчеркиваю, господа, наша Латвия — Латвия настоящих латышей! И в этой великой баталии большую роль сыграют наши шведские друзья. Как только начнется третья мировая война, шведы пошлют к курземским берегам свои подводные лодки и вызволят наше знамя свободы. Именно через Швецию мы поддерживаем связь с миром. А теперь связи нет. Разве это не ужасно, мои господа? Я рад, что с вашим прибытием из Швеции на родину этот существенный недостаток будет устранен. Еще раз благодарю вас, мои господа.

Вся речь Лилии по своему тону мало походила на агитационное обращение и больше напоминала вводную часть приказа. Даже его «здравствуйте, мои господа» звучало как приказ.

— Прежде чем мы начнем заседание, я задам еще один вопрос. Как у вас обстоит дело с кличками?

— У нас их нет, — поспешил ответить Вилис.

— Как же это — едете на важную, рискованную и конспиративную работу, а кличек у вас нет. Без кличек нельзя. Вот наш связной Паэгле. Его кличка Янка, вместе с вами приехал Олень, а у вас нет кличек. Сейчас мы это уладим. Вы… как ваша фамилия?

— Лейнасар.

— Вы, господин Лейнасар, впредь будете называться Роби.

— Почему именно Роби?

— На одной из моих предыдущих служб, в генеральной дирекции торговли, где я работал присяжным ревизором, был худой и высокий бухгалтер, похожий на вас. Он тоже носил очень короткие брюки. Его звали Робертом Риекстинем. У этого Риекстиня мы и заимствуем кличку.

Упелниек достал записную книжку и записал: Роби. Лейнасар понимал, что возражать бесполезно.

— А вас… вас мы будем называть Толстяком, — показал он карандашом на Вилиса.

— Разве я такой толстый?

— А разве у этого Оленя есть рога?

Когда с этой церемонией было покончено, можно было начать заседание. В действительности никакого заседания не было. Капитан Упелниек попросту отдавал распоряжения. Силинь сейчас же поедет с ним в Вентспилс. Там теперь и Карнитис. Надо обсудить вопрос о переброске в Швецию «политически важных» латышей. Роби и Толстяк пока останутся в сарае. Когда наступит «соответствующий момент», им дадут знать, и они отправятся в Ригу, в непосредственное распоряжение Лилии.

Заседание кончилось.

Упелниек встал и, вытянувшись в струнку, с минуту простоял словно в оцепенении, затем сказал:

— Я считаю, что мы молча спели наш гимн «Боже, благослови Латвию!», — и, козырнув, покинул сарай.

Олень и Янка последовали за ним. Уже садясь в коляску мотоцикла, Лилия сказал:

— Жаль, что ни у кого не было фотоаппарата. Господа, заблаговременно надо подумать и об иллюстративном материале для будущей истории освободительной борьбы Латвии.

Мотор затарахтел. Завоняло маслом и бензином.

Силинь не показывался. Не ехал и связной. Ни разу не приходил ночевать Карнитис. Вилис и Лейнасар вот уже несколько дней валялись в сене, обросли блохами, стали раздражительными. Три раза в день им носили в сарай еду. Ансманис дал им старые, засаленные карты. Они резались в «дурака».

— Хоть какая-нибудь книга была бы, — пожаловался как-то Лейнасар.

Им принесли две книги. Вернее, целых пять. «Кровавая ночь Венеции» была в четырех томах. Другая книга оказалась романом Дзилюма «Разбитый кувшин». Книги они разыграли, зажав между пальцами длинную и короткую соломинки. Повезло Вилису: ему первому досталась «Кровавая ночь Венеции».

Когда Вилис взялся за третью часть романа, приехал Паэгле. Вилису так и не удалось дочитать «Кровавую ночь Венеции». Паэгле привез приказ: Кронкалну и Лейнасару немедленно отправиться на хутор «Криевкални», что в шести километрах отсюда. Там Лейнасар получит сносную одежду. Завтра утром им надо явиться на вентспилсский вокзал, для отъезда в Ригу.

Лейнасара в самом деле снабдили лучшей одеждой и обувью. На другое утро они уже сидели в поезде, который вез их в Ригу. Билетами на вокзале их обеспечил Межниек.

В Ригу, хоть и без всяких документов, они добрались благополучно. Въезжавших в Ригу немцы проверяли меньше, чем покидавших ее.

Паэгле дал Лейнасару адрес какого-то студента — «ауструмсца», у которого для начала можно было остановиться. Но по пути туда Лейнасар решил пойти на свою старую квартиру.

— Не похоже ли это на добровольную явку в гестапо? — спросил Вилис.

— Теперь люди приходят и уходят, и никто не станет интересоваться, где ты был.

Они подходили к двухэтажному домишку на улице Дартас. Лейнасар еще издали увидел большой клен. Когда он со студентами готовился к отъезду в Швецию, дерево это только еще начинало цвести, а теперь листва уже закрывала весь дом.

Да, дерево по-своему ведет счет времени. Какое ему дело до какой-то Швеции, до убежищ в вентспилсских песках, до глухого гула там, на востоке. Дерево меняется только внешне. Сущность его остается неизменной.

А они?

На крыльце сидела вдова ломового извозчика. С весны она еще больше осунулась и побледнела. Она смотрела на пустую, тихую улицу. Лейнасара женщина заметила только тогда, когда он поздоровался.

— Доброе утро! Наконец-то вы дома. Много сена накосили?

— Кое-что накосили.

— Да, да, и моя дочка… вот уже месяц, как в Мадону уехала. Только бы немец не схватил и в Германию не угнал. Чудовище это из живых кровь сосет. Но недолго ему лютовать так. По ночам, как притихнет, все гудит где-то. Хоть бы скорей пришли.

— Кто? — не понимая, спросил Лейнасар.

— Ну, наши!

— Кого вы называете «нашими»?

— Как кого называю? Кого все называют. Ну, красных.

— Вы ждете красных?

— Бог ты мой, да кто их не ждет? Все ждут… Опять жить можно было бы.

— Может быть, может быть… — пробурчал Лейнасар.

Поднимаясь на второй этаж. Вилис спросил:

— Слыхал?

— Разве я не говорил? Теперь такое время — люди месяцами пропадают.

— Да я не об этом. Слыхал, что она говорит?

— Только слушай, что каждая старуха болтает!

— Но она сказала, что многие ждут.

— А тебе-то что? За нами все мосты сожжены.

— Разве мы этого хотели, когда уезжали отсюда?

— Хотели или не хотели, а это так. А теперь — куда тебя поставили, там и стой.

— Но как же это случилось?

— Случилось, как видишь.

Вилис ничего не ответил, только тяжелее задышал, взбираясь по узкой лестнице.

Покидая квартиру, Лейнасар шутки ради сунул ключ под половик. Он и раньше так делал, когда приглашал к себе девушку и не был уверен, что в условленное время будет дома. Ключ лежал на том же месте. Никто и не тронул его. Дверь заскрипела. Вот и все, что изменилось. Раньше дверь не скрипела.

В комнате было душно и жарко от солнца. Лейнасар распахнул настежь окно, в комнату ворвался свежий воздух.

В тот же вечер они включили приемник и настроились на московскую волну. Информбюро сообщало, что освобождены Даугавпилс и Резекне. Было двадцать седьмое июля.

Девятая глава СТО ДЕСЯТЬ ДНЕЙ КРИСТАПА УПЕЛНИЕКА

Часть высшего офицерства вермахта понимала, что Германии катастрофы не избежать. Они хотели спасти то, что еще можно было спасти, и видели только один выход: капитулировать перед англичанами и американцами, открыть фронт западным армиям. Если вызвать вооруженное столкновение между Советским Союзом и капиталистическими государствами и не удастся, то, по крайней мере, можно будет надеяться сохранить хоть какую-то долю могущества Германии под опекой американцев и англичан. Для этого надо убрать с пути фюрера, все еще верящего в какое-то чудо. 20 июля 1944 года на Гитлера было произведено покушение. Оно не удалось.

К заговору был причастен и главнокомандующий северной группой восточного фронта генерал-полковник Линдеман. Штаб его размещался в Сигулдском замке, где в 1940 и 1941 годах хозяевами были писатели Советской Латвии. Какое-то время Линдеман скрывался, надеясь удрать за границу, но уйти от мести Гитлера ему не удалось. Северную группу возглавил командующий южным фронтом генерал-полковник Шернер. За организацию сопротивления в Латвии, особенно за оборону Курземе, Шернер удостоился высшего признания Гитлера — был награжден всеми существующими орденами и произведен в фельдмаршалы.

Шернер командовал немецкими войсками в Курземе до начала января 1945 года, когда его отозвали в Берлин, назначили военным министром и присвоили ему чин генерал-фельдмаршала.

Красная Армия, ломая сопротивление противника, стремительно приближалась к границам Латвии. Шернер должен был навести порядок в охваченных паникой фашистских войсках. И он взялся за дело. Шернер и не думал рисовать перед немецкими солдатами картины заманчивого будущего великой Германии. Он хорошо понимал, что в создавшейся исторической обстановке такая реклама все равно успеха иметь не будет, да она и самому Шернеру была не по вкусу. Генерал считал, что лучшим средством для поднятия бодрости является страх. Немецкий солдат должен понимать: если на фронте есть хоть какой-то шанс остаться живым, то при встрече с пистолетом Шернера этот шанс равен нулю. Шернер этого добился: он останавливал на рижских улицах трамваи, высаживал всех солдат и без всякого разбирательства гнал их на передовую линию. Его автомобиль часто носился по латвийским дорогам, и сам генерал охотно упражнялся в опрокидывании крестьянских повозок. Любую машину германской армии, которая без веских причин направлялась в сторону тыла, Шернер или его адъютант поджигали и собственноручно расстреливали хотя бы нескольких солдат. Ежедневно во всех частях и подразделениях на вечерней поверке перед строем оглашались списки расстрелянных «за трусость». Если Шернер обнаруживал, что у офицера в ствол пистолета не загнана пуля, то офицер этот погибал от пули самого генерала.

В отношениях с латышами господствующие немецкие круги придерживались принципа: «мавр прежде всего должен сделать свое дело». Поэтому Шернер усилил мобилизацию латышей.

В книге «Моя борьба» Гитлер прямо заявил, что «необходимое жизненное пространство» немецкий народ должен обеспечить себе за счет народов, населяющих восточные земли. Народы эти должны «исчезнуть и уступить свое место высшей, избранной богом расе — германцам». Это было смертным приговором для латышей.

Победы, одержанные фашистской Германией в начале второй мировой войны, создали почву для осуществления этого плана. Гитлеровский тезис был снова взят на вооружение. В августе 1942 года в 34-м номере официоза Гиммлера «Дас шварце кор» («Черный корпус») на видном месте была напечатана статья «Германизировать», в которой говорилось: «Оккупированные немцами восточные земли следует германизировать не путем онемечивания местного населения, являющегося лишь каплей на раскаленных камнях, а заселением людьми германской крови».

Смысл этой статьи очевиден. Народы, населяющие восточные земли, подлежат уничтожению. Надо истребить поляков, латышей, эстонцев и других. Для населения Латвии планы гитлеровцев не были секретом. Хотя этот номер гиммлеровского официоза распространялся только в закрытых фашистских организациях, он был широко известен. Сами гитлеровцы спекулировали им, продавая по баснословной цене — 20 марок и дороже.

О статье знала и латышская буржуазия, но, несмотря на это, она охотно шла в услужение к гитлеровцам. Это лишний раз подтверждало старую истину: буржуазии наплевать на судьбу народа, ничто ее не заботит, кроме собственной шкуры, которую она во что бы то ни стало старается спасти, пусть даже и на короткое время.

И латышская буржуазия стала холопкой германского фашизма. Что привело ее к этому? Ненависть к народу, желание вернуть себе прежнее положение и власть, нажиться за чужой счет. И хотя надежды эти не сбывались, буржуазия оставалась холопкой, все больше обагряя руки народной кровью.

Немецкие оккупанты широко осуществляли принцип «мавр прежде всего должен сделать свое дело». И «мавр» делал.

Летом 1941 года, когда Латвия еще не была полностью оккупирована немецкими фашистами, из тайных убежищ выползли кадровые офицеры и унтер-офицеры латвийской буржуазной армии, айзсарги и прочий сброд, изгнанный народом в 1940 году. Они вытащили из нафталина свои мундиры, начистили заржавевшие ордена, откопали оружие. Началась кровавая и зверская расправа с мирным населением. Стреляли в спину каждому, кто уходил из районов, занимаемых оккупантами. Не было волости, в которой не бушевали бы айзсарги. Не было дороги, которая не обстреливалась бы бандами латышских националистов. Не было города, где бы не буянили бывшие офицеры и корпоранты. Убийства сменялись оргиями. Бывшие господа опять возомнили себя хозяевами. Устанавливая связи с частями фашистских войск, они создавали свои «комендатуры» — центры разбоя и оргий.

Но латышские «мавры» просчитались. Фашистские захватчики и не собирались возвращать им прежние права. У немцев были свои планы. Взбесившиеся от крови холопы могли только помешать. Их надо было вовремя загнать в клетки. И их загнали.

В Латвию прибыли тыловые зондерфюреры, генеральный комиссар Дрекслер и главари полиции СС. В июле 1941 года руководство СС подавило активность латышских буржуазных националистов. Исчезли «комендатуры» и всякие самозваные банды. Ношение военной формы буржуазной Латвии было запрещено и под страхом смертной казни приказано сдать все оружие.

Националисты обивали немецкий порог, слезливо клялись в преданности фашизму и в ненависти к советской власти.

Это имело и свой успех. Фашистские главари, обсудив положение, решили: почему бы собакам, прежде чем содрать с них шкуру, не дать возможность лаять, терзать и кусать? Разумеется, под присмотром немцев, в рамках созданной немцами организации, с соблюдением немецкого порядка.

Тогда и началась организация разных латышских частей.

В Риге, в Даугавпилсе и Лиепае были восстановлены префектуры. Были назначены уездные начальники, создана полицейская сеть. Наиболее закоренелые и кровожадные головорезы заняли самые высокие посты и делали головокружительную карьеру. «Свои люди», они убедили немецких оккупантов, что организацию латышских буржуазных националистов можно развернуть гораздо шире и использовать гораздо целесообразнее.

Для охраны важных объектов в Риге формируется отряд под названием «Рекрутирунгс резерве», насчитывающий 500 человек. Вскоре из него вырастает 16-й батальон «службы порядка». 22 октября 1942 года этот батальон отправили на восточный фронт. Вначале он охранял железную дорогу Дно — Старая Русса, затем роты батальона распределили по немецким боевым частям. Истекавшая кровью немецкая армия получила пополнение.

16 февраля 1942 года генерал полиции Еккельн приказал набрать 11 полицейских батальонов. Развернулась большая вербовочная кампания, в которую была вовлечена и «генеральная дирекция самоуправления». Был создан Главный комитет латышской добровольческой организации под началом латышского фашиста Густава Целминя. Формирование батальонов осуществлялось штабом латышской службы порядка в Риге, на улице Аннас.

Новые батальоны один за другим были отправлены на дальние участки фронта.

Пока фашистские прихвостни могли безнаказанно буйствовать в тылу, убивать мирных жителей, участвовать в массовом уничтожении евреев, они охотно шли в эти подразделения. Но когда появилась мрачная перспектива попасть на фронт, интерес к этим отрядам пропал. Каждый старался как-нибудь отвертеться, но было уже поздно.

Латышский легион возник зимой 1943 года, когда после непоправимых поражений под Сталинградом немцы лихорадочно искали и сколачивали новые резервы. Возникновение легиона связано и с некоторыми событиями на Ленинградском фронте, где летом 1942 года действовала 2-я интернациональная бригада СС. Она состояла из завербованных в разных странах приспешников немецкого фашизма. В эту бригаду входили и два латышских полицейских батальона, один из которых — 21-й — был сформирован в Лиепае.

В нескольких боях отличились оба латышских батальона, и штаб фронта в своем донесении охарактеризовал их как «сторонников германского народа».

После катастрофы на Волге Гиммлер вспомнил об этом донесении и, прибыв на Ленинградский фронт, приказал вторую бригаду СС переименовать в «латышскую бригаду». Затем из главной ставки последовали новые приказы. Оба латышских батальона были переброшены в район Красного Села. 4 февраля 1943 года к ним присоединился и известный 16-й батальон. Таким образом в районе Красного Села были сосредоточены три латышских полицейских батальона. Они все состояли из отборных головорезов. Гиммлер знал, на кого надеяться. 10 февраля 1943 года была опубликована часть секретного приказа за подписями Гитлера и Гиммлера: «Создать латышский добровольный легион СС. Численность и характер соединения определить по наличному количеству латышей».

В Риге начались лихорадочные поиски живой силы. Была объявлена обязательная регистрация всех бывших кадровых офицеров и унтер-офицеров, создан «Запасной отряд Остланд». В полицию были зачислены все айзсарги в качестве вспомогательной группы «Ц». Часть из них тоже должна была влиться в легион, а остальные — обслуживать другие формирования Еккельна.

Состоялись собрания предателей всех мастей и категорий. Нашлись «начальники», полагавшие, что нужное количество людей наберется из добровольцев. Они замахнулись очень широко. Предусматривалось набрать 58 000 человек: из них 25 000 передать для вспомогательной службы в армии, 16 000—17 000 — легиону, 10 000 — в военные рабочие отряды, 6000 — использовать для пополнения полицейского батальона.

Однако на основании информации генеральных комиссаров и других «специалистов» выяснилось, что реальное число добровольцев пока что очень далеко от необходимого. Поэтому было принято решение о негласной мобилизации через управления труда.

Уже 23 февраля этим управлениям был отдан приказ: начиная с 27 февраля призвать всех мужчин рождения 1919—1924 годов.

Для более успешной реализации всех этих планов требовалась национальная вывеска. Был создан пост генерал-инспектора легиона. Генерал-инспектором был назначен Бангерский. Формально он подчинялся непосредственно Гиммлеру, а фактически — генералу полиции Еккельну. В лице Бангерского фашисты нашли «выдающегося» предателя народа, служившего им верой и правдой. Не зря Бангерский уже после непродолжительной деятельности получил от Гиммлера имение в Пруссии.

Генерал-инспектор был типичной марионеткой в руках фашистов — власти у него, в сущности, не было никакой. Он должен был, главным образом, привлекать в легион как можно больше головорезов. Всем руководили и распоряжались немцы.

Интенсивное формирование легиона взволновало всю Латвию. Буржуазно-националистические организации трубили в трубы рекламы. Создавался подлинный легионерский культ. Поэты посвящали легионерам стихи, музыканты сочиняли легионерские песни, радио устраивало специальные передачи. Однако приток добровольцев с каждым днем сокращался. Но тем интенсивнее работала мобилизационная машина. При создавшихся обстоятельствах только наиболее смелые и стойкие люди смогли уклониться от этой акции. Они бежали в леса, пытаясь связаться с красными партизанами, прятались в разных убежищах. Более слабые старались быть «незаменимыми» в разных учреждениях и предприятиях. И все же в легионерские сети попало много и таких, которые вовсе не желали воевать на стороне фашистов.

В легион было набрано столько народу, что из первоначальных трех батальонов были созданы 15-я и 19-я дивизии СС.

Таким образом, при активном содействии буржуазных националистов многие латыши стали соучастниками преступлений гитлеровцев.

Легионеров одели в обычную форму войск СС, присвоив им лишь отличительную нашивку на левом рукаве. Нашивка эта должна была служить для обмана легковерных. Так подчеркивалось, что латыши, хотя они и носят немецкую форму, все же борются за «латышское дело».

Принудительная мобилизация свела в одни ряды и предателей — отъявленных бандитов и людей, у которых с предателями не было ничего общего. Но организационный механизм СС, немецкое командование, воздействие продавшихся немцам офицеров и ежедневное общение с бандитами сделали свое. Вся легионерская масса превратилась в единую враждебную народу силу. Слово «легионер» стало в народе бранным, вызывало ненависть и презрение. Когда интернированных после войны латышских легионеров вели через Бельгию, крестьяне закидали их камнями.

Но всех этих легионов, полицейских батальонов, уездной полиции, префектур, айзсаргских организаций, разных латышских групп гестапо было еще мало. Надо было выжать из латышского народа как можно больше. Приумножать банды предателей разных мастей особенно старался генерал полиции Еккельн. Не зря он называл себя «другом латышей». В этом, правда, не было ничего нового. И прислужники баронов, немецкие пасторы, именовали себя друзьями и даже создали «Общество друзей латышей».

Еккельн понимал, что в любой ловушке нужна приманка. Приманка эта была совсем проста. Он снова, как и при создании легионов, решил сыграть на национальных чувствах. Ложь денег не стоит.

Летом 1944 года на рижских улицах появились плакаты, сообщавшие, что у латышей есть свое пространство в мире… воздух, которым они дышат, — латышский воздух… земля, которую они пашут, — латышская земля… и что германское правительство разрешает латышской молодежи организоваться в общество «Лидумс». Однако эта затея, заслужив в народе нецензурную кличку, с треском провалилась в самом начале.

Сложнее обстояло дело с другим детищем Еккельна — «курелисовщиной».

Обергруппенфюрер СС Еккельн решил объединить всех латышских айзсаргов в одну военную группу, создав под своим командованием нечто вроде второго «латышского легиона». Новая группа должна была стать заслоном на пути Красной Армии, подходившей к границам Латвии. Бороться против партизан и народа, который симпатизировал коммунистам и с нетерпением ждал прихода советских войск. Если под ударами Советской Армии немцы покинут Латвию, легионеры должны будут создать нелегальные банды.

Организацию этой группы Еккельн поручил начальнику полиции Рижского уезда, своему закадычному приятелю, полковнику полиции Вейде.

Во время немецкой оккупации Вейде — сын мельника из-под Лимбажей — сделал головокружительную карьеру. В буржуазной Латвии он прозябал на мелкой должности в полиции Рижского уезда. В его полицейском ранце не было «маршальского жезла», и он топил в вине свои обманутые мечты. С приходом немецких фашистов Вейде вдруг «прозрел» и увидел лестницу, которая могла бы привести его к вершинам власти и славы. Он стрелял в любого, кто попадался ему на пути, если тот не высказывал чем-нибудь своей преданности фашизму. Своим «бесстрашием» он сразу обратил на себя внимание немцев. После того как Вейде, хвастливо позвякивая целой горстью золотых зубов, доказал, что в течение недели уничтожил больше двухсот евреев, немцы сочли его своим человеком, назначили начальником полиции Рижского уезда и присвоили ему чин полковника. Так Вейде начал хозяйничать в собственном застенке на улице Сколас.

Полковник Вейде прославился еще больше, когда комиссаром Рижского уезда был назначен «золотой фазан» Фукс. Садист встретился с садистом. Если не хватало «материала» для массового уничтожения на улице Сколас, приятели отправлялись в Саласпилсский лагерь или появлялись в Румбульском лесу. Фукс приказал конвоирам-гестаповцам незамедлительно сообщать ему, если в очередной партии евреев будут красивые девушки. В таких случаях Фукс и Вейде мчались туда на черных сверкающих автомашинах. Они великодушно оставляли жертвам белье, так как считали, что полуодетые девушки — мишень более удобная, чем голые. Они придумали свою «игру». Делили пополам сигарету и зажигали каждый свою половину. Побеждал тот, кто успевал расстрелять больше девушек, пока горела сигарета.

Да, Вейде был своим человеком.

Генерал полиции Еккельн неоднократно встречался с Вейде по служебным делам и очень ценил его. Но вскоре официальные отношения перешли в задушевную дружбу. Посредником был Фукс. Вейде научил Фукса играть и в золо. Фукс, в свою очередь, в доме Латышского общества научил этой игре Еккельна. Последний очень быстро постиг все тонкости игры и жаждал хороших партнеров. Фукс рекомендовал ему Вейде. Итак, ни один карточный четверг в Рижском латышском обществе не мог состояться без Вейде. Ничего не должно было мешать этим четвергам, разве что только какая-нибудь особо секретная депеша из Берлина.

Местная фашистская верхушка сравнительно скоро заболела популярной «коммерческой игрой» латышской буржуазии.

Начальник рижской «Зихерхайтс динст» («Служба безопасности») — СД — Ланге редко заглядывал в центр золо — в Рижское латышское общество, но и он не остался равнодушным к этой игре. Иногда Еккельн передавал Фуксу и Вейде приглашение Ланге явиться на улицу Реймерса. Личный кабинет Ланге в сером доме на улице Реймерса был прямой противоположностью этому мрачному зданию и всему тому, что творилось в нем. Письменный стол светлой карельской березы, кресла, обитые зеленой кожей, розоватые занавески на окнах и, что удивительнее всего, на стенах картины виднейших латышских мастеров. Рейнское вино разливали в бокалы из звонкого бельгийского хрусталя.

Во время игры Ланге был очень корректен. Однако никто из партнеров не чувствовал себя уютно. Все хорошо знали, что скрывается за корректностью Ланге, за его расшитым золотом мундиром, сверкавшим многими орденами. Когда Ланге, выжидая результатов торга, спокойно смотрел на Вейде, у того по спине пробегали мурашки, куда приятней в Латышском обществе, где под утро можно было отстегнуть верхнюю пуговицу на мундире и спеть лихую латышскую песенку. Еккельн это разрешал. Он ведь был «другом латышей».

Держа в руках «жезл полковника полиции», Вейде не забывал и старых друзей. Когда из генеральной дирекции торговли уволили бывшего шефа Вейде — капитана Упелниека, Вейде назначил его начальником Сигулдского полицейского участка. Вначале для Вейде в этом была и своя выгода: неофициальные наезды в Сигулду в небольших веселых компаниях. Упелниек раскупоривал бутылки и заботился о том, чтобы у каждого было свое развлечение. Иногда, уже после того как компании разъезжались, Вейде оставался еще на несколько дней в Сигулде и вместе с Упелниеком «опохмелялся».

В одну из таких интимных минут, когда у оккупантов уже горела под ногами земля, Упелниек стал вдруг прощупывать Вейде: что он собирается делать, когда немцев разобьют?

— Ты думаешь, что их все-таки разобьют? — Вейде взглянул на Упелниека опухшими глазами.

— Да тут и думать-то нечего.

— Да, видимо, все же разобьют, — согласился Вейде и с яростью опрокинул свой стакан водки. — Черт подери! А ты?

— Мне-то что? У меня еще все впереди, — бросил Упелниек.

— Вот как? Послушай, что у тебя там было с этим Чаксте?

— С каким Чаксте?

— Не прикидывайся! Не заступись я за тебя, ты теперь был бы там же, где он.

Кристап Упелниек молчал.

— Чего уставился в стену?

— Взгляды Черчилля тебе известны?

— Я взглядами врагов не интересуюсь.

— Неправильно делаешь. В руках Черчилля сегодня ключи от будущего всего мира.

— Ну, в таком случае раскрой это будущее.

— Черчилль открыто декларировал, что после разгрома Германии и Японии война еще не закончится. Сразу же начнется война с русскими. И в этом столкновении снова возродятся старые ценности.

Капитан Упелниек какое-то время присматривался к Вейде, затем решил рискнуть. Вскочил и закричал: «Возродится Латвия!» — и остался стоять, как статуя.

— Послушай, ты думаешь, что после разгрома немцев еще будет возможность спасти шкуру?

— Будет.

— И для меня?

— И для тебя.

— Как это сделать практически?

— Надо в нужный момент переметнуться на другую сторону!

— К коммунистам?

— С ума спятил! К Черчиллю! К англосаксам!

Вейде облизнул губы и внимательно огляделся вокруг.

— Черт подери! — Он отер носовым платком вспотевший лоб. — У тебя есть связи с англосаксами?

— Если понадобятся — будут, — уверенно сказал капитан.

В тот день Упелниек открыл Вейде некоторые свои карты, а Вейде создал себе почву для возможного спасения шкуры.

Вейде и Упелниек договорились о двояком характере военной организации, которую они решили создать. С одной стороны, задачи, поставленные генералом Еккельном, с другой, — и это уже было делом Упелниека, — эта организация должна была стать основным ядром военных сил ЛЦС. В необходимый момент, в соответствии с планами иностранных держав, эти силы восстанут против немцев и поведут открытую борьбу за возрождение старой Латвии.

Надо было добиться, чтобы непосредственным руководителем боевой группы стал капитан Упелниек, а официальным командиром — человек, который бы не мешал Упелниеку осуществлять задуманное.

В переговорах с Еккельном Вейде предложил, чтобы начальником штаба второго легиона был назначен Упелниек. Еккельн согласился.

Упелниек внимательно изучил списки военщины буржуазной Латвии. Его внимание привлек генерал технических войск Янис Курелис. Эта кандидатура имела два преимущества. В свои шестьдесят два года генерал уже страдал старческим маразмом. Второе преимущество заключалось в том, что Курелис был давним другом Бангерского, пользовавшегося полным доверием немецких фашистов. Эта дружба могла пригодиться.

Так генерал Курелис стал командиром основанного Еккельном военного формирования. Так появились «курелисовцы», или официально — группа Рижского айзсаргского полка генерала Курелиса.

И остальной штат штаба подбирал Упелниек. Это были политически никчемные лица, их уделом была «черная» работа.

После успешных операций в Литве советские танковые соединения в конце июля стремительно ворвались в немецкий тыл. 28 июля начался штурм Елгавы. В 3.30 утра на шоссе Елгава — Мейтене появились первые советские танки. В немецком гарнизоне поднялся переполох — появление танков было внезапным и неожиданным. Немцы приступили к систематическому разрушению Елгавы. Выгоняя мирное население, они взрывали дом за домом, постройку за постройкой. А что не взорвали немцы, погибло затем в боях. Древняя столица Курляндии превратилась в черное нагромождение руин и развалин.

29 июля советские танкисты выгнали немцев из Елгавы, а уже 30 июля заняли Тукумс и достигли Рижского залива у Кемери. Видземе — центральная часть Латвии и Рига были окружены.

В Риге началась паника. Те, кто, братаясь с оккупантами, испачкал свои руки в крови народа, трепетали от ужаса. Преданная фашистам печать извергала потоки бредовой клеветы на Советскую Армию и советский строй. Газета «Тевия» сообщала, например, о том, что советские солдаты при помощи металлических труб и зажженной пакли вгоняют в тела женщин живых мышей. Мало было таких, кто верил этой стряпне немецких приспешников, но кое-кто терял рассудок от страха.

Простые труженики отвечали на эту клевету по-своему. Рабочие на заводах организовывали акты саботажа. Они закапывали в землю или прятали станки, а вагоны, присланные немцами для эвакуации промышленного оборудования, загружали ящиками с песком и железным ломом. По ночам люди прислушивались к нарастающему гулу и грохоту войны и считали часы, оставшиеся до освобождения. Крестьяне угоняли скот в леса, чтобы уберечь его от оккупантов.

Немецкие власти не знали, как быть с гражданским населением. Распоряжения поступали одно противоречивее другого. Вначале фашисты ограничились тем, что стали угонять на запад население из прифронтовых районов. Для крестьян это было неимоверным бедствием. Все дороги были забиты людьми и повозками. Больше всего люди боялись, что их угонят в Германию. Туда стремились только те, кто бежал от расплаты за преступления и предательство.

Первое судно — пароход «Монте-Роза» с фашистской и буржуазно-националистической верхушкой отплыл из Риги в Германию 4 августа. Они спасались от окружения.

Как раз 28 июля, в день, когда начался бой за Елгаву, Еккельн приказал Вейде действовать. Временным расположением «курелисовцев» начальник штаба Упелниек избрал хутор «Робежи» в Скриверской волости, ибо первой задачей «курелисовцев» было «отстоять» рубеж по Даугаве между Плявинесом и Кегумом. Вторая задача заключалась в подготовке 200 человек для посылки в Ригу в подкрепление рижскому гарнизону. 28 июля штаб «курелисовцев» в полном составе прибыл в «Робежи». В первый же день штаб с лихорадочной поспешностью разослал призыв правлениям 26 волостей — немедленно направить всех айзсаргов и добровольцев в «Робежи».

Штаб с большой надеждой стал ждать массы. Но массы не шли.

Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн томились в ожидании. Но никаких распоряжений на улицу Дартас от Лилии не поступало, хотя Лейнасар и сообщил, где находится.

Прорыв фронта под Елгавой взволновал и их. Они пришли к выводу, что даже в случае прихода Советской Армии им особенно опасаться нечего: навряд ли кто-нибудь сможет доказать их связь со шведской разведкой. Они решили оставаться на месте.

Только 1 августа к ним явилась молодая женщина с большой сумкой.

— Я — связная Валентина, меня послал к вам Лилия, — сказала она и отдала Лейнасару сумку. В ней находился испорченный «Марс», который Лейнасар должен был привести в порядок за два дня. Значит, их не забыли. «Работа» продолжалась.

Пока Лейнасар знакомился с «Марсом», Вилис старался установить более нежные отношения с Валентиной. Но его домогательства были холодно отвергнуты. Вилис узнал только, что она по профессии учительница и фанатичная сторонница ЛЦС.

Когда «Марс» был исправлен, из Вентспилса прибыл Межниек, тот самый, который обеспечил их билетами для поездки в Ригу. Он привез «Мориц». Теперь в распоряжении Лейнасара были две исправные рации. Однако Лилия все не показывался.

— Как долго мы еще будем томиться здесь, кинь все в мусорный ящик, и смажем пятки, — ворчал Вилис.

Но до этого не дошло. Однажды в начале августа к дому подъехал грузовик с несколькими айзсаргами. В кабине рядом с водителем сидел капитан Упелниек.

В «Робежи» они въехали после обеда. На верхушке длинного шеста развевался полосатый флаг буржуазной Латвии. По двору сновали люди в айзсаргской форме, в штатском платье, в айзсаргских шапках, в штанах и рубахах из домотканого льна, некоторые носили форму немецкой армии. В общем, пестрая компания.

Национальный флаг был поднят с разрешения Еккельна, который даже наставлял Вейде:

— Надо бить на национальные чувства.

Упелниеку этого повторять не пришлось. Он «бил на национальные чувства».

Рабочий день «курелисовцев» начинался довольно идиллически. Весь штаб завтракал на веранде. Во главе стола — генерал, справа от него — Упелниек, слева — хозяин «Робежей» Грант, старый фронтовой товарищ Упелниека, исполнявший в группе обязанности коменданта. За ним сидел другой приятель Упелниека — помощник начальника штаба Янис Грегор. В штабе это была самая своеобразная фигура. В свое время он дрался против Деникина, потом вернулся в Латвию, где поступил на службу в латышскую буржуазную армию. Затем работал учителем естествознания в Лимбажской средней школе, после этого — инспектором народных школ Елгавско-Бауского уезда. Он очень любил литературу, и все военное, в сущности, было ему чуждо. Он и внешностью отличался от остальных. Обер-лейтенант Грегор носил френч летчика с галстуком, брюки навыпуск, на ногах у него были коричневые туфли. Упелниек знал о его литературных склонностях и поручил ему в штабе также обязанности пропагандиста.

Рядом с Грегором сидел начальник хозяйственной части, специалист по кооперациям Павулан. С Павуланом Упелниек сдружился в генеральной дирекции торговли и привлек его в организацию ЛЦС. Упелниека хорошо знали в айзсаргских кругах — когда-то он командовал ротой личной охраны Ульманиса. Поговаривали, что именно тогда он связался с немецкой и английской разведками.

За столом сидел и начальник штабной канцелярии Валтер — старый приятель Павулана. Вместе со штабом завтракали и двое айзсаргов — сыновья Гранта, и еще несколько командиров, всего человек двадцать. За столом прислуживала батрачка Гранта.

Генерал Курелис сосредоточенно постучал ложечкой по яйцу и устало проговорил:

— Наверно, опять всмятку. Это хорошо, лучше переваривается. — Затем спросил: — Комендант, ночью кто-нибудь прибыл?

— Никто, — безразлично ответил Грант.

— Странно, ведь призыв разослан двадцати шести волостным правлениям с приказом немедленно направить сюда всех айзсаргов и других годных к военной службе мужчин, а собираются точно на похороны.

— Да, притока масс еще нет, — вставил Павулан.

— У айзсаргов слишком слабая дисциплина. То же самое, помню, было и 15 мая, когда Ульманис совершил переворот. В первый день их прямо упрашивать приходилось, чтобы в Ригу явились, а когда все уже было в порядке, тогда они повалили толпами. Вы, капитан, построже с ними. Мы ведь не на гулянку собираемся, а воевать.

— Учения проходят регулярно, господин генерал, — молодцевато ответил Упелниек. — И за боеспособность не беспокойтесь.

Начальник штаба лгал. В действительности никакие учения не проводились. Только недавно укомплектованная велосипедная рота до обеда совершала десятикилометровые тренировочные поездки — к Даугаве и обратно. Пехотинцы, так называемый Скриверский батальон, болтались без дела.

— Без винтовок трудно чему-нибудь обучать, — заметил Грегор.

Генерал заерзал на стуле:

— Неужели винтовки еще не прибыли? Еккельн ведь обещал триста винтовок.

— Винтовки привезут сегодня, машина уже в пути. Пока обходимся тем, что каждый захватил из дому, — успокаивал Упелниек.

— Вы проследите, чтобы винтовки сегодня же были розданы людям. — Генерал по-учительски погрозил пальцем и потянулся за третьим яйцом. Когда генерал настолько расковырял яйцо, что мог сунуть в него ложечку, он продолжал: — Но может оказаться, что столько людей и не соберется. Бангерский, наверно, всех к себе прибрал.

— Люди будут, — убежденно сказал Упелниек. — Не могут не быть. Скоро каждый латыш возьмется за оружие. И все придут к нам. Из легиона тоже придут к нам.

— Не пустят, — вставил Валтер.

— Придется пустить. Легион — это не то, что мы. Там нет ничего латышского, — настаивал Упелниек.

— Но ведь они говорят, что легионер тоже, хоть и носит немецкую форму, борется за дело латышей, — пояснил Грегор.

— Послушайте, обер-лейтенант, говорить можно что угодно, но каждый знает, что это только пустые слова. Немцы…

Генерал перебил энергичного Упелниека:

— Господа, попрошу вас в моем присутствии о немцах не говорить ни одного худого слова. Помните, что и мы принадлежим к немецким вооруженным силам и вместе с ними боремся против общего врага, только, разумеется, мы — латыши. Так сказал и господин Еккельн. И еще он сказал: «Мы разрешаем вам быть целиком латышами, и латыши придут к вам, под ваши знамена». И это, господа, как раз то, что нужно нам и господину Еккельну. Когда вы, капитан, поедете в Ригу, то передайте господину Еккельну мои самые искренние заверения в преданности.

— В Ригу мне надо ехать сегодня же, — объяснил Упелниек.

Съев третье яйцо и выпив чашку кофе, генерал встал. На этом завтрак кончился.

Лейнасару и Вилису только в первое утро довелось присутствовать на этом семейном завтраке. Упелниек поместил их в каретнике, и там они взялись за свои рации. К ним прикомандировали еще одного помощника — радиста Озола. Кормились они вместе с велосипедистами, а постель устроили себе в санях, стоявших без дела в углу каретника в ожидании зимы.

В первые два дня вызвать Швецию не удалось. Потом, ночью, все же наладили долгожданную связь. Лейнасар получил приказание первое донесение передать на следующий день.

Упелниек очень обрадовался. Он сразу же составил и зашифровал текст донесения. Лейнасар передал донесение, и ему вскоре ответили. Ответ был краток. Расшифровав текст, Упелниек пришел в ярость. Позже Лейнасар от Грегора узнал, что радировали шведы. Они в самом деле были очень лаконичны: «Перестаньте дурачиться. Доносите о военных действиях и оборонительных рубежах немцев!»

— О чем же Лилия доложил шведам?

— Доложил, что латышский народ готов в любую минуту начать «борьбу за свободу».

Упелниек понимал, чего от него хотят шведы, но где ему взять данные об оборонительных сооружениях и боевых операциях немцев? Самому разъезжать и собирать сведения? Но у него есть дела поважней.

Упелниека выручил случай.

Лейнасар доложил капитану, что, по его наблюдениям, «Робежи» находятся близко от «мертвой» для радиоволн зоны. Желательно перенести рацию в другое место. А для того чтобы двинуться куда-нибудь из «Робежей», нужны документы.

Упелниек обещал привезти из Риги паспорта для радистов. В тот же день капитан на единственной в группе автомашине направился в Ригу. Но до Риги не доехал. Его задержали полицейские СД и отвезли в имение «Тинужи». Тут он весь день провел взаперти, скрежеща от злости зубами. На другой день Упелниека повели к начальнику. За столом сидел молодой человек в форме немецкого лейтенанта. Это был командир 212-й специальной части, полковник Хазельман, только для вида носивший лейтенантские погоны.

— За что меня задержали? — резко спросил Упелниек, готовый умереть, не дрогнув перед этим немцем.

— Что же это вы, господин капитан? У меня под носом конкурируете с великой Германией, размахиваете никому не нужным флагом? — весело спросил полковник в лейтенантских погонах.

— У нас есть разрешение генерала полиции Еккельна.

— Разрешение разрешением, — протянул Хазельман. — Но не лучше ли договориться нам по-хорошему? Вы откроете мне свои намерения, а я расскажу вам о своих.

И они разговорились как приятели.

В результате этой беседы Хазельман узнал о всех официальных задачах группы Рижского полка айзсаргов генерала Курелиса.

— Этого все же мало, — заметил Хазельман. — Для того чтобы я позволил вам действовать, вам придется свои задачи и обязанности расширить.

В конце концов они договорились и об этом. В сущности, Упелниеку ничего другого не оставалось.

Впредь Упелниек будет выделять из своих людей небольшие группы, примерно по семь человек в каждой, и направлять сюда, в имение «Тинужи», где они будут обучаться под руководством Хазельмана. Затем их отправят с диверсионными заданиями в тыл Советской Армии. Они будут подрывать, разрушать, собирать сведения, агитировать среди населения, одним словом, делать все, что полагается диверсантам: Упелниек выделит специального офицера для поддержания связи между штабом «курелисовцев» и Хазельманом. Офицер будет постоянно находиться в имении «Тинужи». Разумеется, пока имение не станет слишком тревожить Советская Армия.

— Я немного знаю ваших людей, — сказал Хазельман, — что, если назначить офицером связи командира велосипедной роты Галдниека? Он сын профессора, интеллигент, способный человек, хорошо говорит по-немецки. Командира велосипедной роты найдете себе другого.

Упелниек согласился и на это. Теперь он мог спокойно ехать в Ригу. На прощанье Хазельман угостил его стаканом рейнского вина.

Так ЛЦС стал и центром по подготовке диверсантов.

Упелниек привез из Риги бланки паспортов с подписями и печатями. Вилис заполнил паспорта. После этого Павулан перевез радистов на ближний молочный пункт в Крапе. Там они устроились в небольшой, но удобной комнате над пунктом. От дел «курелисовцев» они немного отошли. Особенно Лейнасар. Связь между крапским молочным пунктом и «Робежами» поддерживал Вилис. Кроме материала для передач он приносил оттуда и разные новости. Особенно после того, как сдружился с Грегором.

Заключенное с Хазельманом соглашение Упелниек выполнял аккуратно: регулярно отбирал более молодых и ловких ребят и группами по семь человек отправлял в имение «Тинужи», в распоряжение Хазельмана. Тут действовала небольшая школа диверсантов, где завербованных обучали, а затем забрасывали за линию фронта.

По-своему использовал диверсионные группы и Упелниек. Возвращаясь из очередных рейдов, они приносили кое-какие сведения о фронте и тыле Советской Армии. Сведения эти собирал офицер связи, затем они в зашифрованном виде передавались шведам. Рация Лейнасара не бездействовала, и шведы ругались уже не так страшно, хотя особенного удовлетворения и не выражали. Им все было мало. Материалы диверсантов Упелниек время от времени дополнял собранными в Риге и Вентспилсе сведениями о том, что немцы намерены защищать Ригу и Курземе.

После прорыва танков Баграмяна в районе Елгавы, Тукумса и Кемери наступление приостановилось, поскольку более важными стали другие направления; и немцы начали готовиться к контрнаступлению. Снятая с западного фронта лучшая танковая дивизия «Великая Германия» вновь заняла 13 августа Тукумс и Слоку, а 15 августа — Ауце. Дорога для отступления в Курземе была открыта. Бой за Елгаву продолжался. Эти бои никак не сказались на общем планомерном продвижении Советской Армии. Войска генералов Масленникова и Еременко шаг за шагом освобождали Эстонию и восточную Латвию.

«Курелисовцы» оставались в Скривери. Пополнения они так и не дождались. Шведы охотно принимали радиодонесения, но на все вопросы о возможной военной помощи отвечали молчанием. В Западной Европе все меньше и меньше говорили о планах Черчилля.

«Курелисовским» штабом постепенно овладевал страх. Между Упелниеком и Павуланом то и дело возникали разногласия. Павулан упрекал Упелниека в неоправданном двуличии, требовал от него решительных действий. Либо выступить открыто против немцев, либо пойти тем же путем, что легион, то есть полностью подчиняться распоряжениям немцев и не таить каких-то особых надежд. Павулан видел, что об активном сопротивлении немцам при силах, которыми располагал Упелниек, не могло быть и речи.

Упелниек упрямо верил, что после окончательного разгрома германской армии под Ригой латыши хлынут в ряды «курелисовцев» и наступит решительный момент для исторических действий.

Вилис явился в «Робежи» за материалом для передачи в Швецию. Лилия уехал в Ригу, его ждали обратно только поздно вечером. После обеда Вилис решил побродить по берегу Даугавы. Через станцию Скривери в сторону Риги промчался эшелон с немецкими подбитыми танками и ранеными солдатами. На шоссе толпилось довольно большое стадо. Хозяина окружали «курелисовцы». Среди них вертелся Павулан. Приблизившись, Вилис увидел, что происходит торг. Павулан торговался из-за каждой коровы, за которую согнанный со своего двора хозяин и так просил очень мало. Наконец крестьянин махнул рукой и отдал все стадо за пачку обесцененных бумажек. Все равно ему бросать скотину на обочине дороги.

В последнее время Павулан энергично скупал у беженцев скот, собираясь отправить его в Ригу. По тайному сговору он собирался обменять коров на консервы. Однажды эта операция удалась, и «курелисовцы» получили 2000 банок. Надо было готовиться к походу. Ни продовольствием, ни боеприпасами немцы группу не снабжали. «Курелисовцы» занимались «самоснабжением».

И на этот раз «курелисовцы» предпринимали очередной рейд «самоснабжения». Вилис, поглядев на их торг, пошел дальше. Усевшись у самой воды, он стал наблюдать за тихим течением реки. Просто не верилось, что река течет здесь уже сотни, тысячи лет. Она выглядела молодой и свежей, безразличной ко всему, что делалось сегодня на ее берегах. Война пройдет, а река будет продолжать свой бесконечный путь. По-прежнему на ее берегах будут жить и мирно трудиться люди. Военные события отойдут в далекое прошлое, постепенно их, словно течением, унесет в море. Никто даже не вспомнит о них. Никто не вспомнит и о нем, Вилисе Кронкалне. Неужели он вытащил пустой лотерейный билет?

— Ну что, в последний раз Даугавой любуетесь? — раздался у него за спиной чей-то голос. Это был Грегор. Он уселся рядом с Вилисом.

— Почему в последний?

— Получен приказ Еккельна перебираться в Курземе.

— Когда мы перебираемся?

— Приказано немедленно выступить, но Упелниек пока колеблется. Надеется выклянчить разрешение расположиться в Риге.

— Удастся ему?

— Конечно, не удастся.

— А как же с его планами?

— Знаете что, радист, я пришел проститься с Даугавой. Хочу сегодня быть откровенным с рекой наших предков и заодно с вами. Я все меньше и меньше верю в игру, которую мы затеяли. Вы слышите грохот эшелонов? Вы слышите, как гудит по всему горизонту, почти у самого Кокнесе? А что мы между этими двумя гигантскими силами? Песчинка, не более. Любая из этих сил, даже погибая, может уничтожить нас без всякого усилия.

— Упелниек ведь учит, и вы сами пишете об этом в нелегальной «Свободной Латвии», что малых народов нет и что борьба народа за свое будущее никогда не бывает малозначительной.

— Но неужели вы уверены, что путь, по которому мы идем, — единственно возможный путь для латышского народа?

Вилис вздрогнул и посмотрел на Грегора. Лицо Грегора побледнело, он неподвижно уставился на течение Даугавы.

— Другого пути ведь нет.

— Нет? Еще недавно и я так думал. Но меня одолевают сомнения: а что, если мои убеждения поверхностны? Вы ведь знаете, что там, в этом гуле за Кокнесе, наступают и латыши, что партизаны в лесах, стреляющие в нас, тоже говорят по-латышски, и крестьяне, которые бегут в леса, чтобы их не угнали, и заводские рабочие, которые не идут к нам, но которые согласны скорее умереть, чем надеть немецкую форму, тоже латыши. Разве одни мы вправе выдавать себя за латышский народ? Оттого что мы проиграем игру, никто ничего не потеряет. Разве это не значит, что народ будет жить? Разве через некоторое время в восстановленных школах не будут учиться латышские дети, не будет звучать латышская речь, латышские песни? Придут новые писатели и будут писать новые стихи, латышские стихи.

— Но они ведь убьют всех, сошлют всех в Сибирь!

— Радист, говорить можно что угодно. Может быть, кое-кого и сошлют. Борьба имеет разные формы. А разве мы не сажали в тюрьмы коммунистов? Разве мы не пытали, разве не убивали? Разве латышские легионеры и диверсанты не уничтожают и латышей? Разве сын Адольфа Кактыня — этой оперной знаменитости — не работает засучив рукава палачом? История учит, что тот, кто держится старого, должен погибнуть.

— А мы?..

— Да, мы держимся старого.

— Но если в старом столько красивого, что стоит его защищать, даже умереть за него?

— Но мы все знаем, сколько красивого в новом?

— И вы можете не верить в нашу борьбу?

— Я не говорю о вере, я говорю о сомнениях.

Грегор замолчал. У Вилиса было такое чувство, будто воды Даугавы становятся все стремительней, все шире, что они поднимаются, выходят из берегов, чтобы смыть их, двух дурней, которые цепляются за старое и должны погибнуть, чтобы уступить место новому.

Он съежился и отвел взгляд. Грегора уже не было.

Если бы в песке между двумя камнями не виднелись следы стоптанных ботинок Грегора, Вилис подумал бы, что все это бред разгоряченного мозга.

Вилис встал и еще раз оглянулся на Даугаву. Снял на прощанье шапку и устало побрел в «Робежи».

Ансис Лейнасар, живя в комнате над крапским молочным пунктом, не испытывал особой тревоги. Он был невысокого мнения о действиях «курелисовцев». Он чувствовал себя выше всего того, что происходило вокруг. В его глазах Упелниек был пустомелей. А о других и говорить не приходилось. Силинь тоже был болтуном. А Вилис? Какого черта его приставили к Ансису? Для надзора, что ли? Для охраны? Но на всех троих, когда они ехали сюда, им дали только один пистолет, который присвоил себе Силинь. Помощником? Но чем может помочь человек, который ничего не смыслит в радио? Курьером? Посылать сюда курьера из Швеции! Для этого и тут людей сколько угодно. К тому же Вилис становится бабой. Началось это с ним еще на Бредаридском болоте и понемногу продолжается. Может настать день, когда Вилис окажется опасным. Что тогда?..

Если и к Лейнасару иногда тихими, неслышными шагами подкрадывались сомнения, то он старался относиться к ним с иронией. Перед его глазами возникал доцент Зандберг. Солидный, сдержанный, корректный. Он, Лейнасар, подчиняется Зандбергу и больше никому. Он тут не выполняет распоряжений какого-то Силиня или Упелниека. Он выполняет распоряжения Зандберга. Что бы ни случилось, Зандберг найдет его или он найдет Зандберга. Он закончит работу в этой стране и, если Зандберг прикажет ему, отправится в другую. Зандберг неразрывно связывает его с большим миром. Его работа требует, чтобы он не терялся в любых условиях, переносил любые трудности, ходил в женских чулках, терпел унижения и обедал в баньке, в то время как Силинь попивает в кабинете коньяк. Но все это не что иное, как специфика дела.

Особенно уверенно Лейнасар почувствовал себя, когда установилась радиосвязь со Швецией. Только неприятно было, что он не знал, что принимает и передает. Шифры эти, право, могли бы доверить ему. Но, может быть, и в этом специфика дела?

Лейнасар понял, что бездеятельность для разведчика — тоже работа. Однако надо было как-то убить время. Начальник штабной канцелярии Валтер дал ему починить портативный радиоприемник. Он починил его, но Валтеру сказал, что приемник починить нельзя — нет нужных деталей. Валтер на этом успокоился и о приемнике забыл. Теперь Лейнасар целыми днями слушал музыку. Это был единственный вид искусства, который привлекал его еще в детстве. Может быть, его страсть к радио и была порождена прежде всего желанием слушать музыку? Еще тогда, в поселке Приежусилс. Слушая музыку, он не должен думать, не должен действовать. Музыка — отдых, удовольствие.

За несколько дней до отъезда из Скривери Павулан раздобыл нужную аппаратуру, и Лейнасар устроил в штабе небольшой радиоузел. Протянул провода и всюду, где жили «курелисовцы», установил громкоговорители. Теперь Лейнасар должен был по вечерам являться в «Робежи», передавать патриотические призывы Упелниека, статейки из нелегального листка «Брива Латвия» («Свободная Латвия») и запускать пластинки с легионерскими песнями. Самой модной была пластинка «Земля горит». Упелниек привез ее из Риги, как некое сокровище.

Перед войной в буржуазной Латвии в черном ульманисовском инкубаторе вылупился «вундеркинд» — поэт Андрей Эглит. Вышла его первая книга стихов, и дамы высшего света взяли его под свое покровительство. Немного понадобилось времени, чтобы он допился до чертиков, и что самое страшное — до красных чертиков. Андрей Эглит охотно сдружился бы с черными чертиками, ибо красный цвет раздражал его больше, чем индюка. После безуспешных консультаций с психиатрами он сам пытался придумать такую смесь алкогольных напитков, от которой ему мерещились бы черные, а не красные чертики. Но и это не помогло.

Больше всего Андрей Эглит страдал оттого, что некоторые дамы высшего круга, приглашая его на обед, называли поэта «господин Аншлав Эглит». Слава однофамильца не давала ему покоя и была для него красным чертиком.

В качестве фашистского военного корреспондента Андрей Эглит участвовал в елгавских боях, держась, разумеется, на почтительном расстоянии от передовой. Он выдвинулся и привлек внимание своим проповедническим бредом в «Тевии» и других листках. Слава его в кругах буржуазных националистов росла. И вот появилось сочинение с музыкой, которое вызывало слезы у всех, кто вместе с разгромом немецких фашистов терял последнюю надежду на барскую жизнь.

Теперь это сочинение Эглита зазвучало с пластинки в робежских репродукторах.

В овине песня впечатления не произвела. Может быть, потому что вся велосипедная рота помчалась к Даугаве. Кто-то пустил слух, что там купается группа пригнанных на станцию Скривери «подстилок» — так в народе называли «блицмеделс» — немецких связисток. Дома остался только какой-то пожилой айзсарг. Практичный крестьянин, он самодельными осиновыми гвоздиками приколачивал отвалившуюся от сапога подошву. Услышав крик «Мир горит!», он быстро натянул недочиненный сапог и кинулся вон из сарая. Убедившись, что нигде не горит, сплюнул и вернулся к своему занятию.

Однажды вечером Упелниек вызвал к себе Лейнасара.

— Роби, красные подходят к Кокнесе, нам надо исчезнуть.

— Исчезнем.

— Задача наших боевых подразделений — находиться поближе к Риге, чтобы в нужную минуту выступить. Поняли?

— Понял.

— Тогда, может быть, мы будем под Тукумсом. Поняли?

— Понял.

— Ни вы, ни Толстяк в официальных списках группы не числитесь. Вы борцы-под-поль-щи-ки.

— Знаю.

— Возможно, что в Курземе мы, по крайней мере временно, будем находиться вместе с немецкими войсками, и там поддерживать связь со Швецией нельзя будет.

Лейнасар молчал.

— Я договорился с руководством ЛЦС: вы перейдете в распоряжение руководящих деятелей ЛЦС в Вентспилсе. Не исключено, что именно Вентспилс превратится в центр ЛЦС. Почему? Это вы поймете потом.

— Когда надо исчезнуть?

— Завтра утром на Крапский молочный пункт прибудет грузовик ЛЦС и доставит вас в Курземе.

— В Риге мы не остановимся?

— Нет.

— Жаль.

— Что значит — жаль? Борцу может быть жаль только родины. Поняли?

— Приблизительно.

— Почему вы хотите остановиться в Риге?

— Хотел захватить на квартире теплую одежду. Наступает осень.

— Наступит осень, найдется и одежда. Поняли?

— Ладно, поехали в Вентспилс.

На другое утро Лейнасар и Вилис расстались с крапской сметаной. Лейнасар взял с собой только обе рации и портативный приемник.

Проезжая мимо Риги, он еще раз проклял Упелниека за то, что тот не разрешил забежать на квартиру.

16 сентября, когда освободили Кокнесе, «курелисовцы» оставили хутор «Робежи». Был чудесный день, как и вся осень 1944 года. По указанию Еккельна временным местом расположения «курелисовцев» стала Страздская основная школа в 17 километрах от Тукумса.

Последовавшие события, до самого освобождения Риги, развивались весьма стремительно.

19 сентября в 22 часа Москва именем Родины салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий героическим войскам Третьего Прибалтийского фронта, прорвавшим оборону противника и освободившим Валку. Часом позже, в 23 часа, из двухсот двадцати четырех орудий — героическим войскам Первого Прибалтийского фронта, прорвавшим оборону немцев и освободившим Яунелгаву, Бауску, Вецмуйжу и Кекаву.

Советская Армия подошла к воротам Риги.

Эхо торжественных залпов прокатилось над миром. В редкие минуты передышек между боями эти залпы благоговейно слушали латышские гвардейцы под Лиепкалне, слушал весь латышский народ. Но эти же залпы вселяли отчаяние и ужас в тех, кто предал родину и обагрил руки народной кровью. Трепетали и те, кто был обманут предателями. В латышских передачах из Москвы все мощнее звучали грозные слова: «Смерть немецким оккупантам!»

Новых успехов добились и войска Ленинградского фронта. 22 сентября они освободили Таллин, 23 сентября — Пярну и Виланде. В тот же день войска Третьего Прибалтийского фронта вошли в Валмиеру. 26 сентября были вырваны из лап немецких фашистов Айнава, Салацгрива, Алоя и Лимбажи. В конце сентября уже было завершено освобождение всей Советской Эстонии, кроме островов Сааремаа и Даго. Ожесточенные бои шли под Елгавой.

После этого продвижение Советской Армии на несколько дней замедлилось. Подтягивали тылы, обеспечивали снабжение боеприпасами, готовились к решительному штурму Риги. 5 октября в газете латышских стрелков «Латвияс стрелниекс» («Латышский стрелок») появилось стихотворение Валдиса Лукса «Гвардейцам слава!» — это итог всего пройденного латышскими стрелками боевого пути и благодарность латышей тем, кто нес народу свободу.

Для всех отщепенцев, которые любили вещать от имени народа, но не имели с ним ничего общего, остался один путь — в Курземе, где немцы решили создать крепость.

В вопросе обороны Прибалтики фашистская верхушка не была единодушна.

Начальник оперативного управления верховного командования германской армии генерал Иодль еще в конце 1943 года требовал срочного вывода войск из Прибалтики и Украины, чтобы создать сокращенный и хорошо укрепленный фронт между Балтийским и Черным морями. Это освободило бы около двадцати дивизий для развития вероятного наступления на Западе.

Гитлер предложение Иодля отклонил. В таком случае советские войска могли бы помешать подвозу железной руды из Швеции. Гитлера поддержал командующий флотом адмирал Дениц.

В июле 1944 года начальник германского генерального штаба Цейцлер еще раз предложил Гитлеру отвести войска из Прибалтики, пока их не окружили. Генерал-полковник Гудериан, который в июле сменил Цейцлера, повторил его предложение. Гитлер и на этот раз остался непреклонным.

Таким образом, из 133 немецких дивизий, находившихся на восточном фронте, около 30 осталось в окружении в Курземе. Только в январе 1945 года Гитлер согласился вывести часть войск для обороны Германии. Так были эвакуированы морем из Лиепаи восемь пехотных и три танковых дивизии. Вместе с ними вывезли и некоторые более мелкие формирования.

После капитуляции немецких войск в Курземе Советская Армия взяла в плен 189 112 солдат и офицеров, в том числе — 42 генерала и 8038 офицеров.

Осенью 1944 года и в последующую зиму немцы насчитывали в Курземе около 300 000 штыков. Войска эти были в избытке оснащены техникой и вооружением.

Такие силы давали возможность продержаться в «Курземском котле» до самой капитуляции. Обороноспособности немцев благоприятствовало и то обстоятельство, что главные силы Советской Армии продолжали наступление на Берлин, взятие которого и предопределило судьбу «Курземского котла».

Те, кто боялся гнева своего народа, и многие, обманутые ими, гонимые страхом, пользуясь создавшимся положением, старались попасть из Курземе в Германию и Швецию. Путь в фатерланд выбирали только те, которые во время оккупации искренне побратались с фашистами. Других больше привлекала Швеция. Германия не сулила этим латышам ничего доброго. И те из них, кто не успел выехать из Курземе, потом со слезами на глазах благодарили случай, позволивший им остаться на родине, избежать бесплодных мучительных скитаний и отдать силы плодотворному труду на родной земле.

Когда Советская Армия подошла к Риге, город напоминал встревоженный муравейник.

Повозки с беженцами двигались в Курземе. Счастливыми оказывались те, чьи беженские мытарства прекращались стремительными бросками Советской Армии или кому удавалось спастись в лесах. В освобожденных районах они возвращались в свои дома, к мирной жизни. Для остальных невзгоды все увеличивались. Все чаще немцы останавливали беженцев в 10—20 километрах от линии фронта и гнали их на оборонительные работы.

В Риге царил полный хаос.

Наконец немцы решили вывезти из Латвии как можно больше населения. В конце сентября было опубликовано официальное сообщение:

Это выглядело красиво только на бумаге.

В то время рейхскомиссар Остланда Лозе уже смылся из Риги. Вместо него прибыл выгнанный украинскими партизанами гаулейтер Кох, которому теперь надлежало позаботиться о вывозе латышей в Германию. Когда официальное воззвание не дало желательных результатов, Кох организовал охоту на людей, чтобы вывезти их насильно.

5 октября днем на рижских улицах появились жандармы, полицейские СД и немецкие солдаты. Они задерживали прохожих и отводили их к Театру драмы. Там проверяли документы. Отпускали только мужчин непризывного возраста. Остальных загоняли во двор замка.

6 октября в восемь утра началась настоящая охота на людей. Количество ловцов значительно возросло. Они окружали обширные кварталы, останавливали всех мужчин моложе шестидесяти лет, собирали их во дворах или в скверах и затем группами, под конвоем жандармов, гнали в замок и запирали там на дворе, где уже томились схваченные накануне. Так люди, выйдя на работу, попадали в клетку.

В Риге началась паника.

Еккельн бросил на улицы три пехотных батальона, жандармов, полицейских и эсэсовских головорезов. Вначале эти банды действовали только в центре, затем перешли и на окраины. Люди прятались в подворотнях, забирались в подвалы, в специально вырытые укрытия. К вечеру немцы пустили в дело и полицейских собак.

Охота на людей интенсивно продолжалась и 7 октября. И потом, уже с чуть меньшим размахом, до дня освобождения Риги.

Со двора замка пойманных гнали в Андреевскую гавань, где грузили на суда. Отсюда по указанию гаулейтера их отправляли в Восточную Пруссию, в Метгетнен, где Коху принадлежали пять имений, для которых не хватало рабочей силы. Людей везли как скот.

Удалось спастись только тем, кого смелые и зажиточные родственники выкупали во дворе замка или в Андреевской гавани за сало и масло. Но часто не помогало и масло. Особенно, когда выкуп приносили молодые женщины. В замок они, правда, попадали, но оттуда их уже не выпускали.

Спаслась и часть тех, кого не успели отправить морем и угнали в Курземе, где зачислили в строительные батальоны, как подсобных рабочих.

В дополнение к охоте на людей на рижских улицах был расклеен мобилизационный приказ Еккельна:

Немцы начали интенсивно минировать Ригу. Город был наводнен саперами, которые заминировали все крупные здания и набережную Даугавы. Риге предстояло превратиться в груду развалин.

Но этого не случилось.

Советская Армия внезапно обрушила на немцев такой стремительный и мощный удар, что они едва успели перебраться через Даугаву и взорвать мосты. Взорвали и набережную. В остальных местах мины были обезврежены советскими саперами.

13 октября Рига была свободна.

В тот же вечер в 23 часа Москва двадцатью четырьмя залпами из трехсот орудий салютовала героическим войскам Второго и Третьего Прибалтийских фронтов, в том числе и латышскому стрелковому корпусу генерал-майора Бранткална.

Люди выходили из своих убежищ, приветствуя освободителей.

Отважные сыны и дочери народа, все эти годы бесстрашно смотревшие смерти в глаза и беспощадно боровшиеся против оккупационного ига, молча, со слезами на глазах протягивали руки, приветствуя советских воинов. Это были партизаны героя Ошкална и латышские молодогвардейцы Иманта Судмалиса. Они не дрогнули перед лицом смерти. Их честность и непреклонная воля были выражением воли Коммунистической партии. На них в мрачные годы оккупации с надеждой смотрел латышский народ, ожидая Красную Армию, ожидая часа своего освобождения. Час этот пришел. Народ ликовал.

Но нелегко было проложить дорогу к Риге. Много могил осталось на боевом пути. По всей обширной советской земле в городах и селах тысячи матерей и сестер, жен и детей не дождались возвращения тех, кто отдал свою жизнь за свободу Латвии, за будущее латышского народа. Их кровь навеки породнила латышский народ с другими советскими народами.

Рига возродилась для труда и жизни. Но в Курземе борьба продолжалась.

Лейнасару и Вилису везло: они все еще оставались в стороне от всех дел «курелисовцев». Но все-таки, пока шли бои за Ригу, и до того дня, когда «курелисовской» авантюре настал конец, им немало пришлось пережить. «Курелисовцев» перевели из Страздской основной школы в волость Пузе, где штаб их разместился в Стилках. Как раз в это время связь со Швецией прервалась.

Словно дым развеялись мечты о восстании и надежда на возможную помощь из-за границы. Но Упелниек не терял надежды. Он был уверен, что его час еще придет.

В одном он не ошибался. В Курземе ряды «курелисовцев» пополнялись. Приходили люди отовсюду.

Прежде всего это были латышские легионеры. Из двух латышских дивизий в Курземе действовала только 19-я. Сильно потрепанную 15-ю дивизию отвели ненадолго в тыл, на отдых, а затем спешно увезли в Германию. От обеих дивизий отсеялось довольно много людей. Одураченные немецкой военной машиной и демагогическими национал-истерическими лозунгами постепенно опомнились и старались спастись как могли. Когда у хозяина дела начинают идти плохо, слуги призадумываются. Кое-кто подался в лес. Некоторые нашли путь к красным партизанам и повернули оружие против немцев. Но таких было немного. Остальные искали другого выхода. Их привлекала своеобразная группа «курелисовцев»: ничего, что она сотрудничала с немцами. По слухам, были у нее и другие планы. У «курелисовцев» такие люди надеялись найти легальное убежище.

Капитан Упелниек принимал всех.

Многие курземские юноши шли к «курелисовцам», чтобы спастись от мобилизации в немецкую армию.

У «курелисовцев» спасались и латышские полицаи, и шуцманы. Это были дезертиры из полка «Курземе», сформированного еще в сентябре в Риге Еккельном. Полк этот привезли в Вентспилс и на пароходе «Мими Хорн» отправили в Данциг, а затем в Торн.

Капитан Упелниек принимал всех.

Немало дезертировало и из более мелких латышских отрядов.

Таким образом, группа «курелисовцев», насчитывавшая в Скривери всего лишь несколько сот человек, в Курземе выросла до 2500 человек. Многие пришли с собственным оружием, да и вообще в Курземе вооружиться было легко.

Такая сила в тылу могла в самом деле стать для немцев неприятной.

Новым пополнением ни капитан Упелниек, ни кто-либо другой в штабе, включая самого генерала Курелиса, руководить не мог. Более активные по своей инициативе искали связей с красными партизанами, действовавшими в курземских лесах. Образовалась большая группа, которая установила связь с наиболее крупной партизанской частью «Саркана булта» («Красная стрела»).

Такой ход дел Упелниеку был не по душе, но изменить он ничего не мог. Он возобновил связи с полковником в лейтенантских погонах — Хазельманом, чтобы продолжать начатые в Скривери черные дела. 212-я специальная часть Хазельмана в то время стояла в Пуцской корчме, в окрестности Кабиле.

Командованию немецких войск в Курземе вскоре стало известно обо всем, что делалось в группе «курелисовцев». От Еккельна потребовали ее ликвидации. Он обещал навести порядок и лично прибыл в штаб группы. От Курелиса, Упелниека и Павулана он потребовал, чтобы за короткий срок группа была сокращена до трехсот человек. Остальных следовало откомандировать в легион.

После отъезда Еккельна Курелис сказал Упелниеку:

— Капитан Упелниек, надо будет отдать приказание, чтобы хоть легионеры вернулись в свои части.

На это Упелниек ответил:

— Только через мой труп.

Штаб главного командования не очень надеялся на обещания Еккельна и на всякий случай приказал 10 ноября одному пехотному полку, одному батальону СД и одной танковой роте окружить широким кольцом район расположения «курелисовцев».

11 ноября Еккельн вместе с Хазельманом и несколькими провожатыми еще раз явились в штаб «курелисовцев», чтобы окончательно договориться о численном составе группы.

После долгих переговоров решили, что «курелисовцы» должны сократить свои силы до пятисот человек. Остальные передаются в распоряжение Еккельна для организации внутренней безопасности. Упелниек уступил. Однако в тот же день судьбу «курелисовцев» решил случай.

Еккельн по дороге из штаба «курелисовцев» попал в затор. Чтобы выяснить, в чем дело, и энергично ликвидировать создавшуюся пробку, спихнув, если потребуется, в канаву несколько повозок или машин, он вылез из своего автомобиля. И вдруг он увидел в сутолоке свой «Хорх», который украли у него при отступлении из Риги. Сдержав свой гнев, Еккельн поручил адъютанту узнать, кто едет в «Хорхе». Адъютант выяснил, что едут офицеры-«курелисовцы».

На другой день Еккельн явился в штаб главного командования и заявил, что согласен на полную ликвидацию группы Курелиса.

14 ноября «курелисовцев» окружили танки, немцы потребовали, чтобы группа капитулировала. Упелниек схватился за пистолет, но к нему кинулся перепуганный насмерть Курелис:

— Ради бога, только без стрельбы, мои господа. Все образуется мирным путем.

Начались аресты «курелисовцев». Почти все сдались без сопротивления. Только те, которые были связаны с «Саркана булта», пытались уйти в лес, но были разгромлены.

Так кончилась стодесятидневная авантюра.

Штабных офицеров и некоторых других поместили в тюрьму СД, в Лиепае. Расследование продолжалось до 19 ноября.

Когда генеральному инспектору легионеров прислали для сведения материалы следствия, он, ознакомившись с ними, только вздохнул:

— Странно, странно, и мой друг Курелис…

Затем он старческим почерком отметил на полях документа:

В ночь с 19 на 20 ноября немцы расстреляли шесть офицеров группы, среди них Упелниека и Грегора, 460 «курелисовцев» отправили в Германию и посадили в рабочий лагерь. Самого генерала Курелиса, «больного старческим маразмом», отдали под опеку его друга Бангерского с указанием поселить в прусском имении Бангерского и содержать до конца жизни.

Десятая глава «КУРЗЕМСКИЙ КОТЕЛ» ЗАКИПАЕТ

Передний край фронта, именуемый «Курземским котлом», проходил по линии Юрмалциемс — Барта — Пикели — Зварде — Гардене — Ливберзе — Кемери — Клапкалнс. Семь месяцев Советская Армия в тяжелых боях постепенно отодвигала эту линию на запад. Главным центром немцев стала Лиепая. Вентспилс находился на отшибе, и на него обращали меньше внимания. Поэтому там и происходили всякие странные вещи.

После потери Риги немцы установили регулярную охрану окрестностей Вентспилса, назначив для этого малопригодные для фронта войска. Несколько месяцев охрану несли главным образом мобилизованные литовцы, среди которых не было даже ни одного офицера. Командовали кадровые унтер-офицеры. Небольшие силы немцев и некоторые их организации находились только в самом Вентспилсе, в Павилосте, в Кулдиге, Эдоле, Лиелирбе и в некоторых еще более мелких пунктах.

Люди, не желавшие ехать в Германию, но считавшие, что у них под ногами все же горит земля, стремились в Вентспилс. Широко распространялись слухи о возможности перебраться в Швецию. Для многих латышских буржуазных националистов Швеция стала страной их грез, в которой можно спастись от гнева народа. Первым этапным пунктом на пути в эту «обетованную землю» был Вентспилс.

Мелкобуржуазная интеллигенция плохо разбиралась в политической обстановке. Она привыкла плясать под дудку крупной буржуазии и действовала по принципам: «лишь бы скрыться куда-нибудь», «посмотреть, чем все это кончится» и «вернуться всегда можно». И для таких центром внимания стала Швеция. А дорога туда шла через Вентспилс. Они забыли поговорку: «протяни черту палец — он руку откусит».

В Вентспилсской округе очутились многие случайные беженцы. Среди них было немало рижан, спасавшихся от охотившихся на людей немцев.

Вот почему осенью 1944 года во всем Вентспилсе нельзя было найти дома, в котором не ютились бы приезжие. Многие жили в лесу, в шалашах из еловых веток. В этой мешанине немцам было трудно разобраться, и на гражданское население они особого внимания не обращали. Помимо того, они по своей ограниченности считали, что вся эта масса беженцев только и мечтает о том, как бы попасть в Германию. Только сопоставив и обобщив ряд фактов, немцы обнаружили широкую трассу: Вентспилс — Швеция. Тогда они предприняли меры, чтобы закрыть эту трассу. Но произошло это уже во второй половине ноября.

После ареста Константина Чаксте верхушка ЛЦС занервничала. Она, как это свойственно буржуазии, хотела при малом риске многое обрести. Все лето она на многих своих заседаниях обсуждала вопрос о переносе центра ЛЦС куда-нибудь за границу. На месте должны были остаться люди вроде капитана Упелниека, которые хотя бы умели стрелять.

В неописуемый ужас поверг лидеров ЛЦС кратковременный прорыв советскими войсками рубежа Елгава — Тукумс — Кемери. Патентованные нервоуспокаивающие средства поглощались килограммами. Когда немцы в первой половине августа контрударом снова открыли себе дорогу на Курземе, вопрос о переезде за границу опять встал для лидеров ЛЦС с новой силой. Связи со Швецией, установленные Упелниеком, подтверждали реальность такого переезда.

Еще 8 сентября Паул Калнинь созвал расширенное заседание руководства. Было принято официальное решение: перенести центр ЛЦС в Швецию и руководить борьбой оттуда. На месте оставить только резидента с неограниченными полномочиями. В случае, если «курелисовцам» удастся осуществить план восстановления националистической Латвии (когда все перемешается в хаосе и иностранные государства пришлют помощь), создать правительство на месте, в зависимости от обстоятельств.

На этом же заседании новоиспеченный «президент государства» Паул Калнинь подписал документ:

Вместо многоточия резидент тогда впишет нужное имя, ибо сейчас нельзя знать, кто в тот момент окажется на месте.

После подписания документа Паул Калнинь достал белоснежный носовой платок и вытер влажные руки.

Теперь со спокойной совестью можно было подаваться в кусты.

На том же заседании составили дополнительный протокол, в который записали, что на пост министра-президента следует пригласить Константина Чаксте, если это позволит историческая обстановка, в противном случае — сенатора Минтаута Чаксте.

Минтаут Чаксте в заседании не участвовал. Но, когда ему стало известно содержание дополнительного протокола, его прошиб холодный пот. Для него это было равносильно смертному приговору. Разве недостаточно было Константина? До той минуты, пока он не ступил на шведскую землю, ему по ночам мерещилась виселица. Эта бумага укоротила его жизнь по крайней мере на десять лет.

Труднее всего было найти человека, который взял бы на себя опасные обязанности резидента и остался бы в Латвии «до последнего». Но в конце концов нашелся и такой.

Директор исторического музея, доктор исторических и философских наук Валдис Гинтер добровольно предложил свои услуги. Он сам придумал себе кличку — «Доктор». Ему тоже хотелось войти в историю.

Готовясь к эвакуации, Паул Калнинь и другие столпы ЛЦС укладывали свои чемоданы. Их дорога тоже шла через Вентспилс. Сюда перебрался и Доктор. Храбрость — вещь хорошая, но в народе говорят: «На бога надейся, а сам не плошай».

Из лидеров ЛЦС один только представитель Крестьянского союза генеральный директор сельского хозяйства агроном Я. Андерсон остался пока в Риге. Он решил, что надежнее держаться вместе с немцами. Как-никак солиднее.

Лейнасар и Вилис прежде всего доехали до Усмы. Тут они провели несколько дней в усадьбе «Гродманисы», пытаясь возобновить радиосвязь со Швецией, но это им не удавалось. После безуспешных четырехдневных попыток их перевели в Вентспилс.

Вентспилс уже не был тем тихим городком, в котором весной Лейнасар ночевал на чердаке Тирлаука. Тогда любой коренной житель сразу мог отличить на улице приезжего. В то время каждая домохозяйка по запаху определяла, что варят соседи. Всеведущие кумушки знали, сколько раз на неделе тот или иной напивается. Те же кумушки могли безошибочно доложить, кто с кем «путается». Теперь местные жители смешались с толпой приезжих. В каждом доме жили чужие люди, с которых хозяева, потеряв всякую совесть, драли три шкуры, освобождали беженцев от лишнего груза. Цены на вещи падали не по дням, а по часам. Да что такое вещи, когда впереди далекая и трудная дорога? Эвакуационная лихорадка была в разгаре. Ею заразились даже такие люди, которые при всем желании ни за что не могли бы сказать, куда и зачем они хотят ехать.

На станциях и на дорогах дежурили связные ЛЦС. Они встречали «своих» и заодно консультировали более видных беженцев — писателей, художников, музыкантов.

Уже существовало несколько информационных центров. Так, квартира вентспилсского учителя музыки Крипы непрерывно кишела людьми. Тут был особый центр интеллигенции.

Во второй половине сентября Лейнасара и Кронкална привели в особнячок начальника вентспилсской конторы по сплаву леса Юрьяка. Юрьяк был завербован недавно и тоже выполнял обязанности связного.

В тот вечер туда явились Тирлаук и Альфонс Паэгле. Тирлаук, от которого за версту несло самогоном, пристал к Паэгле на дороге. Увидев Лейнасара, он остолбенел от удивления.

— Ты ведь… ведь тот самый, которого мы с Межниеком… туда перебросили. Да, самогон у тебя тогда был отменный… что надо… И теперь у тебя есть? Нет? Пустой оттуда приперся? Надо было виски захватить. Такого, что пламенем горит, если спичку поднесешь. Видал, как ребята работают! Мы скоро весь мир плясать заставим. А ты?

Чтобы можно было толком поговорить, Паэгле велел Вилису убрать Тирлаука на кухню.

— Ты… ты, юбочник, лучше бы помалкивал. Ты мне никакой не начальник, — запротестовал Тирлаук, но в конце концов подчинился.

— Ну, пойдем, может, отыщем там чего-нибудь. Не верю, чтобы у Юрьяка в доме ничего не было.

Паэгле передал Лейнасару приказ. Немедленно возобновить связь со Швецией. Затребовать лодки для перевозки людей. Лодки, лодки, лодки! Так велит Доктор.

В этот день Лейнасар узнал, что это за Доктор. Еще один большой начальник нашелся. То, что нужна была связь, — это Лейнасар знал и без него. Но как установить ее, если шведы не отвечают? Первые попытки в Вентспилсе тоже были безуспешны. Через несколько дней Лейнасара и Вилиса опять посадили в машину и отвезли в дом лесника, недалеко от города. Там было хоть тише. Две семьи беженцев, живших в доме, переправили в вентспилсский порт.

Из дома лесника связь удалось восстановить. Зашифрованный материал теперь доставлялся регулярно. Доктор, очевидно, действовал. Все передачи — длинные группы цифр. Шифр был другой. Лейнасар догадывался, что передает обширный справочный материал. Значит, работали и шпионы Доктора.

Паэгле кое-что знал о содержании зашифрованных передач:

— Мы все напираем на характеристику береговых укреплений, — возможно, что мы все-таки дождемся их подводных лодок. Они спокойно могут идти сюда. Тут на самом деле нет никаких укреплений.

Радистам прислали пополнение. Прибыли Озол, Манголд и Вецманис. Все они были профессиональными радиотелеграфистами и работали быстрее и точнее Лейнасара. Они и стали, в основном, обслуживать рации.

Слонявшийся без дела Лейнасар начал интересоваться, куда исчез Силинь.

— Насколько мне известно, он в Швеции, — сказал Паэгле, обещав узнать у Карнитиса подробнее.

Да, Силинь был в Швеции. Из норы в «Дзелмес» он отправился на хутор «Пиенавы» в Джукстскую волость и прожил там несколько дней. Затем он узнал, что кто-то из Лиелирбе собирается отплыть на буксире в Швецию. Силинь вместе с судовым механиком Эдуардом Андерсоном явился в Лиелирбе, но на буксир не попал. Уехал один Андерсон, у которого среди команды судна оказались знакомые.

Как только Андерсон прибыл в Швецию, Иогансон сразу же погнал его с моторной лодкой обратно — привезти Силиня.

Теперь Силинь будто жил в Слите и ремонтировал эстонские лодки для посылки в Курземе.

Чем больше Лейнасар вдумывался в услышанное, тем муторнее становилось у него на душе.

— Тоже мне персона — лодки туда и обратно ради него гоняют!

Лейнасар рассказал об этом и Вилису. Тот принял новость с еще большим раздражением:

— Ну, разве не свиньи?

— Шведы?

— Шведы и Силинь. О нас и думать забыли. Разве это честно? Мы раньше всех должны были вернуться.

Лейнасар согласился с Вилисом. Им на самом деле уже давно надо было находиться в Стокгольме и наслаждаться плодами рискованной работы: сидеть на восемнадцатом этаже в кафе, смотреть кинокартины с легкомысленно одетыми красотками, получать пухлые пачки крон. Свое задание они, в конце концов, уже давно выполнили. У них была задача — помочь наладить регулярную связь со Швецией. Связь налажена. Работают все три рации. Даже «Антона» выкопали и пустили в дело. И радиотелеграфистов более чем достаточно. В самом деле, чего еще ждать?

Мысль о возвращении в Швецию мучила их, как злой ревматизм. Зима приближалась. Одеты они были в собранное с миру по нитке тряпье. Ни пальто, ни шапок. Им даже не позволили зайти на квартиру. А сами руководители сидят на чемоданах, которые так набиты, что крышек не закрыть.

Лейнасар просил Паэгле передать Доктору, чтобы его и Вилиса устроили на первую отходящую лодку. Задание в Латвии выполнено, и в Швеции их, наверно, уже ждут другие задачи. Доктор ничего не ответил.

Тогда Лейнасар велел передать то же Карнитису, ставшему правой рукой Гинтера.

Ничего не отвечал и Карнитис. Лейнасар обратился к нему снова: нет теплой одежды… приближается зима… обуви тоже нет.

На этот раз Карнитис сообщил, что Лейнасар и Вилис смогут поехать первой лодкой. Этого было достаточно. Теперь только не надо было зевать. Шведы радировали, что лодка будет в ночь с 16 на 17 сентября. Вечером 16 сентября Лейнасар и Вилис перебрались на взморье. Ночь была холодной. Лейнасар мерз как собака. Вилису было немного лучше. У него был костюм потеплее, да и жировой покров потолще. В кустах на дюнах стояло еще несколько повозок, в них, укрывшись брезентом, дремали люди.

В первую ночь дежурил Юрьяк. Сунув в рукав пальто карманный фонарик, он время от времени протягивал к морю руку и светил. На этот сигнал никто не отвечал. В темноте водное пространство словно вымерло. Как ни всматривайся, ничего не видать, кроме вздымающихся все выше и выше волн. К утру разыгрался настоящий шторм. Было ясно, что лодку ждать нечего.

В утренних сумерках одна за другой исчезали с дюн повозки. Юрьяк ушел. Вилис с Лейнасаром тоже поплелись домой.

— Никогда не думал, что в середине сентября, когда стоят еще такие теплые дни, ночью можно так страшно продрогнуть, — бормотал Вилис.

Лейнасар хотел что-то ответить, но только беззвучно пошевелил губами.

— Так недолго и насморк схватить, — проворчал Вилис.

В доме лесника в общей комнате было тепло, вчера вечером там топилась большая печь, пекли хлеб. Лейнасар сел на лежанку и прижался спиной к теплым кирпичам. Но печь его не согревала. Вилис прикорнул с другой стороны.

— Так ты не согреешься, — сказал он.

— Совсем тепла не чувствую, — пожаловался Лейнасар.

— Да, тебя-то ночью покрепче пробрало. Сколько ни жмись, все равно так не отойдешь.

Вилис встал и подошел к устью печи. Его закрывала жестяная заслонка. Он убрал ее. Из темных недр ударило теплым духом.

— Послушай, залезай в печь — вмиг пропаришься.

Лейнасар с минуту помедлил, затем изогнул свое длинное тело и исчез в печи.

— Ну как? — спросил чуть погодя Вилис.

— Здорово! — раздалось изнутри.

— Ну и грейся! — Вилис вернулся на лежанку.

Обогревшись, он решил посмотреть на Лейнасара. Из печи доносилось равномерное и протяжное дыхание. Одну ногу Лейнасар вытянул до самого устья печи и сунул в кучу пепла.

— Спит, проклятый!

Вилису надоело в общей комнате. Он зашел на половину лесника. В столовой никого не было. В задней комнате возился Озол. Время, установленное для сеанса, как раз кончилось.

— Ты скажи им, чтобы не дурачились. Пускай дают лодку. Не будем же мы тут души вымораживать.

— Не отвечают…

— Вот так всегда… Когда у них чего-нибудь попросишь, то молчат как дохлые рыбы, а только им из нас сведения выжать надо, рта не заткнешь им.

— Барин делает, что хочет, бедняк — что может.

В саду ветер тряс яблони. На землю градом сыпались яблоки. На стене монотонно тикали часы. Затем в часах что-то захрипело, заскрипело, и они громко забили. Восемь. Да, время идет. Оно не останавливается. Время не считается с тем, что на море буря и что лодки не приходят. А что такое время?

— Послушай, Озол, что такое время?

— Не знаю.

— Если не ошибаюсь, то нас когда-то на лекциях учили, что время — это последовательность.

— Может быть.

— А что такое последовательность?

— Нечто из алхимии.

— Видишь, Озол, я думаю, что последовательность — это смена. Ты живешь, затем подыхаешь и уже не существуешь. Живут другие. А потом перестают существовать и они, и опять живут другие…

— Слишком это сложно…

— Сложновато, правда. Но мы тут ни при чем. И опять же с этим подыханием. Когда я конфирмовался, пастор говорил, что после смерти человек продолжает жить на небесах. А какая же там может быть жизнь, если кости твои остаются тут? А если и живешь, то получается, что поездка на небеса — это вроде поездки в Швецию. Одна часть уезжает, ее тут уже нет, а другая продолжает жить. Часы все равно продолжают скрипеть и бить. Яблоки все равно сыплются с деревьев…

— А ты хочешь, чтобы жизнь остановилась вместе с тобой?

— Те, которые уезжают, этого хотели бы. Но из этого, наверно, ничего не выйдет.

Озол поднял голову.

— Послушай, дыхни!

— Ошибаешься, я не пил.

— Тогда не болтай.

Вилис сел на покрытую полосатым одеялом кровать. Такие одеяла выглядят очень старомодными. Должно быть, потому, что латышские крестьянки ткали их так еще несколько сот лет назад. Основа серая, а в определенных местах серый цвет сменяют полосы трех-четырех цветов. Именно такие одеяла ткала и мать Вилиса, крестьянка Апской округи. Только полосы у них были немного другого цвета.

Вилис растянулся на кровати и ощутил под щекой приятно мягкую подушку. Она так и приглашала отдохнуть, но Вилис никак не мог успокоиться.

— Послушай, Озол!

— Сеанс болтовни еще не окончен?

— Окончен, я только хотел знать, в самом ли деле в этой чертовой штуке все так тихо?

— На, послушай.

— Принципиально такую дрянь к ушам не подношу.

— Так какого же черта тебя радистом зачислили?

— Может, потому и зачислили.

— Иди, иди, послушай. Не пожалеешь.

— Давай разок, для пробы можно.

Озол включил радио: Вилис встал и надел наушники. Поднял глаза к потолку, вслушался. И сразу же, вздрогнув, швырнул наушники и недоуменно огляделся вокруг. В комнате все было тихо. Тикали часы. Другого шума не было.

Озол со смеху схватился за живот.

Вилис, смущенный, еще раз приложил наушники. Повторилось то же самое. Он сразу попал в какой-то ад. Весь мир был полон шума; раздавался писк, то обрывистый, то протяжный, иногда тонкий-тонкий, как едва заметная шелковая нить, иногда грубо хрюкающий. Писк этот чередовался с обрывками слов, с целыми фразами. Звучали голоса: то нудно гнусавый, то резкий, повелительный или визгливый. Немецкие слова перемешивались с русскими. Все это перекрывал чей-то каркающий голос, непрерывно выкрикивающий немецкие ругательства.

Вилис снял наушники. Адская какофония оборвалась, словно ее отсекли ножом. Только часы отсчитывали секунды.

— Что это такое?

— Это фронт, — безразлично ответил Озол.

— Как в этом ералаше можно что-нибудь понять?

— Надо настроиться…

— А что это за страшная ругань?

— Немецкая. Фрицы, наверно, опять где-то бомбят. У них командиры групп или корректировщики почти всегда ругаются. Некоторые делают это просто виртуозно.

Вилис еще раз приложил наушники. Из чудовищного месива звуков он старался выловить каркающие выкрики. Вскоре он услышал монолог:

— Краус, Краус, скотина, что ты делаешь! Разве не видишь, что там одна трава? Опять! Опять! К девкам лети, к девкам! Шмит, Шмит, почему кусты пропустил? Так, так! Правильно. Спасибо, Шмит! Тебе кружку пива от меня! Шпехт! Шпехт! Вон из самолета! Скотина. Идиот! Собачья колбаса! Пулемета у тебя нет? Не зевай! Трое суток гауптвахты! Наконец-то, рохля! Пантауер, Пантауер! Ублюдок! Пикируй! Пикируй, тебе говорят, скотина этакая! Если тебе жить надоело, то машиной не рискуй! Зенитный пулемет справа, справа, сволочь! Так, готов! Пускай красные тебя живьем сожрут! И соли под кожу насыплют! Краус, Краус, куда опять сунулся?! Поднимайся — и на зенитки! Весь груз! Весь! Разве там зенитки! Ты что, жену ищешь? Сиксдорф! Сиксдорф! Налево взгляни, за этой купой! Если там что шевелится, бей! Все выпустил! Нет, нет, назад! Выше! Живо, вниз, на бреющем! Опять готов! Жаль, что тебе вчера, перед смертью, гауптвахты не дал! Домой! Домой, идиоты!

Вилис швырнул наушники. Со лба текли крупные, тяжелые капли пота. Не сказав ни слова, он встал, вышел в сад и, ничего не чувствуя, принялся грызть кислое яблоко.

Лейнасар вылез из печи только к обеду, весь в пепле и саже, но он согрелся и был готов опять идти на берег, ждать лодки. Шторм усиливался, и дождаться лодки не было никакой надежды. Швеция молчала. Но Вилис и Лейнасар снова пошли на берег. Дежурным на ночь Гинтер назначил Тирлаука. Тот пришел, посмотрел на море, передернулся и ушел.

— Батарейку хотя бы оставь! — крикнул ему вслед Лейнасар.

Тирлаук обернулся:

— Нечего зря дурачиться. Шведы в такую погоду не поедут. Батарейка стоит денег.

Только когда у Лейнасара от холода опять застучали зубы, он, не дождавшись утра, вернулся в дом лесника.

На третий день — 18 сентября — шторм утих, но все еще дул довольно сильный ветер. Лейнасар решил вечером на берег не ходить. Вилис не стерпел и пошел.

Лейнасар уже спал, когда после полуночи примчался Вилис.

— Катер! Живо! — закричал он, задыхаясь, едва переступив порог.

— В самом деле?! — Лейнасар вскочил. К счастью, он спал одетым. Схватил на ходу портативный радиоприемник и кинулся вон.

— Какой катер, шведский? — спросил он на бегу.

— Нет, наш. Паул Калнинь нанял за золотые часы и две горсти Клариных драгоценностей. Будет шикарная компания.

— Не полон ли уже?

— Нет. Сегодня после обеда только договорились. Доктор еще не успел своих разыскать.

На берегу было уже много народу. Несколько повозок. С них сгружали вещи.

Вдали от берега покачивался довольно большой моторный катер.

— Это «Гулбис», — пояснил Вилис.

Три рыбацких лодки переправляли пассажиров на катер. Рыбаки ругались и поторапливали беженцев, сновавших точно тени вокруг своих узлов. У Вилиса и Лейнасара не было ничего, кроме маленького приемника; им было легче протолкнуться к первой подошедшей к берегу лодке и вскочить в нее.

— Куда лезешь? Горит, а? — проворчал рыбак, но особенно возражать не стал.

— Меня из этой лодки теперь никто не прогонит, — сказал Вилис.

Моторный катер «Гулбис», приняв на борт 52 пассажира, 19 сентября в три часа утра оставил курземское побережье. Это было надежное судно с крытой палубой. В каюте, правда, было очень тесно, но уместились все. Хотя волна убывала, ветер продувал самые толстые пальто. На палубе Вилису и Лейнасару пришлось бы худо.

Паул Калнинь с Кларой сидели где-то впереди. Видимо, все пассажиры знали, что катер раздобыли, главным образом, благодаря Калниню. Поэтому, когда все с трудом разместились, слышны были заботливые замечания:

— А господину Калниню хорошо? Хорошо ли? Удобно ли сударыне?

— Да, да, только бы господину Калниню было хорошо!

Калниню, видимо, было хорошо — никаких претензий не поступало. Только через некоторое время, после довольно продолжительной качки, с того места, где сидел Калнинь, начали доноситься не то стоны, не то вздохи.

— Слышишь, как Клара охает? — не сдержался Лейнасар и шепнул Вилису.

Но тот не слышал его. Ему неожиданно привалило счастье. Ночью он помог перебраться из рыбацкой лодки на катер какой-то очень шустрой и смазливой девице. Несмотря на темноту, он сразу оценил ее прелести. Вилис очень соскучился по женскому обществу и теперь пристал к ней как репей. Он не отходил от девицы ни на шаг. Теперь они сидели рядышком, крепко-крепко прижавшись друг к дружке. Тут все жались один к другому, но Лейнасар мог поспорить, что Вилис и девушка так льнут друг к дружке не из-за тесноты. Вскоре девушка задремала, опустив кудрявую головку Вилису на плечо. Он даже не решался шелохнуться или кашлянуть.

Почти все дремали. В темноте кто-то давился кашлем. Неминуемо приближалась морская болезнь.

— Женушка, у тебя в сумке еще остались кислые яблоки? — шептал кто-то поблизости.

Затем раздались другие приглушенные голоса:

— Бернгард! Бернгард!

— Что такое?

— Электрический утюг ты положил?

— Ой, наверно, на комоде забыл.

— Так и думала, растяпа этакий!

— В Швеции что — утюгов нет?

— А деньги? Вот всегда, как сама не присмотрю, так все прахом идет.

— Так что же ты не смотрела? — Голос Бернгарда стал раздражительным.

— Мне всюду одной поспевать? Ох, за какие это грехи бог наказал меня таким мужем? — вздохнула женщина и замолчала.

Настало утро. Те, кого не выворачивало наизнанку, продолжали дремать. Дремал и Вилис со своей красоткой, дремал и Лейнасар. Каюта пропиталась противным кислым запахом.

Почти никто не призадумался: зачем едет, почему оставляет курземский берег? Кое у кого и были на то свои основания, как, например, у Паула и Клары Калниней. Но большинство случайно оказалось в этом паническом потоке. Их охватил психоз толпы.

Часов около десяти катер вдруг остановился. Большинство пассажиров проснулось. В каюте было почти светло. Открыл глаза и Вилис, и первая его забота была о девушке. От удивления он разинул рот. Вчерашнюю красотку словно подменили. К плечу Вилиса жалась помятая женщина, которую ни один трезвый мужчина не мог счесть молодой. По щекам тянулись полосы — пот размыл пудру. Нос был другого цвета, чем щеки. На ресницах висели комочки туши, на подбородке виднелись багровые подтеки губной помады, от морской сырости прелестные кудри превратились в конский хвост.

У Вилиса был такой несчастный вид, что Лейнасар расхохотался. Какой-то старик, сидевший за ним, видимо богатый крестьянин, наклонившись к Лейнасару, шепнул:

— Умеют же они штукатуриться! Вчера вечером больше восемнадцати не дал бы, а сегодня утром — все сорок. Если, братец, хочешь знать, как женщина на самом деле выглядит, так ты сперва ее разок-другой в море окуни.

Вилис, видимо, услышал это — он попробовал немного отодвинуться. Женщина заворочалась и проснулась. Она сразу отвернулась от Вилиса — в руках появилась пудреница — и быстро и умело замахала тонким благоухающим платочком.

Не прошло и пяти минут, как Вилису опять улыбалась молодая девушка, хоть и не такая привлекательная, как вчера, но все же вполне приемлемая. Сразу, с ходу отреставрировать все детали ей не удалось. И прежняя душевность в отношениях пропала. Женщина расстегнула пальто и потянулась, но не помогло и это. Вилис чувствовал себя обманутым. Помешали и другие, более серьезные события.

Вскоре все заметили, что катер потерял ход. Со всех сторон полетели вопросы и опасливые возгласы. Наконец появился моторист и громко объявил, что испортился мотор. Какие-то подшипники расплавились. Но волноваться и паниковать нечего. Поднимут парус и пойдут дальше.

Катер опять несся вперед. Пассажиры в каюте успокоились. Появились свертки с едой. Запах копченой рыбы — салаки и камбалы — перекрывал все остальные. Кое у кого в руках заблестели красные помидоры и даже малосольные огурцы.

Чтобы не глотать слюну и не надеяться на щедрость спутников, Лейнасар поднялся на палубу.

Шторм затих. Дул подходящий для небольшого паруса ветер. О борт билась иззелена-серая волна. Катер шел равномерно. Теперь можно было и без мотора идти с неменьшей скоростью.

Волна сникла, и пассажиры уже не так страдали от морской болезни. Завтрак и быстрый ход катера тоже подняли настроение. Соседка Вилиса первой затянула «Вей, ветерок!», и многие поддержали ее. До Лейнасара песня донеслась в довольно жалком звучании, но и доброе намерение тоже чего-то стоит. Женщина запевала:

— На горизонте четыре судна! — крикнул помощник моториста.

Лейнасар взглянул на горизонт. Да, вдали на самом деле шли четыре довольно крупных судна, тянувших за собой огромные клубы дыма.

Возглас моториста услышали в каюте, кто-то повторил:

— На горизонте четыре судна!

Песня оборвалась.

Катером управляли довольно разумные люди, они избегали обычных морских путей. Но теперь все пути перепутались. Два больших грузовых парохода с награбленным имуществом, военным снаряжением и эстонскими буржуазными националистами шли из Эстонии в Германию тоже по необычному курсу. Пароходы охранялись двумя истребителями.

Видный издалека парус оказался роковым для пассажиров «Гулбиса». Его заметили. Один из истребителей отделился и повернул к «Гулбису». Пассажиры, взволнованные, сбились в кучу на палубе.

Истребитель быстро приближался. Когда он подошел уже почти вплотную к катеру, с него скомандовали в рупор:

— Всем перейти на судно!

С истребителя спустили шлюпку. На «Гулбис» поднялись офицер и два матроса. Офицер и матрос остались на катере, а другой матрос переправлял перепуганных до смерти беженцев на истребитель. Последним в шлюпку сел Вилис. На палубе «Гулбиса» остался кожаный коричневый чемодан. Матрос сунул его Вилису. Решил, видимо, что чемодан принадлежит ему.

На истребителе у всех отняли документы, а потом о задержанных как будто забыли.

Матрос переправил на «Гулбис» несколько ящиков и исчез с ними в каюте. Чуть погодя все немцы вернулись на истребитель. Когда военное судно отплыло от катера около мили, на «Гулбисе» раздался взрыв. В воздух взлетел водяной столб. Катер, переломившись надвое, медленно пошел ко дну.

Только теперь «будущие шведы» поняли, что с ними случилось. Вместе с «Гулбисом» погибли все их мечты о Готланде. Что с ними теперь будет? Может, расстреляют? Женщины тихонько всхлипывали, мужчины понуро сидели на чемоданах. Вилис тоже был несчастен. Теперь ясно: Швеции им уже не видать. В лучшем случае отвезут в Германию и отпустят. Но и это было бы страшно нелепо, А что, если их в наказание отправят на передовые позиции? Не попадут ли они, в конце концов, именно туда, куда меньше всего хотели попасть? Для чего же они бежали? Слишком большие силы вертят колесо в обратную сторону. Они попали в необычную машину. Шестерни ее имели нелепое свойство — вертеться назад, только назад. Вилис смотрел на море, и какую-то минуту ему казалось, что вокруг корабля не волны, а острые шестерни, и они его, Вилиса, все мелют и мелют…

Он сел на чужой чемодан, который ему сунул в руку немецкий матрос, и, полный мрачных мыслей, замкнулся в себе.

Лейнасар отнесся к случившемуся спокойнее. За всем, что происходило, он наблюдал словно со стороны. Это было своеобразное приключение, и теперь надо было сохранить трезвый рассудок. По сравнению с остальными он был в привилегированном положении. Он не случайная «масса». За ним стоит начальство, доцент Зандберг и другие. Уж он найдет возможность вернуться к ним, а они, в свою очередь, сумеют найти его, не дадут же ему так просто погибнуть.

Пленение «Гулбиса», разбившее мечту о Готланде, было не последним испытанием для беженцев. Через несколько часов, когда истребитель находился в районе Лиепаи, на нем вдруг подняли тревогу. Матросы забегали. Им раздали спасательные пояса. Около зенитных орудий и пулеметов заняла свои места прислуга. С молниеносной быстротой были сдернуты чехлы. В воздух угрожающе поднялись черные жерла орудий. Все понимали, что сейчас их атакуют с воздуха. Женщины визжали. Лейнасар смотрел на небо, но ничего не мог разглядеть.

Забегали и на остальных судах. Пассажиров «Гулбиса» недвусмысленными жестами и окриками погнали вниз, под вторую палубу. Короткого морского боя они не видели. Только по тому, как содрогался корпус корабля, по гулким выстрелам и взрывам бомб, они могли понять, что самый легкомысленный страховой агент за их жизнь теперь не дал бы и ломаного гроша.

Они даже не видели, как все это началось. На северо-востоке в небе появились две черные точечки, которые быстро увеличивались. На судне услышали мощный гул. Два советских бомбардировщика атаковали фашистские корабли. По самолетам открыли огонь из всех орудий. Самолеты сбросили бомбы, потом, пикируя, застрочили из пулеметов. Бомбы упали в воду, взметнув в воздух огромные водяные столбы.

Воздушный налет продолжался всего лишь несколько минут. Самолеты набрали высоту и повернули назад.

Когда Лейнасар поднялся на палубу, команда судна убирала троих убитых, санитары уносили раненых. Один из матросов рубил разбитую воздушной волной шлюпку, швыряя за борт щепки.

И с других судов привезли несколько десятков раненых.

После этого истребитель с пассажирами «Гулбиса» переменил курс.

Часы проходили в ожидании и неведении. Наступил вечер. Прошла ночь. Приближалось холодное, туманное и темное утро. Судно вошло в чужой, незнакомый порт. В разговорах матросов слышно было слово «Готенгафен». Значит, они вошли в Гдыню.

— Вот тебе и Швеция, — вздохнул Вилис.

— Говорят, польки красивы, — добавил Лейнасар.

— Думаешь, умереть рядом с красивой полькой легче?

— Очень может быть.

Но умирать никому не пришлось. Офицер приказал собрать вещи. Вилис опять не мог избавиться от коричневого чемодана. Владелец чемодана так и не объявлялся. В этой кутерьме трудно было установить, кто что потерял.

Офицер и два вооруженных матроса согнали толпу беженцев с корабля. Их повели по темным неровным улицам. Вскоре главные улицы города, видимо, остались позади, и началась окраина. Лейнасар на каком-то заборе разобрал надпись «Валлштрассе». И сразу он увидел огороженный проволокой загон с высокими воротами и бараками.

— Лагерь, — простонал кто-то в толпе.

— Не такой ли, в котором мыло варят? — цинично пошутил рядом другой.

Очутившись за воротами, Лейнасар сразу понял, что они попали не в обычный гитлеровский застенок, а лишь во временный загон для беженцев. Загон был полон. Тут были и такие, которые добровольно бежали в фатерланд, и такие, которых увезли насильно. Люди ждали отправки. Никто их не охранял.

— Знаешь что? — зашептал Вилис.

— Не знаю.

— Кажется, отсюда можно смыться.

Эта надежда пока была преждевременной. Их загнали в угол, неподалеку от ворот, где они должны были ждать коменданта. А он не шел. Один из матросов куда-то сбегал, но вскоре вернулся ни с чем. Офицер начал нервничать. Он часто посматривал на часы. Прошли полчаса, час. Комендант все не являлся. Офицер все чаще и чаще посматривал на часы. Наконец он выругался, достал из сумки документы задержанных и какой-то конверт. Обвел взглядом толпу и остановился на Лейнасаре, заметно выделявшемся среди остальных своим ростом. Офицер поманил его пальцем. Лейнасар подошел:

— По-немецки говоришь?

— Я работник «Телефункена».

— Работники «Телефункена» в Швецию не бегут. У них другая дорога.

Лейнасар промолчал. Офицер еще раз взглянул на часы.

— Ладно, получайте документы. Придет комендант, передайте ему. За невыполнение приказания будете отвечать по законам военного времени. Понятно?

— Понятно.

Офицер крикнул что-то матросам и вместе с ними чуть ли не бегом оставил лагерь.

Лейнасар, с минуту помешкав, передал пачку документов Вилису:

— Раздай.

Вилис встал под фонарем, висевшим в воротах, и принялся выкликать фамилии. Через несколько минут все паспорта были возвращены владельцам. У Вилиса в руках остался только белый конверт. Он вопросительно взглянул на Лейнасара.

— Вскрой!

Вилис вскрыл конверт, вынул записку и вполголоса прочитал:

Вилис достал сигарету и спички, зажег сигарету, повернулся к проволочному заграждению и поднес спичку к записке. Легкий ветерок раздул пламя, и бумага сгорела. В толпе какая-то женщина истерично простонала:

— Теперь-то нас наверняка расстреляют.

— Замолчите! — прикрикнул на нее Лейнасар.

Женщина осеклась.

Уже совсем рассвело, когда пришел комендант-фельдфебель.

— Что за люди?

— Из Прибалтики.

— Все в канцелярию, там поставят печати на документы, получите продуктовые жетоны, а устроитесь сами. — И комендант опять куда-то исчез.

Самое ценное, что они здесь обрели, — это была печать готенгафенской части СС на паспортах. По продовольственным жетонам выдавали суп — теплую водицу, в которой плавали несколько кусочков полусырой кормовой свеклы. От варева несло гнилой рыбой.

Лейнасар и Вилис вылили свои порции на землю. Недалеко от них на роскошных чемоданах сидели Паул Калнинь и его супруга. Калнинь вертел в руках жестяную посуду, не зная, что с ней делать. Видимо, у него сразу не хватило духу поступить точно так же. Ободренный дерзостью обоих парней, он последовал их примеру. Затем он пристально всмотрелся в юношей и, словно на что-то решившись, подошел к ним.

— Здравствуйте, — сказал он, и под белыми усами сверкнули золотые зубы.

Вилис взглянул на него исподлобья и ничего не ответил. Лейнасар что-то пробурчал.

— Вы думаете оставаться тут?

— Мы не овцы, чтобы так просто пойти на убой, — ответил Вилис.

— Вы собираетесь оставить лагерь?

— Да, мы смоемся, пока еще не вздумали охранять нас.

— Может, возьмете нас с собой? Знаете, чемоданы порою становятся очень тяжелыми.

«Лиса остается лисой», — решил про себя Вилис и взглянул на Лейнасара. Тот, в свою очередь, посмотрел на чемоданы, потом на Калниней и решил, что эти старики, если нужно, вполне способны тащить их. Он уже хотел было послать Калниней ко всем чертям, но передумал, решив, что в этих условиях они, возможно, скорее, чем он с Вилисом, найдут угол, где приткнуться. Старики, наверное, бывали тут и раньше. У этих деятелей знакомые во всех концах света.

— Что вы посоветовали бы? — спросил Лейнасар, растягивая слова.

— Недалеко отсюда, чуть севернее, находится Данциг. Теперь туда ехать, может, и не очень-то удобно. Но между Гдыней и Данцигом есть курорт Цопот. Там такой толчеи не будет. Кроме того, оттуда попасть в Данциг или вернуться сюда всегда можно.

— Вы имеете в виду цопотский игорный ад?

— Теперь там, наверное, уже никакой игры нет. Но когда-то там крупно играли.

— Жаль, — вмешался в разговор Вилис, — нам теперь не помешало бы выиграть что-нибудь.

— Как добраться до Цопота? — деловито перебил Вилиса Лейнасар.

— Я здесь, правда, никогда трамваем не ездил… — сказал Калнинь.

— Ну, лимузин нам тут навряд ли подадут, — пробурчал Вилис.

— …но, насколько я знаю, отсюда в Цопот можно попасть на трамвае.

— Ладно, поехали в Цопот, — решил Лейнасар.

Все четверо незаметно выбрались за ворота лагеря. Вилис нес чемодан, навязанный ему матросом, а Лейнасар тащил два тяжелых чемодана Калниней. Грохочущий и обшарпанный трамвай сравнительно быстро доставил их в курортный городок Цопот. Когда они сошли на остановке, осеннее солнце уже приятно пригревало спину. Людей было мало. Еще до Цопота трамвай почти опустел. В Цопоте кроме них сошли еще какие-то три старушки и потрепанный инвалид с деревянной ногой.

Они шли по тихим улочкам и смотрели на дачи, утопавшие в тронутой желтизной листве. Во многих домах окна были заколочены досками.

— Тут совсем как в Дзинтари после разъезда господ, — рассуждал Вилис, осматриваясь вокруг.

Под липой, простиравшей свои ветви через всю улицу, Лейнасар остановился, поставил на узкий тротуар чемоданы и, отирая пот, спросил:

— Ну, а теперь что?

— Разве тут отелей нет? — спросил в свою очередь Вилис.

— Раньше было много гостиниц, но навряд ли теперь какая-нибудь работает. Лучше всего найти несколько комнат на какой-нибудь даче.

Они искали дачу с явными признаками жизни. Наконец остановились перед окраинным облупившимся домиком, из трубы которого поднималась тонкая струйка дыма. Лейнасар отправился в разведку. Остальные остались на улице.

Когда Лейнасар открыл скрипучую дверь веранды, ему навстречу вышла женщина. У нее были большие глаза и тонко очерченный рот — единственные следы увядшей красоты. Все остальное загубили расплывшиеся с возрастом формы.

Лейнасар поклонился как можно изысканнее и вкрадчиво сказал:

— Поклон вам, уважаемая пани.

Он не ошибся, женщина в самом деле оказалась полькой. При слове «пани» она приветливо заулыбалась. Первая линия окопов была взята. Оставалось продолжать в таком же духе. И Лейнасар продолжал, стараясь изо всех сил. Он рассказал, что вместе с другими приехал из Прибалтики. Там очень неспокойно. Полька заметила, что теперь всюду неспокойно. И раньше в сезон в Цопоте было неспокойно. Но это было совсем другое неспокойство — все было элегантно, обаятельно. А теперь кругом одни опасности да нищета. Красивые женщины, правда, и тогда подвергались опасностям, но совсем другого рода. Характеристика эпохи сопровождалась глубокими, скорбными вздохами.

Затем Лейнасар рассказал, что они вначале решили поселиться в Польше на продолжительное время и переждать здесь военную бурю. Нет на свете ничего приятнее Польши и поляков. Польское гостеприимство славится на весь мир, как и красота полек. При последних словах Лейнасар отвесил легкий поклон владелице дачи. Но теперь он и его спутники здесь только проездом. Лед быстро таял, и полька вскоре согласилась сдать ненадолго несколько комнат. Только как быть с оплатой? Деньги теперь цены не имеют. Хорошо бы заменить их чем-нибудь более существенным. Лейнасар сказал, что поговорит со своими спутниками, вместе они постараются что-нибудь придумать.

Спутники на улице заждались и явно нервничали. Выслушав Лейнасара, Калниня воскликнула:

— Опять золото им давай, а где его взять? Все мои кольца и подвески, часы мужа мы отдали за «Гулбис»!

— Не волнуйся, пожалуйста, найдем что-нибудь, — успокаивал Калнинь жену.

— А у нас даже золотых зубов нет, чтобы вырвать, — вставил Вилис.

— Может быть, у вас в чемодане все же что-нибудь найдется? — сказала Клара.

— Что в этом чемодане, одному дьяволу известно, — отрубил Вилке.

— Открывай, посмотрим, — предложил Лейнасар.

Вилис тут же на улице раскрыл чемодан — и изумился. Чемодан был набит элегантным женским бельем.

— Эта сорочка хозяйке подойдет? — спросил Вилис, подняв в руке легкое кружевное облачко.

Лейнасар с видом знатока осмотрел несколько сорочек и, сунув их обратно в чемодан, закрыл его.

— Подойдет или не подойдет — это не имеет никакого значения. Хотел бы увидеть женщину, да притом еще польку, которая откажется от такого белья.

Лейнасар не ошибся. Щеки владелицы дачи, когда она приложила к себе сорочки и трико, запылали лихорадочным румянцем. Она не обратила никакого внимания на то, что ее фигура в несколько раз превосходила объемы, на которые было рассчитано белье. Ее потрясло качество.

Содержимого чемодана Вилиса было вполне достаточно, и чемоданов Калниней даже не тронули. Вилис возмущался:

— Видишь, меньшевики в любых условиях за чужой счет устроятся.

Так им удалось снять на две недели две комнаты с обедом.

Впервые после долгой паузы они опять могли поесть, и притом хваленых селедочных котлет, приготовленных на немецкий вкус.

Вилис и Лейнасар проснулись только к вечеру и отправились осматривать Цопот. Они были уверены, что печать СС, пришлепнутая на паспорта в лагере, убережет их и здесь от любых неприятностей. Потом это не раз подтверждалось при всяких проверках.

Цопот от войны пострадал мало. Казалось, что в суматохе о нем просто забыли. Рядом, в нескольких километрах, бушевала военная буря, но бывший игорный ад она миновала. Тут в самом деле был чудесный уголок. Лиственные деревья тянулись до самого пляжа. Осенним вечером у берега тихо плескались синие волны. Далеко в море тянулись узкие мостки. Кругом пустота и тишина. Только где-то вдали маячили два силуэта. Может быть, одинокие искатели янтаря.

Лейнасар прикрыл глаза, и музыка волн воссоздала перед ним это же взморье, полное солнца и человеческого гомона. Медные от загара девушки бросали яркие мячи. За деревьями сверкали на солнце автомобили. Картина была до того великолепной, что Лейнасар боялся открыть веки, чтобы она не рассеялась. Когда он наконец опять увидел вокруг пустоту и однообразие серых волн, у него вырвался тихий вздох. Пальцы сжались в кулаки. Чего бы это ни стоило, он вернется сюда, когда это взморье воскреснет в своем прежнем великолепии, вернется, чтоб наравне с другими наслаждаться потерянными теперь радостями.

Лейнасар и Вилис вернулись на дачу и растянулись на пружинных матрацах. Они шепотом обсуждали свои дальнейшие планы. На «Гулбисе» их постигла крупная неудача, но это еще не катастрофа. Пока они видели один, сравнительно простой, выход. Влиться в общий поток, который беспрерывно катился в Германию. Рано или поздно куда-нибудь да попадут, если только их не схватят при очередной немецкой военной акции.

— Только бы не в фатерланд, — сказал Вилис. — Там уже давно всех кошек сожрали.

И Лейнасару этот простой выход вовсе не казался заманчивым. Его можно оставить на самый худой конец. Сперва надо испытать другие возможности. Он пытался все сопоставить в логической последовательности.

— Нашей целью была Швеция.

— А попали мы в Гдыню.

— Разве это значит, что мы должны отказаться от своей цели?

— Боюсь, что именно так получается.

— Об этом можно будет судить, лишь испытав все возможности.

— Ты что-нибудь задумал?

— Как ты считаешь, отсюда в Швецию попасть можно?

— По-моему, нельзя. Тут тебе не Вентспилс.

— А может, все же?..

— Не понимаю.

— Разве, когда нас вербовали, нам не обещали шведского подданства?

— Обещали, по крайней мере, относиться к нам так же, как к шведам, и не забывать о наших услугах.

— А интересы шведских подданных за границей защищают всякие посланники и консулы.

Вилис быстро сел:

— Ну, знаешь, ты слишком высоко берешь!

— Почему слишком высоко? Хочу всего лишь воспользоваться своими правами.

— А как нам добраться до какого-нибудь посланника или консула?

— Посланника ты тут, конечно, не найдешь, но в Гдыне или Данциге непременно должен быть консул.

— Непременно. Ведь через эти порты шведы доставляют фрицам сталь.

— Ну вот!

— Калнинь, наверное, будет знать, где найти консула.

— И я так думаю.

— Но любая связь с высокопоставленными господами стоит денег, а денег у нас нет.

— Деньги можно найти даже в пустыне, только надо пошевелить мозгами, поискать.

— Но пустыня — это обычно не бабушкин чулок, из которого можно вытащить нужные марки.

— В чулок уже давно никто денег не прячет. Но из чулок деньги делать можно. Будь у меня сегодня хоть пара-другая шведских чулок, которые я изодрал в вентспилсских лесах…

При этих словах Вилис хлопнул себя ладонью по лбу, вскочил с кровати, бросился к стулу, где в беспорядке валялся его костюм, и, вытащив что-то из кармана, запрыгал на одной ноге. Лейнасар включил свет и увидел в руках у Вилиса несколько блестящих пачек с шикарными женскими чулками.

— Где ты их достал?

— В чемодане.

— В каком?

— Я еще не так одурел, чтоб все отдать польке.

— Оказывается, ты вовсе не так глуп, как выглядишь.

Вскоре оба уснули крепким сном с твердой верой во всемогущество шведского консула.

На другое утро они узнали от Калниня, что шведский консул находится в Данциге. На полупустом цопотском рынке Вилису за чулки дали немалую пачку марок. И тут никто не дорожил фашистской валютой.

Уже в обед они были в Данциге. В городе кишело, как в неводе. По переполненным улицам спешили взволнованные люди в штатском и военном. Какое огромное значение имели эти немногие километры, отделявшие Цопот от Данцига! Такие странности возможны только в дикой военной сутолоке, когда кругом все рушится.

Без всякого труда они быстро разыскали шведское консульство. Прилизанному сотруднику они объяснили, что прибыли из Стокгольма и хотят видеть консула. Сотрудник попросил подождать и исчез. Вилис и Лейнасар принялись перелистывать разноцветные каталоги и проспекты пароходных компаний. Перелистывать пришлось долго. Прилизанный сотрудник вернулся нескоро. Кругом было очень тихо, только где-то за стенкой стрекотала пишущая машинка — быстро-быстро, захлебывалась на минутку и стрекотала снова. Машинка выстукивала песню бизнесменов. Она пела о том, что для торгаша война такая же сделка, как любая другая, только повыгодней. Она пела о том, что шведская сталь, которую ввозили в Германию, несла горе и стоила жизни множеству людей. Она пела о том, что где-то есть женщины и девушки, которые ценою горя и крови других приобретают роскошные наряды и нежатся на морских курортах, где слышны залпы не пушек, а праздничных фейерверков.

Наконец прилизанный сотрудник вернулся и сказал, что консул, правда, очень занят, но все же примет их. Только господа должны еще немного потерпеть.

Опять несколько часов тишины и торопливой песни пишущей машинки.

В конце третьего бесконечного часа их проводили в консульский кабинет. Из-за письменного стола поднялся огромный толстяк: густая седая грива, в левой руке — сигара, помятая сорочка с широким черным галстуком, уползшим почти под самое ухо. Толстяк весь как-то чудно двигался — полные щеки, бесчисленные морщинки на лице, седые густые волосы, даже сигара беспрерывно шевелилась. Это нагоняло на собеседника торопливость и нервозность. Было трудно сказать, особая ли это черта дошлого коммерсанта или же выработанный за многие годы прием. А может быть, и то и другое. Только взгляд узких голубых глаз консула оставался спокойным и внимательно скользил по собеседнику.

Консул что-то отбарабанил, Лейнасар не торопясь объяснил, что слабо знает шведский язык, попросил говорить по-немецки.

— Так я ведь говорю с вами по-немецки, — сказал консул и чуть сбавил темп.

Теперь Лейнасар начал кое-что понимать. Затем он выразил желание поговорить с господином консулом с глазу на глаз. Прилизанный сотрудник, повинуясь консульскому кивку, вышел.

— Я слушаю вас, мои господа.

Лейнасар коротко, по-деловому, доложил, что они оба — сотрудники шведской разведки. Они успешно выполнили задание в немецком тылу, в районе Рижского залива, и пытались вернуться в Швецию, но несчастный случай привел их сюда. Поэтому они просят господина консула официально переправить их в Швецию. Если нужно, то он может связаться с доцентом Зандбергом в Стокгольме.

Пока Лейнасар докладывал, узкие голубые глаза внимательно скользили от Лейнасара к Вилису и от Вилиса к Лейнасару. Левая рука стряхивала пепел с сигары, а правая непрерывно приводила в порядок на столе бумаги.

Когда Лейнасар кончил, консул недолго думая сразу отбарабанил: господа поймут сами, что это щепетильный вопрос, особенно в создавшейся теперь ситуации; он сделает все от него зависящее, пускай господа приходят завтра.

— Что ты теперь скажешь? — спросил Лейнасар у Вилиса на улице. — Мне кажется, что билет на пароход у нас уже почти в кармане.

— А мне кажется, что этот толстяк самый отъявленный из всех мошенников, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело.

Лейнасар ничего не ответил, только искоса посмотрел на Вилиса.

Два дня подряд Вилис и Лейнасар ездили в Данциг. К консулу они не попадали. Прилизанный вежливо сообщал, что к господину консулу по их делу еще пока никакого ответа не поступало. Пускай подойдут завтра.

— Ну, что я говорил? — злорадствовал Вилис.

Потом Лейнасар стал ездить в Данциг один, Вилис подружился с владелицей дачи, и она раз в день угощала его самодельным ликером. На укоризненный взгляд Лейнасара Вилис пробурчал:

— От голода черт и муху жрет.

Так шли день за днем. Вилису уже надоело считать их, а Лейнасар все ездил и ездил в Данциг. Наконец Паул Калнинь со своей супругой Кларой съехали с дачи. Больших перемен в жизни Вилиса и Лейнасара это, разумеется, не внесло. Клара все равно все эти дни стонала и охала у себя в комнате, валяясь в постели. Калнинь, правда, каждый день куда-то ездил.

Перед отъездом он зашел попрощаться со своими сожителями. Вилис как раз собирался к хозяйке пропустить свою рюмку ликера. Он не очень благоволил к этому разложившемуся политикану, от которого так и разило эгоизмом. Его приход даже взбесил Вилиса. Калнинь же, наоборот, был в прекрасном расположении духа.

— Я пришел проститься и пожелать вам всего доброго от себя лично и от имени жены. Господин Лейнасар, наверное, опять у шведского консула? Передайте ему привет от нас и благодарность за оказанную в трудную минуту помощь.

— Значит, вы уезжаете?

— Уезжаем.

— Куда?

— Думаю направиться в Дрезден. У нас пока, слава богу, еще есть друзья в разных концах света.

— Счастливого пути.

— Благодарю.

Если бы на этом церемония прощания окончилась, то оба путешественника, наверно, мирно расстались бы и Паул Калнинь ни от кого не услышал бы правды до конца дней своих. Но, к своему несчастью, Калнинь решил на прощанье поговорить обстоятельно.

Он с минутку помялся, затем медленно продолжал, склонив набок голову с белой бородкой:

— Не странно ли, что именно здесь я от знакомых узнал о ваших и вашего друга связях с ЛЦС?

— В нынешнее время чудес так много, что они перестают быть чудесами.

— В связи с этим я, со своей стороны, как исполняющий обязанности президента Латвийского государства, хочу от имени руководства ЛЦС выразить вам и господину Лейнасару благодарность за то, что вы сделали на пользу ЛЦС. Я имею в виду установление связи со Швецией.

— Откуда вам это известно?

— Про двух отважных латышских юношей, прибывших из Швеции, я знал еще в Латвии. Только за все путешествие мне и в голову не приходило, что это вы. Хотя президенту государства следовало бы знать и это.

С Вилиса было довольно.

— Оттого-что вы выдаете себя за президента государства, нам ни жарко ни холодно.

— Но, молодой человек, я не выдаю себя, это факт.

— Само ваше государство — никакой не факт.

— Но оно было и будет.

— Быть-то было, но будет ли — это еще вилами по воде писано.

— Как вы, будучи членом ЛЦС, можете сомневаться в цели, за которую мы боремся?

— Вы «боретесь»?!

— Борьба имеет разные формы.

— Форма вашей борьбы — жить на чужой счет, а конечная ее цель — та же.

— Ну, знаете!..

— Не беспокойтесь. Об этом говорят факты.

— Какие? Какие факты?

— Возьмем самые близкие. Мы помогли вам перебраться сюда. Вы пожили тут за наш счет и теперь уезжаете по сравнительно надежному пути в Дрезден, а оттуда в Швейцарию, и вы даже не соизволили поинтересоваться нашей судьбой.

— Мы и сами точно не знаем, попадем ли в Швейцарию, — оправдывался Калнинь.

— Вы попадете!

— А может быть, мы и не поедем в Швейцарию.

— Попадете. У вас там в банке швейцарские франки. Не бросите же вы их. Без вас Бруно[2] навряд ли доберется до них.

— Какие швейцарские франки? Нет у меня никаких франков!

— Почему вы лжете? У вас вклады во многих заграничных банках. И в швейцарском. Думаете, что мы не знаем, что именно такие, как вы, не очень-то верят в какое-то Латвийское государство, за которое вы, красиво выражаясь, боретесь, не верят в латышский народ.

— Это ложь! Это пропаганда! Коммунистическая пропаганда! — Калнинь наконец вышел из себя.

— Пропаганда? Вы желаете так называемые факты? Пожалуйста! У меня такое свойство: я годами помню всякие мелочи. Хорошо помню, как Ульманис, совершив свой переворот, для отвода глаз слегка потормошил и вас. А что айзсарги нашли в вашей квартире? Американские доллары, английские фунты, чешские кроны, финские марки, французские франки и еще квитанцию женевского банка на четыре тысячи двести швейцарских франков, внесенных туда на текущий счет. Видимо, это был только один из многих ваших взносов. Об этом газеты подробно не сообщали.

— Вас!.. Вас!.. Вас исключат из ЛЦС! Вас!.. Вас!..

Калнинь запнулся и, не найдя нужных слов, выскочил из комнаты.

Вилис уже не пошел к польке и весь день просидел у окна, глядя, как ветер швыряет в саду желтые опавшие листья. Вечером, когда вернулся Лейнасар, Вилис лежал на кровати, притворяясь спящим. По тому, как Лейнасар передвигал стулья, Вилис понял, что неудачи продолжаются.

На другой день Лейнасар приехал из Данцига раньше обычного.

— Завтра тебе опять ехать? — спросил Вилис по привычке.

— Нет, консул дал окончательный ответ.

— Какой?

Лейнасар швырнул на стол пачку немецких марок:

— Вот твоя доля.

— Сколько?

— По триста марок на брата.

— Что нам теперь делать?

— Можем идти на все четыре стороны.

— А Швеция?

— Консул очень сожалеет, но связаться с доцентом Зандбергом невозможно. А никто другой ничего не знает.

— Значит, в фатерланд?

— Нет, обратно в Вентспилс.

— Ансис, мне кажется, это самый правильный шаг в твоей жизни.

Когда-то путешествие из Латвии в Цопот и обратно было, наверно, увеселительной поездкой. Но только не теперь, в начале октября 1944 года. Освобождение Риги было делом лишь нескольких дней. Решение Гитлера о превращении Курземе в крепость оставалось непреклонным. В Курземе стекались люди и вооружение. Но это была только часть огромной покатившейся назад лавины.

Большая часть ее ринулась в сторону Германии. Наконец, надо было серьезно подумать и об укреплении самой Германии. Эшелон за эшелоном непрерывным потоком шли на запад. Катились вереницы вагонов с орудиями, подбитыми и недобитыми танками, санитарные поезда с ранеными, воинские составы… В этой откатывавшейся волне уже ничего не напоминало той лихости, с какой она в 1941 году рвалась на восток. Каждое колесо вагона выстукивало безжалостный приговор истории: игра проиграна… игра проиграна…

Но и это еще не полностью характеризовало немецкое отступление. Немецкие захватчики не были бы в полной мере немецкими захватчиками, если бы отказались от грабежа. Грабили, когда наступали, и грабили-теперь, удирая. В неосвещенных вагонах, под охраной эсэсовцев, вывозились награбленные в музеях и частных квартирах ценности. Заводскими станками, в ящиках и без них, были набиты товарные вагоны и платформы. Но это было еще не все. В некоторых эшелонах почти не было людей. В вагонах мычали коровы, похрапывая, били копытами лошади, визжали свиньи, в деревянных ящиках, забранных проволочными сетками, барахталась птица. Жадность ко всему, нажитому другими народами, не позволяла ничего оставлять в стране, из которой они бежали.

Во всей этой кутерьме, пусть не так быстро и под меньшей охраной, двигалось гражданское население. Здесь было много фашистских прислужников. Но были и закрытые вагоны, в которых везли схваченных на улицах, в лесах и на большаках ни в чем не повинных людей.

Поток этот катился по железнодорожным путям. Точно такой же поток устремлялся по дорогам. Особенно забиты были главные магистрали. Стихийно возникавшие заторы в страшной спешке жестоко ликвидировались офицерами с пистолетами в руках. В канавах горели сброшенные туда автомашины и повозки. Надо было спешить. Мешок мог скоро затянуться.

Казалось, что совершенно бесполезно двигаться против этого бурлящего потока людей, охваченных паническим страхом; казалось, что он может смыть все на своем пути. И все же цопотские неудачники, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, решили двинуться против этого потока и добраться до Вентспилса.

Утром, простившись с хозяйкой, Лейнасар и Вилис отправились в Данциг. Вилиса, протомившегося последние дни в цопотской глуши, ошарашила толчея в Данциге. Друзья решили пока осмотреться и при случае сунуть какому-нибудь железнодорожнику несколько марок, чтобы узнать, как выбраться отсюда подальше на восток. Такого железнодорожника встретить не удалось, но им все же повезло. Вдруг кто-то хлопнул Лейнасара по плечу и воскликнул:

— Эй, старина, ты чего тут околачиваешься?

Лейнасар обернулся и увидел знакомое лицо. Это был сотрудник транспортного отдела рижского «Телефункена» Скайдынь, высокий, худощавый парень в шоферской фуражке. Не дождавшись ответа Лейнасара, Скайдынь торопливо продолжал:

— Ты тоже привез что-нибудь фрицам?

— Пришлось везти…

— Да, лучшее утащили. Обирать они мастера. Говорят, что рабочие в некоторые ящики песку натолкали, а мне-то что. Мое дело маленькое — сдал по документам, и все.

— Если немцы хватятся, спрашивать не станут — маленькое или большое. Патронов им не жалко, — вставил Вилис.

— Канители с этим много. Теперь по свету болтаться удовольствие маленькое, но все же лучше, чем винтовку тащить. Ты уже сдал?

— Да… мы уже сдали.

— Махнете назад?

— Не оставаться же нам тут. Только не знаю, как это лучше сделать…

Скайдынь посетовал, что ему, наверно, придется остаться до вечера. Про обратный путь ему было все известно. Надо двигаться на Кенигсберг, затем на Клайпеду. Билеты еще продают, но на расстояние не больше пятидесяти километров, и в каждом случае — только с разрешения коменданта.

Как раз это и хотел узнать Лейнасар, и он поспешил избавиться от старого знакомого.

Комендант станции, заросший щетиной, с воспаленными от бессонницы глазами, в помятом мундире, небрежно выслушал Лейнасара: они, сотрудники «Телефункена», сопровождали до Данцига заводское оборудование, теперь им надо отправиться назад, чтобы вывезти еще кое-что из районов, находящихся под угрозой. Комендант взглянул на их документы с печатями СС и швырнул на стол две заранее приготовленные записки. Вилис и Лейнасар битых четыре часа простояли у билетной кассы, где их обслужила удивленная немка — в сторону Кенигсберга, видимо, билеты покупались редко.

Всю дорогу, почти до самой Клайпеды, они ехали в полупустых вагонах поездов, шедших без всякого расписания. Движение на железной дороге регулировалось станционными комендантами по особым распоряжениям. Среди пассажиров были железнодорожники, редкие штатские и небольшие группки военных. На некоторых станциях приходилось простаивать целый день. Лейнасар с Вилисом держались в стороне от остальных пассажиров, не вступая ни с кем в разговоры. Разрешение данцигского коменданта, а также разрешения комендантов других станций открывали медленный и нудный путь.

Лейнасар и Вилис почти не разговаривали между собой. И на станциях, из вагонов, в которых они томились на запасных путях, и в дороге они видели бесконечные вереницы составов, мчавшихся в сторону Германии.

Поздно вечером они въехали в Кенигсберг. Только что тут кончился очередной налет советской авиации, горели целые кварталы. Вокзал был полон немцев, все они носились как безумные. Только какой-то толстый старик, в утренних туфлях и с откормленной таксой на руках, неподвижно стоял на месте и читал молитву. Комендант вокзала метался в панике вместе со всеми. Несколько раз он пропадал в толпе, никого не слушая. Наконец Лейнасар начал бегать рысцой за ним и, беспрерывно повторяя «Телефункен», «Телефункен», в конце концов добился того, что комендант все же выслушал его и выдал разрешение на дальнейший проезд.

Ища поезд на Клайпеду, Вилис и Лейнасар почувствовали себя плохо. Усилившийся ветер обдавал территорию станции жаром горящих кварталов. Наконец Лейнасар и Кронкалн нашли то, чего искали. Они сели в совершенно пустой вагон. Его освещал лишь свет едва заметной синей лампочки в углу и отблеск горящего города. Когда поезд тронулся, полил дождь. В окно застучали тяжелые капли. Поезд удалялся от горящего города, погружаясь в полный мрак. Лейнасар растянулся на скамейке и закрыл лицо шапкой. Вилис продолжал бодрствовать, его опять охватило чувство полного одиночества и покинутости, которое преследовало со дня возвращения из Швеции.

Однообразный перестук колес сливался с тишиной, словно растворяясь в ней. По крайней мере, так казалось Вилису. Он прижался лицом к окну вагона, пытаясь что-то разглядеть. Но ничего не видел, кроме дождя и скользящих мимо теней. Некоторые паровозы шли совсем без огней. Тогда пробегала лишь длинная черная тень. Какое-то время они, видимо, ехали вдоль лиственного леса, ибо вместе с дождем и ветром об окно вагона ударилось несколько покоробившихся листьев. В ночном мраке они тоже были черные.

Но они непременно желтые, они должны быть желтыми, ведь теперь осень. Поэты много пишут о падающих листьях, рисуя образ потерянных мечтаний и надежд. Весной, когда Вилис покидал Ригу, цвели яблони. Ни о чем таком необыкновенном он не мечтал, но все-таки все было не так, как теперь. Цвели ведь яблони. А теперь в окно стучали только дождь и ветер… И еще бились в стекло опавшие листья. Очень странная была тогда весна, но разве эта осень не более странная? Разве она отмечена только несбывшимися мечтами? Для очень, очень многих эта осень станет цветущей весной, принесет им новую жизнь. Но почему для него, для Вилиса Кронкална, эта осень только осень и больше ничто? Вилис Кронкалн, почему это так? Почему? Потому, что ты не знаешь своего места в жизни.

Есть люди, которые знают свое место в жизни, знают и тогда, когда дождь и ветер стучат в окно. Они никогда не бывают одиноки. А ты не знал своего места и тогда, когда цвели яблони. Лейнасар спокойно спит. Ему не мешают стучащие в окно вагона дождь, ветер и опавшие листья. Знает ли он свое место в жизни? Кажется, знает. Но только потому, что он боится думать. Если думает, то только в одном направлении. Ладно, пускай я, Вилис Кронкалн, стал осенним листом, который ветер швыряет как хочет. А он, Ансис Лейнасар, разве на осенний лист? Он думает, что нет, но он точно такой же лист. Точно такой! Все, все отщепенцы становятся осенними листьями. Осенью дерево скидывает ненужное. Может быть, точно так же жизнь скинет и Ансиса Лейнасара, и Вилиса Кронкална.

Казалось, что колеса вагона беспрерывно повторяют: скинет… скинет… скинет…

Трудной, очень трудной была для Вилиса Кронкална эта ночь в пути.

Назавтра он, ссылаясь на головную боль, весь день не проронил почти ни слова, сидел забившись в угол вагона. А Лейнасар несколько часов подряд чистил ногти и насвистывал. «Он в самом деле умеет думать только в одном направлении, но такое мышление слепо», — еще раз заключил Вилис. Колеса вагона застыли, и опять поезд стоял на каком-то полустанке, на запасном пути. Дождь лил почти не переставая.

В Клайпеду они приехали в такой же поздний час, как накануне в Кенигсберг. В городе только что был получен приказ об эвакуации. Всем предлагался только один путь — на запад. Об этом сказал Лейнасару и комендант. На станции беспрерывно комплектовались эшелоны. Жандармы согнали сюда толпы людей и бросили их. Многие удирали назад. Иные пытались попасть на эшелоны, шедшие в Германию.

Лейнасар и Вилис слонялись по путям, стараясь разузнать, нет ли все же какой-нибудь возможности добраться до Кретинги. Ведь можно попробовать и без разрешения коменданта — на свой риск. Они увидели двух пожилых немецких солдат, которые не могли оторвать глаз от вагонов, битком набитых свиньями.

— Это единственные в Остланде друзья Германии, едут спасать немецкие желудки, — пошутил один из солдат.

— Если мы не попадем в Кретингу, то окажемся в положении этих свиней, — мрачно сказал Вилис.

— Да, надо попасть в Кретингу, — согласился Лейнасар, и они продолжали поиски.

Наконец они узнали от какого-то железнодорожника-литовца, что в одиннадцать часов на Кретингу еще пойдет состав. Железнодорожник даже показал им, где стоит этот поезд.

В Кретингу поезд прибыл в ту же ночь.

Дорога из Данцига до Кретинги продолжалась трое суток.

К станции поезд подошел без огней. Они вылезли из вагона, в черную ночь; казалось, что кругом открытое поле. Может быть, поезд остановился, не дойдя до станции?

Проходя мимо паровоза, Лейнасар спросил машиниста:

— Где же Кретинга?

— Тут, — резко ответил машинист.

Грохоча котелками, во мрак ушел отряд солдат.

— Может, пойдем за ними? — спросил Вилис.

— Черт знает, куда мы так зайдем, — отрубил Лейнасар.

Но во мраке, поглотившем солдат, Лейнасар и Вилис наконец заметили полоску света, которая вскоре опять исчезла.

— Там, должно быть, дверь или окно, — решил Лейнасар.

Они наткнулись на какое-то строение. Это был временный вокзал. Опять сверкнула полоса света. Кто-то, видимо, открыл дверь.

— Значит, Кретинга эта все же здесь. — Вилис, облегченно вздыхая, открыл дверь. Вздох его оборвался: железнодорожная охрана проверяла документы. Помещение было до отказа забито стариками, старухами и детьми. Вилис и Лейнасар были тут единственными молодыми мужчинами.

«Если нас примут за дезертиров, то все наши старания окажутся напрасными», — решил Вилис, подавая паспорт хромому солдату. Тот проковылял поближе к лампочке, смотрел, смотрел, но так ничего и не понял.

— Документы, документы, документы, — трижды спросил он разными интонациями.

Затем они, видимо, надоели хромому, и он показал рукой на дверь. Они решили, что все опасности позади, но надпись на дверях говорила о другом: «Контроль железнодорожных документов».

За этой дверью Вилис и Лейнасар попали в руки немецкого офицера, встретившего их подозрительным взглядом. Лейнасар опять поспешил рассказать старую сказку о «Телефункене», о транспорте станков, присочинив при этом, что их была большая группа и что в Клайпеде, во время воздушного налета, они потеряли друг друга.

Офицер равнодушно слушал и, казалось, не верил ни одному слову из всего того, что рассказывали эти подозрительные юноши. Но и на сей раз выручил случай. Офицера начала донимать зевота. Чтобы избавиться от сонливости, он встряхнулся. Только теперь он нашел нужным обратить внимание на гдыньскую печать СС и даже бегло взглянуть на разрешение коменданта данцигского вокзала. Офицер еще раз зевнул и с таким же безразличным видом вернул им паспорта:

— Убирайтесь, вас все равно где-нибудь пристрелят.

Обреченные на расстрел, они проворно шмыгнули в дверь с надписью: «Поезд в Остланд». За ней опять находилось помещение для ожидания. Но тут не было ни души. Направления, по которому ездили обычно ожидающие тут пассажиры, уже не существовало.

Слоняясь по рельсам и часто спотыкаясь в темноте, Лейнасар и Вилис заметили вдали свет. Он рос, медленно приближаясь, потом вдруг разделился на две мерцающие точки.

— Ведь это паровоз, — обрадовался Вилис, — давай влезем.

— Если мы будем лезть куда попало, то очень скоро опять окажемся в Цопоте, — сказал Лейнасар.

— Черт ее знает, эту Кретингу. Кругом темно, как в котле с дегтем. Паровозы-призраки появятся в темноте и опять исчезнут.

— Преддверие ада, — проворчал Лейнасар, оступившись.

Тихо пыхтя, медленно подполз и остановился паровоз. К нему был прицеплен один-единственный товарный вагон.

— Валяй, старик, на станцию, только не пропадай там долго, неохота мне по Литве болтаться, — заговорил кто-то на паровозе по-латышски.

С паровоза спрыгнул человек и скрылся в темноте.

Вилис от радости ткнул Лейнасара кулаком в бок. Лейнасар подошел к паровозу и, вытянув шею, громко крикнул:

— Вы куда, земляки, путь держите, домой, а?

Из окна высунулась голова:

— Чего вам?

— Нам бы в ту же сторону попасть.

— Покупай билет и поезжай.

— Билет… Как будто в оперу…

— Да, оперы тут нет.

— А нельзя ли как-нибудь договориться?

— Кто же вас сюда, в Литву, погнал?

— Мы тут не ради удовольствия.

На шауляйском пути вдали показался огонек. На станции зажглись семафоры, и чья-то невидимая рука замахала сигнальным огнем. Поезд приближался быстро. Поднимая шум, пыль и ветер, мимо Кретинги промчался смешанный состав из товарных и пассажирских вагонов.

— Куда же вы поедете? — опять завел свое Лейнасар просительным голосом.

— Мы сначала подадимся в Приекуле. А там видно будет.

— А когда?

— Сколько вас тут?

— Мы вдвоем… Эй, Вилис, где ты пропал?

— Тут я, — отозвался из темноты Вилис, подойдя к самому паровозу, чтобы машинист увидел его.

— Ну, тогда забирайтесь.

— Когда поедете?

— Сейчас.

Вилис и Лейнасар торопливо забрались в пустой, темный, грязный и пропахший непонятными запахами товарный вагон. Вилис обшарил весь вагон и, не найдя ничего такого, на что можно было бы сесть, растянулся на полу, неподалеку от открытых дверей. Лейнасар какое-то время простоял, прислонясь к стене, но вскоре улегся рядом с Вилисом.

Машинист не лгал. Через несколько минут прибежал его помощник, и паровоз двинулся.

Еще не рассвело, когда они добрались до Приекуле. И тут все огни были замаскированы, но все же Лейнасар и Вилис не чувствовали себя такими обреченными. На родной стороне даже мрак и тот кажется знакомым.

В Приекуле они простояли около получаса. Затем Вилис услышал голос машиниста:

— Иди скажи «зайцам», что мы отцепляем вагон. Пускай смываются подобру-поздорову.

Помощник подошел к вагону и тихонько крикнул:

— Ребята, давайте вытряхивайтесь, пока фрицы не разнюхали.

Вилис разбудил Лейнасара. От помощника машиниста они узнали, что паровоз сейчас один отправится в Лиепаю. Вагон останется в Приекуле. Неплохо бы попасть в Лиепаю. Они стали просить, чтобы им позволили поехать дальше, хоть бы на тендере.

Помощник махнул рукой.

— Если кто ночью залезет и найдет вас в углу, мы ни о чем не знаем.

Сидя на резком ветру на куче угля, они пришли к выводу, что самый грязный и вонючий товарный вагон по сравнению с тендером очень удобный и приятный салон. Ночной ветер продувал так, что Вилису казалось, будто он голый. Вокруг все время вились клубы едкого дыма, в лицо били острые крупицы угля. В какой угол тендера они ни забирались, всюду их настигал дым, непрерывно валивший из короткой трубы.

Медленно и вяло брезжил рассвет. Неторопливо наступало туманное октябрьское утро, еще более сырое, чем ночь. Мрак таял. Уже можно было различить бежавшие мимо дома, деревья, колодезные журавли на дворах. Вилис взглянул на Лейнасара и рассмеялся. Вид Вилиса, в свою очередь, развеселил Лейнасара.

— Да, теперь мы вполне можем наняться в трубочисты, — сказал он и попытался немного вытереть лицо, но еще больше размазал грязь.

На одном полустанке, где паровоз ненадолго остановился, они соскочили с тендера и, бегая вокруг него, немного согрелись. Тут у них появился еще один спутник. Это был какой-то знакомый машиниста, из Лиепаи. Старик невысокого роста, в очках с металлической оправой, лицо его заросло редкой седой щетиной. То, что пальто его когда-то было синего цвета, угадывалось только по более темным местам около швов. На спине у старика была набитая чем-то котомка, сделанная из старого мешка и веревок.

Лейнасар рассказал старику, что их увезли в Германию на работы. Оттуда им удалось удрать и разными путями вернуться в Литву. И вот они наконец попали в Латвию. Из Лиепаи они попытаются перебраться в Вентспилс.

Старик, в свою очередь, сообщил, что он бывший учитель, теперь уже несколько лет без работы; еще в первый год оккупации немцы устроили в его школе госпиталь. Зарабатывает тем, что плетет корзины, мастерит всякие туеса и лукошки. Ездил в дальнюю волость, чтобы добыть кое-какие продукты. Ему повезло: достал несколько буханок хлеба, немного мяса и капусты. С провизией в Лиепае худо.

При словах старика о хлебе и мясе у Вилиса потекли слюнки. Старик, видимо, заметил это. Он сочувственно взглянул на юношей, и на его грустном, оттененном заботами лице появилась добрая, отеческая улыбка. Он снял котомку, развязал ее и, не доставая оттуда буханку, отрезал два изрядных ломтя.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал он и подал каждому по ломтю.

Вилис отвернулся. В горле словно застряло что-то острое, режущее. Они выманили у этого бедного человека хлеб. Он верит, что они бежали из немецкого лагеря. Если бы он знал, кто они на самом деле, — так стал бы он разве делить с ними добытый с таким трудом кусок хлеба?

— Пожалуйста, возьмите, — повторил старик. Державшая ломоть костлявая, коричневая от загара рука дрожала.

— Бери! — резко крикнул Лейнасар.

Вилис понял, что не взять нельзя, и взял. Он стал есть, медленно отламывая черный пахучий хлеб. Но и самый вкусный хлеб иногда может показаться горьким.

Подошел машинист и помог старику взобраться на тендер. Поехали. Солнце уже поднялось довольно высоко. Туман рассеялся, наступил пригожий день 10 октября.

Вот уже показались домишки лиепайского пригорода. Паровоз петлял по разветвленной сети рельсов, которая все ширилась. Затем он ненадолго остановился. Помощник машиниста взобрался на тендер. Он помог старику снять мешок.

— Дальше лучше идти пешком. Мы уже в Лиепае.

Паровоз покатил дальше, а три пассажира постарались как можно скорей исчезнуть с путей. Они пришли на узенькую улочку, по обе стороны которой тянулись огороды.

— Как же вы думаете до Вентспилса добираться? — спросил старик.

— Узкоколейкой до Кулдиги, а дальше как придется, — ответил Вилис.

— На Кулдигу поезд отходит вечером. Куда вы денетесь на день?

— Побродим где-нибудь.

— Ой, молодые люди, — вздохнул старик, — никуда это не годится, вас опять схватят и опять отправят куда-нибудь.

— А что же нам делать? — озабоченно спросил Вилис.

Какое-то время они шли молча.

— Идемте, ребята, ко мне. Отдохнете, а потом вечером с божьей помощью отправитесь дальше.

— Удобно ли это? — спросил Вилис скорее приличия ради.

— Что тут неудобного? И какой теперь может быть разговор об удобствах? Неудобства, которые приходится терпеть из-за немцев, не имеют предела. — Старый учитель сердито дернул на спине котомку.

— Я понимаю, — сказал Вилис, — учителю, который за свою жизнь сросся со школой, нелегко томиться без работы.

— Да что о школе говорить! Разве они только одни школы закрыли? Вот и в церкви Анны немцы долгое время воловьи шкуры сушили. Да чего только они не творили…

Помолчав, учитель добавил:

— И у меня дочь в Германии, в рабочем лагере. Ничего не знаю о ней.

Лейнасар шел позади и в разговоре не участвовал. Вилис не знал, что ответить, и они молчали.

Старый учитель занимал чистую, но полупустую однокомнатную квартиру на улице Скую. Видно было, что отсюда многое унесено и продано, чтобы как-нибудь прожить. Смыв дорожную пыль и паровозную копоть, Вилис и Лейнасар растянулись на одеяле, разостланном стариком на полу, и весь день проспали непробудным сном.

Когда заботливый хозяин разбудил их, уже начало смеркаться. Он не успокоился, пока они не съели по тарелке щей и ломтю хлеба. Только тогда старый учитель, пожелав им счастливого пути, отпустил их.

Было так темно, что они почти наугад определяли, в какой стороне находится станция. Но так они шли недолго. Когда уже послышался шум станции, вдруг завыла сирена воздушной тревоги. С пронзительным гулом промчался над ними советский самолет. Над станцией и железнодорожными путями расцвели четыре осветительные ракеты. Стало светло как днем. Станция была до отказа забита грузами. Длинные товарные составы, бесчисленные вагоны с оружием и боеприпасами, цистерны с горючим.

Кто-то пронзительным голосом выкрикивал приказания на немецком языке. Заработали зенитные батареи и пулеметы. В воздухе еще ничего не было видно, но его уже прошивали бесчисленные нити трассирующих пуль. Станция и ее окрестность дышали страхом.

Затем появились бомбардировщики. Весь воздух задрожал от их могучего рокота. Первые бомбы не попали в станцию. В воздух взлетели горы земли. Над головами Вилиса и Лейнасара фонтанами взметнулись камни и песок. За проволочной оградой на огороде они увидели цементированный колодец. Первым в цементный колодец прыгнул Лейнасар, и сразу за ним — Вилис. Будь это на самом деле колодец, их ожидало бы не очень приятное купание. Но это была лишь выложенная цементом яма для каких-то нужд. Лейнасар и Вилис только слегка ушиблись. Кое-как устроившись, они уже спокойнее осмотрелись и своим положением остались довольны. Совершенно случайно они нашли идеальное укрытие. Если бомба не угодит прямо в них, то они на какое-то время в безопасности.

Земля ходила ходуном. Взрывы постепенно слились в сплошной глухой гул. Сквозь этот гул вдруг прорвался короткий треск. Загорелся поезд с боеприпасами. Раздался новый взрыв. Над укрытием засверкали длинные стрелы молний. Земля содрогнулась. Над самой головой Лейнасара чья-то невидимая рука рассекла цементную стенку.

Гул затих, только короткий треск продолжался. Зенитные орудия все еще били, но они стреляли уже по пустому небу. В яму ворвалась струя горячего воздуха.

— Если мы не хотим изжариться живьем, то лучше смыться отсюда, — сказал Вилис.

— Да, Вилис, на кулдигский поезд мы опоздали.

Когда они выбрались из укрытия, их еще сильнее обдало жаром. Высокие столбы пламени и дыма с шипением вздымались к небу.

— Бежим, пока не начали рваться цистерны с горючим, — крикнул Лейнасар и побежал.

Только добравшись до дороги Лиепая — Гробини, они сбавили шаг. Лиепайцы еще сидели в убежищах, и Вилис с Лейнасаром никого не встретили. Город казался вымершим.

В нескольких километрах от Лиепаи дорогу пересекало Вентспилсское шоссе. За спинами путников вспыхнуло яркое пламя и прогремел взрыв. Они оглянулись. К небу взметнулись гигантские огненные языки.

— Цистерны, — сказал Лейнасар.

Море огня осталось позади. Впереди простирались тишина и мрак. Постепенно глаза привыкли, и уже можно было идти довольно быстро. Ночь была теплой и тихой.

— Как странно, — заговорил Вилис, — только что тут была война, а теперь ее уже нет. Если вслушаться, то можно даже уловить шорох падающих листьев.

— Почему ты считаешь, что война и тишина несовместимы?

— Мне всегда так казалось.

Лейнасар ничего не ответил.

— Ансис, тебе было страшно?

— В яме?

— Да.

— По правде говоря, я не успел по-настоящему испугаться.

— А я не могу сказать, может, было, а может, и не было. Мне один легионер говорил, что страшно только во втором бою. В первом ничего толком не понимаешь. С нами, наверное, было то же самое.

Через некоторое время Вилис опять заговорил:

— Как ты думаешь, этот лиепайский учитель принял бы нас точно так же, если бы знал, кто мы такие на самом деле?

Лейнасар остановился:

— Послушай, Вилис, я уже давно хотел сказать тебе: ты слишком много рассуждаешь.

— Но когда человек думает, он и рассуждает.

— Так не думай, кто тебя заставляет! — сердито воскликнул Лейнасар и пошел дальше.

Под утро они встретили крестьянина, который на лошади возвращался в Павилосту из Лиепаи, куда немцы погнали его на работу. Он довез их до Павилосты. Тут они договорились с шофером машины, которая после обеда выезжала в Вентспилс через Кулдигу.

Таким образом, Ансис Лейнасар и Вилис Кронкалн, уехав 19 сентября 1944 года на моторном катере «Гулбис» в Швецию, вечером 11 октября вернулись сушей в Вентспилс. Дважды они пытались оставить эту землю. Дважды эта земля притягивала их обратно.

В Вентспилсе за это время, казалось, ничего не изменилось. Только стало больше замаскированных окон. Раньше воздушные налеты словно обходили город. Если кто и закрывал окно какой-нибудь тряпкой, то скорее для того, чтобы с улицы не заглядывали прохожие. По вечерам можно было хорошо передвигаться — на улицах было светло. Теперь стало темнее.

Лейнасар с Вилисом решили отправиться к Тирлауку. То и дело спотыкаясь в темноте на неровной мостовой, они чуть было не прошли мимо. Первым спохватился Вилис:

— Притормози, приехали…

Это в самом деле был дом Тирлаука. Но в окнах было темно, внутри — мертвая тишина.

— Должно быть, опять смотался куда-нибудь самогон жрать, — сердился Лейнасар.

— Хотя жена должна дома быть.

Лейнасар вошел в палисадник и постучался в окно. Никаких признаков жизни. Подошел к другому окну — то же самое.

— Тут пахнет чем-то нехорошим, — проворчал Вилис.

— Да, плохая примета, — согласился Лейнасар.

— Но надо же все-таки куда-то на ночь забраться.

Решили пойти к начальнику сплавной конторы Юрьяку. Но до Юрьяка они не дошли. Повезло. В более освещенной части улицы они увидели шедшего им навстречу человека. Хотели шмыгнуть в подворотню, но человек показался им знакомым.

— Не Юбочник ли?

Они не ошиблись. Паэгле отступил на шаг, вгляделся в них и широко раскрыл глаза.

— Привидения, что ли?

— Пока еще нет.

Паэгле быстро повернул обратно. Кругом ни души.

— Идите за мной, — бросил он и чуть ли не бегом зашагал от них.

Лейнасар и Вилис едва поспевали за ним. Паэгле свернул в ближайший переулок, открыл калитку в какой-то огород и исчез.

Когда Лейнасар и Вилис вошли в огород, из темноты раздался голос:

— Сюда!

На огороде построек не было. Видимо, это был пустой, убранный огород. Только в одном конце маячили два стога сена. Оттуда и доносился голос Паэгле. Все трое встали в тени стога.

— Насколько мне известно, вы оба должны быть или в Германии, или на том свете, — тихо сказал Паэгле.

— На том свете мы пока еще не были, но где-то у немцев были, — отрубил Вилис.

Лейнасар рассказал об их злоключениях на «Гулбисе», о Гдыне, о возвращении.

— Но что здесь, собственно, делается? У Тирлаука тихо как на кладбище.

— Тирлаука через неделю после вашего отъезда забрали немцы. Взяли еще кое-кого. В самом Вентспилсе уже не так безопасно, как раньше. Немцы что-то разнюхали и насторожились.

— Что теперь с Тирлауком?

— Ничего особенного. Мы выкупили его. Пришлось целую свинью отдать. Теперь он живет на хуторе. За городом неопасно. Все прибрежные усадьбы забиты еще больше, чем раньше, а народ все валит сюда толпами. Немцам поживиться чем-нибудь трудно. К тому же у нас там теперь своя охрана. Зато по городу немцы рыщут больше прежнего. Может быть, потому что Рига пала.

— Рига пала?! — воскликнул Вилис.

— Официальных сведений нет. Пока что только слухи. Но эти слухи в любой день могут подтвердиться. Вам тоже оставаться в городе нельзя. Вы оба попали в список разыскиваемых лиц. Лейнасар даже вместе с фотографией. Видимо, из-за того, что вы были в Скривери. Кто-то из «курелисовцев» донес на вас.

— Лодки к шведам ходят? — спросил Лейнасар.

Паэгле рассказал, что через несколько дней после отплытия «Гулбиса» связь со Швецией опять была потеряна. Люди переправляются кто как может. Доктор костит Лейнасара.

— За что же? — удивился Лейнасар.

— Доктор перебросил в Швецию Карнитиса. Два дня назад Карнитис вернулся. Шведам о «Гулбисе» все известно. О задержании Лейнасара тоже. Связь они прервали умышленно. Не надеются на код. Опасаются, что Лейнасар выдал его немцам.

— Сволочи!

— Карнитис привез новый код, но связи еще нет. Доктор приказал как можно скорее возобновить связь.

Паэгле посоветовал Вилису и Лейнасару еще этой ночью покинуть город и отправиться к родственникам Пиладзиене. Он подробно объяснил, как попасть туда, но посоветовал переночевать в лесу и уже днем разыскать усадьбу. Обо всем он, Паэгле, доложит Доктору.

По кочковатым убранным огородам и по задворкам Паэгле проводил Лейнасара и Вилиса до окраины. Затем скрылся в темноте.

— Всюду одна и та же канитель, — сердился Вилис.

— А кому пожалуешься? — ответил Лейнасар и ускорил шаг.

Взошла луна, и идти стало легче.

Родственники Пиладзиене были люди практичные. Они тоже пускали к себе на хутор приезжих, но не в таком количестве, чтоб те жили друг у друга на головах. Зато те, кого они пускали, сложа руки не сидели. Хозяин каждого приставлял к какому-нибудь делу. Когда выкопали картофель и убрали кормовую свеклу, для постояльцев началась барщина.

С обмолотом озимых задержались. Молотилка, которую ждали, так и не пришла. Но не погибать же урожаю! Об этом даже подумать страшно было. Весь урожай вовремя доставили в овин. В дровах недостатка не было. Немецкие солдаты за самогон еще в августе привезли хозяину «развалившийся» в море плот. Почти весь лес уже успели распилить, и все навесы и пристройки были забиты дровами.

Тирлауку дали тачку, и дрова из поленниц постепенно перевозились в овин. Туда же складывали необмолоченный хлеб.

Овин дымился беспрерывно. Еще с дедовских времен сохранилась часть цепов, часть смастерили теперь. Древние латыши вставали на молотьбу со вторыми петухами. Родственники Пиладзиене так строги не были. Но к пяти утра все уже должны были быть на месте. Затем тащили на ток насушенное в предыдущий день, и цепы начинали свою пляску.

Сам хозяин за цеп не брался. Тирлаук утверждал, что это из-за штанов. Никто не мог понять, на чем они все-таки держатся: обычно они сползали так низко, что большой бугристый живот закрывался лишь грязной рубахой. Казалось, стоит хозяину неудачно нагнуться, и он запутается в своих штанах. Тирлаук все надеялся на это. Хоть поиздеваться бы над кровопийцей. Но Тирлаук этого так и не дождался.

Хозяину почему-то никто не перечил, хотя он никогда даже не ругался, да и вообще не умел повышать голоса. Глотка, видимо, была не так устроена. Он только пищал, точно мышь, и когда что-нибудь делали не так, как ему хотелось, в писке его слышалось отчаяние. Голос становился слезливым.

Если кто-небрежно обращался с хлебом, старик пищал:

— Латыши, милые, что же это вы? Народ так бедует, так бедует, а вы последние крохи по ветру пустить хотите.

После обеда прибирали солому, веяли зерно и тащили мякину на сеновал. Затем надо было ссыпать зерно в мешки и везти его в клеть. Это тоже делалось по строго установленной процедуре. Сперва зерно сыпали в большую окованную железом меру, а уже оттуда по мешкам. Каждая мера отмечалась палочкой в потрепанной записной книжке.

Когда на току было прибрано, хозяин говорил, сколько натаскать в овин на завтра. Постояльцы клали на колосники не больше, чем предстояло на следующий день обмолотить, растапливали печь. Тем временем хозяин с хозяйкой хлопотали в клети. В этих случаях никому не разрешалось туда и близко подходить. Однажды Тирлаук все же подсмотрел, что они там делают.

— Они прячут зерно, — сообщил он. — В клети остается только часть обмолота.

От этого никому легче не стало.

Если кто из постояльцев начинал слишком роптать и заикался об уходе, на лице отчаявшегося хозяина возникали морщины, казалось — сейчас он расплачется:

— Ой, милый человек, хорошо ли это будет? По мне, вы можете идти. Я ведь вас только по доброте своей держу. Но шуцманам не нравится, если кругом чересчур много людей болтается. Мой племянник частенько заглядывает ко мне, справляется, живут ли все чинно и мирно.

Этого было достаточно, чтобы никто никуда не уходил.

Лейнасара и Вилиса поместили в самом овине. По вечерам, когда все расходились, они должны были следить за тем, чтобы большая печь топилась, по крайней мере, до десяти или одиннадцати. Из огромной печи клубами валил дым, поднимавшийся к колосникам. Все помещение было полно едкого дыма. Его не было только над самым глинобитным полом. Чтобы дым не ел глаза, Лейнасар и Вилис передвигались ползком. Более или менее терпимо было в яме, у самого устья печи. Но тут опять же стояла такая жара, что приходилось скидывать рубаху.

— Теперь я понимаю, почему в народных песнях овин обычно сравнивают с адом, — жаловался Вилис, и от дыма по его закоптевшим щекам катились слезы.

— Да, мы попали в лапы к живодеру, — соглашался Лейнасар, страдавший не меньше Вилиса. — Единственная надежда на то, что нас скоро отсюда отзовут.

Но и эта надежда пока не сбывалась. Целую неделю ими никто не интересовался. 14 октября, все еще не привыкшие к ужасам овина, они узнали, что днем раньше немцы выгнаны из Риги. Об этом сообщил Тирлаук.

— И это все? — спросил Лейнасар.

— Разве мало?

— А надежды «курелисовцев» на волнения, а помощь иностранных держав? А все планы ЛЦС?

— Надо ждать. Все будет.

— Когда на горе рак свистнет! — вставил Вилис.

Падение Риги хозяина не удручило. Он продолжал распоряжаться. Наконец Тирлаук не стерпел:

— Разве не надо бы бросить всю эту ерунду и хоть добрый самогон сварить?

— Пока латыш шевелится и крышка на гробу еще не приколочена, он работает, — пропищал хозяин, не пускаясь в дальнейшие разговоры.

— Чужими руками! — крикнул ему вслед Тирлаук, но хозяин попросту не расслышал этого.

Только спустя неделю к овину подъехал на грузовике Паэгле и сказал, что Лейнасар, Вилис и Тирлаук немедленно должны уехать с ним.

— Слава богу! — воскликнул Тирлаук. — Еще два дня, и я тут же в овине повесился бы.

Иначе к этой новости отнесся хозяин.

— Как же это так? В самую страду? Да разве мы не могли хоть недельку еще поработать, сделали бы самое необходимое? — пищал он.

— Приказ Доктора, я тут ничего не могу поделать, — оправдывался Паэгле.

— Но, может быть, Доктор согласился бы? Надо было поговорить.

— Приказ есть приказ, тут и говорить нечего, — отрубил Паэгле.

Будучи кавалером ордена Лачплесиса с двадцатого года, хозяин еще помнил дисциплину и примирился.

Паэгле только разрешил им помыться и отряхнуть с одежды пыль.

— Куда мы едем? — спросил Лейнасар, влезая в машину.

— В Гриниеки, — ответил Паэгле.

Гриниеки находились километрах в пятнадцати южнее Вентспилса. На седьмом километре грузовик, на котором везли Лейнасара, Вилиса и Тирлаука, ждала легковая машина. Когда они подъехали к ней почти вплотную, она тоже двинулась вперед.

— Что это за колымага? Не фрицевская ли ловушка? — спросил Лейнасар.

— Ничего подобного. Это штабная машина Доктора. Тут начинается наша зона, — объяснил Паэгле.

— Какая это наша зона?

— С этого места берег охраняют ребята Себриса.

Что это за ребята Себриса, Лейнасар еще не понимал, но раз речь шла о «нашей зоне», стало быть, все, наверно, в порядке.

На одном перекрестке томилась бездельем группа молодых парней в потрепанных немецких мундирах. Когда машины приблизились, один из них повелительно поднял руку, но, заглянув в легковую машину, кивнул, чтобы ехали дальше, и даже приложил руку к шапке.

Лейнасар обвел внимательным взглядом стоявших на дороге парней и решил, что они, наверно, и есть себрисовские ребята.

На обочине дороги стоял человек. Легковая машина затормозила. Человек перепрыгнул через канаву и побежал в лес. Затем он вернулся с двумя чемоданами. Из легковой машины вылез Тирлаук и взял у него чемоданы. Видно было, что в чемоданах что-то ценное, ибо Тирлаук обращался с ними, как с сырыми яйцами.

Самого владельца чемоданов все же в легковую машину не взяли. Тирлаук показал ему на грузовик.

— Ведь это Герцог Екаб!.. — воскликнул Паэгле.

О Герцоге Екабе Лейнасар уже слышал. Его ждали еще «курелисовцы» в Скривери, потом о нем были разговоры перед поездкой «Гулбиса». Но Герцог не появлялся. Наконец «знаменитость» эта все же всплыла, вылезла из отцовского хутора «Зелени» в Рундале. Видимо, Герцога Екаба тоже соблазнила перспектива перебраться на шведский берег. Лейнасар знал, что этот хваленый радист был Карлисом Аринем, в прошлом плававшим на пароходе «Герцог Екаб». Оттуда была и его кличка.

Герцог Екаб чуть ли не бегом кинулся к машине и ловко перемахнул через ее борт.

— Морская сноровка, — заключил Лейнасар.

Аринь сначала поздоровался с Паэгле, затем с остальными. Лейнасар поближе рассмотрел своего наиболее серьезного конкурента. Ариню было лет сорок. Рослый, крепкого сложения, волосы темные, голова как-то странно склонена набок, почти детская улыбка.

Лейнасар также знал о его похождениях на судне «Герцог Екаб». В 1940 году, когда в Латвии установилась советская власть, «Герцог Екаб» находился в каком-то перуанском порту. Там он мог бы спокойно уйти от советской власти, но команда судна не была настроена националистически. Матросы поддержали советскую власть и подняли бунт. Они обратились в Советское консульство за помощью, и судно в конце концов вернули в Латвию. Когда началась война, судовой радист исчез и только теперь появился снова.

После того как на машину посадили Герцога, она без помех добралась до Гриниеков. Еще издали виден был большой двухэтажный дом, стоявший в нескольких километрах от моря.

Из бесконечных рабочих будней Лейнасар и Вилис попали на бесконечный праздник, из мрака — в свет бенгальских огней, из тягот овина — на беспрерывное пиршество. И какое пиршество!

— Так живут только те, кто мчится на курьерских прямо в ад.

На нижнем этаже во всю глотку орал радиоприемник. На втором — перекрикивали друг друга два или три патефона. Боевики и заунывные песенки доносились даже с сеновала и из ближней бани.

— На таком гулянье я еще не был, — сказал Вилис, выбираясь из машины.

Вилис не ошибался. При других обстоятельствах ни он, ни ему равные и мечтать не могли, чтобы попасть в такое общество. Тут собрался весь цвет латышской буржуазии, иначе говоря — шайка самых отъявленных мошенников. Нижний этаж занимали директора банков, департаментов и разных крупных акционерных обществ. По большей части с семьями. На втором этаже, который называли «небом», обитали почти одни служители культа. На время были забыты разногласия конкурировавших обычно между собой вероисповеданий. Дружба и общие мелкие будничные дрязги сблизили священников лютеранской, католической, баптистской церквей и разных сект.

Остальные хозяйственные постройки были забиты представителями более низких сословий. На сеновале ютились деятели разных отраслей искусств, а семья художника Струнке нашла приют в баньке. Сам живописец, правда, предпочитал находиться на сеновале, где ему свободнее дышалось. В баньке выпивки все-таки были нормированы. Об этом заботилась супруга художника, у которой был крепкий кулак. Детей и подростков держали в каретнике, ибо то, что творилось в остальных постройках, превосходило даже самые вольные представления об общественных нормах. Многие прибыли сюда с дорогой мебелью и хозяйственной утварью. Больше всего было роялей разных марок и систем. Поскольку выяснилось, что о переправке такого хлама в Швецию не может быть и речи, то все это кучами валялось под навесами. Иногда приезжал какой-нибудь рыбак и за полмешка салаки, несколько ящиков трески, утку или курицу брал столько добра, сколько мог увезти.

Всю эту пеструю компанию объединяло одно общее чувство — страх перед народом и надежда в Швеции или где-нибудь в другом месте хоть в какой-то мере возобновить паразитическую жизнь, к которой они так привыкли. При этом паразиты лелеяли одну надежду: они бегут ненадолго. Все образуется, и тогда опять жизнь пойдет по-старому, как в те времена, когда в Латвии еще развевался красно-бело-красный флаг. Семя ЛЦС попало здесь в хорошо удобренную почву. Недаром говорят, что утопающий за соломинку хватается.

Эти отметенные историей люди с величайшей радостью пошли бы в Швецию пешком, но ходить по морю могли только святые, да и то только в давние времена. А в Гриниеках даже святые слуги церкви были фантастически далеки от какой-либо святости.

Лейнасара, Вилиса и Герцога Паэгле поместил в угловую комнату на втором этаже. Таким образом, они должны были проходить через большую комнату, которую пасторы превратили в общую трапезную и в главное место своих возлияний. О том, чтобы большой стол посреди комнаты всегда ломился от яств и напитков, заботился целый отряд женщин — опытные экономки католических патеров. Великая любовь к наместникам божьим заставила этих женщин покинуть уютные дома в самых живописных уголках Латгалии.

Заботливые женщины обеспечивали кушаниями, но напитки тут употреблялись в таких количествах, что насытить попов легальным путем было совершенно невозможно. Выход опять же нашли представители «уна санкта эклесиа католика». Пользуясь опытом и давними традициями, они быстро установили в ближайшем сосновом перелеске два агрегата. Один из них давал самогон, другой — крепкое пиво, которое готовилось по точному аглонскому рецепту, с примесью табака и багульника. Оно почти не пенилось и было тягучим, как сироп, а по цвету своему напоминало воду из глиняного карьера. От двух стаканов такого пива с непривычки начинало пошатывать. Главным мастером при самогонном аппарате поставили баптистского пастора из Лимбажской округи Клявиня, а самым способным пивоваром оказался воспитанник духовной семинарии Казимир Трасун. Оба мастера негласно соревновались, кто лучше угодит поповской компании. А попам было безразлично, что они пьют, лишь бы лить в глотку что-нибудь дурманящее.

Некоторые ортодоксальные лютеране хотели в этом хаосе создать хоть какую-нибудь видимость благолепия и, по крайней мере, раз в день отправлять богослужения. Для этой цели они выбрали каретник и начали вербовать себе сторонников.

Однако из этой затеи ничего не получилось. В каретник ворвался вдрызг пьяный руйенский лютеранский пастор Слокенберг. Держа на плече оглоблю, он вопил:

— Вон из храма божьего, фарисеи и стяжатели. Наместник Христа на земле — это я. Прикажу архангелу Гавриилу затрубить в рог, и на коммунистов придет погибель! Ступайте все за мной в Руйену, я там буду служить такой молебен, что никто до самого страшного суда из церкви не выйдет! — Затем, трижды помахав над головой оглоблей, он запел:

Каретник быстро опустел, и Слокенберг, довольный содеянным, швырнул оглоблю в угол.

Разгневанные ортодоксы переехали из Гриниеков на отдаленный хутор. Уезжая, они грозились, что рано или поздно добьются, чтобы Слокенберга лишили пасторского сана. Слокенберг им за это отомстил. Когда наконец в Швецию должен был отправиться «святой челн» с пасторами, Слокенберг запретил сообщать об этом ортодоксам.

В таких условиях Лейнасару и Герцогу приходилось работать на рациях. В чемоданах Герцога оказались хорошо знакомый Лейнасару «Мориц» и привезенная Карнитисом из Швеции рация «Янка-Юхан». Связь по новому коду, увы, нерегулярную, установили на третий день.

В Гриниеках опять появился связной Паэгле с новым материалом для передачи. Он застал всех трех радистов (Вилис все еще числился радистом) за игрой в «очко» с католическими священниками. Все были навеселе — не пить в поповской компании было невозможно. Дольше всех сопротивлялся Лейнасар, но вскоре сдался и он. Он быстро охмелел и, наверно, поэтому все время выигрывал. Карманы его были полны немецких марок и разной иностранной валюты. Все это, может быть, сошло бы с рук, если бы Паэгле прибыл один. Ничего не стоило бы вовлечь и его в компанию. Но в коляске мотоцикла Паэгле сидела молодая женщина. Она тоже вошла в большую столовую. Темный спортивный жакет, начищенные до блеска сапоги, белая кофточка, накинутое на плечи теплое пальто верблюжьей шерсти и тоненький ивовый прут, которым она нервно нахлестывала по голенищу, делали ее похожей на амазонку.

Женщина остановилась посреди комнаты и, щурясь от света лампы и поджимая губы, смотрела на заваленный деньгами и уставленный бутылками стол. Все притихли. Только стоявший в углу на стуле патефон продолжал играть «Маленького гвардейского офицера». Первым опомнился один из католических священников. Он вскочил и бросился к женщине с хрустальным бокалом в руке, через края которого лилось темно-коричневое пиво. Одной рукой он протянул женщине бокал, а другой попытался обнять ее.

— Пей, красотка! — воскликнул он. — Будем праздновать светопреставление!

Женщина уклонилась от объятий пьяного и оттолкнула бокал. Коричневая жидкость выплеснулась на белую кофточку. Женщина наотмашь хлестнула священника прутиком. На щеке ксендза заалела красная полоска. Он громко рассмеялся, собираясь повторить атаку, но остальные, разразившись громким «ура!», оттащили ксендза прочь.

— Кто тут Лейнасар и Аринь? — громко спросила женщина.

— Я! — откликнулись оба.

— Где ваша комната?

Лейнасар, Герцог и Вилис оставили столовую. Паэгле с женщиной последовали за ним.

— Я — уполномоченная доктора Гинтера, учительница Валентина Яунзем. Доктор хочет знать, почему так ненадежна связь со Швецией?

— Мы делаем все, что можем, — оправдывался Герцог.

— Я видела, что вы делаете.

— Шведы хотят — отвечают, хотят — молчат, — добавил Лейнасар.

— Во сколько сегодня был сеанс?

— В половине пятого.

— Какие результаты?

— Требовали сведений, а у нас ничего не было.

— Как с лодками?

— Две, наверно, высланы.

— Что это значит — наверно?

— Ответ был не очень определенным.

— Почему не добились определенного ответа?

— Как этого добиться?

— Работой! А вы пьянствуете! Народ надеется на вас, Доктор надеется на вас, а вы… Расстрелять вас надо! Повесить! Убить!

Женщина не кричала. Она говорила тихо, чуть сиплым голосом, цедя слова сквозь зубы. Она презрительно огляделась вокруг, повернулась и вышла.

Паэгле кинул на стол бумажный сверток и только успел сказать Герцогу:

— Передать этой же ночью!

Затем бросился за Валентиной.

Пока шел разговор в комнате радистов, попойка священников продолжалась. Случай с женщиной всех развеселил. Он внес какое-то разнообразие в уже надоевший разгул. Многие смеялись до колик в животе. Отвергнутый ксендз никак не хотел сдаваться. Под смех своих коллег он выбежал из комнаты и вскоре вернулся с топором.

— Послушай, таких хорошеньких не убивают! — крикнул кто-то.

Ксендз не ответил. Пошатываясь, он подошел к роялю и двумя-тремя мощными взмахами отколол несколько щеп. Рояль только жалобно застонал. Собутыльники замолкли.

Ксендз накидал щепок в камин и зажег их. Запылал огонь.

Когда уполномоченная Гинтера, возвращаясь, хотела быстро пройти через комнату, ксендз опять преградил ей дорогу.

— Сударыня!. Этот камин горит в вашу честь. Вы знаете, что там горит? Там горит музыка. Тоже в вашу честь!

— Браво! — кричали остальные.

— Правильно делает, если женщина публично дает пощечину, то надо поцеловать ей ручку, — заметил кто-то.

Но Валентину и на сей раз не тронуло внимание ксендза. Она резко отстранила его и, порывисто вскинув голову, вышла.

Вскоре внизу затарахтел мотоцикл.

— Получается, что нами любая гусыня командовать может, — возмущался Вилис.

Посещение Валентиной Яунзем Гриниеков не осталось без последствий. Доктор решил Гриниеки разгрузить. Далеко слышимый шум бесшабашных кутежей стал чересчур громким. Видимо, что-то засекли и немецкие пеленгаторы. Гинтера предупредили об этом.

Прежде всего из Гриниеков убрали радистов. Приехали штабная машина Гинтера и перевезла Герцога, Лейнасара и Вилиса в баптистскую церковь в Ужавской волости. Им было приказано как можно реже покидать помещение. В определенные дни и часы Вилис должен был ходить в Сарнаты, к поселившемуся там Тирлауку. У него Вилис забирал шифрованный материал для передач и ему сдавал полученные сообщения.

Для радистов масленица кончилась. Больше остальных возмущался Вилис. Разгул в Гриниеках увлек его. Теперь в пустой и полутемной баптистской церкви его опять начали одолевать мрачные мысли. Но, когда он в трезвом состоянии вспоминал свои выходки, ему нередко становилось тошно. Герцог и Лейнасар отнеслись к происшедшему по-деловому. Им-то что? Что велят, то и делают, и все.

И пасторы добились своего. Первый пришедший из Швеции катер Доктор объявил «святым челном», то есть сообщил, что на катере могут уехать живущие в Гриниеках священнослужители.

Весть о прибытии катера пришла ночью. Пир оборвался, словно перерезанная ножом нить. Даже деньги не убрали с карточных столов. В стаканах осталось недопитое вонючее пойло. Все очертя голову бросились к морю. Стояла темная ночь. Дул резкий октябрьский ветер. Но холода никто не замечал. Еще грели алкоголь и волнения перед дорогой. Долгожданный час настал.

Море рычало, швыряя к берегу темно-серые волны. Оно таило в себе угрозу и неизвестность. Страх и холодный ветер постепенно приглушили возбуждение. На море, вдали, едва заметный, покачивался катер. Посадкой руководили два доверенных лица Гинтера из отряда Себриса. Висевшие у них на плечах автоматы заставляли беспрекословно выполнять все их приказания. На катер переправлялись на четырех рыбацких весельных посудинах.

Когда первая группа священников чуть ли не бегом добралась до берега, оттуда уже отчаливала полная людей лодка.

— Что за безобразие! Кто это едет? Сказали, что поедут одни священники! — с возмущением воскликнул кулдигский пробст Сакарнис.

— Опять подкупили рыбаков, — поддержал его пастор Векманис.

— Молчать! — прикрикнул на роптавших человек с автоматом.

Пасторы битком набили остальные рыбацкие лодки. В ход были пущены локти и кулаки. Каждый норовил сесть раньше других. Каждому была дорога своя шкура. Первыми сели, конечно, те, кто был помоложе и посильней.

Посадка продолжалась два часа. Когда к катеру подошли лодки с последними пассажирами, моторист отказался принять их, — катер и без того был перегружен. Доверенные Гинтера, как видно, этого ожидали, потому что одну из последних лодок сопровождал человек с автоматом. Возможно, они от тех, кого первыми посадили на катер, получили обычную мзду — по горсти золотых изделий от каждого, ибо доверенное лицо, пригрозив мотористу автоматом, крикнуло:

— Посадить!

— Но на перегруженном катере, да еще при такой волне, в море выходить нельзя, — противился моторист.

— Бог убережет, ты забываешь, что это «святой челн».

— И святые могут без пересадки в ад угодить.

— Кончай трепаться, посади, и все!

Моторист был вынужден уступить. «Святой челн» вышел в море, переполненный до отказа.

Моторный катер и рыбацкие лодки исчезли в темноте. Разошлись и оставшиеся на берегу люди.

Только наверху в дюнах все еще стоял человек без шапки и смотрел на море. Ветер трепал его редкие седые волосы. От сырости стекла очков запотели, и человек видел только мрак.

Тяжело вздохнув, он сказал про себя:

— А счастье было так близко.

Затем он повернулся и тяжелым шагом ушел в темноту, ждать другую лодку.

Это был поэт Карлис Скалбе. Этого человека преследовала странная трагедия. Уважаемый народом и близкий ему в своих лучших произведениях, он в решающие минуты жизни все же терял с ним связь. Началось это еще в революцию 1905 года. Своей сказкой «Как я ездил к деве Севера» и сборником стихов «Когда яблони цветут» он стал близок сердцу народа. Он шел той же дорогой, что народ, дышал тем же воздухом. Голос его не был громким. В нем не чувствовалось гула революции, как в «Далеких отзвуках» и в «Посеве бури» Райниса. Но и его произведения волновали и по-своему откликались революционным громам. Но стоило раздаться первым выстрелам жандармов, как сердце поэта сжалось в сомнении и нерешительности, и он стал искать тихие проселки. Вскоре он нашел убежище в декадентском лагере. В «Зимних ночах» он проповедовал духовную революцию, стараясь обмануть самого себя и народ. Но людей не обманешь. Зато себя обмануть легко! С тех пор каждый раз, когда народ хотел услышать смелый, мощный голос своих песенников, силы покидали поэта. Когда декадентская «духовная революция» оказалась скоморошеством, поэт стал искать покоя, сам проповедуя покой, Тихо и скромно молола его «Кошачья мельница». Медленно сыпалась мука сказок и грез. Правда, талант его умел окутать все это красотой, но в этой красоте была тянувшая к теплой лежанке усталость, в то время как народу в лицо били суровые северные ветры. Но и самому поэту жизнь не позволяла наслаждаться воображаемым покоем и довольством. Ураганы первой мировой войны дергали и швыряли его. Покой сказок сменило смятение. Поэт хватался то за одну соломинку, то за другую. То этой соломинкой был бряцавший оружием шовинистический царизм, то — восхваление подвигов латышских стрелков, далекое от правды, увиденной ими на Тирельском болоте и острове Смерти. Затем пришли годы революции. Народ поднялся на великий и решительный бой. Юноши, которые ездили смотреть северных дев, обрели мужество и, не страшась белогвардейских пуль и снарядов, высоко несли знамя свободы. Они презирали смерть, и слава о них вошла в историю. Напрасно они звали за собой того, кто проповедовал не довольствоваться страной жирных свиней. Поэт снова пошел один. На какое-то время Скалбе пытался обмануть себя сказкой о красно-бело-красном флаге. Даже принуждал себя верить в него, стараясь заставить поверить и других. Но когда он понял, что буржуазная Латвия и есть страна жирных свиней, у него не хватило мужества внять голосу народа, в котором гудела тревога и рождалась ненависть, звавшая на борьбу против страны жирных свиней. Хотя проповедуемый в сказках покой в неизбежном движении времени таял, как месяц на ущербе, поэт, не зная другого пути, не переставал цепляться за этот покой. Скалбе охотно свернул в тупик, наблюдая, как над полуистлевшими цветами колышутся сиреневые ветви, и пытался уговорить себя, что это красота, которую надо охранять, что это часть вечности. Но шаги его становились все тяжелее и тяжелее, и все глуше гудели они в тупике. И тогда настали великие исторические события 1940 года. Они смели тупик, разнесли страну жирных свиней. Кипящие волны новой жизни захлестнули все. И казалось, что поэт прислушался наконец к мощному голосу времени, ищет новые тропы. Но слишком коротким было это время. Рижские улицы оглушил топот немецких сапог. Поэт опять бежал от всего, бежал от борьбы народа, от его страданий. Опять он жил в тупике, надеясь, что, может быть, здесь снова зацветет сирень. И поэта нетрудно было смутить людям, у которых никогда не было ничего общего с народом, с истинными его стремлениями. И теперь он стоял на ветру октябрьской ночи, на вентспилсском взморье, ждал лодки, которая увезла бы его еще дальше от настоящей жизни латышского народа. В ту ночь в освобожденной Риге новый трудовой гул возвещал о наступлении солнечного утра. Поэту не было дела до того, с каким увлечением работали люди, чтобы опять засверкали электрические лампочки, чтобы во взорванном водопроводе опять забурлили освежающие водяные струи, чтобы возродились заводы и школы, чтобы в пустых классах опять зазвучал радостный гомон будущего. Он ждал на вентспилсском берегу своей лодки и, не дождавшись ее, сокрушался: «Счастье было так близко». Поэт не понимал, что, отвернувшись от народа, отвернулся от своего счастья. Он забыл, что счастье возможно только тогда, когда живешь вместе с народом, идешь с ним одной дорогой. Он своей лодки дождался. Ее провожали народная ненависть и презрение. Честного человека эта лодка могла увезти только навстречу горю и безнадежности. По такому пути и уплыл поэт Карлис Скалбе.

Скалбе вернулся в свое временное жилье, а «святой челн» продолжал путь. Моторист оказался прав: катер был перегружен.

С наступлением утренних сумерек волны стали расти, перекатываться через борт. Свою браваду гриниекские прожигатели жизни словно забыли на берегу. Никому из слуг божьих и в голову не приходило молить бога и уповать на его милосердие. Они косились теперь друг на друга, как голодные волки. У каждого в голове бродила мысль: «Не будь тебя, другого, третьего, у меня было бы гораздо больше шансов спасти жизнь. Ты, другой и третий теперь мои злейшие враги. Из-за тебя я могу погибнуть». Глаза у всех были злые. И чем выше поднималась волна, тем сильнее становилась их взаимная ненависть. Когда опасность, по мнению моториста, стала явной, он закричал:

— Чемоданы, узлы, портфели — за борт! Все лишнее — за борт!

Вначале в море полетело только несколько узлов. Моторист повторил свое приказание:

— Все лишнее — за борт! Того, кто не послушает, вышвырну самого в море!

Угроза возымела свое действие. Море получило изрядную дань. Как ни трудно было божьим слугам расстаться с земными благами, страх перед смертью сделал свое. Почти все, что можно было выбросить, уже было за бортом. Только руйенский пастор Слокенберг с выпученными от страха глазами, изогнув свою долговязую фигуру, в отчаянии вцепился в зажатый между коленями чемодан. Слишком долго и тщательно он копил и собирал, слишком долго взвешивал и сортировал, чтобы все это так просто пожертвовать морю. Неопределенным казалось и будущее. Содержимое чемодана даже на чужбине могло обеспечить его хотя бы на несколько лет белым хлебом и маслом. И руйенский пастор надеялся, что беда, может быть, минует его. Может, никто не заметит его чемодана. Ведь он такой маленький. Совсем крохотный. Разве чемодан может что-нибудь решить в судьбе катера? И Слокенберг еще больше сгорбился, еще ниже склонился над чемоданом.

Рядом со Слокенбергом сидел владелец рижской портняжной фирмы Липсберг. Один из тех счастливчиков, которым удалось попасть на катер первыми. Он уже пожертвовал морю свои драгоценности. А ему разве не было жаль своего добра? И все же он выполнил приказ моториста. А этот верзила зажимает между колен свое золото, в то время как море становится все более и более грозным. Неужели остальные должны погибнуть из-за этого негодяя, из-за его золота? Мало он, портняжных дел мастер, отдал, чтобы попасть в этот плавучий гроб? Разве приказ моториста этого долговязого не касается?

— Эй ты, дурень, не слышал, что делать надо?

Слокенберг зло покосился на портного и еще крепче зажал между ног чемодан.

— Глух ты, что ли?

— Тебе какое дело? Чего тебе тут вообще надо? Это пасторская лодка! Ты сюда как воришка пролез! Как воришка! — ответил с издевкой Слокенберг.

— Бросай чемодан в море, говорят тебе! — закричал рассердившийся портной.

Ничего не ответив, руйенский пастор отвернулся. А разъярившийся портной и не думал отставать.

— Эй, тут один не бросает вещей в море! Хочет нас всех потопить!

— В море его! В море! За борт! К дьяволу! — раздалось со всех сторон. Это толстого портного распалило еще больше. Он схватил одной рукой пастора и рванул его к себе. Другой он ухватился за борт, иначе ему бы ничего не поделать с более сильным Слокенбергом. Вмиг он вырвал у пастора чемодан и с размаху кинул в море.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Слокенберг с налившимися кровью глазами вскочил на ноги, схватил железными лапами толстого портного, поднял его в воздух и швырнул. Ноги портного на секунду зацепились за борт, но опора оказалась недостаточной, и портной, изогнувшись назад, полетел в воду. Раздался пронзительный крик, затем послышался всплеск воды, и все затихло. Но лишь на минуту. Когда на катере сообразили, что произошло, раздался истошный вопль. Жена портного, вскочив на ноги, рвала на себе волосы и кричала. В крике ее не было ничего человеческого. Так кричит сумасшедший. Слокенберг все еще стоял, уставившись на свои вытянутые пальцы, шевелившиеся, точно щупальца огромного насекомого, словно они все еще сжимали шею своей жертвы. Катер покачивался, и волны катились через борт.

Положение спас моторист. Схватив пустую канистру, он по плечам и спинам пассажиров кинулся к Слокенбергу и с размаху стукнул его канистрой по голове. Пастор повалился. Еще прыжок, и следующим ударом моторист оглушил вопившую женщину. Через секунду он был уже на своем месте и, размахивая канистрой, оглядываясь вокруг: кого-нибудь еще утихомирить? Все сидели, ежась от животного страха, и ждали, что будет дальше. Но больше ничего не произошло. Через некоторое время Слокенберг очнулся и понуро уселся на свое место. Из угла, в котором лежала жена портного, доносились тихие стоны.

Брошенного в море портного не было видно на волнах.

Моторист всех по очереди заставлял вычерпывать воду. «Святому челну» все же повезло. Пасторы добрались до Готланда, среди них и убийца — руйенский пастор Слокенберг.

Когда приезжие вышли на берег, кулдигский пробст Сакарнис организовал группу пасторов, которые должны были заставить всех приезжих торжественно поклясться нигде и никогда не разглашать того, что произошло на море. Вдове портного тоже не оставалось ничего другого, как поклясться в этом. Страх перед чужбиной и неведомым будущим заставил ее примириться с судьбой и делать то, что от нее требовали. Однако кто-то из приезжих, а может, и сама вдова нарушили потом клятву, и о происшествии узнали латышские эмигранты. Но говорили об этом только шепотом и без особого интереса. Каждому хватало своих забот, и в конце концов, что такое какой-то портняжка по сравнению с пастором? Да и что во время войны значила жизнь одного человека?

А Слокенберг ни на какие разговоры не обращал внимания.

Баптистская молельня Ужавской волости помещалась в просторном неуютном доме. Богослужения тут обычно проводились три раза в неделю. Но с приближением фронта рос страх и ширились слухи. Этим воспользовался проповедник и начал собирать прихожан каждый вечер. Он яростно доказывал своей пастве, что в такое время человеку только и остается, что уповать на господа, а сам человек бессилен что-либо изменить. Как бог решит, так и будет. Иных в этом убеждал проповедник, а иные и сами так думали, и недостатка в молельщиках не было. Жены богатых рыбаков старались тащить за собой и детей. Приходили хозяева и хозяйки, для которых любое покушение на привычный порядок было равносильно светопреставлению. Кулаки и их сынки шуцманы, которые при немцах измывались над батраками и мелкими хозяевами, убивали мирных жителей, были в панике. Кроме как от бога, им теперь спасения ждать было не от кого, если только их не спасет транспорт в Германию или лодка, которая переправит их в Швецию. Было и немало любопытных, ходивших в баптистскую церковь просто ради развлечения. Порою здесь в самом деле было даже веселее, чем в «теятре», не говоря уже о лютеранских церквах с их скучными обрядами. Кроме того, баптистскую молельню посещало много женщин, испытывавших влечение к формам активной самодеятельности. Тут хоть можно было всласть попеть.

Местный баптистский проповедник был одним из самых ловких обманщиков. У него кое-чему могли бы поучиться и разжиревшие от пресыщенности и праздности лютеранские пасторы. Он был полон энергии, знал великое множество всяких трюков. Обычно он начинал свою проповедь мощным возгласом:

— Грешники! Трепещите! Час возмездия и кары настал!

Подобных возгласов было вполне достаточно, чтобы вселить страх и ужас в сидевших в полутемном помещении людей. Кое у кого начинали дрожать руки в стучать зубы.

Когда проповедник убеждался, что нужное настроение создано, он переходил к более конкретному описанию ужасов: подробнейшим образом объяснял, что такое война. Для этой цели он изучил обильную литературу об ужасах первой мировой войны. Для наглядности проповедник прибегал к помощи звуковых эффектов. Показывая, как рвутся орудийные снаряды, он кричал: «Бум! Бум! Трах!» Но самое грозное оружие — это пулемет. Чтобы показать, что такое пулемет, проповедник соскакивал с кафедры. Растянувшись на двух стоявших рядом стульях и изображая руками стволы, направленные на грешников, он чуть ли не целых десять минут подряд без передышки трещал: «Тррррррр!..» При этом воображаемые пулеметные стволы — пасторские руки — наводились то на один угол церкви, то на другой. Было ясно, что тут уже никому не уцелеть. Слабонервные старухи не выдерживали такого наглядного изображения войны и принимались стонать или истерически голосить. Это, в свою очередь, действовало на остальных, и всю молельню охватывал ужас. Пастор, убедившись, что нужный эффект достигнут, снова занимал свое место на кафедре и, переходя на более спокойный тон, начинал проповедовать о божьем милосердии. Бог суров и безжалостен только к тем, кто ожесточает свои сердца. Но бог милосерден и прощает, если у него ищут спасения. Не зря же он за грехи людей позволил пригвоздить к кресту своего сына Иисуса Христа. Затем все отводили охваченные страхом души в тихой и смиренной песне. На этом обычно церемония кончалась, и молельщики отправлялись домой, а пастор спешил прибрать блюда с пожертвованиями и, закрыв церковь, тщательно подсчитывал доходы. Труды его вознаграждались неплохо. Если в былые времена ему перепадала только одна мелочь и единственное блюдо для пожертвований было далеко не полным, то теперь приходилось подсчитывать содержимое трех или четырех блюд.

Лавочка преуспевала. Беда была только в том, что, запугивая других, пастор сам все чаще и чаще дрожал от страха. Каждое утро и каждый вечер он тщательно изучал сводки с фронтов. Немецким сообщениям он не доверял. Волей-неволей приходилось слушать московское радио. По первой и заключительной фразе передач, гласившей: «Смерть немецким оккупантам!» — он с каждым днем все больше понимал, что эти слова адресуются и ему. Надо было подумать о завтрашнем дне. На немецкие пфенниги и марки и даже на латы, которые бросали ему на блюдо, далеко не уедешь.

Он собрал наиболее надежных божьих прислужниц и начал проводить с ними ночные беседы о страшном суде: излишняя привязанность к золоту и серебру может оказаться роковой в решающий час божьей милости или гнева. Благословен тот, кто такие греховные вещи отдает господу. Но как можно отдать что-нибудь господу? Только через храм божий, то есть через баптистскую церковь.

Иной раз семя падало на камни, но иной раз все же находило плодородную почву. К особому доверенному лицу баптистской церкви начали поступать то колечки, то разные брошки и даже часики. Это было уже нечто существенное. Узнав о миссии Гинтера в вентспилсской округе, пастор добился свидания с Доктором и о чем-то договорился с ним. Московские радиопередачи перестали производить столь гнетущее впечатление. Сократилось число богослужений. Зато в молельне иногда ночевали какие-то таинственные люди. Больше недели прожил тут и сам Гинтер.

Но когда в молельню перебралась группа радистов ЛЦС, на двери появилось извещение: «Богослужения на неопределенное время отменяются».

Радисты в церкви жили скучно. Все время с моря дул сильный ветер, изредка с востока доносился гул боев. Кольцо вокруг Курземе сжималось. Вилис относился к этому скорее с любопытством, Лейнасар и Герцог с опасением.

Однажды Лейнасар не стерпел:

— Надо бы и нам позаботиться о лодке. Чувствовать себя мышью в мышеловке, по крайней мере, глупо.

— Приказ Доктора, — коротко ответил Герцог.

— Может быть, он тебе начальник, а нам плевать на него, — вмешался Вилис.

— Но тут распоряжается он. Попробуй без его ведома на лодку попасть. Себрисовские головорезы вмиг уложат тебя на месте.

— Что же это за шайка?

— Когда-нибудь узнаешь, — уклончиво ответил Герцог.

— Но нам ведь уже разрешили ехать. Не случись этой нелепости с «Гулбисом», мы теперь пили бы настоящий кофе в стокгольмском высотном кафе.

— Из-за этой нелепости и пришлось остаться. Как только вы уехали, вся радиосвязь прахом пошла. Доктор стал теперь очень осторожным. Без радиосвязи он бессилен. Это надо понять.

— Где же остальные радисты?

— Кто удрал, а у кого другие задания. Говорят, правда, что какой-то Александр Акментинь тут же на месте устроил настоящую школу радистов. Даже Тирлаука начали тренировать.

— Стало быть, некоторые все же удрали? Показали Доктору кукиш. И умно сделали. Этот самозваный царек может распоряжаться лодками, которые приходят из Швеции. Но рыбаки ведь и на свой риск работают.

— Конечно, работает.

— Так что… у нас с Лейнасаром есть некоторый опыт.

— Для этого нужно пройти поближе к Павилосте. Некоторые рыбаки теперь ничем другим не занимаются и загребают золота больше героев Джека Лондона.

— Где это?

— Говорят, где-то около Юркалне. Но весь этот берег Доктор крепко взял в свои лапы.

— Надо сходить в Юркалне, — заключил Вилис.

Через день Вилис принес из Сарнатов новое шифрованное донесение и приказ Доктора Герцогу явиться к нему. В Сарнатах скажут, где Герцог может увидеть «царя».

В эту же ночь после сеанса Герцог ушел. Он отсутствовал три дня.

Уже на другое утро Вилис как умел зачинил обтрепанные отвороты брюк, взял шапку и сказал Лейнасару:

— Пойду посмотрю, что на берегу делается.

— Ты — в Юркалне?

— Может, и в Юркалне.

Они не подозревали, что прогулка эта окажется для Вилиса роковой.

Лейнасар остался в церкви один. И поэтому ему пришлось пережить довольно странное приключение.

В час ночи Лейнасар закончил сеанс. Он не мог уснуть. И решил хоть поваляться и отдохнуть. Когда Лейнасар доставал матрац и одеяло, дверь шкафа протяжно и заунывно заскрипела. Облетев полупустое помещение, звук этот заглох где-то под потолком. Лейнасар вздрогнул. Все же как-то странно находиться одному в таком большом доме. Проповедник куда-то пропал. Дежурит, наверно, около лодок, ждет своей очереди. С ним хоть можно было перекинуться в «дурака». Те несколько книг, которые Вилис достал в Сарнатах, уже давно прочитаны. Неужели этот слуга божий читать не умел — во всем доме ни одной книги? Хоть Библия должна где-то быть.

Лейнасар взял стул, встал на него и заглянул на запыленный шкаф. Там в самом деле из-под мусора и грязи что-то торчало. Книга! Изгрызенные крысами страницы пожелтели. Но все-таки это была книга. Когда-то ее чем-то залили, и вся она покрылась плесенью. Но все-таки это была книга.

Лейнасар никогда не был большим книголюбом, но порою все же почитывал. Читая, он думал о содержании и забывал обо всем остальном, словно заглядывал в жизнь других. Лейнасар редко относил вычитанное в книге к себе самому. Поэтому никакая книга его душевному равновесию не угрожала. Но в эту ночь было иначе. Лейнасар развязал узел на шнуре лампочки и опустил ее пониже. Растянувшись на матраце, он раскрыл книгу. «Картинки Арая Янциса» Спургеона — стояло на замусоленном титуле. Латышский перевод пастора Фрея, издано в Дюнамюнде, в 1887 году.

Лейнасар еще раз перечитал фамилию автора, она показалась знакомой. Он напряг память — и вспомнил: в родном Приежусилсе тоже была баптистская секта, и баптистский проповедник охотно давал детям книги. Это было довольно своеобразное чтиво. Почти всюду описывались какие-нибудь увлекательные происшествия, которые заканчивались проповедью. Среди книг, которые Лейнасар брал у проповедника, была похожая на эту. Того же автора. Только называлась она, кажется, «Речи Арайса Янциса». Тоже странная книга. Короткие проповеди, почти исключительно состоявшие из собранных по всему свету поговорок и пословиц. Вспомнились и сведения об авторе. Это был английский баптистский пастор, снискавший себе когда-то большую популярность тем, что собирал пословицы и поговорки, на которых и строил все свои проповеди. Пословицы были народной мудростью. Они были остроумны, и почти всегда в основе их лежала жизненная правда. Находчивый делец хитро обкрадывал народ. Да разве только он один? Разве те, которые теперь там внизу, на берегу, пригоршнями швыряют золото, не обманывали народ? Видимо, мир так устроен, что без обмана не проживешь.

Лейнасар вдруг растерялся от собственного вывода. Видимо, Вилис все же заразил и его. А может, тут был виноват поздний ночной час или усталый мозг? Или деревья, так нелепо шумевшие за окном?

Лейнасар открыл наугад книгу и начал читать:

Лейнасар на мгновение прикрыл глаза. Богатства у него не было. А о свече? Не жжет ли он тоже свою свечу с обоих концов? Глупости!..

Вдруг над самым ухом кто-то резко и противно запищал. Сначала с большими паузами, затем все чаще и чаще. Мышь! Нашла место и время. А мышь не унималась. Лейнасар топнул ногой. Мышь на миг умолкла, затем завозилась еще громче. Лейнасар отодвинул матрац в сторону, чтобы мышь не пищала над самым ухом, но это не помогло. Лейнасар оттащил матрац подальше. Писк становился все назойливее и пронзительнее. Лейнасар еще дальше оттащил матрац. То же самое. Теперь в комнате уже не слышно было ни завывания ветра, ни шума деревьев. Слышна была лишь мышиная возня.

И тогда нервы Лейнасара не выдержали. Он встал, взял матрац и одеяло, ища спасения, обвел взглядом пустую комнату. Но спасения не было. Надо было уходить отсюда. Вот до чего он дожил — его могла прогнать даже мышь.

Лейнасар перебрался в молельню. Тут было темно и холодно. Хоть окна и были затемнены, он все же не решился зажечь свет. Лейнасар вернулся в комнату и в шкафу, где лежал матрац, отыскал две свечи. Положил матрац рядом с кафедрой, прилепил свечи к полу. В просторном помещении они бросали причудливые тени. Здесь завывание ветра слышалось отчетливее, чем в комнате, но это было еще терпимо. Хоть будет покой от проклятой мыши.

Лейнасар опять раскрыл книгу. Прочитал только одну сентенцию: «Жизнь подобна лестнице, — кто поднимается по ней, а кто спускается…» И опять эта странная ночь делала свое. Опять возникал вопрос, обращенный к самому себе… И он считал, что жизнь — это лестница. Еще тогда, в далеком Приежусилсе, он смотрел на жизнь как на лестницу, по которой поднимаются… Шумит ли и там ветер в прибрежных деревьях? Наверное, еще громче. Море ближе. Море там совсем, совсем рядом…

Лейнасар положил книгу и уставился в потолок. Призрачно мельтешили светлые и темные пятна. Углы комнаты оставались в полном мраке. Они казались глубокими, как старые колодцы. Где-то далеко скреблась мышь, но ее почти не слышно было. Но и тишина имеет свое звучание. Проклятые нервы…

«А как же лестница?.. Куда ведет она теперь? Вверх или вниз? Что за глупости! Только вверх! Туда, где доцент Зандберг… Но где же этот доцент Зандберг?»

Вдруг Лейнасару показалось, будто в ближнее окно кто-то постучал. Он прислушался. Нет, никого не было. Только тишина, мрак и призрачные тени на потолке. И все. Нет, все-таки кто-то стучит опять. Только теперь уже настойчивее. Два удара — пауза, затем еще три удара. Может быть, вернулись Вилис или Герцог? Нет, Вилис или Герцог так не стучат. Лейнасар всегда хорошо различал, кто стучит. Это были не они. Но кто же? Опять…

Лейнасар встал и, насторожившись, вышел во двор. Тугой ветер ударил в лицо. Лейнасара пробрала сырость. Кругом стоял кромешный мрак. Ничего нельзя было разглядеть. Немного постояв, Лейнасар хотел вернуться, но увидел, как от ближнего дерева отделилась и пошла к нему какая-то фигура. Это была женщина.

Лейнасар шире раскрыл дверь, и женщина, не проронив ни слова, вошла в дом. Лейнасар тщательно запер дверь. В комнате женщина обернулась:

— Узнаете?

— Узнаю. Уполномоченная Гинтера.

Если бы из темного угла молельни вышло привидение, Лейнасар удивился бы меньше. Но он сразу взял себя в руки, и на его лице ничего, кроме безразличия, нельзя было увидеть.

— Не удивляетесь?

— Нет.

— Вот такими должны быть наши люди. Я вас еще там, в Гриниеках, сразу приметила.

Яунзем отступила на шаг и полуприкрытыми глазами смерила рослую фигуру Лейнасара. Ему стало неловко. Он подумал о своем жалком, помятом костюме. Хотелось быть более красивым, внушительным в глазах этой не совсем обычной женщины. Хорошо еще, что свечи так скупо освещали церковь. Сегодня взгляд у Яунзем был совсем другой, чем в тот вечер в Гриниеках. Выражение ее глаз напомнило ему кого-то. Но кого? Он вспомнил. Во взгляде этой женщины было что-то общее с той шведкой из Бюро труда в Килменесё, хотя они и были совсем разные. Открытие это придало ему смелости, и он ухмыльнулся. Теперь он почувствовал, что сильнее ее, будь она уполномоченной хоть десяти Гинтеров.

— Ксендз в Гриниеках все же был куда галантнее вас, он даже рояля не пожалел для меня. А вы и стула не предложите.

Лейнасар исчез во мраке и принес запыленный церковный стул. Смахнул рукавом пыль и подал стул гостье:

— Садитесь, пожалуйста! Это все, что могу вам предложить. Проклятый баптистский пастор все унес. Я даже ужином не могу угостить вас. Я один дома.

— Знаю, что вы один.

— Откуда вы это знаете?

— Мне полагается многое знать.

Лейнасар ничего не ответил, не стараясь поддерживать разговор. Яунзем внимательно огляделась вокруг.

— Довольно странно, правда?

— Что?

— Я еще никогда не жила в церкви. Вы тут же и спите? — Она носком туфли коснулась матраца. Только теперь Лейнасар заметил, что Яунзем на этот раз не в сапогах. Поэтому она и казалась более женственной, чем в Гриниеках.

— Да, я тут сплю.

— А где вы работаете?

— В комнате, но там еще неуютнее.

— Сегодня был сеанс?

— Был.

— Во сколько?

— До часа.

— Давайте сюда, передам куда следует.

Когда Лейнасар вернулся с шифрованным текстом, Яунзем задумчиво смотрела на трепетное пламя свечей. Она долго изучала отдельные слова и группы букв. На лбу, между глаз, возник бугорок — признак досады. Она сердито сложила лист бумаги, встала и начала ходить. Вдруг она остановилась перед Лейнасаром.

— Вы работаете ради идеи?

— Не знаю.

— Как это так — не знаете?

— Мне некогда было подумать над этим.

— О таких вещах не думают, это чувствуют, чувствуют душой и телом, каждым нервным волокном, каждой клеткой мозга… Если вам надо думать, то это значит, что вы работаете не ради идеи. Но ради чего же? Что заставляет вас рисковать? Вы ведь способны отдать себе отчет в этом. Если сюда сейчас войдет немецкий жандарм, то утром вас расстреляют.

— А может, за меня отдадут свинью, как за Тирлаука?

— Я не шучу.

— Я тоже.

— Но почему же все-таки вы работаете?

— Знаете, я только сегодня вечером прочитал в старой книге баптистского проповедника, что жизнь — это лестница, которая одних ведет наверх, других — вниз. Меня эта лестница привела сюда — в Ужавскую баптистскую церковь.

— Так со всеми. Вот возьмите эту шифровку. Их интересует только одно: укрепления, вооружение, положение на фронте, действия красных партизан, настроение населения и так далее, и так далее. А обо всем, что сейчас больше всего интересует нас, ни слова.

— А что же нас интересует?

— Лодки, лодки! И еще раз лодки! Мы должны вывезти как можно больше людей. Теперь-то здесь ничего, наверно, не случится, если уж не случилось в дни падения Риги. Но для того чтобы мы были здесь в нужный момент, надо сегодня вывезти как можно больше людей. Оттуда, когда что-то случится, должен вернуться народ, а не беженцы, спасающие свою шкуру и электрические утюги. Но для этого нужны идейные борцы. А таких нет.

— Есть и такие. — Лейнасару хотелось приглушить вспышку чувств женщины, но добился он обратного.

— Вы говорите — есть? А где они? Каждый думает только о своей шкуре, о своем утюге. Есть только один человек! Это прирожденный герой! Он один должен все знать, все делать, все организовать. Все он один!

— Кто же это?

— Как? Вы не знаете, кто это? Вы не умеете отличить солнце от грязи? Это — Доктор!

— Вы в самом деле так высоко цените его?

— Ценю? Я боготворю его! Я преклоняюсь перед ним. Он единственный, кто высоко несет факел идеи. Остальные пьянствуют, безобразничают, никто не желает работать, никто ничего не делает! Только он!

Глаза Валентины Яунзем пылали, она простерла руки, словно протягивала их навстречу воображаемому видению.

— Но и другие так не думают.

— Я заставлю их так думать! Заставлю!

— Вы любите его и как женщина?

— Несомненно! Я ведь и женщина!

— Тогда мне все ясно, — добавил Лейнасар с, едва заметной иронией.

— Ничего вам не ясно! Никому ничего не ясно!

— Но у него наверняка остается слишком мало времени для личных чувств? — продолжал Лейнасар с той же иронией.

— Да, мало, очень мало… — И вдруг, исчерпав фанатизм, она превратилась в обыкновенную голодную самку.

Лейнасар про себя злорадствовал. Он сам даже не мог объяснить себе, почему ему приятно было видеть, как лопнула и слетела с ее лица эта идейная маска. Но Яунзем быстро взяла себя в руки.

— Вам ничего не ясно, — еще раз зло бросила она, уже понимая, что проиграла короткую борьбу. И она сдалась. — Я вижу, вы усмехаетесь… Вы циник.

— Наверно, меня таким воспитало все то, что обычно принято называть жизнью. Может быть, вы можете воспитать меня другим?

— Знаете, я по профессии учительница. Правда, не очень опытная и, должна признаться, еще никого не перевоспитала. Кроме того, вы ленивы и непредприимчивы.

— Почему?

— Это вы сами должны знать.

И опять Лейнасар уловил в своей собеседнице что-то от шведки из Бюро труда.

Яунзем посмотрела в темный угол церкви и тихо засмеялась:

— Циник в церкви… это возможно только тогда, когда все рушится и гибнет.

— Ошибаетесь, в этом нет ничего нового.

Уполномоченная Гинтера, с минуту подумав, сказала:

— Возможно, что в других условиях вы были бы даже интересны.

— Меня надо принимать таким, какой я есть.

— Видимо, так, — согласилась Яунзем, сняла пальто, скинула туфли и уселась на матрац Лейнасара. Она подобрала колени к подбородку, искоса поглядывая на Лейнасара. Она казалась почти девочкой.

— Если хотите тут переночевать, то я принесу вам матрац Герцога или сам переберусь в комнату.

— Это ни к чему. Лучше погасите свечи.

Лейнасар подчинился.

«Курземский котел» на последнем этапе войны напоминал большую больницу, в которую больных привозят со всех концов света. В иных условиях тебе и в голову не придет, что на свете столько больных и столько болезней.

А в Курземе собрались вместе «больные» со всей Латвии. Поэтому и казалось, что их очень много. Но впечатление это было ошибочным.

Народ был здоров. Он жил другой жизнью. И «больных», по сравнению с живыми силами народа, была всего лишь ничтожная горсточка.

Коренные жители Курземе относились к «больным» с неприязнью, даже не стараясь разобраться в том, кто бежал сюда добровольно, а кого насильно пригнали немцы. Честные люди, отвернувшись от них, считали дни, остававшиеся до освобождения от фашистского ига. Честные люди объединялись в боевые группы, устанавливали связь с партизанами, поддерживали их.

Немецкие фашисты и латышские буржуазные националисты считали народ своим врагом, и не без основания. Народ ненавидел фашистов и предателей.

В «Курземском котле» борьбу с народом вели все фашистские организации. В Вентспилсе буйствовал кровожадный начальник гестапо Вадземниек. Но немцы оказались бессильными перед народной стеной. Действия партизан ширились, а немецкий фронт требовал все новых и новых сил. И ряды карателей редели.

Генерал полиции Еккельн и командир 212-й спецчасти (именовавшейся официально «Фронтовая разведывательная часть 212 при Главном командовании армии»), полковник в лейтенантских погонах Хазельман решили создать в Курземе особый полицейский отряд из латышских буржуазных националистов, который должен был преследовать партизан, охранять побережье и бороться с местным населением. Образцом тут послужили «курелисовцы», не успевшие еще в то время скомпрометировать себя.

Организатором отряда стал связной «курелисовцев» при спецчасти Хазельмана — Галдниек. С ведома ЛЦС он старался использовать отряд в интересах этого совета. Начальником «истребительного отряда» назначили Роберта Себриса. Это был здоровенный тридцативосьмилетний детина, бывший айзсарг, затем легионер и, наконец, «курелисовец».

Себрис за короткое время собрал вокруг себя настоящую банду: шуцманов, полицаев, бывших легионеров и тех, кто надеялся увильнуть от мобилизации в немецкую армию. Это и были так называемые «ребята Себриса», с которыми Лейнасар и Вилис впервые столкнулись во время поездки в Гриниеки.

«Истребительному отряду» Себриса поручили охрану побережья южнее Вентспилса. В этот район входили Сарнаты, Юркалне и другие населенные пункты между Вентспилсом и Павилостой. Поэтому тут и могли беспрепятственно действовать агенты ЛЦС.

Поскольку немцы иногда приказывали Себрису ловить определенных лиц, он мог заранее предупредить и кое-кого из ЛЦС о грозившей опасности.

Но это была только одна сторона дела. Другая сторона была для Себриса и неприятней и опасней. Он должен был прочесывать большие окрестные леса и уничтожать партизан. В обязанность Себриса входила и охрана главных коммуникаций. Для этого он установил постоянные посты на перекрестках дорог.

Поимкой партизан Себрис похвастать не мог. Чтобы отвлечь внимание немцев от своих неудач и оправдать существование отряда, он терроризировал местное население. Все, кто хоть в какой-то мере был недружелюбен к оккупантам, все рыбаки и крестьяне окрестных хуторов, были у Себриса на учете. Дома их регулярно обыскивались, при этом всегда кого-нибудь арестовывали и бросали в застенки вентспилсского гестапо. Честные люди одинаково кляли банду Себриса и ее фактических хозяев — руководителей ЛЦС. Акции Себриса еще раз доказывали, что ЛЦС — враг латышского народа и запятнан его кровью.

Когда Вилис, выйдя из ужавской баптистской церкви, направился в Юркалне, он не знал, что банда Себриса уже несколько дней находится в состоянии тревоги. Причиной этому послужили следующие события. Народные мстители застрелили лесника, известного на всю округу предателя и немецкого, холуя, который, зарясь на объявленную награду, выслеживал партизан. На другой день Себрис получил задание окружить лесной район и уничтожить партизан. Операция не дала желательных результатов. Ничего, кроме старой стоянки партизан, не нашли. Но по дороге задержали каких-то двух женщин и мужчину. Они утверждали, что бежали из Риги, никаких документов у них не оказалось. Себрис допросил их. Но его старания оказались тщетными, никаких сведений он не получил. При допросе женщин сильно изуродовали, и Себрис обеих собственноручно пристрелил, а мужчину отправил в вентспилсское гестапо.

На этом, однако, неприятности Себриса не кончились. Недалеко от Ужавы немецкая зенитная батарея сбила советский самолет. Самолет упал в лес, где-то в районе Алсунги. Немецкие наблюдатели видели, как из самолета с парашютами выпрыгнули два летчика. Себрису поручили разыскать летчиков и доставить их в Вентспилс. Однако он нашел лишь обломки самолета и два парашюта, а летчиков и след простыл, лишь по некоторым приметам было видно, что, по крайней мере, один из них ранен.

Летчиков, для поддержания престижа банды, во что бы то ни стало надо было найти. Были две возможности. Либо летчики встретились с партизанами, либо скрывались у местных жителей. Себрис был уверен в последнем и объявил тревогу.

У Терандского моста, где был один из постоянных постов банды, Вилиса задержали, но вскоре освободили, обругав за то, что шляется без дела по дорогам.

Вилис без помех добрался до взморья.

По мокрому песку он медленно брел в сторону Юркалне. Времени достаточно, торопиться некуда. Не дойдет сегодня, так дойдет завтра.

Море было почти одного цвета с небом — свинцово-серое. Только гребни волн белели пеной, а впадины между ними временами отливали зеленью. Волны были не очень большие, но они кидались на берег сурово и яростно. В соснах на дюнах стоял сплошной гул. Вначале Вилис прислушивался к сдержанному волнению моря, но затем привык к нему и продолжал думать о своем. Он решил: если найдет какую-нибудь лодку, то в баптистский сарай уже не вернется. В Сарнаты пускай ходит кто хочет. Ему все это осточертело. Какие-то «доктора», какие-то господчики черт знает что затевают, а ты ходи. Еду тоже нерегулярно доставляют. И какую? Почти все время он ест всухомятку. Только когда приходит в Сарнаты за сведениями, его кормят супом. Точно дворника, помогшего барыне переставить мебель. Разве он нищий какой-нибудь? Разве не может он сам заработать себе на хлеб? Переберется на тот берег, тогда найдет себе хоть какую-нибудь работу. Если не в другом месте, то подастся опять на торфяные болота или пойдет в горные леса. Все равно жизнь покорежена. Лейнасар обойдется и без него. У того свои цели, свои стремления. Может, в самом деле выслужится. Пускай выслуживается! Ему, Вилису, не жаль!

А если лодки не будет? Он и тогда не вернется. Уйдет от моря в глубь страны. Там впереди фронт. Призрак, от которого они бежали на Готланд. Может быть, призрак этот вовсе не так страшен?.. А что, если перебраться на ту сторону?..

Вилиса смутили собственные дерзкие мысли. Он встал, улыбнулся и пошел дальше. Как же теперь выглядит Рига? Сильно ли разрушили ее немцы, отступая? Может, так же, как Елгаву? Нет, Рига — не Елгава. Разрушить Ригу не так легко. Наверно, люди там теперь работают и хлопочут точно так же, как раньше. Может, и для него нашлось бы к чему руку приложить. Если не в Ригу, то можно отправиться в Апе. Отец с матерью ждут его. Ждали весною, ждали все лето, ждали осенью. Он, конечно, редко думает о них, у него свои заботы. Но они не забывают его. Все равно он частица их жизни, хоть и не живет дома. Отец, правда, не показывает этого. Он, скрывая свои чувства, ходит сердитый. Зато мать очень часто смотрит из молодого яблоневого сада на дорогу. Особенно когда идет к колодцу. Тогда она подходит к самой дороге. Поставит ведра на тропинку, защитит ладонью близорукие глаза и смотрит. Так, в свои приезды из Риги он не раз заставал мать — она дожидалась его. Тогда она встречала его с пирогами, с молоком, с натопленной баней. Но когда она дождется его теперь? Когда?

Жалость смешалась с досадой, и Вилис ускорил шаг. Нельзя предаваться размышлениям! Нельзя! Все равно ничего не придумаешь. Он тоже должен стараться быть таким, как все, которые ждут лодок. Должен стараться, не думать.

Вдруг раздался выстрел. Еще один. Затем короткая автоматная очередь.

Вилис остановился. Неподалеку от дюн виднелась купа голых деревьев, среди них — крыши нескольких построек. Это была одинокая рыбацкая усадьба. Стреляют, видимо, перепившиеся немцы. Вилис решил вернуться, пройти дюнами в лес и незаметно миновать усадьбу. Не к чему лезть немцам прямо в лапы. День и так начался неудачно — перебранкой с бездельниками Себриса.

Но вот со стороны усадьбы, перекрывая гул моря, долетел протяжный, полный отчаяния крик женщины.

Вилис бегом бросился вперед. Задыхаясь, он взбежал на дюны, миновал несколько яблонь. Он даже не почувствовал, как склонившиеся к земле ветви царапнули его по лицу. У погреба он остановился и пришел в себя. Прижался к прохладной, сложенной из валунов стене. Отсюда был виден весь двор. Вилис понял, что происходит. На лбу у него выступили капли холодного пота.

Посреди двора, неподалеку от жилого дома, толклись семь вооруженных мужчин в немецких мундирах. Один из них был в штатской фуражке. Люди эти были точно такие же, как те, которые задержали его сегодня утром. Ясно было, что тут орудовал истребительный отряд Себриса. Среди этих семерых был и сам Себрис. Вилис хоть никогда и не видел его, но догадался, что это Себрис. Щеголевато одетый, рукава, несмотря на осенний ветер, засучены, шапка лихо сдвинута набекрень, ростом он был на голову выше остальных. Рука с пистолетом упиралась в бок.

Перед домом лежали тела двух застреленных, один из них — в порванной рубашке, другой — в комбинезоне летчика. Это были они, исчезнувшие советские летчики. В этой одинокой рыбацкой усадьбе они нашли приют. А себрисовские головорезы выследили их.

В десяти шагах от расстрелянных летчиков ничком лежала женщина. Ее крики Вилис услышал на берегу. Она лежала тихо и неподвижно. Видимо, пуля Себриса поразила ее на бегу. Вилис понял, кому она кинулась на помощь. Перед домом стоял плечистый мужчина в грубой рыбацкой фуфайке и закатанных резиновых сапогах. К нему, уткнувшись головой в фуфайку, прижалась вздрагивающая девочка лет десяти, в тоненькой ситцевой юбчонке, с посиневшими от холода босыми ножками. Рыбак обнял одной рукой девочку и расширенными глазами смотрел вперед, мимо бандитов. Казалось, он не видел творящегося здесь, а смотрел куда-то очень-очень далеко.

Себрис, слегка переваливаясь с ноги на ногу, достал из кармана сигарету и сунул ее в рот. Чья-то услужливая рука щелкнула зажигалкой и поднесла к сигарете огонь. Главарь бандитов глубоко затянулся, выпустил носом дым и губами толкнул сигарету в угол рта.

— Ну, продажная коммунистическая душа, сколько у тебя еще красных спрятано?

Рыбак даже не шелохнулся. Глаза его все еще смотрели вдаль.

— Говори, гад!

— Покайся перед смертью, а то на небо не попадешь! — пытался один из бандитов отличиться перед начальником.

Рыбак вдруг встрепенулся и пронзил Себриса полным ненависти взглядом.

— Хорошо, я скажу! Пощады я не прошу. Ее скоро придется просить вам! Слушайте, что делается за лесами. От расплаты вам все равно не уйти. Вы надеетесь спастись за морем, вместе со всем этим сбродом. Может, кое-кому из вас это удастся. Но рано или поздно настанет и ваш черед, если не тут, то на том берегу. И вы подохнете, проклятые народом, как бездомные псы!

Себрис выплюнул сигарету и поднял пистолет.

— Хватит языком трепать! Можешь еще спасти себя и своего ублюдка, если укажешь берлогу партизан.

Рыбак еще выше поднял голову:

— Проклятье убийцам! Да здравствует Советская Латвия!

Себрис прищурил левый глаз и, прицелившись, выстрелил три раза подряд. Рыбак, падая, оттолкнул девочку, и она ударилась о стену дома. Закрыв лицо ладошками, девочка свернулась калачиком; один из бандитов поднял автомат.

— Оставь! Я сам! — прошипел Себрис, и дуло его пистолета скользнуло вниз, нащупывая цель.

В этот миг Вилис бросился к девочке. Он ничего не видел вокруг себя, кроме вздрагивающего от рыданий клубка.

— Звери! Звери! — прокричал Вилис на бегу и опустился на колени перед ребенком. Выстрела он не услышал, только ощутил тяжелый удар в спину, ниже плеча. Еще какой-то миг лицо его чувствовало прикосновение остуженной осенними ветрами земли.

Вилис Кронкалн никуда не уехал. Он остался.

Лейнасар проснулся в сумерках осеннего утра. Мрак в углах церкви уже поредел. Было холодно и неуютно. Он потянулся и протяжно зевнул.

— При даме зевать неприлично, — сказал рядом женский голос.

«Черт подери! Валентина еще здесь». Лейнасар спрятал под одеяло потные, давно немытые ноги и лениво повернулся к Валентине. Она, уже совсем одетая, стояла у окна.

— Ведь вы сказали, что уйдете рано утром, еще затемно?

— Решила подождать, пока вы проснетесь.

— Чтоб сказать что-нибудь нежное или передать забытое приказание Доктора?

— Приказаний Доктора я не забываю.

— Значит, опять пойдут упреки?

— Нет, хочу только высказать свое мнение.

— Какое?

— Что мужчины слабее женщин.

— Если надо, нарубить дров, тогда мужчина сильнее, а об остальном вполне убедительно сказано автором «Декамерона» в сравнении о курах и петухе.

— Еще могу добавить, что из вас получится плохой разведчик, у вас нет памяти на лица.

— Этого не может быть!

— Нет, это так.

— Можете доказать?

— Могу.

— Докажите.

— Вы помните, где мы встретились с вами впервые?

— В Гриниеках, когда вы отлупили ксендза.

— Нет.

— В таком случае не помню.

— А кто принес вам рацию на квартиру на улице Дартас?

— Какая-то девчонка.

— Этой девчонкой была я.

— В самом деле? Значит, вы не показались мне тогда интересной. Наверно, не успели еще сделать карьеру у Доктора. От успеха у начальства женщины хорошеют.

— Не становитесь нахальным.

— Зато я не забуду вас теперь.

— Как раз наоборот. Как только я оставлю этот дом, вы забудете все. Никогда мы не знали друг друга, не были вдвоем и вообще не было этой ночи. Если вы это не учтете, то узнаете Валентину с другой стороны. И это вовсе не в ваших интересах.

— Мне грозит участь ксендза?

— Нет, то, что было с ксендзом, — пустяк.

— О-о!..

— Я не шучу. А теперь слушайте. Сегодня в четыре часа за вами придет машина, и вы переберетесь в другое место. Фронт недалеко, эфир полон шумов, так что пеленгация затруднена, но все же не имеет смысла торчать слишком долго на одном месте и без нужды рисковать.

— Я не боюсь.

— Не воображайте. Вами рисковать можно, если только рядом с вашей ничтожной личностью уместно это громкое слово. Нельзя рисковать связями, и поэтому вы уедете отсюда.

— Куда?

— В Юркалне.

— Как мне дать знать об этом Герцогу и Вилису?

— Герцог от Доктора направится прямо в Юркалне, а Вилису Кронкалну уже ни к чему знать что-нибудь.

— Почему?

— Вилиса Кронкална вчера застрелили партизаны.

Не обернувшись, уполномоченная Гинтера вышла вон.

По дороге в Юркалне Лейнасар узнал правду. Шофер рассказал. Только предупредил: не проговоритесь. Если у Лейнасара зайдет с кем-нибудь разговор об этом, пускай держится официальной версии. Застрелили красные партизаны, и баста. А то Себрис шутить не любит.

Весть о смерти Вилиса вызвала у Лейнасара странное чувство. Он не воспринимал это как утрату. Его снова и снова одолевало недовольство всем миром. Все так нелепо. Но Вилис рано или поздно должен был нехорошо кончить. Он все больше и больше отклонялся от избранного пути. И куда бы это привело его? Разумеется, только навлек бы беду на себя и на него, Лейнасара. Смерть Вилиса, пускай она и страшно нелепа, все-таки убережет его, Лейнасара, от неожиданностей в будущем.

На мгновение в нем шевельнулось и другое чувство: значит, он теперь остался один, один-единственный из всех, надеявшихся весною достичь за морем берега далеких надежд. Такого берега, наверно, вовсе и нет. Чем дальше развиваются события, тем дальше ускользает этот воображаемый берег. Вилис все-таки остался здесь? Да, остался. Значит, весенняя поездка для Вилиса была напрасной. А для него? Какому черту это известно?

И почему эта гусыня явилась к нему как раз вчера? Сразу после того, как застрелили Вилиса? Присмотреться к нему? Проверить его настроения? Наверное, нет, а то он заметил бы что-нибудь. Или ей просто некуда было деваться?

В Юркалне каждый жил своей маленькой жизнью, с одной-единственной целью — убежать, удрать. Судьбою других никто не интересовался.

В последнее время Юркалне превратился в главный «порт», из которого отплывали в Швецию. Место это было удобно тем, что здесь хозяйничали отряд Себриса и подкупленные литовцы. Немцы вот уже месяц не появлялись. Несколько усадеб почти вплотную прилегали к морю — не бросались так в глаза лодки и толпившиеся вокруг них люди.

До самой середины ноября в Юркалне приходили лодки из Швеции. «Бамбали», «Малые Лацисы» и все остальные усадьбы были полны народу. В Юркалне находились связные из многих дальних усадеб. Как только появлялась какая-нибудь лодка, они сообщали об этом своим. Сеть связи простиралась на 20—30 километров.

В штабе Доктора Юркалне называли «Детским садом».

Точно как в Гриниеках и других местах, юркалнские рыбаки конкурировали с Доктором. Гинтер распоряжался посадкой пассажиров на «официальные» лодки, которые циркулировали по ориентирам радиосвязи. Он пытался подчинить своему контролю и те рыбацкие лодки, которые действовали на свой страх и риск. Шла тайная, безмолвная борьба, в которой обычно брали верх рыбаки. Они водили за нос уполномоченных Доктора — себрисовских бандитов. Тайком собирали золото и драгоценности, тайком назначали место отплытия, тайком грузились и уезжали. Все же нередко себрисовским молодчикам удавалось блокировать лодки рыбаков и посадить на них хоть часть пассажиров Доктора.

На первых порах Лейнасар поселился в «Бамбалях». В Юркалнской сутолоке, не многим отличавшейся от гриниекской, поддерживать регулярную связь было трудно. Лейнасар целыми днями слонялся без дела. Спасаясь от холодного ветра, он кутался в немецкий армейский плащ, присланный ему после неоднократных жалоб Карнитисом.

Однажды под вечер у берега появилась большая моторная лодка Парейзниеков. В сущности это был небольшой катер. Отец и сын Парейзниеки были наиболее ловкими из рыбаков, промышлявших переправой на другой берег. Парейзниеки яростнее остальных сопротивлялись гинтеровским ограничениям. Дело дошло до того, что молодой Парейзниек однажды швырнул в море себрисовского бандита, пытавшегося загрузить всю лодку людьми Доктора. Парейзниеку пришлось немало заплатить, чтобы откупиться от неприятных последствий. Юркалнцы с нетерпением ждали «парохода» Парейзниеков. Беда была только в том, что Парейзниеки курсировали очень нерегулярно. Все зависело от того, за какое время отец и сын спустят в Швеции полученные от пассажиров деньги. Раньше они домой не возвращались.

Как только подходил и бросал якорь «пароход» Парейзниеков, вдоль берега начинали сновать лодки местных рыбаков — Трумера, Осиса, Бамбалиса и Кузмура, переправлявших пассажиров на катер. Собирались и любопытные — местные подростки. Сегодня вечером наконец должна была решиться судьба булочницы Рейхман. Уже дважды она пыталась забраться на палубу «парохода», но безуспешно. Молодой Парейзниек уже сказал, чтобы она убиралась, но у старого сердце оказалось более жалостливым, и он согласился еще раз попытать счастье.

Сопровождаемая юркалнскими мальчишками и поддерживаемая своим тщедушным супругом, из «Бамбалей» выплыла матушка Рейхман. Старый Парейзниек утверждал, что в ней килограммов сто девяносто — двести, не меньше. Возможно, он преувеличивал, но по своему объему мамаша Рейхман не уступала маленькой сельской баньке.

Ей одной оставили лодку Осиса и дали в помощь троих мужчин, вооруженных канатом и специально сконструированным для этой цели сиденьем из досок. Слегка покачиваясь на небольших волнах, лодка с матушкой Рейхман подошла к «пароходу» Парейзниеков.

Лейнасар наблюдал. Уже стало прохладно, а посадка все продолжалась. Казалось, что вот-вот историческое событие свершится и булочница окажется на катере. Однако считать так было преждевременно. Лебедка медленно поднимала на борт сидевшую на доске, обмотанную канатами пассажирку. Но вдруг ноги ее уткнулись в борт, задрались кверху, и матушка Рейхман с криком кувыркнулась назад. Хорошо, что Осис и еще кто-то подхватили ее, и она отделалась легкими ушибами. Теперь лопнуло терпение и у Парейзниека-старшего.

Он махнул рукой, вернул булочнику половину платы за переезд, оставил другую половину себе — за хлопоты и честность.

Сама матушка Рейхман не очень горевала. Только пыхтела и отдувалась, приговаривая:

— Боженька не хочет, боженька не хочет, против воли боженьки и пытаться нечего.

Так матушке Рейхман не довелось увидеть Швеции, и когда она через некоторое время впервые пригласила гостей — по случаю назначения мужа мастером в одну из крупных рижских кондитерских, — то, улыбаясь во все лицо, говорила:

— Хорошо, что у меня тогда ноги зацепились и я свалилась назад в лодку Осиса.

Лейнасар увидел в дюнах какого-то мужчину средних лет. Незнакомец торопливо развел костер. Затем он опалил полуобщипанную курицу. Человек этот в страшной спешке готовил себе харчи в дорогу. Курица досталась ему нелепым образом. К берегу он подъехал на телеге, и как раз в тот момент, когда Парейзниек распродавал последние места.

Как только прибывший заключил сделку с Парейзниеком, словно из-под земли вырос хозяин усадьбы «Малые Лацисы». Он и сам уже подумывал, на какой лодке податься на другой берег, но, будучи истым кулаком, все еще прибирал к рукам добро отъезжающих. И теперь он, прищурив левый глаз, правым косился на лошадь. Наметанный глаз скользнул по лоснящейся спине, задержался немного на пружинистых бедрах и остановился на тонких бабках. «Такой лошадке только на ипподроме бегать», — подумал хозяин «Малых Лацисов».

Жадный взгляд рыбака заметил и владелец лошади. Он протянул в его сторону ярко раскрашенное кнутовище и сказал:

— Покупай, хозяин, лошадь.

Рыбак еще раз обвел взглядом лошадь.

— На кой черт ее покупать, все равно тут оставишь. С собой на посудину не возьмешь. Парейзниек даже велосипеда не берет.

Отъезжающий понимал свое положение.

— Ну, тогда хотя бы курицу дай, я в спешке ничего не взял с собой поесть.

— Курицу?

— Ну да, курицу! Думаешь, такая лошадь курицы не стоит?

— Кто говорит, что не стоит? Только цена всегда от места и времени зависит. — Хозяин «Малых Лацисов», оглядевшись вокруг, увидел, что к ним приближается Бамбалис. Это решило дело в пользу владельца лошади. — Ну ладно, курицу я даю. — Затем он повернулся в сторону дома и крикнул: — Эй, Кристина, неси курицу! — а сам поспешил ухватиться за вожжи. В это время из обломанного сиреневого куста, переваливаясь, вышла утка. Она была до того откормлена, что еле двигалась. При этом она давала такой крен, что, казалось, вот-вот опрокинется набок.

Приезжий, посмотрев на утку, ощутил во рту вкус тушеной капусты.

— Послушай, хозяин, получай лошадь вместе с повозкой, а мне утку отдай.

— Утку?

— Да, утку.

— Эту?

— Эту самую.

— Не пойдет.

— Почему не пойдет?

— Потому что это утка, а мы о курице договаривались.

— Так, по-твоему, лошадь утки не стоит?

— Это опять же как посмотреть.

Беженец проглотил слюну и махнул рукой. Утка проковыляла с дюн, а из дома «Малых Лацисов» уже бежала хозяйка с зарезанной курицей. Очевидно, тут все уже было продумано заранее.

Да, в «Детском саду» всякое случалось.

В Юркалне находились и уполномоченные Доктора. Они собирали заявки и руководили подготовкой к отплытию. Лодок приходило очень мало. Все труднее становилось агентам Доктора удовлетворять желающих. К самому Доктору пробивались только наиболее энергичные. Местонахождение Доктора держалось в строжайшей тайне, к тому же он сравнительно часто менял его. Когда Лейнасар перебрался из ужавской баптистской церкви в Юркалне, Гинтер жил в Вентспилсе, а вскоре опять переехал в лесничество.

Чтобы избавиться об бесконечных просителей и без помех переправлять своих друзей и знакомых (люди поговаривали, что за места на лодке перепадало не одним уполномоченным), Гинтер прибегал к хитрости. Он никому не отказывал окончательно. Только сетовал на длинный список желающих и непреодолимые трудности. Потом все же обещал записать просителя в какую-нибудь ближнюю очередь. И записывал. Но тут же оказывалось, что у просителя есть жена, а иногда и дети. Тогда Доктор изображал на своем мышином лице несчастную улыбку и разводил руками.

— Ну, всех сразу никак нельзя. Есть только одно свободное место. Если хочешь вместе с семьей, то запишем тебя в другую, более позднюю очередь.

Для многих эта более поздняя очередь никогда и не подходила. Со временем хитрость Доктора все же разгадали, и беженцы по всему побережью начали роптать. Кто-то грозился «показать этому паразиту черта», но «паразит» стал жить еще замкнутее и для простых смертных был почти недосягаем.

В Юркалне Лейнасар и Герцог прожили недолго. Вскоре Доктор перебросил рации и радистов на одинокий крестьянский хутор, километрах в двадцати от берега. Тут к Герцогу и Лейнасару присоединился еще какой-то радист — Густав Яунзем. На самом деле это был дезертировавший из легиона Бергманис. Рацию обслуживали Герцог и Яунзем, а связь с берегом поддерживал Лейнасар. Почти ежедневно он отмахивал по сорок километров. Вначале ему было очень трудно, но потом он привык. По дороге он заходил в усадьбу сембского лесника. Тут его кормили чем-нибудь горячим.

Лейнасар шагал к берегу и обратно. Каждый день — к берегу и обратно. Точно машина. Вначале стояла грязь, потом земля замерзла, и шаги его гулко гудели. В Сембах он съедал суп и шагал дальше. За такой длинный путь человек мог бы очень многое передумать, но Лейнасар ни о чем не думал. Изодрались ботинки, порвался немецкий армейский плащ, дорожная клюка продырявила добытые в Сембах перчатки. Лейнасар ни о чем не думал. Даже Вилиса он вспоминал все реже и реже. Вначале он, правда, еще вспоминал его, потому что, по сути дела, выполнял его обязанности. Вилис все время был связным. Не погибни он так нелепо, этот дальний путь мерял бы не Лейнасар, а Вилис. Проклятая нелепость!

Проклятая нелепость! И это было все.

Привольная жизнь в «Детском саду» закончилась в середине ноября. Это совпало с разгромом «курелисовцев». 14 ноября к «Стиклам» подошли немецкие танки. Курелис капитулировал, и в тот же вечер Себрис срочно дал знать об этом Доктору. Последовал приказ всем активным работникам исчезнуть и какое-то время нигде не появляться. На несколько дней прекратил свои переходы и Лейнасар.

Благодаря этим предосторожностям ни в Юркалне, ни в Вентспилсе никаких обысков не было. Себрис еще пользовался доверием. Но все же среди латышских охранных отрядов разместили небольшие группы немцев. Литовцев расформировали и заменили власовцами.

Встречать и провожать лодки становилось все труднее. К тому же во второй половине ноября очень уменьшились возможности выезда из «Курземского котла». Почти прекратились рейсы рыбаков-одиночек. Их не столько пугала охрана побережья, сколько приближение фронта. Кроме того, опасности таились и в осенней погоде. И хотя осень 1944 года была не особенно ветреной, спокойная серая волна сменялась внезапным штормом, бушевавшим по нескольку дней подряд. И потом, никто не мог поручиться, что навигация скоро не прекратится вовсе. Она могла затянуться до января, но и могла вдруг кончиться раньше. А что тогда? Всю осень перевозили других, а когда самим удирать придется, так топай по льду. Поэтому, рыбаки, перевозившие беженцев, по одному исчезали в направлении Готланда и обратно уже не возвращались. Золота они понабрали на много лет, так что незачем было рисковать.

В деятельности ЛЦС наступил и финансовый кризис.

В конце ноября после нескольких дней интенсивной радиосвязи Гинтер созвал в усадьбе «Бамбали» заседание руководителей ЛЦС. Из крупных деятелей почти никого уже не осталось. Присутствовали: сам Доктор, Валдманис, Карнитис, юбочник Паэгле, Тирлаук и еще несколько вентспилсцев. На заседании Гинтер сообщил, что ЛЦС испытывает денежные затруднения, и поэтому ни он, ни лица, действующие непосредственно в Швеции, не могут впредь обеспечить ни лодок, ни ремонта их, ни нефти.

Все выслушали это сообщение в мрачном молчании. Один Тирлаук не мог молчать. Видимо, опять хватил лишнего. Он встал и, тыча кривым грязным пальцем в Гинтера, полез в ссору.

— Стало быть, нет больше денег?

— Нет, — спокойно ответил Гинтер.

— У вас-то, может, и нет, а откуда вам известно, что у наших в Швеции тоже нет? Насколько я знаю, у них там денег куры не клюют.

— И там нет денег. Могу показать радиограммы.

— Вон что! В таком случае я хотел бы знать, кто прикарманил все деньги?

— Какие деньги?

— Зачем вы притворяетесь? Позвольте в таком случае напомнить вам. Давно ли Салнайс получил от комитета помощи военным беженцам пятьдесят тысяч шведских крон на перевозку прибалтийских военных беженцев в Швецию? Этот факт известен всем присутствующим.

— Известен, известен, — проворчал Карнитис.

— Ладно. Но известно ли, что для получения этих денег и реализации определенных целей создан особый фонд и назначено правление фонда?

— Известно, — опять пытался успокоить разгорячившегося оппонента Карнитис.

— Прекрасно! А кто вошел в правление этого фонда?

— Личности тут не имеют значения, — вставил Гинтер, догадываясь, что разговор этот грозит новыми неприятностями.

— Имеют! Только эти личности и могли разворовать деньги!

— Я попросил бы!.. — вскочил Гинтер.

— И я попросил бы! В правление фонда пробрались сам Салнайс и, заметьте себе, господа, его супруга, затем Феликс Циелен, генерал Вернер Тепфер и Леон Силинь. Знаете, господа, единственный из всей этой компании, о ком я могу сказать, что он не вор, — это мой друг Силинь, но я, честное слово, все-таки не советовал бы вам одалживать ему часы. Ну, теперь вам, господа, ясно, кто украл эти пятьдесят тысяч крон?

Гинтер снова вскочил:

— На официальном заседании я такие глупости допускать не могу!

— Тогда незачем болтать, что денег нет!

— Я попрошу вас оставить заседание!

— А я попрошу не рассказывать мне небылиц!

Карнитис еще раз попытался спасти положение:

— Видимо, тут какое-то недоразумение. Господин Тирлаук не принял во внимание, какой размах за последние месяцы приняли перевозки. Кроме того, господин Тирлаук не представляет себе, во что каждая такая перевозка обходится.

— Я все принимаю во внимание и все представляю себе. Сколько бы эти перевозки ни стоили, но пятьдесят тысяч крон на них все равно истратить нельзя было. Это ясно. А украсть денег можно столько, что и печатать их не успеешь. Вот где собака зарыта!

Карнитису надоела роль примирителя, и он уже не вмешивался. Он и сам понимал, что немало денег ушло на сторону. Карнитис очень хорошо знал, что расходы в основном покрывались совсем другими инстанциями, которые субсидировали перевозки беженцев через шведско-латышский комитет помощи. Не исключено, что и на имя самого Гинтера в Стокгольме лежит какая-то часть этих 50 000 крон. Откуда знать? Во всяком случае, от фонда этого неважно попахивало, Тирлаука нюх не обманывал.

Своими откровенными выступлениями Тирлаук сорвал собрание. Ни о чем не договорившись, участники заседания разошлись. Но Тирлаук был наказан. Его не взяли ни на одну из тех немногих лодок, которые еще уходили в Швецию осенью, зимой и весной, до самой капитуляции. Похождения Тирлаука в Латвии продолжались еще довольно долго и после окончания войны.

Эти обстоятельства, как и события на подступившем вплотную фронте, все пагубнее отражались на настроении тех, кто жаждал отправиться в дальнюю дорогу. Общим настроением заразился и Лейнасар. Он думал: не пора ли снова начать борьбу за место в лодке. К этому его побудил еще один случай.

Однажды Лейнасар опять обедал в доме лесника в Сембах. Накануне там зарезали барашка, и Лейнасар наслаждался супом из свежей баранины. Наелся и обленился. В комнате было уютно и тепло. Он обогрел промокшие в снежной жиже ноги. К стеклам окон липли мокрые комья снега, они, словно нехотя, медленно ползли вниз. Комната казалась особенно уютной. Лейнасару пора было идти, но не хотелось вставать из-за стола. С лежанки соскочила кошка и, горбясь, медленно пошла к нему. Лейнасар посадил кошку к себе на мокрые колени, она брезгливо поморщилась и спрыгнула на пол. Сидевшие напротив девушки громко рассмеялись.

— Иди, киска, к нам, — поманила кошку дочка Минтаута Чаксте Айя. Кошка послушно уселась к девушке на колени.

— Почему кошка вас боится? — лукаво спросила Бирута Каче.

— Разве не знаешь, что кошки сердитых боятся? — ответила третья девушка, дочка мирового судьи Турка.

— А вы почему меня не боитесь? — спросил Лейнасар.

— Мы не кошки, — сказала гордая, избалованная Айя.

«Вы самые настоящие кошки», — подумал Лейнасар, но промолчал. Все же было приятно сидеть в тепле, в обществе этих молодых, прилично одетых девушек и предаваться сытой лености. Какого черта он полезет в эту слякоть, лучше посидит в тепле и поболтает с девчонками. К дьяволу этого Доктора вместе с его шпионскими сведениями!

Лейнасар, быть может, еще долго наслаждался бы уютом Сембов, но вбежала хозяйка:

— Немцы окружают дом!

Лейнасар подошел к окну, отодвинул занавеску. Перед молодым леском маячило несколько серых фигур. Бежать в лес поздно.

«Проклятые кошки!» — негодовал Лейнасар. Если его тут застанут в таком сомнительном виде, то ему несдобровать. Лейнасар растерялся, но «кошки» оказались умнее и сообразительнее.

— Попробуем спрятать вас на чердаке! — воскликнула Бирута. — Живо!

Девушки потащили Лейнасара на забитый разным хламом чердак, пытаясь в полумраке где-нибудь спрятать его. В углу они увидели старую колыбель.

— Залезайте, — крикнула Бирута, — мы укроем вас так, что никто не найдет!

Это было легче сказать, чем сделать. Даже изогнувшись в три погибели, Лейнасар не мог влезть в колыбель. Но иногда возможно и невозможное. В других условиях Лейнасар ни за что не повторил бы этого, если бы даже ему помогали не трое девчат, а дюжина здоровенных парней.

Девушки накидали на колыбель всякую рухлядь, мотовило, часть ткацкого станка и старые запыленные бутылки. Лейнасар остался один. Постепенно все тело его онемело, и он почти ничего не ощущал. Только как-то особенно обострился слух. Он слышал шаги, голоса, слышал, как передвигали стулья. Это тянулось долго, стало скучно. Наконец чердачная лестница заскрипела под чьей-то-тяжестью. Лейнасар затаив дыхание прислушивался. Долго-долго все было тихо. Лейнасар понял, что кто-то стоит на лестнице и оттуда оглядывает чердак. Затем Лейнасар скорее догадался, чем увидел, что по чердаку медленно зашарил широкий ищущий луч света. Остановился на колыбели. Немного задержался на ней и заскользил дальше.

Луч погас. Еще минута тишины. Затем стукнула крышка люка, и снова лестница заскрипела. Опять снизу донеслись громкие голоса. Прогрохотала наружная дверь, и в доме наступила полная тишина. Лейнасар понял, что ему и на этот раз удалось спастись.

Выбраться из колыбели своими силами он не мог. Его вытащили девушки. Прошло какое-то время, пока ожили онемевшие ноги и руки и он без посторонней помощи мог спуститься вниз. Девчонки чувствовали себя героинями. Лейнасару было досадно. В таком настроении он и ушел.

В дороге чувство досады росло. Хватит! Нечего тут прозябать. Хватит прислуживать другим, довольствоваться тем, что тебе подбросят, и не иметь ничего, кроме рубахи, которая на тебе. Игра начинает становиться опасной. С каждым днем опаснее. А те, ради которых он рискует, на которых работает, те сидят на напиханных всяким добром мешках и набитых до отказа чемоданах. Хватит! Он этим господам не подчиняется. Он служит другим начальникам, настоящим начальникам, задание которых он уже давно выполнил.

В тот же вечер Лейнасар отправил в штаб Доктора донесение, что кончает свою работу и требует, чтобы его немедленно, на первой же лодке, переправили в Швецию.

Он и в самом деле перестал выполнять обязанности связного, жил в «Детском саду» и ждал лодки.

От Доктора ответа не пришло. Тогда Лейнасар через Паэгле пригрозил, что пожалуется шведскому начальству разведывательной службы в Стокгольме. Доктор ответил, что Лейнасар зачислен в пассажиры первой же лодки, которая прибудет из Швеции.

Но его обманули. В начале декабря пришла и ушла лодка. Ему даже не дали знать об этом. Лейнасар отправил Доктору протест. Тогда ему сказали, что следующую лодку ждут в середине декабря, пускай следит сам.

Начиная с десятого декабря Лейнасар днем отсыпался в «Бамбалях», а по ночам ждал лодку. Паэгле подтвердил, что лодка будет, только пускай Лейнасар не пропустит ее. Каждую ночь Лейнасар, дрожа в дюнах от холода, наблюдал, как землю постепенно застилает снежный покров и как все тяжелее и тяжелее рокочет море, словно ему стало труднее катить к берегу волны.

Наступила зима.

Однажды в Юркалне пришел Герцог. Он видел самого Доктора. Лодка будет. Но уедет ли на ней и Лейнасар, сомнительно. Собираются перевозить золото лиепайского банка и группу финансистов во главе с каким-то господином Круминем. У этих людей большие связи в иностранных финансовых кругах. Обещали добыть новые средства, ЛЦС опять сможет расширить работу по вывозке беженцев.

Лейнасар сказал, что он этого господина Круминя вместе с его золотом вышвырнет в море. Герцог пожелал ему удачи и ушел.

В середине декабря в Юркалне появился юбочник Паэгле с желтым портфелем и остался там. Лейнасар сразу понял, что Паэгле тоже собирается уезжать. Паэгле, правда, сказал, что он только должен встретить лодку. Лейнасару пока было вполне достаточно и этого. Он решил держаться около Паэгле, уж тогда он лодку не проворонит. Тот тоже был не против. В первый вечер, как только стемнело, они отправились в дюны, залегли в одном из многих окопчиков и через рукава пальто направляли в море световые, сигналы. После этого они так всматривались в море и так хотелось увидеть какой-нибудь огонек, что им даже мерещилось, будто с моря кто-то отвечает на их сигналы. Но это был оптический обман, результат нервного напряжения.

В следующий вечер, когда они с Паэгле опять лежали в дюнах и мигали электрическим фонариком, в ночном мраке вдруг послышался рокот автомобильных моторов. В нескольких шагах от окопчика прошли два грузовика. В кузове первой машины чернели силуэты штатских, на второй — автоматчиков.

— Может быть, фрицы? — шепнул Лейнасар.

— Трудно сказать, думаю, что нет, — тихо ответил Паэгле.

Машины где-то остановились, раздался хриплый голос:

— Слезай! Слезай!

— Себрисовские ребята, — сказал Паэгле.

— А на другой машине господин Круминь с золотом лиепайского банка, — добавил Лейнасар.

— Наверное.

— Надо попытаться договориться, а то они оставят нас на берегу.

— Попытаемся.

Лейнасар и Паэгле на ощупь двинулись в ту сторону, где заглох шум автомобильных моторов.

— Стой! Кто идет?

— Уполномоченный Доктора, Паэгле. Встречать лодку.

— Встречай и не болтайся тут.

Паэгле с Лейнасаром вошли в охраняемую Себрисом зону, залегли и снова стали сигнализировать. На этот раз уже с большей верой в успех: не стали бы люди Себриса без основания рисковать золотом.

Не прошло и двух часов, как в море замигали огни. Когда с берега ответили, море опять погрузилось в полный мрак. Люди засуетились. Слева, у самого берега, раздались всплески весел. Видимо, своевременно предупредили и рыбаков.

— Что золото делает! — проворчал Лейнасар.

— Нечего мешкать, — ответил Паэгле, и оба двинулись к берегу.

Но им преградили дорогу два вооруженных человека.

— Куда претесь! Назад!

— У нас есть разрешение Доктора сесть на эту лодку, — настаивал Паэгле, как можно внушительнее размахивая желтым портфелем, составлявшим весь багаж обоих.

Лейнасар понял, что никуда их не пустят, прежде чем на лодку не переправят похищенное золото. Он сел на землю, прислонясь спиной к сосне, не заметив в досаде и ярости, что забыл застегнуть свое потрепанное пальто. Мокрые снежинки ложились на костюм и сразу таяли. Паэгле сидел молча, втянув голову в воротник.

Из грузовой машины вылезли несколько человек с чемоданами и узлами. Под охраной автоматчиков они медленно побрели с дюн и исчезли в темноте.

— Видел, какие чемоданы? Думаешь, это все золото? — спросил Паэгле.

— Глупости! Они под видом золота и рояли с собой увезут.

На берегу раздавались голоса. Сверкнул глазок фонарика.

— Поаккуратней с огнем! — резко крикнул кто-то в дюнах.

Подошла еще какая-то автомашина. Навстречу ей побежали автоматчики.

— Потише, это, наверно, начальник с Доктором, — бросил вслед тот же голос, что велел быть поаккуратней с огнем.

Легковая машина остановилась.

— Все в порядке, господин Круминь уже садится в лодку.

Из машины вышли двое.

— Доктор с Себрисом, — сказал Паэгле и рысцой кинулся к ним.

— Господин Доктор, господин Доктор! — закричал Паэгле. — Это я, встречающий лодку — Паэгле!

«Еще уедут без меня», — заволновался Лейнасар. Усталость и апатию словно рукой сняло. Надеяться на то, что Паэгле, выпросив у Доктора разрешение, вернется в дюны, нельзя было. Тут человек человеку волк. Лейнасар побежал за Паэгле.

— Куда бежишь? Не можешь подождать? — проворчал тот, когда Лейнасар наткнулся на него.

— Лучше уладить сразу.

На первой лодке заканчивали погрузку. Себрис указал на другую лодку. Она покачивалась на черных волнах чуть правее. Где-то дальше раздавался плеск еще третьих весел.

Лодка стояла довольно далеко от берега.

— Поближе нельзя? — спросил Лейнасар.

— Это тебе не аэроплан, — проворчали в ответ с лодки.

— А как же сесть? — Лейнасар очень хорошо понимал, как сесть, но ему не хотелось лезть в воду.

— Снимай штаны и полезай в воду.

Паэгле с Лейнасаром вздрогнули. Ледяная вода обожгла им пятки. Чем ближе они подходили к лодке, тем сильней их пробирал леденящий холод. Волны тоже как будто становились больше. Паэгле с Лейнасаром наконец забрались в лодку.

Рыбак сказал:

— Ничего, ничего, это хорошо ревматизм лечит.

Ждать пришлось долго. Паэгле трясся, стуча зубами. Рыбак спокойно сосал зажатую в ладонь трубку. Потом и ему надоело ждать.

— Поживей собраться не могут, я и поужинать не успел.

В море опять трижды сверкнул огонек, что означало: господин Круминь уже на моторной лодке. В дюнах пробудилась жизнь. Со всех концов посыпались люди. Их уже никто не останавливал. Даже подгоняли.

Раздавались всплески воды, визг женщин, ругань мужчин. Вскоре лодка была набита до отказа.

— Хватит! Отчаливаю! — крикнул рыбак и налег на весла.

В третий раз Лейнасар покидал этот берег. Но теперь все было иначе. Лейнасар чувствовал себя опустошенным и надтреснутым, как брошенная капустная бочка.

Лейнасар устроился поближе к мотору, где было теплее. Паэгле, не желая тащить с собой портфель, подал его Лейнасару, чтоб тот положил себе под голову. В портфеле ничего не было такого, чего нельзя доверить другому. Паэгле точно выполнил условие Доктора: никакого багажа, только никакого багажа!

Лейнасар быстро согрелся и уснул. Проснулся он только на второй день. Одежда почти совсем высохла. Он достал из кармана завалявшийся кусок хлеба, нехотя съел его и повернулся на другой бок. Под вечер его разбудили громкие голоса. Лейнасар вышел на палубу. Первое, что ему бросилось в глаза, — это огромная елка, освещенная яркими электрическими лампочками. Готланд был совсем близко. Шведы готовились к празднику рождества.

Да, уже было 20 декабря. 1944 год был на исходе.

А в Курземе тем временем события развивались так, как и на всех фронтах Отечественной войны.

В последнюю декаду декабря центр борьбы находился в Венгрии и Чехословакии. На других фронтах шли бои местного значения.

Такие же бои «местного значения» шли и в «Курземском котле». И все-таки они были весьма упорными, даже ожесточенными. Окруженный враг, как загнанный волк, дрался не на жизнь, а на смерть.

Бои в Курземе затянулись до мая 1945 года, до самого дня капитуляции.

За непрерывно пылающей и грохочущей дугой фронта латышская буржуазия разыграла несколько позорных трагикомедий. Такой трагикомедией была и вся деятельность ЛЦС и его трусливое бегство за границу.

Были и настоящие комедии. Особенно смешной оказалась так называемая комедия «Потсдамского правительства». Она началась в декабре 1944 года, но занавес в последнем действии был опущен только в апреле 1945 года.

В декабре 1944 года, когда поражение Германии ни у кого не вызывало сомнения, генерал Бангерский и генеральный директор Данкер решили, что можно наконец достать из огня каштаны, на которых так глупо обожгли себе руки представители ЛЦС и «курелисовцы». Теперь это можно было сделать умно и без риска, с разрешения и благословения того же германского фашистского правительства.

О вмешательстве и поддержке Англии и других западноевропейских капиталистических государств (на что в кругах ЛЦС только тайно надеялись) теперь надо было заговорить открыто, как об одном из средств борьбы против Красной Армии, в интересах великой Германии. С особым эффектом это можно было осуществить именно в «Курземском котле».

Оставалось только убедить руководящих государственных деятелей Германии, что в Латвии, то есть в «Курземском котле», необходимо создать «латвийское правительство», которое могло бы стать предметом раздора между Англией и Советским Союзом. Если это правительство обратится за поддержкой к Англии, та сразу же выступит в его защиту. Видные государственные деятели фашистской Германии во глазе с самим Гитлером надеялись, что Англия и другие западноевропейские государства не допустят полной победы Советского Союза. В декабре 1944 года бывшие генеральные директоры во главе с Данкером донесли имперскому министру Розенбергу, что «самоуправления», действующие в Латвии как вспомогательные учреждения германских гражданских властей, в новой ситуации, возникшей после падения Риги, ничем больше не могут помочь ни латышам, ни великой Германии. Было бы целесообразно создать новый орган с функциями представительства и правительства латышского народа.

В связи с этим бывшие генеральные директоры рекомендовали: созвать под руководством первого генерального директора О. Данкера Латышский национальный совет (ЛНС), который, в свою очередь, образовал бы Латышский национальный комитет (ЛНК) с правами, которыми пользуется правительство в чужой, но союзной стране.

ЛНС выдвинул бы президента ЛНК, который, в свою очередь, назначил бы остальных членов комитета.

ЛНС комплектовался бы на корпорационных началах из представителей легиона, членов самоуправления и других верных великой Германии организаций. Разумеется, что предварительно состав ЛНС должен быть утвержден германским правительством. В виде образца могли бы послужить румыны, болгары, французы.

Утопающий и за соломинку хватается. Германские правящие круги пошли на этот трюк.

7 февраля имперский министр Розенберг поручил генеральному директору Данкеру представить список лиц, которые должны были бы войти в состав ЛНС.

Вначале решили создание такого правительства осуществить в Дрездене, а затем избрали для этого Потсдам.

Приглашение на Потсдамское совещание разослал телеграф германского министерства внутренних дел. Были также приглашены литовские и эстонские представители.

Помимо официально состоящих на германской службе предателей народа из Курземе в Потсдам доставили на самолетах двух «представителей» — Галдиня и Анцана.

Торжественное создание «латвийского правительства» состоялось 20 февраля. В церемонии участвовали и представители дружественных Германии государств.

Заседание открыл Данкер и объявил о создании ЛНС. Затем он сообщил, что на должность председателя ЛНК он может назвать только одну кандидатуру — генерала Бангерского. Он предложил избрать Бангерского аккламацией.

8 зале раздались выкрики и возгласы. Это и было избрание аккламацией. Аккламация, как известно, означает принятие или непринятие предложения не путем подсчета голосов, а выкриками присутствующих.

Таким образом было создано «латвийское правительство», или же Латышский национальный комитет (ЛНК), с генералом Бангерским в качестве президента правительства.

Новоиспеченный президент произнес торжественную политическую речь.

В это время Советская Армия уже вышла на Одер и находилась не более чем в 80 километрах от Берлина.

Но Бангерский остался глух к гулу орудий и продолжал читать свою декларацию:

После этой декларации последовало сообщение Бангерского о том, что будет заключен договор о военном сотрудничестве с великой Германией и создана таможенная уния.

Персональный состав правительства полностью известен еще не был. Были только сформулированы посты — президент назывался генералом, затем следовали генеральный секретарь, генеральный контролер, генеральный прокурор и т. д.

Сам Гиммлер сердечно поздравил ЛНК:

В тот же день новоявленное Потсдамское «латвийское правительство» начало ждать признания де-факто и де-юре со стороны других государств. Оно дождалось всего лишь одного признания — от Японии. Но уже через несколько часов японский посол в Берлине кусал себе локти, досадуя на свою оплошность. Оказалось, что германская печать квалифицировала ЛНК лишь как беженскую организацию.

Но подлинная начинка пирога обнаружилась не сразу. Она оказалась такой горькой, что даже старая лиса Бангерский расплакался.

В начале марта Бангерский со свитой прибыл в Курземе и сразу отдал приказ латышскому легиону:

Этого было достаточно, чтобы генерала Бангерского «вызвали в имение» и выпороли по всем правилам, точно как в те времена, когда немецкие бароны вызывали в имение латышских крестьян.

Гиммлер своим личным уполномоченным назначил в Курземе генерала СС Беренда. Тот заявил Бангерскому, что одна из его, Беренда, функций — это быть советником при самоуправленческой организации ЛНК.

— Да разве… да разве… вы не считаете меня главой правительства? — заикаясь, спросил Бангерский Беренда.

Беренд не хотел сразить его наповал. Пускай птичка немного помучается.

— Простите, но имперский министр Гиммлер, которого я представляю, во всех телеграммах говорит о ЛНК только как о латвийском самоуправлении, а не о правительстве самостоятельной Латвии.

Бангерский понял: его околпачили. Оставшись один, он разрыдался, оплакивая свое безвременно погибшее президентство.

12 марта Бангерский созвал свой «кабинет» и произнес длинную мутную речь. Понятной была только одна фраза: «Вы больше не являетесь правительством Латвийского государства».

14 марта 1945 года Бангерский вместе с Берендом прибыли в штаб командира 6-го корпуса генерала Крегера, который в то время стоял в Струтеле. Они договорились, что Крегер освободит полковника Осиса от обязанностей командира 2-го полка и что тот станет офицером связи между Берендом и Бангерским. Это давало Осису возможность болтаться по тылу «Курземского котла». Осис по большей части находился в Лиепае. Здесь, как и в Вентспилсе, собрались авантюристы разных мастей. Только тут их было больше. Если в район Вентспилса устремлялись в основном те, кто хотел попасть в Швецию, то лиепайские авантюристы и предатели надеялись на Германию и на возможность в последнюю минуту удрать вместе с фрицами в фатерланд. Здесь тоже питали иллюзии, что в конце концов все счастливо завершится высадкой английского десанта. Особенно пышным цветом расцвела эта иллюзия во время потсдамской комедии. Когда в середине марта уже было, ясно, что вся потсдамская затея провалилась, и стало известно, что Бангерский от стыда и позора плакал искренними слезами, лиепайские националисты решили, что немцы попросту не хотят, чтобы английский десант нашел на месте «латвийское правительство». Поэтому надо было махнуть рукой на Бангерского и орудовать самим. Главными политиками сепаратистов стали полковник Осис и Артур Кродер.

Осис был типичным солдафоном и политикой занялся от скуки. Артур Кродер, напротив, считал себя опытным, прожженным политиком. С апреля 1919 года Кродер был участником многих сомнительных комбинаций. После путча Андриева Ниедры Кродер, долго раздираемый колебаниями, решил переметнуться к Ульманису. Это тогда обеспечило ему праздную жизнь на все время существования буржуазной Латвии. Он также лучше кого-либо помнил, какую роль в политических событиях того времени сыграла английская поддержка. Поэтому он так смело спекулировал на повторении событий 1919 года.

Артур Кродер и Осис нашли многих сторонников. 28 апреля на проспекте Курмаяс, на какой-то частной квартире, состоялось организационное заседание «народного совета» Курземе, на котором был избран глава «временного правительства». Присутствовали полковник Осис, бывший генеральный директор сельского хозяйства, а также бывший член ЛЦС агроном Андерсон, капитаны Булле и Скребер, полковник-лейтенант Коцинь и генеральный прокурор Звейниек.

С «исчерпывающим» докладом о международном положении выступил Кродер. Он «анализировал» положение США на мировом рынке, особенно в Китае и на Дальнем Востоке вообще. «Там интересам Америки всегда угрожала Россия. Поэтому Америка не допустит укрепления России после войны. То же самое следует сказать об Англии». У него имеются верные и секретные сведения. Они безошибочно свидетельствуют о том, что конфликт между Россией и англосаксонскими странами созрел для взрыва, как пороховая бочка, к которой поднесена горящая спичка. А спичка к пороховой бочке, несомненно, уже поднесена, и все присутствующие господа должны отдать себе отчет в том, что им теперь следует делать.

За столь глубокомысленный доклад Кродера наградили аплодисментами.

Собрание единогласно сформулировало текущие задачи. Прежде всего надо добиться, чтобы красные не заняли слишком быстро Курземе. Это, конечно, было труднее всего, и тут, в основном, оставалось уповать на помощь господа бога. Во-вторых, следует установить связи с западными союзниками. Для этого надо создать курземский «народный совет» и назначить главу «временного правительства». Председателем учреждаемого «народного совета» избрали профессора «божьих наук» А. Фрейя. На посту главы «временного правительства» Кродер выдвинул кандидатуру Осиса. Осиса избрали. После этого Кродер ожидал, что Осис не останется в долгу и выдвинет его своим заместителем. Однако Осис отплатил неблагодарностью. Он считал Кродера фигляром и предложил избрать своим заместителем Андерсона. Кродер, правда, сжимая в кармане кулаки, но все же проголосовал вместе с остальными за Андерсона.

— Осис глупее, чем я думал, — сердился Кродер, возвращаясь домой.

«Народный совет» надеялись сформировать из остатков разных прозябавших в Лиепае буржуазных организаций. Каждая из них должна была дать по одному или два представителя.

Установили также день учредительного заседания «народного совета» — 1 мая. В этот день немецкая фашистская верхушка собралась созвать конгресс верных ей профессиональных союзов. По идее Андерсона, конгресс профсоюзов надо было использовать для первого собрания «народного совета». Конгресс профсоюзов собирался в Лиепайской опере, а заседание «народного совета» должно было состояться после этого на улице Апшу, 3.

27 апреля, за день до сборища этой жалкой кучки буржуазных скоморохов, Советское Информбюро опубликовало приказ о том, что «войска Первого Украинского фронта и союзные англо-американские войска ударом с востока и запада раскололи фронт германских войск и 25 апреля в 13 часов 30 минут соединились в центре Германии, в районе города Торгау. Этим самым германские войска, находящиеся в Северной Германии, были отрезаны от германских войск в южных районах».

В ознаменование одержанной победы и отмечая это историческое событие 17 апреля в 19 часов столица нашей Родины Москва салютовала двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати четырех орудий…

Назначенное заседание «народного совета» не состоялось. 30 апреля до обеда немцы объявили, что из-за ожидаемого воздушного налета конгресс профессиональных союзов первого мая не состоится.

Осис, Андерсон, Кродер, Фрей все же не хотели сдаваться. Министерские должности были совсем близко. Нельзя было так сразу отказаться от них. Этим проходимцам, в конце концов, никакие массы не были нужны. И Андерсон принялся обзванивать по телефону разные преданные немцам организации, прося «утвердить» и «уполномочить».

После нескольких телефонных разговоров Осис и Кродер решили, что воля «народа» уже выслушана и можно приступить к действиям.

На заседании 3 мая, в котором участвовали и некоторые представители ЛНК, Осис сообщил список министров. Министрами стали Андерсон, Коцинь, Буллис, Звейниек, Стипниек, Скребер, Кларк и Артур Кродер. Все-таки и Кродер! Хоть министром.

Двумя днями позже — 5 мая в 17 часов — на том же проспекте Курмаяс новоиспеченное «временное правительство» собралось на торжественное заседание и провозгласило «восстановление» Латвии.

В тот же день Осис и Андерсон отправились к главнокомандующему германскими войсками в Курземе генерал-полковнику Хилперту, чтобы выпросить его благословения для нового правительства.

Хилперт недвусмысленно ответил:

— Я о таких вещах и слышать не хочу, и будем считать, что разговор этот не состоялся. Как командующий фронтом я не потерплю какого-либо выступления, которое в какой-то мере могло бы ослабить фронт… Если все-таки еще что-нибудь произойдет, я вас всех, мои господа, прикажу повесить.

Такая перспектива никого не прельщала, и поэтому уже 6 мая часть нового «кабинета министров» воспользовалась представившейся возможностью и удрала в Германию. Один из отъезжавших так и сказал Осису:

— Хлебец пригорел, нечего с ним возиться!

Осис разъярился и закричал:

— Ну и дряни! Кто хочет, пускай едет! Я никуда не поеду!

8 мая Осис все же передумал и рысцой взбежал по трапу; он успокоился только тогда, когда пароход вышел в открытое море.

Германия капитулировала. Всякие политиканствующие подонки, считавшие, что после разгрома Германии разразится новая война между Советским Союзом и западноевропейскими капиталистическими странами во главе с Америкой, просчитались. Добиться того, чтобы армия какого-либо государства подняла оружие против советского народа и Советской Армии, в создавшейся исторической обстановке было совершенно невозможно. Это понимали все лидеры империализма. Их планы рухнули. Рухнули и планы буржуазных националистов в Латвии. Они хотели с помощью англичан и американцев сесть на шею латышскому народу, как сделали это в 1919 году. Но, к их несчастью, история не повторилась.

8 мая в Берлине был подписан акт о капитуляции. В первом пункте этого акта говорится, что нижеподписавшиеся, выступая от имени германского верховного командования, согласны на безоговорочную капитуляцию всех вооруженных сухопутных, морских и воздушных сил, как и всех сил, находящихся в настоящее время под германским командованием, перед Верховным командованием Советской Армии и одновременно перед Верховным командованием союзных экспедиционных сил.

По второму пункту акта, который уточнял время капитуляции, германское верховное командование немедленно отдавало приказ всем командующим германских сухопутных, морских и воздушных сил и командующим всех тех сил, которые в то время находились под германским командованием, прекратить военные действия 8 мая 1945 года в 23.00 по среднеевропейскому времени, остаться на местах, на которых будут находиться в это время, и полностью разоружиться, передав все оружие и военное имущество местным союзным командующим или назначенным ими офицерам.

Этим была решена и судьба «Курземского котла».

Началась паника. Те, кому казалось, что они должны бежать, ибо приближается час расплаты, мчались в приморские центры, чтобы найти какое-нибудь судно. Возможности были: немцы больше не чинили никаких препятствий. В Лиепае, Вентспилсе и в других рыбацких пунктах в море вышли все суда, все крупные моторные лодки. Все зависело только от того, успеешь или не успеешь.

Гинтер со своим штабом эвакуировался 8 мая сравнительно спокойно. Все было предусмотрено заблаговременно. Начальник о себе позаботился. Он без помех прибыл в Швецию.

Регулярные части германской армии, в том числе и латышский легион, сложили оружие в установленный актом капитуляции час. Массы разоруженных солдат и офицеров потоками текли в пункты сосредоточения. Только самые отъявленные головорезы, игнорируя капитуляцию, вооруженные до зубов, уходили в курземские леса, образуя там банды, которые еще много лет терроризировали мирное население. Но их уничтожение было только вопросом времени.

9 мая народ праздновал День Победы.

Наступила великая пора созидательного труда.

Одиннадцатая глава ВИСЕЛИЧНАЯ КОМЕДИЯ

Когда Лейнасар 20 декабря 1944 года увидел на острове Готланд сверкающую яркими огнями рождественскую елку, им овладело приятное изнеможение. Он, словно путник, проделавший далекий, трудный путь, получил наконец возможность присесть и отдохнуть. Опять настал его час! Он победил! Теперь он будет вознагражден за все! За исколотые в вентспилсском лесу ноги, за миску супа в пасторской бане, за прозябание в дюнах, за бессмысленные поездки в Данциг, за изодранную одежду, за дырявую обувь, даже за то, что он должен был любить любовницу Гинтера… За все! Теперь не будет торфяного болота со Змеем. Теперь у Лейнасара другой опыт.

Лодка медленно подплывала к земле. Елка была хорошим предзнаменованием. Но размышления Лейнасара прервал чей-то вопрос:

— Где портфель?

— Какой портфель?

— Если вы немедленно не отдадите портфель, вас же закуют в кандалы! — кричал низкорослый человек.

— По шее не хотите?

— Сюда! Сюда! Это он украл бриллианты! — визжал человек, протягивая руки и, видимо, собираясь схватить Лейнасара за ворот.

Лейнасар слегка замахнулся и ударил его кулаком в подбородок. Человечек, пошатываясь, попятился назад и упал на палубу.

Лейнасара окружили любопытные. От толпы отделились двое верзил и подошли вплотную к Лейнасару. Он бросил взгляд за борт, на серые волны, прикидывая, доплыть ли ему до берега. Было ясно, что его собираются искупать. Но предварительно он мог согреться в короткой потасовке.

— Почему вы деретесь? — спросил один.

— Мир без драки не может существовать, — отрубил Лейнасар.

— Послушайте, прежде чем мы прикончим вас, давайте поговорим разумно, — сказал другой, у которого на обрюзглом лице вместо носа был будто прилеплен кривой красный огурец.

«Что этому дурню от меня надо?» — подумал Лейнасар.

— Вы спали около мотора?

— Спал.

— Под головой у вас был желтый кожаный портфель.

— Был.

— Ну вот! — снова завизжал побитый человечек.

— Заткнись, а то и от меня получишь. Это был ваш портфель?

— Нет.

— Чей же?

— Не ваше дело.

— А может, все-таки мое? У нас пропал портфель с бриллиантами и другими ценностями.

— Что за бриллианты?

— Депонированные в лиепайском банке драгоценности, которые господин Круминь должен передать официальным шведским учреждениям.

Теперь Лейнасар понял: он связался с круминьской компанией похитителей золота.

— В том портфеле, который лежал у меня под головой, драгоценностей, по крайней мере ваших драгоценностей, не было.

— Где теперь портфель?

Положение спас Паэгле. Он протиснулся сквозь толпу и протянул вперед свой желтый портфель.

— Вот этот портфель.

Тип с красным огурцом вместо носа взял портфель, тщательно осмотрел его и вернул:

— Не тот. Ищите еще!

Но ничего так и не нашли. Лодка подошла к берегу.

Лейнасар узнал подробности этой истории. У круминьской компании в самом деле стащили желтый портфель с бриллиантами и другими драгоценностями. Говорили разное. Одни утверждали, что портфель украл сам Круминь, не желавший ни с кем делить добычу. Другие подозревали родственника Доктора — Гуго Гинтера, якобы стащившего драгоценности по заданию Доктора. Во всяком случае, драгоценностей не нашли. Никого это особенно не взволновало — каждый хватал что мог. Когда Лейнасар позже узнал, что Гуго Гинтер купил в окрестностях Стокгольма дачу, он поверил в последнюю версию.

На Готланде никто, кроме береговой охраны, встречать приезжих не вышел. Ни один местный житель. Ни одна приветливая рука не поднесла кружки горячего кофе, как тогда, когда Лейнасар со студентами впервые вступил на этот берег.

Приезжих поместили в пустой школе (были рождественские каникулы). В классах на полу лежали набитые соломой бумажные тюфяки, покрытые бумажными одеялами. В некоторых классах были сооружены своеобразные стеллажи, разделенные бумажными перегородками. Они предназначались для семей. Лейнасара и Паэгле, поселили в общем помещении.

Не успели приезжие как следует разместиться, как явились и встречающие — корпус армии спасения; тощие, не первой молодости женщины, дряблые старухи. Были среди них и миловидные девицы. Незаметно для старух они охотно кокетничали с приезжими молодыми людьми. Юбочнику Паэгле опять повезло: девицы прямо липли к нему. От этого какая-то польза была и Лейнасару: он не смотрел на «мешки с костями», а поглядывал на бойких девиц, которым явно не шли повязанные красными лентами акушерские чепчики, наглухо застегнутые жакеты. Не ради веры в бога и не от хорошей жизни, конечно, они, так уродовали свою молодость, решили Паэгле и Лейнасар. И они не ошиблись. Через несколько дней Паэгле шепнул Лейнасару, что девицы вообще-то очень сговорчивы, только побаиваются своих старух и длинного майора, единственного в корпусе мужчины. Это был долговязый, невероятно худой человек лет пятидесяти, затянутый в тесную форму армии спасения. На длинной и тонкой шее с трудом держался покрытый одной кожей череп, отчего казалось, что майор все время кому-то кивает — голова его непрерывно опускалась и поднималась, как у клюющей птицы. О его высоком начальственном положении свидетельствовали блестящие нашивки.

Майор ничего не делал, только стоял, прислонясь к какой-нибудь стене, кивая головой и лишь изредка прохаживался по помещениям. Видимо, так он следил за тем, чтобы все было в порядке.

Женщины, напротив, были очень деятельны. Раздавали булочки, печенье, черную дрику, кусочки мыла и цветные картинки с изображением Христа, опирающегося на длинный, изогнутый вверх посох и держащего в руках агнца.

— Агнец этот — мы, а Христос — майор, которому тоже давно пора на тот свет. Он спасет нас, — объяснял Паэгле Лейнасару содержание картинки.

Когда прибывшие кое-как устроились, закусили булочками и помылись в школьной умывальне, их позвали обедать. На обед подали блюдо, которого Лейнасар еще никогда не ел. Это был кровяной пудинг с клюквой. В первый день он показался вкусным, во второй и третий — вполне съедобным, но к концу недели стоило лишь посмотреть на этот пудинг, как начинало подташнивать.

За все время своего пребывания в готландской школе Лейнасар два раза на дню ел кровяной пудинг с клюквой и раз в день «бутерброд» — ломоть хлеба, намазанный смесью маргарина и сыра.

Паэгле, которому кровяной пудинг первому испортил желудок, уже на третий день сказал:

— Не верю, что они делают этот пудинг из свиной крови. Неужели в Швеции так много свиней?

— А кто тебе сказал, что они делают его из свиной крови?

— Не говори этого, а то меня еще больше мутит.

— Дареному коню в зубы не смотрят.

— А ты заметил, что в учительскую носят?

— Меня не интересует, что едят учителя.

— Глупец! Какие там учителя? Там круминьская компания со своим золотом заперлась.

— Будет у тебя золото, тоже сможешь есть что угодно, а пока скажи спасибо за кровяной пудинг с клюквой.

Такие разговоры начались поздней. В первый день все были очень довольны кровяным пудингом.

После обеда обитателей школы собирали в актовом зале. Солдаты армии спасения рассаживались в первых рядах, а за ними — приезжие. На возвышении, похожем на небольшую сцену, устраивался оркестр армии спасения со струнными и духовыми инструментами и огромным барабаном. В оркестре играли одни мужчины, за исключением совершенно седой и очень серьезной пожилой дамы — скрипачки.

Майор становился у стены рядом со сценой и, надев пенсне, читал по книжке текст. После этого очень весело, с барабанным грохотом, вступал оркестр, и все пели.

Песни в ритме марша, некоторые даже в ритме вальса или фокстрота очень ободряли, порою даже веселили.

— Такие молитвы мне нравятся, — смеялся Паэгле.

— Да, неплохо, — соглашался Лейнасар.

Пели по-немецки и по-шведски.

Молебны-концерты совершались ежедневно после обеда. Однажды майор упрекнул приезжих в том, что они недостаточно энергично поют. Но им трудно было разобрать шведские и немецкие слова. Паэгле нашел выход. Он собрал вокруг себя ребят, и они грянули во все глотки вместе с оркестром. Майор был особенно доволен, когда из угла, где сидели ребята Паэгле, молодцевато прозвучала латышская народная песня. Он заулыбался во все лицо и, счастливый, еще чаще закивал головой.

Так проходили день за днем.

На второй день рождества, когда беженцы собрались в актовом зале вокруг богато убранной елки, все удивились, не увидев ни оркестра армии спасения, ни самой армии. Все в недоумении ждали чего-то особенного и тихо перешептывались. Никто даже не заметил, как вдруг на сцене появился плотный человек с грубым, заметно раскрасневшимся лицом. В зале наступила тишина.

— Здравствуйте, спасшиеся земляки! — закричал толстяк осипшим голосом.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сдержанно ответили ему.

— Может быть, не все еще знают, кто я такой? — продолжал кричать человек со сцены.

— Никто не знает!

— Я пастор из Латвии, слуга господа бога и сына его Иисуса Христа, пастор Янис Свикис.

— Здорово, здорово, Янис! — раздалось в зале.

— Как только я узнал, что из львиной пасти опять спаслись земляки мои, я на крыльях ветра прилетел сюда!

— К чему такая спешка?

— Что? К чему спешка? — Свикис расслышал реплику. — Потому что меня, мои спасенные братья и сестры во Христе, заботят ваши души. Бог повелел мне явиться, и вот я стою перед вами.

— Нас тут каждый день целая армия спасает.

— Армия спасения? Да разве предки ваши, проливавшие свой пот на лугах и равнинах нашей святой родины, исповедовали веру армии спасения? Они были нашей родной, лютеранской веры. Этого мы не смеем забывать и здесь. А то мы можем ступить на гибельный путь и сгинуть. Да здравствует святая лютеранская вера!

— Да здравствует, да здравствует…

— Ну так, друга мои во Христе, перейдем к молитве, ибо только на нее мы можем уповать в этот горестный, полный испытаний час.

Свикис начал богослужение. Видимо, для вдохновения он дважды прошелся вокруг сцены, затем встал посередине, сложил молитвенно ладони и воздел руки.

— Встанем, дорогие други во Христе!

Все встали, иные — с готовностью, иные — нехотя. Когда Свикис увидел, что его приказание выполнено, он жалобным голосом сказал:

— Объединимся в общем проклятии.

После этого он, все еще воздевая к небу руки, опустился посреди сцены на колени. Кое-кто из женщин и стариков, вдохновленные пастором, последовали его примеру. Затем Свикис начал свое проклятие:

— Именем бога отца, бога сына, бога святого духа, да будет проклято святейшими проклятиями все то адово исчадие, которое выгнало нас из нашей дорогой отчизны, которую мы опять назовем своей родной только тогда, когда вернем себе то, что потеряли, — наше добро, наши церкви и все, нужное плоти и душе. Аминь!

Наступила тишина. Кое-кто вздохнул.

— Вот посмотришь, он за этот цирк еще платить заставит, — шепнул Лейнасару Паэгле.

Так и было. Покончив с торжественным проклятием, Свикис поднялся с колен, смахнул с них пыль и перешел к проповеди на тему: «Держи то, что у тебя есть, чтобы никто не отнял у тебя твоего венца». После этого он спел «Будь милостив», и на этом богослужение окончилось. Свикис жалобным голосом изрек:

— А теперь, дорогие други мои во Христе, возблагодарим господа за небесную росу и пожертвуем на тех агнцев, которым живется еще хуже, чем нам.

Он вытащил из кармана брюк потрепанную кепку и, спустившись с возвышения, протянул ее стоявшей поблизости женщине:

— Милая сударыня, не откажите помочь.

«Милая сударыня» не отказала и пошла по залу с шапкой. Свикис вернулся на сцену и оттуда стал внимательно следить за шапкой.

— У нас ведь нет шведских денег! — крикнул кто-то из последних рядов.

Свикис услышал это. Щеки его покраснели еще больше.

— Кто произнес эти греховные слова? Вы думаете, что господь не знает, что каждому из вас сразу по приезде выдали по одной кроне и двадцати эре?

— Нам на это надо жить целую неделю.

— А разве о вас не пекутся и не будут печься еще больше? Дающему господь воздаст сторицей.

Шапка путешествовала долго. Свикис терпеливо ждал. Когда «милая сударыня» вернула Свикису шапку, он, не стесняясь, там же, на сцене, пересыпал собранные монеты в карман и, запихнув в другой карман кепку, улыбаясь всем лицом, радостно воскликнул:

— Вот так, да благословит вас господь бог до следующего свидания, тогда мы снова помолимся господу, чтоб утолить наши жаждущие души его благодатной росой!

Когда Свикис выходил со двора школы, Паэгле и Лейнасар стояли у окна.

— Ты видишь, кепка эта у него только для того, чтобы монету собирать, — показал пальцем Паэгле.

Свикис был в добротном пальто с каракулевым воротником и в такой же высокой шапке.

— Надо быть осторожным, очень осторожным, — сказал Паэгле. — Тут, кажется, будут залезать в карман и с молитвой, и без нее…

Лейнасар, как только их поселили в школе, начал посылать Силиню в Стокгольм телеграммы. Ему охотно помогала любезная девица из армии спасения. Эре на телеграммы давали все, в надежде, что Силинь и комитет помогут им скорее уехать с Готланда на Большую землю и как-то устроиться.

Но Силинь и глаз не казал.

Только в самый канун Нового года Лейнасар заметил в учительской нервное оживление. Проникнуть туда было невозможно, двери всегда были заперты. Он решил быть начеку. Догадка его подтвердилась. Уже почти стемнело, когда на школьный двор въехала грузовая машина и из кабины выскочил Силинь. Вскоре на машину начали перетаскивать узлы с золотом.

Лейнасар бросился во двор и подбежал к Силиню. Последний изобразил на лице радость и удивление:

— Что? И ты перебрался сюда?.. Здорово, здорово…

Лейнасару одних приветствий было мало. Он сердито спросил, почему никто им не интересуется.

— Да я и не подозревал, что ты здесь, — оправдывался Силинь.

— Я каждый день посылал в комитет телеграммы.

— В комитет?

— Куда же еще?

— В том-то и дело, что я в комитете вот уже месяц как не был, все время в командировках. Сам понимаешь… — И Силинь провел ребром ладони по горлу, давая этим понять, как страшно он занят.

— Но теперь-то ты знаешь, что я тут?

— Шутишь?

— Так что же будет?

— Теперь все будет в порядке, сиди и жди кареты.

— Долго?

— Несколько дней — и все! — Силинь с торопливой небрежностью протянул Лейнасару большой палец вышитой национальным орнаментом рукавицы и снова занялся погрузкой, давая этим понять, что вопрос улажен и разговор окончен.

Несколько дней, о которых говорил Силинь, все же затянулись… Армия спасения на Новый год опять устроила елку, а Силинь все не появлялся. Все обитатели школы получили от комитета новогодние поздравления.

В день трех святых в школе опять орудовал Свикис, а Силиня словно и след простыл.

— Этот дьявол, наверно, раньше не явится, пока все лиепайское золото не спустит, — сердился Паэгле.

— А как ты думаешь, куда они золото денут? Может быть, и нам кое-что отломится? В конце концов, это ведь латвийское золото.

— Наивный человек! Об атом золоте никто и не пикнет. Настолько-то я жизнь знаю, — сказал Паэгле.

Только 15 января 1945 года пришло сообщение, что Лейнасар и Паэгле должны явиться на аэродром в Висбю, где для них резервированы места в стокгольмском самолете. К счастью, они, раздираемые нетерпением, приехали в Висбю заблаговременно. Их ожидало еще одно препятствие: они должны были пройти санитарный контроль. Но их признали здоровыми и пустили на самолет.

Они вовремя вырвались из лагеря. Спустя несколько, дней какой-то приезжий ребенок заболел дифтеритом. На несколько месяцев ввели карантин, и до самой весны в школе не возобновляли занятий, — ни один народ в мире так не боится бацилл, как шведы. Для них любая бацилла подобна чуме.

В шведско-латышском комитете помощи Силинь встретил их очень приветливо. Особенно Лейнасара. Называл героями.

Лейнасар сдержанно наблюдал за криво улыбающимся Силинем, и постепенно его начинали донимать сомнения. Любезность Силиня ничего хорошего не предвещала, и Лейнасар решил быть настороже. Трюки Змея больше не пройдут. Он, Лейнасар, свое получит!

Любезности кончились тем, что Силинь обоим выдал записки в пансион «АБЦ», где перед отъездом в Латвию Лейнасар с Вилисом Кронкалном устраивали свою прощальную попойку. Лейнасар получил сто двадцать крон, Паэгле — двадцать.

Паэгле поблагодарил и встал, собираясь уходить. Лейнасар остался.

— Мне нужно еще поговорить.

Кривая улыбка исчезла. Это означало, что предстоящий разговор с глазу на глаз никакого удовольствия Силиню не доставит.

Паэгле, справившись о дороге в пансион, ушел. Лейнасар развалился на стуле и ждал. Некоторое время молчал и Силинь. Но, не выдержав неловкого молчания, заговорил первым:

— Ты хотел поговорить со мною с глазу на глаз?

— А разве тебе нечего сказать мне?

— Особенно — нечего.

— Странно. Тогда скажу я.

— Пожалуйста.

— Нам следует сегодня продолжить разговор, начатый еще вместе с Вилисом…

Силинь сразу оживился.

— Да! Страшно нелепо получилось с Вилисом. Проклятые красные! Ничего не поделаешь — борьба требует жертв, так что не будем убиваться! Имя Вилиса Кронкална, павшего геройской смертью, золотыми буквами будет вписано в историю латышского народа.

Лейнасар насмешливо перебил патриотическую тираду Силиня.

— Брось ломать комедию. Думаю, что ты не хуже меня знаешь, кто его убил.

— Ну да… но… все-таки.

— Оставим Вилиса в покое. Его могила порастет травой, и никто не вспомнит о нем. А вот я, к твоему сожалению, вернулся живым.

— К чему такой тон?

— Я пока не вижу, чтобы выполнялись обещания, данные мне в этой же комнате.

Силинь рассердился:

— То, что тебе обещали, ты получишь.

— Я жду.

— Деньги ты уже получил.

— Несчастные сто двадцать крон?

— Сколько же ты хотел? Не забывай, что деньги тут очень, очень дороги, а для нас, латышей, они будут все дороже и дороже. Сто двадцать крон — большие деньги. Любой беженец был бы счастлив получить их. Но я обещаю, что ты получишь еще.

— Сколько?

— Трудно сказать, но, по крайней мере, столько же. И право жить в Стокгольме — как тебе обещали. И документы — как обещали.

— И это все?

— Чего же еще?

Лейнасар не знал, что ответить. Его охватило такое же мрачное настроение, как тогда, когда Змей проворно выбрался из столовой, оставив записку, что им ничего не полагается и что следует еще с них за питание и место в бараке. Снова его обманули! Снова одурачили!

— Да чего же ты все-таки хочешь? Не забывай, что и я ездил с вами, а мне и в голову не придет попросить за это что-нибудь. Я — патриот. Я это сделал для блага родины! Неужели ты совсем лишен патриотических чувств?

Лейнасар медленно поднял глаза и уставился на Силиня, на лице которого промелькнули едва заметное беспокойство и явное желание: скорей бы избавиться от этого назойливого собеседника. Лейнасар процедил сквозь зубы:

— Патриотизм кормит таких, как ты, как Доктор, а я за этот патриотизм не могу себе даже приличного пальто купить.

— Ладно, ладно, купишь себе пальто, обувь и перчатки. Эти расходы я тебе возмещу отдельно. Кроме того, в другой комнате, в углу, еще стоит твой чемодан, ты оставил его, когда уезжал. Там есть кое-какие вещички, они тебе пригодятся.

В комнате на самом деле хранился чемодан Лейнасара, приобретенный тут же, в Стокгольме, чтобы сложить вещи, которые нельзя было взять с собой: костюм, несколько смен белья, старые туфли и еще кое-что.

Силинь опять криво заулыбался. Это барахло, которое он не раз хотел вышвырнуть, очень хорошо спасало положение.

— Ну, ты доволен? Все образуется, старик. — Силинь поднялся на носках и дружески хлопнул Лейнасара по плечу.

Лейнасар чуть приподнял плечо, и рука Силиня расслабленно упала.

— Как мне увидеть доцента Зандберга?

Кривая улыбка снова исчезла.

— Зандберг? Зандберг… умер.

Лейнасар схватил Силиня за горло. Тот вырвался и отступил на шаг.

— Может быть, он и не умер, только работает в другом месте. Но официально он все-таки умер. Теперь мы поддерживаем связь с другим.

Лейнасар опустился на стул. Это был для него тяжелый удар. Силинь, в конце концов, был никто… дерьмо… Но Зандберг? Крупная карта Лейнасара, которую он берег все эти трудные месяцы для того, чтобы сорвать «банк»… Крупная карта оказалась жалкой девяткой… Зандберг «умер»…

Лейнасар горько усмехнулся. Один умирает по-настоящему, другой «умирает», когда ему нужно… А он, Лейнасар, всегда в проигрыше. Змеи, всюду одни Змеи!..

Лейнасар тяжело встал:

— Ладно, с кем же ты теперь связан?

Силинь взял телефонную книгу, толщиною в три Библии, раскрыл и ткнул пальцем в какую-то фамилию.

Лейнасар прочитал: «Д-р Гоф».

— Где его можно встретить?

— Там же.

Лейнасар взял чемодан и, не простившись, вышел.

На другое утро Лейнасар из пансиона «АБЦ» позвонил Гофу по телефону. Ответил спокойный голос по-шведски.

— Тут с вами говорит один латыш. Я хотел бы повидать вас, — сказал Лейнасар по-немецки.

Ему ответили на очень четком и хорошем немецком языке:

— Жду вас через сорок пять минут.

Лейнасар без труда нашел знакомую контору.

За столом доцента Зандберга сидел темноволосый человек маленького роста, некрепкого сложения, лет тридцати пяти. Он поднялся навстречу Лейнасару и встал рядом с письменным столом. Посетителя он принял не совсем официально. Они представились, пожали друг другу руки, затем сели. Состоялся краткий, но вежливый разговор.

Доцент Зандберг в самом деле «умер», и тут ничего нельзя было поделать. О связях Зандберга с латышами Гофу было известно только в общих чертах. Он в это дело еще не совсем вник. Ничего хорошего он не видит. Связь была очень нечеткой и непостоянной, задания выполнялись неточно, было много болтовни, которая, возможно, интересует самих латышей, но мало полезна для серьезного дела. То же продолжается и теперь. Он Лейнасару очень благодарен за работу, проделанную по заданию доцента, но о конкретных сообщениях ему ничего неизвестно.

— Нет ли хоть возможности уладить вопрос с документами? — просительно сказал Лейнасар. Он был сломлен и сдался.

Да, это можно, пускай подождет в соседней комнате. Даты? Даты он найдет сам.

Ровно пятнадцать минут Лейнасар просидел в соседней комнате, разглядывая в журнале ножки герлс из ревю. Затем к нему вышел тщательно причесанный юноша, поклонился и подал новенький паспорт. Все записи были абсолютно точны и выведены каллиграфическим почерком. Молодой человек проводил Лейнасара до дверей.

От удара, полученного на этот раз, Лейнасар так и не оправился. Более могучие силы, чем он, заботились о том, чтобы деревья не врастали в небо. Конец цепи, к которой он подключился, был слишком короток, и удлинить его нельзя было. По крайней мере — пока. Но пускай впредь никто не думает коснуться его кармана. Ни Свикис, ни другой.

Эта позиция удерживала Лейнасара от более тесного общения с остальными латышскими эмигрантами. Он угрюмо стоял в стороне от всех их дел и наблюдал за ними с иронической сдержанностью отшельника. Таких, как он, было довольно много. Это были те, которые в Швеции не попали в сливки общества. Всем ворочали те же сливки: интеллигенты, общественные и политические деятели, крупные предприниматели. В их глазах он и здесь оставался только «массой», с которой «сливки» считались постольку, поскольку им нужен был «народ». Он был «руководимым», а они — «руководителями». Те, кто руководил, непременно урывали что-нибудь и для себя. И он, Лейнасар, должен был смотреть в оба, чтобы не превратиться в дойную корову. Лейнасар убедился, что удержаться в таком положении очень-очень трудно. Искусство доения было доведено до виртуозности. Кепка Свикиса принимала такие разнообразные виды, обшивалась такими красочными национально-патриотическими лентами, что только очень озлобленные всем этим могли устоять перед ее натиском. Лейнасар понимал это и изо всех сил распалял в себе озлобление. У него и не было другого выхода, если только он не хотел остаться в дураках.

Вскоре Лейнасар убедился, как ничтожна брошенная ему Силинем подачка — сто двадцать крон. Приличный костюм стоил более двухсот крон, пальто еще больше. А белье и все остальное? Хуже всего дело обстояло с квартирой. За однокомнатную квартирку брали по сто двадцать — сто тридцать крон в месяц, за квартиру чуть получше — целых триста крон. Да, в самом деле, бог заботился о том, чтобы деревья не врастали в небо.

После напряженного и резкого разговора Силинь наконец подкинул Лейнасару еще сто двадцать крон. И это было все. А дальше изворачивайся как знаешь.

Ничего другого не оставалось, как изворачиваться.

Из пансиона «АБЦ» первым съехал Паэгле. Силинь заявил, что дольше одной недели комитет не будет оплачивать расходы по пансиону. Паэгле приняла к себе группа вентспилсских ребят, тоже никакого отношения к «сливкам» не имевшая. Они впятером снимали пустую комнату и спали вповалку на полу. Нашлось место и для Паэгле, и даже для Лейнасара. Хозяйка сердито покосилась на них, но, когда ей подкинули еще несколько крон, успокоилась.

Для эмигрантов было организовано специальное Бюро труда. Лейнасар ходил туда два раза в день, но безуспешно. Бюро выдавало и по нескольку эре в день, но прожить на это, конечно, было нельзя. Вскоре его лишили и этого, ибо он отказался мыть посуду в ресторанах «Нормы».

«Нормой» назывался концерн ресторанов, сеть которых раскинулась по всей Швеции. В одном только Стокгольме было двадцать ресторанов «Норма».

Лейнасар знал, что там мыло посуду немало господ и дам бывшего высшего круга, по крайней мере на первых порах эмиграции. Рабочий день был длинный, с десяти утра до десяти вечера, жалованье — одна крона и тридцать пять эре в час и возможность бесплатно поесть, в основном объедки, оставленные посетителями ресторана.

Кое-как можно было жить. Но Лейнасар твердо решил найти работу по специальности. А пока они жили семеро в одной комнате, спали вповалку на полу и, к ужасу хозяйки, там же регулярно играли в баскетбол. Мячом им служила шапка.

После безуспешных скитаний Лейнасару повезло. Его приняли на работу в электромеханическую мастерскую, изготовлявшую измерительные приборы.

Наконец он мог начать хоть и скучную, ничего не обещавшую, но все же нормальную жизнь. Он, в сущности, был в гораздо лучшем положении, чем большинство из «сливок», ибо те умели только болтать. Поэтому ему особенно надо было беречь от них карманы, беречь каждую заработанную крону. А охотников до чужих крон становилось все больше и больше.

Небольшая, но прилично оборудованная мастерская помещалась в первом этаже дома. С рабочего места Лейнасар видел оживленную, обсаженную деревьями площадь, слышал, как справа, по одной из главных стокгольмских улиц, грохотал трамвай. Слева можно было различить арки моста через шхеру. Прямо напротив — своеобразное здание ратуши из красного кирпича, с башней. Часы на башне били каждый час.

Вся мастерская занимала две комнаты. В меньшей работал какой-то эстонец. В другой — Лейнасар, радист Манголд, один швед, а иногда, сдельно, и еще один. Это и был весь наемный персонал.

В соседнем доме мастерская снимала еще одну комнатку. Тут находились вместе контора и конструкторское бюро. За письменным столом томилась молоденькая конторщица, а над чертежной доской гнул спину немецкий эмигрант, готовивший схемы.

Мастерская принадлежала двум компаньонам. Во всей Швеции навряд ли можно было сыскать еще двух человек со столь противоположными характерами. Первый — дипломированный инженер, главный руководитель предприятия, блондин высокого роста, всегда веселый, со всеми любезный. Его оптимизм не могли поколебать ни временное финансовые затруднения мастерской, ни многие и разные женщины, которые ни на час не оставляли его в покое, забрасывая письмами в маленьких красивых конвертиках и провожая его на работу и с работы. У Лейнасара создалось впечатление, что к инженеру льнут самые красивые женщины Стокгольма.

— Собрал вокруг себя настоящую картинную галерею, — говорил и Манголд.

Дипломированный инженер умел вносить во все хорошую, жизнерадостную, даже игривую атмосферу. Но в мастерской он бывал редко. А когда появлялся, то почти всегда сидел в конторе: принимал заказы или же помогал немцу справиться с какой-нибудь сложной схемой.

Компаньон, инженер-техник, торчал в мастерской с утра до поздней ночи. Он был невелик ростом и коренаст, с маленькой бритой головой, посаженной почти прямо на плечи, с рыжими усами на всегда озабоченном сморщенном лице. Инженер-техник был врожденным пессимистом, постоянно вздыхал и стонал. Всегда ему мерещилось банкротство и полное разорение, хотя для этого почти никогда не было основания. Между этими хозяевами все работники мастерской чувствовали себя, как между двумя жерновами. Дипломированный инженер требовал тщательной, красивой работы. Он все наказывал: не торопиться, не торопиться и еще раз не торопиться.

А для инженера-техника не было на свете ничего страшнее таких взглядов. Он был уверен, что стремительный темп в работе — единственное средство избежать банкротства.

— Если деталь готова и годится там, где она нужна, то какого черта еще обрабатывать ее напильником, шлифовать.

Работа в мастерской, выполнявшей довольно сложные заказы, Лейнасару понравилась. Тут были превосходные инструменты, хорошее оборудование, тут можно было показать себя. Лейнасар был стопроцентным сторонником стиля дипломированного инженера. Особенно после того как он выполнил свое первое самостоятельное задание. Стокгольмское радио заказало мастерской эталон тона ля для настройки рояля. Работу поручили Лейнасару, и он вложил в этот пустячок всю сноровку и ловкость своих рук.

Когда дипломированный инженер принимал работу, глаза его горели от восхищения.

— Вы, господин Лейнасар, можете работать в моем предприятии до самой своей смерти, и я хочу надеяться, что она придет только через много, много лет.

На другой день Лейнасар получил официальную благодарность фирмы и небольшую денежную премию.

Этого было достаточно, чтобы Лейнасар на вечные времена стал личным врагом второго компаньона. Тот начал следить за каждым его шагом, за каждым движением его руки, непрерывно ворчал и ныл. Каждый рабочий день кончался полным отчаяния заключением:

— Так мы работать не можем, так мы и на плату за помещение не заработаем, так мы неизбежно обанкротимся.

Вначале Лейнасар старался на ворчуна не обращать внимания и делал все так, как этого требовало его представление о хорошей, тщательной работе: Но техник-пессимист был неутомим и опасен. Со временем нервы Лейнасара начали сдавать, и хозяин даже мерещился ему во сне. Ясно было, что рано или поздно из мастерской придется уйти. Так лучше заранее подыскать другую работу. И он начал не спеша искать.

Оказалось, что, работая, найти другую работу легче. Лейнасара приняли на один из самых больших стокгольмских заводов — «Электро-Люкс». То была фирма с мировым именем, производившая пылесосы, холодильники, счетные машины. Когда Лейнасар объявил, что уходит из мастерской, дипломированный инженер помрачнел и пытался уговорить его остаться. Не договорись Лейнасар окончательно на новом месте, красноречие инженера, возможно, оказало бы свое действие. Наконец инженер махнул рукой и только сказал:

— Такова ваша, приезжих, благодарность. — И Лейнасар тут же стал для него пустым местом. Было ясно, что вернуться сюда он уже не сможет.

На заводе «Электро-Люкс» Лейнасара взяли в инструментальный цех. Вместе с ним, под руководством седого мастера, работало двадцать рабочих. Четыре латыша, остальные — шведы. Работали на хороших станках, сделанных на том же заводе. Никакой особой сноровкой или выдумкой тут блеснуть нельзя было. На третий день у Лейнасара состоялся довольно курьезный разговор со стариком мастером. Присмотревшись к работе Лейнасара, мастер сказал:

— Фы фан! Куда мчишься, что хочешь поймать? Будешь забегать вперед, тебя запихнут в мешок и искупают в шхерах.

Лейнасар посмотрел в окно. Шхер не видно было, но он знал, что до них недалеко. Завод находился в центре Стокгольма, на так называемом «Маленьком острове». Лейнасар и не думал лезть из кожи и ссориться с остальными рабочими. И он постарался приноровиться к общему темпу работы.

Пошла неторопливая, однообразная жизнь. Восьмичасовой рабочий день, по средам не очень большой, но все же приличный заработок, а до остального никому не было дела.

Пока шла война, шведские рабочие, хотя большинство их и умело говорить по-немецки, этим языком пользовались неохотно, поэтому латышские эмигранты сдружиться со шведами не могли. Но и никаких недоразумений между шведскими рабочими и приезжими не возникало. В работе шведы всегда были деловиты и готовы помочь товарищу. За все месяцы, что Лейнасар проработал на заводе, между рабочими не произошло ни одной стычки или размолвки. Единственно, чего шведы не терпели, — это какого-либо отклонения от заведенного порядка и хода работы. В таких случаях они всегда были так солидарны, что любая попытка какого-нибудь новичка отличиться тут же терпела крах.

К жизни своей страны шведы проявляли большой интерес. В обеденный перерыв они с ловкостью цирковых артистов листали газеты, насчитывавшие по тридцать страниц, и за несколько секунд находили именно то, что их интересовало. А интересовали их убийства, семейные скандалы, автомобильные катастрофы, кораблекрушения. Чем подробнее расписывалась какая-нибудь сенсация, тем больший отклик она находила в читателях. Разгорались дискуссии и споры о том, как правильнее было бы поступить в данном случае, достаточно ли было причин для убийства, сделала ли полиция все, что следовало…

Поверхностно, походя читались сообщения о войне, о зверствах гитлеровцев, больших или малых политических событиях. Это все воспринималось лишь как информация и комментировалось общими короткими репликами, словно речь шла о другом мире, который находился за тридевять земель и поэтому не мог вызвать никаких страстей.

Когда обеденный перерыв кончался и рабочие шли на свои места, большие кипы газет оставлялись там, где их читали, — на стульях, подоконниках или прямо на полу. Ими уже никто не интересовался. То же самое Лейнасар наблюдал и вне завода — в троллейбусах, трамваях, кафе. Газета для шведов — мелкий, легко исчерпывающийся источник. Никому никогда не придет в голову прочесть всю эту толстую груду бумаги.

Лейнасар быстро привык к шведскому языку. Вскоре он научился строить простые фразы. Товарищи Лейнасара вовсе не были северными молчальниками. Они говорили много, но поражала их лексика. Очень невелик был набор слов. Всюду и при всех обстоятельствах они широко пользовались словом «черт» — «фан». Еще на торфяном болоте и в мастерской двух компаньонов Лейнасар обратил внимание на бесконечное чертыхание. По крайней мере, каждое второе предложение начиналось словами «фы фан!» («к черту!»).

Интереса ради Лейнасар подсчитал, что его сосед по рабочему месту за один час помянул черта и ад в шестидесяти восьми вариантах.

Выданный доктором Гофом паспорт и постоянная работа в Стокгольме дали Лейнасару возможность устроиться более или менее по-человечески. Поступив в мастерскую, Лейнасар нашел себе меблированную комнату на Левертинггатан, в семье капитана дальнего плавания Нордквиста. Это была странная семья. Сам капитан в Стокгольме почти не появлялся. А его дородная супруга бывала на квартире в лучшем случае раз-другой в неделю. Она жила на своей даче, в часе езды от Стокгольма. С началом весны она совсем исчезала. Иногда в дом заходили какие-то молодые и уже не совсем молодые мужчины и женщины. Это были дети капитана. Сколько их было всего, Лейнасар так никогда и не узнал. По крайней мере, больше десятка. У них, наверно, тоже были свои квартиры где-нибудь в другом месте, ибо здесь они появлялись в разное время и очень нерегулярно — повертятся, пороются в шкафах и кладовой, иногда переночуют и опять исчезнут. Естественно, что им вполне хватало двух комнат. Остальные две сдавались. Лейнасар занял одну, другая пустовала. Это обеспечивало бы Лейнасару независимую, спокойную жизнь, не будь одного «но».

Этим «но» оказалась сестра капитанши. В том, что родные сестры бывают разными по внешности и характеру, нет, конечно, ничего удивительного, но контраст между капитаншей и ее сестрой казался капризом природы. Насколько капитанша была толста, настолько ее сестра тоща. У капитанши было бесчисленное количество детей, у Элизабет не было ни одного. Капитанша никогда не совала носа в чужие дела, Элизабет не делала этого только тогда, когда спала или читала тоненькие книжицы в ярких обложках, в которых рассказывалось о любви и убийствах. У капитанши был муж, который ходил по морям всего мира, муж Элизабет лет пятнадцать тому назад ушел в мир иной, и ее душа, давно претерпевшая бури молодости, томилась по утешению.

В первый раз Элизабет зашла на квартиру случайно — она жила лишь в нескольких кварталах от сестры. На свою беду Лейнасар оказался дома. Она тут же собрала о нем все необходимые сведения и, видимо, осталась очень довольна, ибо с того дня почти полностью переселилась в квартиру капитанши.

Вначале Лейнасар ничего не имел против этого. Вечерами он обычно просиживал по многу часов на кухне в обществе Элизабет и упражнялся в шведском языке. Но вскоре в разговорах Элизабет зазвучали подозрительные нотки. Элизабет все чаще печально вздыхала, пересказывала прочитанные любовные сочинения. Лейнасар по ночам слышал у себя под дверью шаркающие шаги и вздохи.

Лейнасар насторожился и стал избегать Элизабет. После работы он часто слонялся по улицам. Воскресенья тоже проходили в скитаниях. Не было в Стокгольме такого уголка, где бы Лейнасар не побывал один или в обществе своих латышских товарищей по заводу. Однако Элизабет оставалась верна капитанскому дому и неизменно встречала жильца сестры приветливыми и благосклонными улыбками, Лейнасар опять начал встречаться с Паэгле и другими земляками. Но среди латышских эмигрантов, в их быту, Лейнасар оставался сторонним наблюдателем. А понаблюдать было что. Нужен был юмор висельников, ибо разыгрывалась виселичная комедия.

Нищий, встретив другого нищего, прежде всего глядит на суму своего коллеги и заранее знает, что в ней, забывая при этом, что точно такую же суму носит и сам. Так было и с латышскими буржуазными эмигрантами. Некоторые из них, давая меткие характеристики своим товарищам по несчастью, как правило, не распространяли этих характеристик на самих себя.

В Латвии до войны подвизался на оперной сцене сравнительно известный певец Марис Ветра. В трудную для родины пору он отрекся от народа, перебрался за море и стал играть активную роль в эмигрантской виселичной комедии.

В своих шведских записках Марису Ветре удалось создать точный образ эмигранта. Бывший певец вспоминает, что в усадьбе его отца на стене батрацкой много лет висел портрет Александра III в черной, великолепно отлакированной раме. В один прекрасный день, когда решили выбелить закоптелую и грязную батрацкую, сняли со стены и роскошный царский портрет. При этом развалилась лакированная рама. Заказали столяру другую. Но когда картину начали водворять в новую раму, весь портрет облупился, на розовом лице обнаружились мелкие царапины, из темно-русой бороды выкрошился большой кусок краски. Царь никуда не годился ни в старой, ни в новой раме. Пришлось выбросить его в мусорную яму. Марис Ветра пишет:

Таких облупившихся, никому не нужных «царьков» в Швеции и в других странах скопилось много. Они никак не могли забыть, что были «царями» и хотели оставаться ими и впредь, несмотря на то что история выбросила их на свалку, точно как батрак отца Ветры выбросил на свалку никому не нужный и ни на что не годный портрет Александра III.

Именно потому, что «цари» хотели остаться «царями», они и переправились за море. А что стоит царь без подданных? Но как они ни агитировали за массовую эмиграцию, «облупившихся царей» выехало больше, чем подданных. Вот почему карманы рядовых эмигрантов оказались под такой угрозой. Это вовремя понял Лейнасар, когда увидел, как в готландской школе пошла по кругу шапка пастора Свикиса и как неохотно приезжие бросали туда свои гроши. Но как Лейнасар ни изворачивался, он тоже в конце концов попал в число царских слуг.

Наплыв облупившихся «царей» и «цариц» в Швецию начался уже летом 1944 года и продолжался всю осень. Шведы не собирались открыть для них ворота дворца и приглашать к королевскому столу. Шведы не предоставили им также возможности смыть с себя грязь свалки. «Цари» сами должны были найти себе для этого водоемы. Но чистых водоемов они не нашли — одни только лужи.

Одной из таких луж оказалась фабрика игрушек Филипса. Шведов обуяла симпатия к голландцам, и они стали собирать средства в фонд помощи Голландии. Средства эти добывались продажей маленьких деревянных кукол в голландских национальных костюмах. Такие куклы можно было увидеть в любой шведской семье, а изготовлялись они на фабрике Филипса.

В подвале фабрики из дерева вытачивались болванки кукол. В ящиках они отправлялись наверх, в фабричный павильон, где латышские «цари» и «царицы» раскрашивали игрушки. Когда подходила очередь сенатора Тепфера, он опускал деревяшки в мисочку с синей краской, и юбка куклы становилась синей. Супруга генерала Тепфера Алдона окрашивала в белый цвет шапочку и фартучек, супруга директора Национального театра Берзиня — Марта размалевывала красным кофточку. Со стороны это выглядело чуть ли не идиллией. Но какие только мысли не лезли при этом в голову о былом блеске, о временах, когда «цари» и «царицы» висели еще на шее у народа! Мрачные мысли и мрачные проклятия.

Другой лужей был концерн «Норма». Столы в ресторанах сервировались богато, с шиком. Набиралось огромное количество грязной посуды. Ее нужно было непрерывно мыть, хоть и при помощи машин. «Царицы» наперебой рвались в ресторан концерна «Норма» в судомойки. Что делать, если ничего другого не умеешь. Тут еще была и другая выгода — можно было не только досыта наедаться объедками, но и брать с собой.

Поэтессе Стрелэрте повезло. Она мыла не тарелки, а стаканы. Все-таки поменьше грязи.

Кое-кому из тех, кто был помоложе и покрасивее, улыбнулось счастье. Их взяли в кафе официантками — «фликами».

В канун рождества 1944 года появилась новая лужица, в которой могли поплескаться облупившиеся. Стокгольмская редакция американского еженедельника «Тайм» решила к новому, 1945 году поздравить своих теперешних и будущих шведских, датских, финских, норвежских и исландских подписчиков, разослав им маленькие брошюры с шаржами на разных государственных деятелей. Надо было разослать десятки тысяч таких поздравлений.

Этот подряд удалось захватить в свои-руки эмигрантским «сливкам». Собрались генералы, профессора, доценты, врачи, адвокаты, сенаторы с супругами и без оных. Каждый получил катушку в пятьсот почтовых марок. Так было легче с каждым рассчитаться — американцы не очень были уверены в том, что кое-кто из генералов или сенаторов не вздумает увидеть в почтовых марках источник наживы. Те, кто были помоложе, быстро приноровились к специальному устройству для смачивания марок, но иной консервативный старичок вначале предпочитал давно испытанный для таких надобностей язык. Несмотря на то что у некоторых политиканов языки были очень закалены, столь продолжительное трение даже им оказалось не по силам, и волей-неволей пришлось воспользоваться техникой, хотя с ней дело двигалось гораздо медленнее и заработок получался более скудный. Работа затягивалась до поздней ночи, и мрачные мысли теснились у них в головах, когда они возвращались домой по улицам, загроможденным сугробами.

Со временем жизнь некоторых облупившихся «царей» наладилась. Шведское бюро по делам беженцев «Флыктингнаемнд» создало специальную архивную службу. Попавший в архивариусы получал от четырехсот до восьмисот крон в месяц.

Бюро также направляло архивариусов на работу. Тут, главным образом, повезло наиболее видным представителям интеллигенции.

И вот оперному певцу Марису Ветре тоже предложили работу в знаменитой стокгольмской опере. Ничего лучшего и не придумаешь! Он будет петь в королевской опере! Шведы готовят новую постановку «Отелло». Ральф Торстен в Америке. Другого Отелло у шведов нет. Придется ли петь по-латышски или по-итальянски? Было бы очень неприятно, если бы заставили заучивать партию Отелло на чужом, шведском языке. В здании королевской оперы латышского певца встретили очень приветливо. Прежде всего попросили расписаться и получить жалованье за неделю вперед. Сумма, правда, оказалась очень скромной, но это, должно быть, только за репетиции. Потом будет больше.

Руководитель бюро приставил к оперному певцу молодого человека, говорящего по-немецки. Он, очевидно, должен быть ознакомить певца со зданием оперы и с работой. Только странно, что молодой человек повел певца сначала в подвал. Длинная винтовая лестница уводила все ниже и ниже в подземелье — один этаж, два, три… Когда спускаться было уже некуда, перед ними открылось большое и темное помещение. В одном углу, сразу же направо от винтовой лестницы, стояли большие деревянные шкафы. В шкафах было много книг — клавиры опер на разных языках.

— Выбирайте, что вам нравится, — сказал молодой человек.

Между шкафами стоял большой стол и много стульев. На столе — лампа.

— Все это в вашем распоряжении, можете выбрать себе любую лампу и стул. С чего вы начнете — с «Кармен», «Риголетто», «Отелло», «Маскарада», «Аиды», «Богемы», — выбирайте сами.

Затем открыли еще один шкаф. Тут были тексты опер на шведском языке.

— Чувствуйте себя как дома, — вежливо сказал молодой человек и ушел.

Только тогда певец по-настоящему понял, в какой он будет петь опере. Он должен был под иностранными текстами подписывать соответствующий текст на шведском языке. Авось когда-нибудь пригодится. Но могут пройти и десятки лет, а никому плоды его труда не понадобятся.

Своды подвала давили певца, он понял, что ему дали никому не нужное формальное занятие. Почти то же самое, что немецкие фашисты делали с заключенными концентрационных лагерей: целыми днями заставляли перетаскивать землю из одного угла двора в другой и обратно. Волей-неволей оперный певец был вынужден и себя причислить к облупившимся «царям».

Такую же, никому не нужную работу архивариуса делал и драматург Мартинь Зиверт в Дротнигхолмском театральном музее. Зиверт этого не выдержал. Он первым отказался от службы «архивариуса» и летам 1945 года поступил на Стокгольмский вокзал ночным кассиром! Здесь же, в буфете, в бутербродном отделе получила работу поэтесса Вероника Стрелэрте.

В свободное время Зиверт, правда, сочинял маленькие пьески, стараясь претворить в жизнь разработанную еще в Риге теорию постоянного нарастания накала. Но эти пьески, как и работа архивариуса, также никому не были нужны.

У бывших крупных боссов — наиболее видных «царей» — знаний не хватало даже на то, чтобы исполнять обязанности несчастных архивариусов. Они все свои надежды возлагали на разные организации, помня о пословице: лес рубят — щепки летят. Только при помощи организации можно подбирать щепки — шведские эре — мелких эмигрантов. Придумывались самые заманчивые патриотические цели, непрерывно доказывалось, что именно эти организации добьются восстановления старой Латвии и что тогда для всех эмигрантов начнутся еще невиданные золотые времена, а «цари» опять окажутся на своих старых гвоздях.

Первой такой организацией был Комитет шведско-латышской помощи. Но чем больше появлялось облупившихся «царей», тем меньше он мог удовлетворить всех, кто хотел поживиться за его счет. И в комитете пошла реорганизация. Мелких исполнителей все больше оттесняли, и в руководящие-кресла садились сами боссы. Леон Силинь первым слетел со своего секретарского поста. Пришлось перебраться в книжную лавку продавцом. В главное кресло комитета уселся сам Янис Брейкш. Его ближайшими подручными стали Юрис Шлейер и Янис Садовский.

Еще в буржуазной Латвии любой бесталанный политикан знал силу разных периодических изданий, на которые, как мухи на липучку, ловились легковерные люди. Не забыли об этом и буржуазные эмигрантские круги. Создание многочисленных организаций обязательно сопровождалось появлением разных газет. Долгом каждого эмигранта было выписывать и читать газеты. Так добывались средства хотя бы на то, чтобы обеспечить некоторых облупившихся «царей», севших в редакционные кресла.

Такая газетка появилась и при комитете. Это был совсем маленький еженедельный листок — «Латвью Зиняс» («Латышские вести»). Из Риги прибыл бывший совладелец крупного книжного издательства «Валтер и Рапа» Янис Грин и бывший редактор «Яунакас Зиняс» Янис Карклинь. Они стали главными творцами газетки. Кормила она скудно, но все же было лучше, чем мыть в ресторане посуду.

Когда в феврале 1945 года Лейнасар снова начал бывать на эмигрантских вечерах, он имел возможность наблюдать за первыми расколами и потасовками среди «царей».

Комитет шведско-латышской помощи вначале был создан для вербовки шпионов и поддержания связи с Латвией. Главными заправилами были члены студенческого общества «Ауструмс». Комитет находился в распоряжении кругов ЛЦС. Всем по-прежнему старался руководить бывший посланник Волдемар Салнайс.

Он был из тех облупившихся, которые ни за что не хотели слезть со старого гвоздя. Шведское правительство еще до войны попросило его из посольства буржуазной Латвии. Оно понимало, что незачем канителиться с посланником, который, в сущности, никого не представляет. Однако «его превосходительство» не хотел этого понимать. По-прежнему посланник пытался кого-то представлять, чем-то руководить. Перебравшись на остров Эслингер, в небольшую четырехкомнатную квартиру на четвертом этаже доходного дома, Салнайс устроил здесь и «посольство». Копошился в бумагах, писал письма и петиции, предложил создать ЛЦС, фактически же организовал шпионский центр — комитет помощи, принимал посетителей. Этикет не позволял «его превосходительству» лично открывать дверь и впускать посетителей. Это стала делать его жена Милда. Частенько Милда уходила в лавку за покупками или же поболтать с подружками о золотом прошлом. «Его превосходительство», когда у двери раздавался звонок, забивался в угол кабинета и кусал ногти. Иной позвонит и уйдет, а иной прямо-таки пытал посланника, чуть ли не по полчаса дергая звонок. Так у «его превосходительства» совсем расшатались нервы.

В дни государственных праздников буржуазной Латвии «его превосходительство» устраивал приемы. Надевал потрепанную визитку и торжественно пожимал руки немногим иностранным дипломатам, откликавшимся на приглашение и являвшимся в душную четырехкомнатную квартирку. Дипломаты ехидно ухмылялись, а Салнайс с торжественным лицом щеголял своим знанием французского языка.

Когда началась эмиграция столпов ЛЦС в Швецию, Салнайс решил спекульнуть на старых орденах. Если наградить шведских государственных деятелей и иностранных дипломатов орденом «Трех звезд», те станут куда сговорчивее. В шифрованной телеграмме он поручил генералу Тепферу захватить с собой как можно больше орденских знаков, а если раздобыть их не удастся — привезти нужный для них материал. Генералу Тепферу удалось лишь раздобыть большой рулон ленты ордена «Трех звезд». И за это спасибо. Может быть, ордена удастся отчеканить на месте?

Но из этой затеи ничего не получилось, и рулон орденской ленты истлел бы в мусоре, если бы Милда не смекнула, что прочной тканью, из которой сделана лента, можно залатать дыры на матраце. Таким образом, посольская чета спала на матрацах, пестревших заплатами из орденских лент. Однако их сны приятнее от этого не стали.

Салнайс первым понял, что Комитет шведско-латышской помощи не способен охватить всех беженцев и по-своему руководить ими. Командный состав комитета решил создать более представительное Латышское общество. Организационное собрание общества должно было состояться в большом зале бюро Санде.

…Когда руйенский пастор Слокенберг получил приглашение на организационное собрание, он сразу сообразил, в чем дело. Хотя на дворе стоял крепкий февральский мороз, он без шапки и пальто, в одном костюме, кинулся к ближайшему телефону и позвонил Тюленю.

К счастью, трубку снял сам профессор Францис Балодис.

— Послушай, профессор, страшные дела творятся! Мне нужно с тобой срочно поговорить.

— Ладно, ладно, — раздался в трубке спокойный, слегка скрипучий голос. — Но денег одолжить тебе я в самом деле не могу.

— На этот раз речь не о деньгах, а о душе и чести.

— Ну, тогда беги.

Профессор археологии Францис Балодис, живой, энергичный, хитрый, как лиса, и похожий на тюленя старик был единственным из «царей», сумевшим и в Швеции остаться «царем». В 1940 году, в первые месяцы советской власти в Латвии, профессор университета Балодис прикинулся лояльным к советской власти. Когда ему стали доверять, он вдруг воспользовался случаем и убежал в Швецию. Благодаря своим старым связям в шведских университетских кругах, он стал внештатным профессором Стокгольмского университета по египтологии и восточноевропейской археологии.

Первые годы он жил спокойно и общался только со шведами. На конечном этапе войны, когда волны событий выплеснули на шведский берег латышские «сливки», ему волей-неволей пришлось влезть в эмигрантские дела. Это было не очень выгодно, ибо сразу появилась такая уйма «друзей» и «старых знакомых», что он даже при желании не мог бы всем давать взаймы столько, сколько у него просили. А профессор был скуп. Он занял выгодную позицию, старался всем только дирижировать, сам оставаясь в стороне. С эмигрантами общался, лишь когда сам этого хотел. Так обходилось дешевле и достигалось больше. Если он и разрешал куда-нибудь избирать себя, то только на «почетную должность», находя человека, который за него все делал и распоряжался.

Слокенберг, запыхавшись, примчался к Балодису и сразу, еще в прихожей, хотел выпалить все, что у него было на душе, но профессор с обычным для него спокойствием остановил пастора, велел снять пальто и пройти в кабинет. Только когда они оба уселись за столик, Балодис разрешил Слокенбергу все выложить.

Пастор выхватил из кармана приглашение на собрание Латышского общества и подал его Францису.

— Знаю, мне тоже прислали.

— Ведь это черт знает что!

— Почему?

— Комитетчики хотят всех нас затолкать в свой мешок.

— Ведь это они, главным образом, переправили народ. Кто первый захватил руль, тот и управляет.

— Так может любой цыган переправить. Я в их лодку больше не сажусь.

— Страшно?

— Более чем страшно! Там ведь одни социки и демцентристы. Пятнадцатое мая[3] не признают, Ульманиса не признают, корпорантов не признают! Покорно благодарю!

— Это так.

— Ясно, что так! А нам с ними якшаться? Нам пожертвовать самым святым?

— Гм… надо предупредить наших, чтобы не шли на собрание.

— Этого мало.

— Что же мы еще можем сделать?

— Мы можем сами организовать свое общество и оставить их с носом.

Предложение Слокенберга для Франциса оказалось неожиданным. Как ему самому не пришло в голову? Этот руйенский бездельник совсем не так глуп, как кажется.

Семя было брошено, Францис Балодис серьезно обдумывал предложение Слокенберга.

Почти одновременно, в феврале 1945 года, в Стокгольме были созданы две эмигрантские организации: Латышское общество во главе с комитетчиками и Латышское объединение с группой Франциса Балодиса во главе, в которые вошли присяжные сторонники фашизма и ульманисовского путча пятнадцатого мая.

В сущности никакой разницы между теми и другими не было. Все они одинаково предали родину и народ, одинаково ненавидели советскую власть и избранный народом путь. Произошел обычный в таких случаях раскол на группы, которые никак не могли поделить шкуры не убитого еще медведя. Грабители испокон веку, чтобы успешнее грабить, объединяются в банды.

Франциса Балодиса с ульманисовцами связывали крепкие узы. В 1934 году, сразу же после майского путча, он возглавил в районе Кандавы сенсационную экспедицию, «нашел» могилу древнего латышского вождя Намея и «самыми современными методами» доказал, что череп Намея очень похож на череп Ульманиса, а это дает последнему историческое право руководить латышским народом.

В Стокгольме каждая группа старалась увеличить свой политический капитал и привлечь на свою сторону наиболее видных бывших. Одни и те же лица очутились в лидерах той и другой группы. Из-за этого кое-кому пришлось пострадать. Среди пострадавших оказался и поэт Карлис Скалбе.

Скалбе вызвали в Стокгольм из Валлского лагеря, где он жил со дня своего приезда. Сначала Скалбе попал на учредительное собрание Латышского общества. Все проходило сравнительно мирно и скучно. Общество учредили, хотя Минтаут Чаксте все время трепетал и шептал:

— Можно ли это? Не будет ли неприятностей?

В правление общества был избран и Скалбе. Сразу же после этого деятели второй группы пригласили Скалбе на свое совещание и предложили ему войти в правление. Скалбе согласился и на это.

Первые кирпичи фундамента объединения были заложены. Никаких особых задач у собрания не было — оно только избрало временное правление, которому до «народного собрания» следовало разработать устав.

Председателем объединения избрали Франциса Балодиса, а его заместителем — руйенского ловкача Слокенберга. Остальные члены правления, включая Скалбе, были почетными лицами для приманки «народных масс».

Но и это собрание не обошлось без происшествий.

Для финала необходим был национальный апофеоз. Кто-то предложил спеть народную песню. Это большинству присутствовавших пришлось по душе. Каждый в свое время и в иных условиях пел эту песню. Теперь она навевала разные воспоминания. И эти воспоминания перемешивались со смутными надеждами на то, что благодаря только что основанному объединению можно будет когда-нибудь вернуть старые добрые времена. Эти люди забыли или же никогда не знали о старой турецкой поговорке, что надежда — веревка, которой уже многие удавились.

Только сам Францис при первых же звуках песни нахмурился и с неподдельным темпераментом накинулся на участников собрания.

— Без песни пьяниц никак нельзя?

— Помилуйте, профессор… — попытался кто-то возразить.

— Вы мне не говорите! Это самая обыкновенная песня пьяниц, и на серьезном собрании она неуместна!

— А народ…

— Вы меня народом не пугайте! Народу нужны вожди, которые его наставляют, а то как бы он не побежал обратно туда, откуда вы его притащили.

— Мы понимаем, что торжественнее и более уместно было бы «Боже, благослови Латвию!», но, как вы знаете, официальные шведские круги не желают…

— А «Да возликует гордая песня!» вы уже успели позабыть? Красный туман вытеснил ее из ваших мозгов?!

— Но… но… но…

Балодис что-то зло крикнул и покинул собрание.

Остальные только развели руками. Начальник рассердился, и это было не к добру. Один Слокенберг сохранил хорошее настроение и беспечно махнул рукой. Нечего волноваться — пройдет! С тех пор как Францис стал побаиваться язвы желудка, застольные песни больше не в его репертуаре. Кроме того, надо принять во внимание политический момент. О нем ни в коем случае не следует забывать. Когда дело касается политики, то Францис тверд как кремень. С ним надо считаться! Шведы к нему прислушиваются. А разве в политике твердость не нужна? Вот и теперь — кто имеет главный вес в создании объединения? Францис Балодис. Кто не позволит всяким «ауструмсцам» и другим «диким» сесть нам на голову? Францис. Подумаешь! Они организовали перевоз? А кто бы еще лучше организовал, да и не только лодки, а пароходы, если бы только захотел? Францис! Ну, ладно, посылали лодки, перевозили через море, но разве мы, корпоранты и другие порядочные люди, будем поэтому их рабами? Не выйдет! Они будут доить, а мы — корову за рога держать? Не выйдет! Теперь, когда у нас свое объединение, пускай Салнайс, Чаксте, Брейкш и вся их компания убираются. А мы, корпоранты, еще погуляем! Будет объединение, будут и деньги. Сможем не только погулять, но и выпить!

Конец монолога вдохновил и самого оратора. Вдруг он замолчал и обвел всех пристальным взглядом.

— В самом деле! А что, если нам вечерком сходить куда-нибудь посидеть? Корпорантские песни… Тряхнули бы стариной.

У Слокенберга нашлось много сторонников. Но кто-то скептически вставил:

— Где же тут посидишь? Был бы хоть «Малый Верманский».

— «Малый Верманский» — это только мечта.

— Которой уже не сбыться, — заключил другой.

— В баре Шварца тоже не худо было.

— А в «Ганимеде»?

— А в «ОУК»?

— Ребята, ребята, хватит! А то просто заплачешь.

— Вот именно, потому и нечего выть: черт в аду не пропадет, а Слокенберг в Швеции тем более. Я знаю тут одно такое местечко, что лучше не придумаешь. Правил без исключения не бывает.

— Ну, говори!

— Ну, так знайте, что не каждый найдет то, что может найти Слокенберг.

— Ты совсем не любишь хвастать.

— Да я не хвастаю, а говорю: пошли в «Мону Лизу»!

— В «Мону Лизу»! В «Мону Лизу»!

Слокенберг не лгал. В «Моне Лизе», которая помещалась в подвале какого-то дома на Кунгсгатан, обычно собирались студенты. Тут скорее можно было договориться о каком-либо исключении из правил, чем в других ресторанах. Разумеется — за кроны. Но если уж теленок родился, то и молоко найдется. Слокенбергской компании отвели отдельный кабинет.

Они пили и пели, забывая о том, что находятся на чужбине. Постепенно возникала атмосфера рижских корпорантских шабашей. Под утро вместо песен раздавались лишь отдельные истошные визги. Кое-кто клевал носом. Иной по старой привычке сполз под стол и погрузился там в беспокойный сон.

Слокенберг охмелел быстро, но не сник. Только по затуманенному взгляду видно было, что он уже ничего не соображает.

— Теперь должно что-то произойти. Руйенский пастор непременно что-нибудь выкинет, — сказал какой-то корпорант.

И произошло.

— Что делают архангелы, когда напиваются? — воскликнул Слокенберг, выйдя на середину комнаты и размахивая руками.

— В дудку дуют.

— Танцуют.

— Правильно, танцуют. Разойдись, архангел Слокенберг танцевать будет!

Все быстро отодвинули стулья и расступились.

— Слокенберг, наше объединение ведь собирается «дикарей» громить, так ты танец дикарей и спляши. С архангелами потом встретишься.

— Ладно, танец дикарей так танец дикарей! — зарычал руйенский пастор и хаотически закружился, вскидывая свои длинные ноги и размахивая руками, как ветряная мельница крыльями. Остальные загорланили какую-то песню без слов.

Кто-то крикнул:

— Эй, Слокенберг, да разве дикари в отутюженных брючках пляшут?!

Слокенберг, не переставая кружиться, срывал с себя одежду и швырял ее куда попало. Это было встречено страшным ревом.

— Браво! Ну и черт!

— Покажи, как латыши в Швеции пляшут!

Слокенберг показал, как латыши в Швеции пляшут.

Через минуту он носился по залу голым. Только на шее у Слокенберга мотался большой крест. Зрелище это потрясло собутыльников. Кто-то в экстазе вскочил, схватил стул и швырнул его об пол с такой силой, что стул разлетелся в щепки.

В дверях появился человек в белом фартуке, с засученными рукавами и бильярдным кием в руке. Он несколько раз стукнул об пол, и дикий гул немного стих. Слокенберг сбился с ритма и, взмахнув руками, растянулся во весь рост на полу.

— Нельзя ли, господа, чуть потише мебель ломать? А то может получиться неприятность. Тут вам не Рига.

Затем он увидел голого Слокенберга и закричал:

— Фы фан! Фы фан! Какое свинство! Вон! Все вон! — Теперь заплясал бильярдный кий, особенно не разбираясь, где у кого спина, где голова.

Вечеринка по случаю создания Латышского объединения закончилась весьма эффектно.

На другой день, когда была собрана большая пачка крон, чтобы все мирно уладить, все единодушно признали:

— Навряд ли когда-нибудь еще удастся так погулять.

Францис Балодис решил, что собрание, на котором будет утвержден устав Латышского объединения, должно превратиться в народный праздник, в большое народное торжество. Пускай Салнайс, Чаксте и Гинтер остаются при своем жалком обществе и комитете. Пускай делают что могут. Ему не жаль. Но он парализует их влияние среди простых эмигрантов. Те, кто не пойдет к нему, будут объявлены врагами единения латышей. Надо использовать таких, как Карлис Скалбе, как Марис Ветра, уже запутавшихся в сетях и той и другой организации. Пускай проповедуют всюду идеи единства и примирения. Когда все окажутся в одном котле, тогда он захлопнет крышку и сварит такой суп, какой захочет.

Идея была ясной и простой, но профессор в своем академизме не учел характерных особенностей латышской буржуазии.

Апостолы примирения проповедовали одно, а активисты объединения делали другое.

Большое народное собрание было назначено на 18 февраля. Благодаря связям Франциса Балодиса оно состоялось в зале Стокгольмского университета. Уже одно это обстоятельство должно было произвести известный эффект. И произвело.

Заблаговременно в торжественном зале собирались «облупившиеся». Они рассаживались в первых рядах, перед которыми на стене, за ораторской трибуной, был распростерт полосатый флаг. Эмигранты попроще, среди них и Лейнасар, занимали места подальше. Те, которые считали себя идейным ядром объединения, всякие корпоранты, перконкрустовцы, бежавшие из Латвии офицеры сели на приготовленные для них места, окружив зал сплошным кольцом.

Из боковой двери в зал торопливой походкой вошел сам председатель Францис Балодис. Для большего впечатления обязанности его адъютанта исполнял не заместитель председателя Слокенберг, а другой бывший ульманисовский деятель — профессор Янис Варсберг.

Раздались аплодисменты. Большое собрание было открыто.

Выступали в порядке рангов, начиная с самого Франциса Балодиса. Стиль и тема выступлений почти у всех были одинаковые. Речи мало чем отличались от проклятий Свикиса в школе на острове Готланд. Во всем виноваты коммунисты. Как хорошо было бы на родине, если бы не было коммунистов! Но изгнание будет недолгим. Об этом позаботятся бог и могущественные державы. Только нужно сохранить национальную честь и достоинство. А для этого необходимо объединиться в одну организацию, которая охватила бы всех латышей. Такой организацией может быть только Латышское объединение.

После этого, чтобы доказать всеобъемлющий характер объединения, начали предоставлять слово и тем, кто одной ногой стоял в одной организации, а другой — в другой.

Тут-то и началось. Первым несмело взобрался на трибуну поэт Карлис Скалбе. Сквозь затуманенные очки он обвел взглядом зал. Вокруг рта легла едва заметная улыбка, чуть наивная, но человеческая. Затем улыбка погасла, и лицо стало серьезным. Веки прикрылись, и казалось, что поэт смотрит в себя. И вот раздались первые тихие, но все же слышные слова:

— Жизнь становится меньше, теснее. Раньше и рояли были больше, и квартиры были больше. Теперь приходится жить теснее. Автомобили и аэропланы сделали мир маленьким. Нет места для жизни. Разве это не странно?..

— Не бормочи! Говори так, чтобы можно было что-нибудь понять, — зарычал кто-то, перебивая его.

Поэт, видимо, реплики не расслышал и продолжал в том же духе:

— Что же остается? Остается только мысль. Слова стираются, стирается цвет, выразительность, но не мысль. Человек не меняется. Меняются разум, вкус, меняется восприятие и воображение, но не мысль…

Кто-то в углу подал сигнал. Раздался пронзительный свист, он продолжался несколько минут. Скалбе от удивления открыл глаза и испуганно посмотрел в зал.

Когда шум на минуту затих, Скалбе снова попытался говорить. Свистки возобновились. Они чередовались с выкриками:

— Долой комитетчиков! Долой агентов общества! Пусть идут к коммунистам! Прочь от латвийского флага!

Скалбе в недоумении повернул голову к Францису Балодису.

— Это предназначается мне?

Францис вскочил, сжимая кулаки, и, весь дрожа от злости, исступленно повторял:

— Что со скотами делать будешь? Что со скотами делать будешь?

Недоумению Скалбе положил конец какой-то гестаповец, бывший студент-лесовод, удравший сразу же после падения Риги. Выскочив из середины зала и оскалив желтые зубы, он прошипел:

— Тебе предназначается, старый дурень!.. — и, выхватив из кармана руку, швырнул что-то.

Поэт не успел отклонить головы. Что-то липкое и вонючее потекло по лицу. Скалбе провел рукой по стеклам очков. Рука тоже стала влажной и липкой.

Примеру гестаповца последовали перконкрустовцы[4], и на трибуну полетели гнилые яйца. Какой-то перконкрустовец кричал:

— Вот тебе единый фронт! Тут тебе не сейм!

Разбитые яйца растеклись по флагу. Скалбе спустился с трибуны и прошел мимо Франциса Балодиса. Тот подхватил поэта под руку и вывел в боковую дверь.

Их провожали ревом, свистом, воем, и все это перекрывал пронзительный визг нескольких облупившихся «цариц», словно их резали.

В небольшой, смежной с залом комнате Францис Балодис усадил растерянного поэта в кресло и пытался платком вытереть ему лицо. Надо было что-то сказать, но, не зная, что говорить, как утешить поэта, профессор археологии обратился к истории:

— Вы это не очень принимайте к сердцу. С толпой ничего нельзя поделать. Толпа — не поддающаяся учету величина. Об этом хорошо в свое время сказал Кромвель. Однажды вечером ликующая толпа провожала его домой. Адъютант раздвинул на окне занавески — с улицы доносились овации и лился багряный свет факелов — и восторженно воскликнул: «Сэр, вы слышите, как толпа приветствует вас?» Кромвель спокойно ответил: «Посмотрите хорошенько, сколько их, вслушайтесь, как громко они приветствуют меня. И запомните, они будут орать вдвое громче, если меня когда-нибудь поведут вешать. А теперь закройте занавески». Разве не великолепно, а? И его это ничуть не волновало. Нам всем не мешало бы быть такими, как Кромвель.

Но Скалбе, наверно, не был Кромвелем. Он ничего не ответил. После того как Балодис его почистил, он также молча отыскал свой гардеробный номер и направился к выходу.

И Францис Балодис в зал уже не вернулся.

Когда Скалбе, в сопровождении Балодиса, вышел из зала, на минуту наступила тишина. Ею воспользовался оперный певец Марис Ветра и, словно ища правды, принял вызов и вскочил на трибуну. И тут же свистки и топот возобновились с еще большей силой. Яиц, видимо, больше не было, но говорить оперному певцу все равно не дали. Он боролся минут десять — просто не уходил с трибуны. Но в конце концов махнул рукой и вышел в ту же дверь, что и Скалбе. Многие покинули зал.

Слокенберг читал новый устав объединения. Ему никто не мешал.

«Большое народное собрание» кончилось. Теперь каждая группа сидела около своей дойной коровы, стараясь изо всех сил. Те, кому эти две коровы были недоступны, начали подумывать о третьей, четвертой, пятой… десятой… Латыши создавали общества.

На другой день Скалбе уехал в лагерь. Он совсем притих и ушел в себя. Через два месяца его перевезли в стокгольмскую больницу, где усталые, не понимающие жизни глаза закрылись, чтобы никогда больше не открыться.

Весть об окончании второй мировой войны в Стокгольме была встречена с ликованием. По улицам шли демонстрации со знаменами и оркестрами. Вечером над городом расцветал фейерверк. Люди хлопали друг друга по плечу и смеялись.

Окончание войны означало для шведов отмену карточек: каждый сможет пить кофе сколько захочет. Из-за одного этого стоило ликовать.

Латышских эмигрантов окончание войны привело в растерянность. Что с ними будет дальше? Все надежды на какие-то перемены в Латвии рухнули.

Ничего, особенного не случилось. Те, кто, боясь народного гнева, не смел вернуться на родину, начали с подозрением присматриваться друг к другу. Любого, казавшегося почему-либо подозрительным, терроризировали всеми возможными средствами. Никто не смел вернуться! Никто! Чем банда больше, тем надежнее и выгоднее. Тем легче разглагольствовать от имени «народа».

Некоторые уехали из Латвии «ненадолго» с тайной мыслью: посмотрим, дескать, что получится, а там можно будет и вернуться. Между двумя эмигрантскими жерновами они становились все более глухими к каждому дуновению правды, долетавшему из-за моря, их без меры пичкали клеветническими измышлениями. И они старались питать ими свои опустошенные души. Но чем больше они делали это, тем больше опустошались их души.

Только наиболее смелые сумели вырваться, бесстрашно ухватиться за протянутую с родины дружескую руку и вернуться. Как только они ступали на землю Советской Латвии, опутывавшие их сети лжи расползались сами по себе. Народ вовлекал возвращенцев в большой животворный труд.

А те, которые остались? Они скрежетали зубами, продолжая прозябать. Многих интеллигентов безнадежность толкнула в своеобразное сектантство. Они возомнили себя мучениками истории и стали разжигать в себе озлобление против всего и всех. Но и это средство не спасало.

Каждый хотел найти оправдание для своей ненависти. И он искал причины для ненависти к родине, к народу, к его будущему. Любая добрая весть, приходившая из-за моря, пронзала сердце как нож. Любой злой слух распалял. О поддержании этой ненависти заботились «облупившиеся». Эмигрантские общества стали инкубаторами ненависти. Поэтому их становилось все больше и больше. Появились всевозможные общества. Целая паутина обществ. «Цари» придерживались принципа: чем больше, тем лучше, тем труднее из этой паутины уйти. Последние группы эмигрантов попали в Швецию спустя несколько дней после капитуляции. Среди них было много и тех, которые надеялись на свободные места на новых гвоздях и в новых рамах. Но, к их несчастью, все теплые местечки уже были заняты. Это послужило стимулом к созданию новых организаций. Оппозиций, расколов и раздоров становилось все больше и больше.

Поэт Андрей Эглит прибыл в Швецию на одной из последних лодок. Смело и самоуверенно он ступил на берег. Неужели слава о нем не дошла до Швеции? А слава — это хлеб, слава — это деньги, слава — это квартира в центре Стокгольма с холодной и горячей водой. Но слишком многие стремились к удобствам. И они просто плевали на славу Андрея Эглита.

Певец ужасов Латвии чуть не лопнул от злости. И излил свою злость в стихотворении об эмигрантах:

Однако скоро Эглит понял, что если он будет злить воронье, то в люди ему не выйти. От его воплей им ни тепло ни холодно. Лучше уж самому ловко устроиться среди воронья. И он устроился. Разнюхав, что американцы не жалеют денег ни на шпионаж, ни на антисоветскую агитацию, он решил урвать для себя из этих сумм хоть самое необходимое. Однако он не был так безрассуден, чтобы самому идти на какой-то риск. Надо было что-то придумать.

Так возникла еще одна, и не последняя, организация — Латышский национальный фонд. Каждый, кто хочет бороться, вносит на создание фонда свой однодневный заработок. Это для начала. Чтобы хоть было на что снять помещение и выпить глоток спиртного. И собрать первые сведения, которыми можно было бы заинтересовать американского дядюшку.

При посредстве «посланника» Салнайса на учредительное собрание были приглашены шестьдесят восемь известных в обществе лиц. Пришли тридцать три. После собрания провели общие выборы (это были первые, но не последние такие «общие» выборы). Больше всего голосов, разумеется, «подсчитали» за инициатора фонда — Андрея Эглита, и он стал генеральным секретарем фонда. Организационные трюки удались безотказно. Лавочка могла начать торговлю. Эглит для нужд фонда снял две комнатки, в которых поселился сам и ютился до той поры, пока не решил жениться на какой-то шведской подданной, которая, правда, не очень отвечала его изысканным поэтическим вкусам. Но фундамент есть фундамент.

Агенты фонда принялись собирать информацию о судах, прибывавших из латвийских портов. Они приставали к морякам. Собирали сведения о Латвии. Перелицовывали их на свой лад и заводили антисоветские картотеки. Печатали и кое-какие брошюры, содержащие всякую клевету о родине.

Американский дядюшка наконец услышал писк Андрея Эглита. Кое-что он купил, кое-что заказал. В протянутую руку Эглита постепенно посыпались деньги. Предприятие расширялось. Фонд превратили в глобальную организацию, поэт начал колесить по всему свету, пробуя винные изделия разных стран.

Агентурная сеть фонда расширялась и уже могла выполнять более сложные задачи. Агенты пробирались на суда, шедшие в Латвию. Вооруженные фотоаппаратами, они пытались снимать все, что могло бы пригодиться шефу. То, чего нельзя было снять, они фабриковали сами. Так собирался антисоветский фотоматериал, который использовали для издания специального альбома.

Стихов о каркающих воронах Андрей Эглит больше не писал. Он сам стал одним из самых зловещих воронов.

Беда была только в том, что американскому дядюшке все было мало. Он требовал все больше и больше. Андрей Эглит догадывался, что добрая доля сумм, предусмотренных на латвийский вопрос, проходит мимо него. Они попадают к другим людям, ловящим другими сетями.

В таких сетях в конце концов запутался и Лейнасар.

Довольно долго Лейнасар участвовал в эмигрантской виселичной комедии, главным образом в качестве зрителя. Она занимала его, как занимало маленькое кино на окраине Стокгольма, где всегда что-нибудь случалось: ломалась скамейка, гас свет, отказывала киноаппаратура или возникала драка.

У него была работа, заработок, на который можно было существовать, квартира. Хоть жизнь его и была однообразной, бесцельной, какой-то непостоянной, точно он все время находился в командировке, ему все же не надо было домогаться чужих грошей, а лишь стеречь собственный карман. Он не был вынужден создавать общества и фонды, чтобы добиться кресла лидера или члена правления, именем Иисуса Христа создавать латышские приходы, которые жертвовали бы пастору необходимые для легкой жизни кроны, как это делали священники разных вероисповеданий. Самым ловким среди них, несомненно, был Свикис, превзошедший даже такого ловкача, как Слокенберг. Свикис не только создал свой «приход» и объезжал лагеря с антисоветскими проклятиями, но ловко завоевал богатую пятидесятилетнюю супругу судовладельца Грауда. Пронырливый пастор, которому еще не было сорока, успешно обставив всех конкурентов, прочно занял место в ее остывшей постели.

От неудачной авантюры Лейнасара в Курземе остались только неприятные воспоминания. Но зато приключения эти еще больше укрепили одну черту его характера — эгоизм. Значительным было только то, что приносило пользу ему. Важным только то, что было связано с его будущим.

Вначале он изредка вспоминал свою первую поездку в Швецию, вспоминал болото Змея, в голову лезли мысли об Альфреде и остальных студентах. Несколько раз он даже пытался в комитете выяснить, не известно ли что-нибудь о них. Там ничего известно не было, и он предал все забвению.

Конец войны ненадолго заставил призадуматься и Лейнасара. Вспомнились поселок Приежусилс, радиозавод, тихая квартирка на улице Дартас. Но он решил, что все это должно остаться воспоминанием. Не будь бессмысленной курземской авантюры с «курелисовцами» и этой бандой из ЛЦС, все было бы по-другому. А теперь? Теперь он оказался в одной упряжке со всеми участниками виселичной комедии. Но с этим в конце концов надо было примириться.

Осенью 1945 года в жизни Лейнасара произошел резкий перелом. И для него наконец пришла пора, когда он захотел, чтобы все хорошее, что еще осталось в нем, слилось вместе.

Случилось это вот как.

В пятницу вечером пришел Паэгле и рассказал, что в лагере Фриторп в субботу будет большой бал. Там еще осталось несколько хорошеньких девочек. Девочки приедут и из Стокгольма. Популярный на рижских танцульках Винтер и тут организовал оркестр — аккордеон, гитара и баян. Тряхнут стариной. Одним словом — проведут время как надо. Не войдет ли и он в компанию?

Лейнасар согласился.

Они немного опоздали и пришли в лагерь, когда танцы уже были в полном разгаре. Трио Винтера устроилось в углу большой комнаты. Окна были открыты настежь — кто хотел мог танцевать и на дворе. Уже определившиеся парочки предпочитали двор, и помещение почти опустело. Паэгле, как и полагается юбочнику, сразу нашел свое место среди танцующих; у Лейнасара это так быстро не получалось. Несколько танцев он пропустил и, прислонясь к дверному косяку, наблюдал. Он увидел сидевшую рядом с оркестром одинокую женщину. Уже второй танец никто не приглашал ее. Женщина показалась ему знакомой. Это была бывшая танцовщица варьете Скайдрите — жена баяниста Эдгара Димитера из оркестра Винтера. Когда-то его в комитете познакомил с ней Силинь.

Лейнасар решил попытать счастья и подошел к Скайдрите. На его приглашение она ответила благосклонной улыбкой, извинилась и сказала, что решила сегодня не танцевать.

— Тогда и я не буду танцевать, — обиженно ответил Лейнасар и уселся рядом со Скайдрите.

Скайдрите, видимо, хотела загладить неловкость и ласково сказала:

— Вы не огорчайтесь, я найду вам прекрасную партнершу. Не пожалеете.

Лейнасар что-то проворчал и принялся ковырять ногти. Скайдрите сдержала слово. Как только танец кончился, она остановила одну из устремившихся к выходу девушек:

— Ливия, будь так добра, разыщи Бригиту. Мне надо поговорить с ней.

Еще один танец Лейнасару пришлось просидеть рядом со Скайдрите. В следующий перерыв в комнату впорхнула миловидная, очень подвижная блондиночка небольшого роста. Девушка, слегка запыхавшись, подбежала к Скайдрите:

— Ты звала меня?

Лейнасар заметил, что у девушки большие голубовато-серые глаза.

— Да. Разреши познакомить тебя с хорошим танцором, — и Скайдрите кивнула на Лейнасара.

— Чудесно! — воскликнула блондиночка. — А то все партнеры мне уже надоели.

Бригита без церемоний взяла Лейнасара за руки. После второго танца Лейнасару было ясно, что такую прелестную девушку, как Бригита, он в своей жизни еще не встречал. Бригита, видимо, испытывала нечто похожее. Они больше не расставались.

Не расставались они и в паузах между танцами, ощущая приятные минуты молчаливой близости. Игривость Бригиты исчезла. Она стала серьезнее и еще милее.

Когда стемнело, они вышли во двор и гуляли перед домом. Незаметно для себя Лейнасар взял Бригиту за руку, а она не отняла ее. Он мог поцеловать девушку, но ему это даже не приходило в голову.

Бригита рассказала, что живет в шведской семье, в прислугах. Работа не доставляет никакой радости. Она с удовольствием приехала в лагерь немного рассеяться.

— И вы не жалеете об этом?

— Нет, мне очень, очень хорошо…

И Лейнасар почувствовал, как маленькие пальцы Бригиты нежно сжали его руку.

Лейнасар рассказал о своей работе на заводе. Время прошло незаметно, и оба вздрогнули, когда вдруг раздался голос Скайдрите:

— Бригита! Где ты? Мы собираемся уезжать.

Бригита повернулась к Лейнасару и вопросительно посмотрела на него.

— Мы еще увидимся? — спросил Лейнасар.

— Как вы думаете?

— Непременно увидимся.

— Хорошо, позвоните мне хоть завтра, — и Бригита дала ему свой телефон. Затем она оторвалась от него, отбежала немного, стремительно вернулась и, поднявшись на носки, шаловливо коснулась губами щеки Лейнасара.

Мгновение — и ее уже не было. Только издали донесся ее звонкий голос:

— Не забудьте номер телефона!

Как ни растерялся Лейнасар, но телефонного номера Бригиты не забыл. Он позвонил ей на другой день. Ответил веселый детский голосок. Лейнасар попросил Бригиту:

— Бригита!

— Здравствуй, Ансис.

— Ты ждала моего звонка?

— Чуть не умерла. Ты не звонил целую вечность.

— Встретимся?

— Встретимся.

Вечером Лейнасар повел Бригиту в королевскую оперу. В «Сказках Гофмана» пел знаменитый тенор Юс Бёрлинг. Настроение Лейнасара располагало к музыке, временами она даже захватывала его. Он был очень удивлен, заметив в конце второго действия, что Бригита сладко дремлет. Но и спящая она была красива. И Лейнасар простил ее. Тяжело работает. Устает девочка.

После спектакля Лейнасар проводил Бригиту домой. В тот вечер он понял, что такое поцелуй любимой. Бригита доверчиво прижалась к Лейнасару, и только большой каштан, под тенистыми ветвями которого стояли влюбленные, слышал их тихий разговор.

На другой день они пошли потанцевать. Стояла еще теплая осень. Рядом возвышались две танцевальные площадки. На одной играли старые танцы, на другой современные. Разноцветные транспаранты сообщали названия танцев, на каждые три танца мужчинам продавались жестяные жетоны. Женщин пускали на площадки бесплатно. После каждых трех танцев танцующие уступали площадку следующей смене.

Бригита опять была в своей стихии. Она все делала как-то особенно красиво. Даже мороженое она ела иначе, чем другие девушки.

После танцев они еще долго бродили по стокгольмским улицам. Когда они наконец подошли к дому, в котором жила Бригита, то, к своему удивлению, увидели, что во всех окнах темно.

Было два часа ночи.

— О боже! Так поздно мне в квартиру не попасть! Что делать?

— Посидим на скамье, под каштаном. До утра недалеко.

— И как только хозяйка подойдет к окну, она увидит нас?

— Да, это не годится. Может быть, уйдем куда-нибудь в сквер?

— Но в скверах теперь прохладно.

Лейнасар долго соображал, затем порывисто сказал:

— Пошли ко мне. Только не подумай ничего плохого. В квартире никого нет. Даже Элизабет еще на даче. Постелю тебе в пустой комнате, и она будет полностью в твоем распоряжении.

— Почему мне подозревать что-нибудь плохое? Ты ведь меня любишь?

— Люблю.

Вскоре они были дома. Они на самом деле оказались одни в четырехкомнатной квартире. Лейнасар угостил Бригиту кофе и бутербродами. Они осмотрели комнату Лейнасара. Потом Лейнасар показал комнату, где будет спать Бригита. Гостья была в восторге. В такой большой и удобной комнате она уже давно не жила. И диван вполне удобный…

Пришлось еще раз вернуться к Лейнасару — за постельным бельем. Но комнату для Бригиты смотрели зря. Она туда не вернулась…

Лейнасар проснулся первым и с сознанием некоторой вины. Затем открыла глаза Бригита:

— Ты мой милый, хороший…

После завтрака Бригита стала другой. Личико скорчилось в гримаску, она жаловалась на несносные условия работы. Это отравляет ей жизнь. Это со временем может погубить даже ее любовь.

Лейнасар пытался утешить ее как мог и в конце концов обещал помочь подыскать другое место.

Бригита успокоилась и ушла.

Они встречались еще долго. Много вечеров. Им всегда было весело, и часто эти вечера кончались в комнате Лейнасара. Каждое утро он выслушивал одни и те же жалобы на унизительную работу.

Однажды Лейнасар опять позвонил Бригите. Резкий женский голос ответил, что Бригита у них больше не работает. Что это значило?

Прежде всего это значило, что он сегодня вечером не увидит Бригиту. А где ее искать? Есть еще надежда, что в обеденный перерыв она сама позвонит ему на завод. Лейнасар, поникший, отправился домой.

У дверей квартиры его ожидала новая неприятность — в кармане не оказалось ключей. Не зная, что делать, он позвонил. Может быть, каким-нибудь чудом в квартире окажется Элизабет? Чудо оказалось реальностью. За дверью раздались чьи-то легкие шаги, и изнутри щелкнул ключ.

Лейнасар от удивления отступил. В дверях стояла Бригита в мягких домашних туфлях.

Улыбаясь, она за руку ввела Лейнасара в комнату. Она наконец совсем разругалась с хозяйкой. Та запретила шляться по ночам. Даже обозвала непристойным словом. Бригита не вытерпела и не осталась в долгу.

Потом пришла сюда. Куда же ей еще идти? Если он любит ее, то снимет для нее у хозяйки вторую комнату, и она спокойно подыщет себе другую работу. Он увидит, что так обоим будет лучше. Конечно, если он любит ее.

Лейнасар любил Бригиту. Но от поступка ее не был в восторге. Он при всем желании не мог признать работу Бригиты невыносимой.

Чтобы доказать, что избранный ею путь самый правильный, Бригита повела Лейнасара на кухню и угостила вкусным овощным супом. Потом они очень мило отдохнули.

Уже на следующий день Лейнасар понял, что он незаметно для себя женился, ибо Бригита решила, что теперь они могут жить и в одной комнате. Будет дешевле. Лейнасар не так уже много зарабатывает, а с кронами надо обращаться бережливо.

Так началось сожительство Лейнасара с Бригитой. Нельзя сказать, что он был несчастлив. Бригита по-прежнему была прелестна, к тому же она оказалась хорошей хозяйкой, на небольшое жалованье Лейнасара она еще ухитрялась покупать себе какие-то безделушки.

Однажды у Лейнасара произошел беглый, но странный разговор с Паэгле. Тот с усмешкой спросил:

— Ну, как у тебя дела с хорошенькой разводкой?

Лейнасар в первую минуту не понял, о чем его спрашивают, а когда понял, Паэгле был далеко.

Значит, Бригита разведенная? Кто ее первый муж? А может, у нее их было уже несколько? Да, он ничего не знал о прошлом Бригиты, абсолютно ничего. Однажды он попытался спросить ее, но Бригита очень ласково сказала, что это ведь как раз хорошо, что они не копошатся в прошлом друг друга. Лейнасар тогда сообразил, что это прежде всего выгодно ему. А теперь могло оказаться наоборот.

Пока Лейнасар дошел до дома, он справился со всеми сомнениями и решил, что теперь не время заниматься столь сложными проблемами. И не место. Хорошо, что они друг друга любят, это вполне достаточно.

Несчастье началось с пустяка. Случилось, что Лейнасар на работе занозил палец небольшой металлической стружкой. Он попытался вытащить ее, но стружка обломилась, и маленький осколочек застрял под кожей. Немного болело, но не станет же он обращать на это внимание…

А ранка нарывала, боль усиливалась, рука стала иссиня-багровой. Лейнасар обратился к заводскому врачу, тот констатировал заражение крови. Отправил его в больницу. В больнице ему сделали операцию и продержали десять дней. Из-за недостатка мест его из больницы вскоре выписали — пускай лечится амбулаторно.

Жалованье перестали выплачивать. Теперь он получал пособие из больничной кассы. Лейнасар, как и все рабочие, был застрахован в больничной кассе. Однако пособие, которое та выплачивала, было очень невелико, но наряду с этим завод мог страховать рабочих еще и в какой-то частной больничной кассе. Лейнасар этого не знал.

И вот любовь Лейнасара и Бригиты подверглась большому испытанию. Бригита, правда, старалась как могла, но не выдержала. Ласковая женщина постепенно превращалась в капризную, недовольную кошку. Бригита куда-то исчезала и возвращалась раздраженная, избегая близости Ансиса. Лейнасар понимал ее: очень ей интересно любезничать с ним, когда у него рука в косынке — даже не притронешься.

Однажды вечером, когда Бригита пришла домой, Лейнасар сидел в своей комнате и читал газету. Думая, что он не видит, она, сняв пальто, крадучись вышла из квартиры и сразу вернулась с шикарным чемоданом, который торопливо внесла в пустую комнату. Чемодана этого Лейнасар еще никогда не видел.

Лейнасар обождал, пока Бригита вышла на кухню приготовить ужин. Он попросил зажарить ему яичницу. Вскоре на газовой плите громко зашипел маргарин. Воспользовавшись шумом на кухне, Лейнасар выскользнул в коридор и вошел в пустую комнату. Бригита, видимо, хотела спрятать чемодан, но в комнате было так пусто, что это ей не удалось.

Чемодан был заперт. Лейнасар ножом взломал замок. Там оказалось очень тонкое белье, несколько ночных сорочек, чулки, большой кусок красивой парчи, кое-какие интимные вещички.

Лейнасар понял все. В эту минуту вдруг развеялись остатки тех хороших чувств, которые он так старался сберечь в последнее время. В комнате стоял зверь.

Весь дрожа, Лейнасар схватил тонкие кружева и ткани и, тяжело ступая, вошел в кухню.

Бригита как раз снимала с плиты сковородку с ароматной яичницей. В тяжелой поступи Лейнасара, видимо, было что-то зловещее, и Бригита, оторвав взгляд от яичницы, повернулась к нему. В глазах мелькнул страх. Лейнасар приблизился, высвободил из косынки раненую руку и хотел изо всех сил ударить Бригиту по лицу.

Бригита ловко уклонилась, и Лейнасар только задел ее плечо. Хрупкая Бригита пошатнулась, но не упала — вся сила удара пришлась по металлическому газопроводу. Лейнасар взвыл от боли и опустился на колени. Бригита воспользовалась этим, проворно метнулась из кухни и, не одеваясь, в чем стояла у плиты, выбежала из квартиры.

Лейнасар больше не видел ее. Через неделю из квартиры исчезли все Бригитины вещи. Вещи с неба не падают.

От соседей Лейнасар узнал, что Бригитин чемодан унесли двое молодых людей. Один из них был шведом. Как они попали в квартиру — их дело.

Лейнасар на работу больше не вернулся. Его опять хотели положить в больницу, но он отказался. Он не находил себе места. Заросший и опустившийся, он слонялся в надежде достать чего-нибудь спиртного. Спал когда придется, не разбирая — день или ночь. Видел страшные сны: являлся Вилис, который утверждал, что Лейнасар убил его. Альфред и другие студенты грозили ему длинными костлявыми пальцами, попрекая его за погубленную жизнь.

— Я — волк! — кричал Лейнасар и бил себя в грудь. — Меня лишили моей квартиры на Дартас! Меня лишили Бригиты! Но я рассчитаюсь с ними, переберусь через море и всем перережу глотки! И тут! Всем! Первой — Бригите! Всем!

Элизабет ополчилась против его диких выходок. Когда накануне Нового года в квартире появилась капитанша, Лейнасару пришлось оставить комнату, хотя бы уже потому, что он слишком долго не платил за нее.

От окончательной гибели где-нибудь на обледенелой скамье в сквере его спас Манголд, пристроив к какой-то группе латышских парней, грузивших в порту соль. Рука все время ныла.

…Зима 1946 года уже близилась к концу, когда Лейнасара вдруг встретил юбочник Паэгле. Лейнасар уже несколько дней не пил, был мрачен.

— Чего надо?

— Хочу пригласить тебя на вечеринку.

— Я тебя еще должен поблагодарить за Фриторп.

— Знаю. Но как я мог предвидеть, что ты так втюришься? Ведь я предупреждал тебя. Намекнул про разводку. Захотел бы, так услышал и больше. За распущенность муж-архитектор выгнал ее еще в Риге. Сам приехал в Стокгольм с другой. Он модернист с берлинским дипломом и зарабатывает немалые деньги. Бригита, узнав, что он выдает ее преемницу за жену, начала шантажировать его. Боясь, что за ложные сведения о жене его вышлют из Стокгольма, архитектор платит Бригите. К тому же она подцепила какого-то шведа. Все это знали, кроме тебя. Рожица и фигурка у нее что надо. И играет, как первоклассная актриса. Вот ты и поймался. Тут, брат, все пташки черные. Такое время.

Лейнасар слушал Паэгле и ничего не отвечал.

— Но на этот раз совсем другое, чем в Фриторпе. Джонни приглашает.

— Валдман?

— У него уже все документы, в Америку уезжает. Там другой размах. А сегодня он устраивает прощальную вечеринку. Очень хочет перед отъездом повидаться с тобой, вспомнить общие похождения в Курземе.

— Да, с Джонни у нас было кое-что общее!

— Ну, тогда собирайся, и идем! Выпивка будет что надо.

— Разве я могу в таком виде на людях показываться? — Лейнасар окинул взглядом свой костюм и провел по щетинистой щеке ладонью, обмотанной тряпкой.

— Предоставь все это мне. Тут недалеко, в пансионе, живет несколько наших парней. Теперь никого из них нет дома. Там у одного есть костюмчик, который я уже давно приглядел себе. Сможешь сегодня вечером примерить его. А потом как-нибудь договоримся.

— И все это ты делаешь только ради Джонни?

Паэгле повел Лейнасара в пансион. Там в самом деле нашлось все необходимое. Юбочник взялся за работу: мыл, одевал и брил Лейнасара, чистым марлевым бинтом перевязал ему руку. И чем больше Паэгле старался, тем меньше Лейнасар верил ему.

— Почему ты так стараешься? Хочешь отвести меня на рынок и выгодно продать?

— Из чистой дружбы.

— Ври, да знай меру.

— Джонни непременно хочет повидать тебя.

— Ладно. Там видно будет.

Джонни Валдман в самом деле давал шикарный прощальный вечер недалеко от Стокгольма, на снятой для этой цели даче. Гостей оказалось не слишком много, и, чтобы было приятно Лейнасару, среди них всего лишь две женщины. Одна льнула все время к Джонни и, быстро напившись, плакала горькими слезами. Другая, смуглая брюнетка, только изредка появлялась из смежной комнаты и всякий раз усаживалась подле юноши небольшого роста, с волосами, сверкавшими, как воронье крыло. Юноша в общих тостах не участвовал, каждый раз очень ловко оставаясь в стороне. Лейнасар заметил его только из-за женщины. Ну и бог с ним!

Джонни поздоровался с Лейнасаром, как со старым знакомым. Приличия ради задал несколько вопросов и больше не приставал. Это Лейнасару понравилось. Нельзя же каждому встречному и поперечному рассказывать о всех нелепостях, которые он пережил в последнее время.

После первых рюмок он избавился от гнетущей неловкости. Теперь он спокойнее прислушивался к разговорам.

Естественно, что в центре внимания все время был хозяин вечеринки Джонни. Чем больше Лейнасар наблюдал за Джонни, тем больше завидовал ему. Джонни не дал привязать себя тут, на месте. Он отправляется в большой мир — в Америку. Когда-то Лейнасар и Швецию считал «большим миром», в который он надеялся войти. Но все рухнуло со «смертью» доцента Зандберга. Может быть, Зандберг и на самом деле умер? От этого Лейнасару ни тепло ни холодно. Но Швеция для него не стала «большим миром». Он жаждал настоящей жизни, но не добился ее. Он не жил, а прозябал. Поэтому Бригита так легко нокаутировала его. В сущности, она только затянула петлю той длинной веревки, которая начала виться для него уже с первой поездки в Швецию.

Интересно, могла бы Бригита сыграть такую же шутку с Джонни? Наверное, нет. Джонни прогнал бы ее, потешившись. И теперь Джонни едет себе в Америку и будет там припеваючи жить дальше. А может быть, все надежды на Америку — заблуждение, такая же пустая и гнилая мечта, как недавняя мечта о Швеции? Они, беглецы из Латвии, никому не нужны. Недолго понадобились доценту Зандбергу, а потом — можете убираться!

Лейнасар пытался залить горечь тремя стаканами виски. Затем до него начали долетать обрывистые фразы Джонни о задачах, обязанностях, обязательствах… Все это доходило до Лейнасара смутно, словно в этих фразах скрывалась неуловимая мысль, но Лейнасар все же улавливал ее. В мозгу опять вспыхнул какой-то маленький огонек.

Стало быть, Джонни отправлялся не в увеселительную поездку для смены климата. Он не бредил теми пустыми надеждами, которыми бредят «облупившиеся». Они в своей духовной нищете стараются убедить себя, что выполняют какую-то историческую миссию.

Неужели Джонни на самом деле нашел в жизни цель? Возможно ли, что он нужен кому-то? А Лейнасар? Лейнасар не нужен никому. Даже Бригите не нужен. Нашелся, должно быть, какой-нибудь Зандберг, которому понадобился Джонни, а он, Лейнасар, не нужен никому. Ровно никому! Никому!

Пересохшее горло обжег огненный напиток, но Лейнасар не хмелеет. Его снова и снова одолевают сумбурные мысли. Они пристают к нему и уже ни за что не оставляют.

Может, Бригита обманула его только потому, что он был никем. У него не было ни денег, ни славы — ничего. Жалкий слесарь, токарь, чернорабочий. Бригите нужны блеск, приключения, интересные тайны. Нечто такое есть сегодня у Джонни. Джонни Бригита не обманула бы. А может, все равно обманула бы?

Но почему не обманывать, когда ни в чем нет смысла? Каждый должен жить для себя! Только для себя! Таков закон жизни. Бригита ничего другого не сделала, она только жила по этому закону.

Нет виноватых! Виновата сама жизнь!

А откуда такая жизнь? Из-за войны? Война давно окончилась. А может быть, она для кого-то еще не кончилась? О чем это там говорит Джонни?

Лейнасар берет себя в руки и слушает Джонни.

— Многие говорят, что война кончилась. Разве это правда? Если это так, то мы сами должны выкопать себе яму и лечь в нее. Если война кончилась, то мы умерли. А мы не хотим умереть! Поэтому, по крайней мере, для нас война не кончилась, не должна кончиться. Да здравствует война!

Все пьют. Лейнасар тоже. Он слушает Джонни и недоумевает. Он бежал от войны, а теперь оказывается, что жить он может только тогда, когда есть война. В словах Джонни есть какая-то правда. Только трудно сразу понять ее.

Разве в самом деле нет больше ни одного фронта? Если нет официального видимого фронта, то есть фронт невидимый. А на фронте есть только одна задача — бить, уничтожать, крушить! Если мы хотим почувствовать, что еще существуем, то должны найти возможность бить, громить, уничтожать. Кто этого не может, тому конец. С таким даже ни одна девчонка путаться не станет.

Так говорил Джонни на своей прощальной попойке, и Лейнасар начинал понимать, зачем именно Джонни едет в Америку.

Джонни прав. Надо найти возможность громить, бить, уничтожать. Кого бить и уничтожать? А разве не все равно?

Лейнасар больше не слушал Джонни. Он слушал самого себя. И в нем опять зрело ожесточение, которое не покидало его все эти последние месяцы. Теперь он уже не хочет приглушить его. Теперь он пьет, чтобы ожесточиться еще больше.

Чем больше Лейнасар пил, тем внимательнее наблюдал за ним смуглый юноша. Он понимал, что происходит в Лейнасаре. Наконец Лейнасар забрался в соседнюю комнату, прямо из бутылки отпил изрядный глоток виски, стукнул изо всех сил кулаком по столу и воскликнул:

— Будь они все прокляты!

В это время вошел смуглый парень с двумя бокалами и бутылкой шампанского. Кто-то услужливо прикрыл за ним дверь. Бокалы он поставил на стол и натренированным жестом высадил пробку. Шампанское, шипя и мерцая, полилось в бокалы. Незнакомец поднял бокал, а другой подал Лейнасару. Затем откинулся назад и, балансируя на одной ноге, начал громко декламировать старое стихотворение Арниса:

Незнакомец выпил и с размаху швырнул бокал в стенку.

Стихом, позой, жестом, которым он выпил шампанское и разбил бокал, незнакомец с большой высоты попал прямо в точку. Озлобление последних дней, ненависть ко всему обрели свои странные краски. Лейнасар тоже разбил вдребезги свой бокал, понял, что он и есть тот волк, который хочет выть, терзать и громить.

— Разве не хорошо сказано? Ты — волк! — Незнакомец внимательно следил за глазами Лейнасара. — И я тоже волк. Все мы — волки.

— Кто ты?

— Волк, как и ты. Я уже сказал.

— В наше время и волки имеют имена.

— Я — Ирена.

Лейнасар смерил незнакомца с ног до головы взглядом и поморщился.

— Не дурачься. Ты не баба!

— А Лилия тоже не была цветком.

Опьянение прошло.

— Так вот какие дела.

— Да, такие дела. Идет большая игра. Не то, что тогда. Но рвать и терзать сможешь сколько захочешь.

— Откуда ты знаешь, что я созрел для этого?

— У меня есть глаза. Видел, как ты слушал Джонни. Знаю и твою жизнь.

— Ты за мной шпионил?

— К чему такие слова? Я только интересуюсь тобой, и твое несчастье меня сильно огорчает. Ты ненавидишь — и это даст тебе счастье и деньги… Много денег. Если б у тебя сегодня были эти деньги, Бригита сидела бы рядом с тобой и улыбалась бы только тебе.

— Ты знаешь, что меня уже раз обманули?

— Знаю. Но я не Силинь, и на этот раз игра намного, намного крупнее.

— Оружие будет?

— Будет. Для ненависти будет большое поприще. Латвия уже не немецкий тыл, там теперь Советы.

— Да, теперь все иначе.

— Ты готов к серьезному разговору?

— Готов.

— Тогда едем немедленно.

— Куда?

— Врач ждет, он осмотрит твою руку. Ее надо вылечить в ближайшее время.

— Да, в размахе тебе не откажешь. Ну что ж, поехали.

Они постучали в дверь. Кто-то открыл ее. Кто? Лейнасар не заметил.

На даче теперь царили мрак и тишина. Попойка окончилась. Только сквозь двери, через которые вышли Лейнасар и Ирена, проникал свет, и фигуры их бросали длинные, черные тени.

У дверей ждала машина.

— Джонни затеял эту вечеринку только для того, чтобы я попал тебе в руки?

— Джонни в самом деле уезжает в Америку. Но умные люди всегда совмещают приятное с полезным.

Лейнасар к грузчикам уже не вернулся. Его поселили в закрытом пансионе, лечили и обучали. Никто из его близких знакомых никогда не узнал, куда после прощальной вечеринки у Джонни исчез Лейнасар.