Когда-нибудь, возможно

1

Я где-то читала, что расставание ощущается так же, как смерть партнера. В той статье это называлось «чувством тяжелой утраты». Нечто общее действительно есть – спонтанные слезы, отчаяние, острое желание вжаться лицом в одежду любимого человека и вдохнуть его запах, – но в целом сравнение некорректное. Брехня. Может, и благонамеренная, но все же брехня. Ясное дело, смерть хуже расставания. При любом раскладе. Разве может быть иначе?

Если партнер умер, у него не потребуешь список причин, почему развалились ваши отношения. Залогинившись в «Инстаграме»[1], чтобы украдкой заглянуть в его профиль, ничем себя не потешишь: ни обновлений, ни свежих лиц, ни впечатлений, полученных без вашего участия. Ваш любимый человек застрял в прошлом. Не будет больше рецидивов, этих внеплановых, пронизанных ностальгией ночей страсти, что сопровождаются щемящей утренней неловкостью, когда пытаешься отыскать свои вещи и внезапно понимаешь: на джинсах дыра, а подмышки у тебя не бриты вот уже три недели.

Но хуже всего в смерти то, из-за чего это сравнение смехотворно, едва ли не жестоко: нет и доли вероятности, что вы вновь наладите отношения. Смерть не дает вторых шансов. Больше никаких пьяных звонков, перерастающих в часовые разговоры о прошлом, которые заканчиваются воссоединением – бурным примирительным сексом, таким, что иногда буквально каменеешь от накрывающих флешбэков. Одним лишь поцелуем такие вопросы не решаются.

Смерть обрекает вас на бесконечную боль.

После смерти любимого человека наступает период неверия, упрямства, нежелания принимать эту новую действительность, в которой вы оказались. Увертюра перед истинным Отрицанием, которое провоцирует всякий бред и заявления вроде «Это неправда» и «Только не ты. Это кто-то другой».

Первые два дня после смерти Квентина я провожу, расхаживая по дому, то и дело отдергиваю шторы, наблюдая за вереницей визитеров, которых разворачивают на входе, и уклоняюсь от объятий родных, которые, после того как у полиции иссякли вопросы, начинают задавать собственные.

«Как такое могло случиться, Ева?»

«Он ходил к врачу, Ева?»

«Но ты же видела его в тот день, разве нет? Как он себя вел, Ева?»

Ева, Ева, Ева. Мое имя превращается в ругательство. У меня нет ответов на их вопросы.

Когда я узнаю, что будет вскрытие, лопается эмоциональный скотч, до того мешавший мне развалиться на части. Словно чахоточная леди из викторианской эпохи, я отказываюсь покидать постель. Вот так я здесь и оказалась. Я больше не могу тосковать по нему как прежде, словно все это не навсегда. Я больше не торчу в том ужасном чистилище. Квентина больше нет. Дома стоит тишина, не хватает звуков, которые он производил. Он не вернется. Осознание хлещет меня по щекам, бьет как обухом по голове – вновь и вновь.

Можно было просто взять и расстаться со мной. Но Квентин, как всегда, выбрал куда более основательный подход к делу.

В фильме «Беги, Лола, беги» – одном из любимых фильмов Кью[2], который полюбила и я, – Лола, красноволосая героиня, бежит по улицам Берлина, пытаясь добыть невообразимую сумму денег и выручить из беды своего бестолкового бойфренда Мэнни. Бежит она, поскольку у нее есть всего двадцать минут, чтобы достать наличные. За время этого безумного забега во имя спасения мужчины, которого ей, честно говоря, стоило бы бросить на произвол судьбы, она то и дело сталкивается с разными незнакомцами. Лучшее в этом фильме – и одна из причин, почему Кью в него влюбился, – это то, что нам, зрителям, на быстрой перемотке показывают будущее тех, кого Лола встречает на своем пути. Нам демонстрируют последствия мимолетных столкновений Лолы с этими людьми, и зачастую это милые или печальные истории. Это чудесный фильм, и смотрели мы его не раз, и нам не надоедали ни сомнительный образ Франки Потенте, одетой по моде девяностых, ни ощущения, возникавшие с началом титров: вымотанность – будто мы сами пробежали не меньше Лолы – и в то же время благодарность.

Я вставляю побитый жизнью диск с «Беги, Лола, беги» в DVD-плеер (Кью настаивал, что диски и стриминговые сервисы вполне способны сосуществовать в гармонии) и гоняю фильм по кругу. И представляю варианты альтернативного будущего для нас с Кью – будущего, где он остается в живых, как и следовало. В моих фантазиях предстают обычные сцены семейной жизни, какие рисует в своем воображении почти любая семейная пара: отпуска и дни рождения, домашний ремонт и карьерные взлеты. Но чаще всего я мечтаю о простых вещах – о том, как кто-то из нас берет отгул по болезни и мы проводим весь день в постели, или как мы боремся с пауками, которые развесили всюду свою паутину, словно полноправные жители дома. Ради будущего, которое состоит из таких моментов, я готова содрать с себя кожу заживо.

Я сверлю взглядом затылок Лолы, сворачивающей за угол, и игнорирую свою сестру Глорию: та стоит возле кровати с тарелкой еды, которую я не собираюсь есть.

– Ева, – говорит она, – ты, кажется, шестой раз за сегодня это смотришь.

Сестра не повышает тон. Этим тоном она усмиряла сотни детских истерик и наводила тишину в залах суда по всей стране. Она вправе использовать его и здесь. Веду я себя ненормально, а люди боятся того, чего не понимают, особенно если речь о человеке, который каких-то пять дней назад был способен самостоятельно одеваться и разговаривать членораздельными предложениями.

Я не отвечаю, только вытаскиваю из-под подушки Кью толстовку, в которой он спал – серую, с обтрепавшимися манжетами. Натягиваю ее на себя, и внутри все сжимается. Древесный аромат, мыльная отдушка, едкие нотки фотореактивов – вот его запах. Я сворачиваюсь клубочком, отчаянно вжимаюсь носом в рукава, жалея, что не могу вернуть его к жизни, и начинаю плакать. Тогда Глория оттягивает одеяло, опускается рядом, ложится со мной в обнимку и так лежит, пока я не засыпаю.

Горевать – значит пугать людей, которых ты любишь. Собственным поведением я, похоже, изгнала имя мужа из уст родных. Они обращаются со мной, как с пациентом, страдающим от болезни, у которой нет названия. Как бы там ни было, в покое они меня не оставляют.

– Прошу тебя, ну попробуй, – громко шепчет Глория. С тех пор как я слегла, прошло два дня, и за это время я не произнесла ни слова и не сдвинулась с места. – Ма там уже в экстазе бьется. Она прекратит, если ты встанешь.

Моя мать любит Иисуса. Поэтому в стресс она не впадает – она впадает в религиозное исступление. Я прислушиваюсь, и до меня долетают обрывки высокодуховной околесицы, которую она бормочет, шурша на кухне. Я натягиваю толстовку Квентина на лицо. В конце концов Глория исчезает. Но не надолго. Я игнорирую все, что мне советуют сделать – поесть, помыться, встать, – ведь этот конкретный вид горя разделить невозможно, но Глория по-нигерийски находчива: она подсылает ко мне племянника и племянницу; те держат меня за руки и смотрят на меня своими тревожными глазами, пока я не сажусь в постели.

Я волоку отяжелевшие ноги в ванную комнату, где провожу полчаса, пытаясь смыть с себя навязчивый запах потери и тоски. Бросать собственных детей, как солдат, на передовую эмоциональной войны – вот тактика, с помощью которой Глория однажды всех нас одолеет.

Выходя из ванной, я слышу, как звонит телефон, и меня можно простить – правда же, можно? – за промелькнувшую мысль, что это он. Разум требует привычного. Я знаю, что Квентин мертв. Но проваливаюсь в трещину между реальностью и воспоминаниями. Я забываю о полиции, крови и губах мужа – губах, которые я целовала всего за пару часов до того, – холодных, синих, безжизненных. Время, что я провела, потея под нашим одеялом, исчезает. Он едет домой и по пути заскочит в «Сейнсбери»[3] за чизкейком на ужин, поскольку он мужчина и, следовательно, лишен гена, отвечающего за здравый смысл. Никто не говорит, что у горя есть побочный эффект в виде иррациональной надежды. А стоило бы, ведь этот эффект опасен.

Я вбегаю в спальню с его именем на устах, в моем голосе звучит радость, которую подпитывает дикое, бредовое счастье, оно нарастает внутри – и обрывается: схватив телефон, я вижу на экране имя Аспен. Эта ошибка вряд ли оправдывает мою реакцию: осознав, что это вовсе не муж, а человек, общению с которым я предпочту вырывание ногтей, я застываю и затем кричу – так долго, что папа прибегает с внеплановой дозой диазепама[4]. Вот он, плюс того, что мой отец – врач. Меня перетаскивают с пола на кровать. Полотенце падает. Мой крик превращается в вой.

Выясняется, что кричать можно долго, но только пока не сядет голос. Мой затухает, как сгоревшая спичка. Я отворачиваюсь от родных, которые собрались у моей постели и смотрят на меня с лицами, одинаково исполненными ужаса и беспомощности. Я изнурена, однако стоит лишь закрыть глаза, как желание спать пропадает.

Вернувшись, папа вкладывает мне в ладонь две таблетки и берет меня за руку. Я заглатываю их насухую и жду, когда накатит тьма. Когда она приходит, я ступаю в нее и с радостью отключаюсь в тот самый миг, когда Глория говорит папе с другого конца комнаты:

– Рано или поздно ей придется поговорить с Аспен. Она ведь его мать.

2

Трагедия. Великий уравнитель. Дальние родственники получили известие. Многоюродные братья и сестры, которые в Прежней Жизни эпизодически писали мне в «Вотсап» с просьбами оплатить им учебу и купить новейший гаджет от «Эпл», но никогда не особо интересовались, как у меня дела, приносят подобающие случаю соболезнования. Теперь я – та, кого надо жалеть. Поскольку сама я на звонки не отвечаю, бабушка требует, чтобы мама поднесла свой телефон к моему лицу, и читает мне нотацию на игбо[5].

– Хорошо, nnenne[6], – шепотом соглашаюсь я с ней.

Экран телефона вспыхивает так часто, что возникает чувство, будто у меня на потолке спальни собственное световое шоу.

Здесь, в Жизни После, где существование – одна сплошная открытая рана, мне в душу начала закрадываться злость, и спасают от нее только таблетки. Ма таблетки недолюбливает и предпочитает сносить головную боль или боль от подвернутой лодыжки с му2кой в лице и молитвой на устах и эту нелюбовь (а также форму бедер) передала мне по наследству. Нелюбовь умерла вместе с Кью. Зопиклон дарует то самое забытье без снов, которого я жажду. Уничтожает мысли и вымарывает огромные отрезки времени. Дни постепенно сливаются воедино. Ева из Прежней Жизни уже начала бы волноваться, что запасы таблеток подходят к концу, но мой терапевт, вызванный родителями в Дом Скорби, выписал рецепт и исчез, опасаясь, как бы мое горе не замарало его белый халат.

Папа неохотно выдает мне рецептурные препараты – противотревожные и снотворные в ассортименте. Он глава отделения нейрохирургии, но, поскольку люди не перестают болеть во время отпуска по семейным обстоятельствам, домой он возвращается поздно, с пиджаком, перекинутым через руку. Он экономит силы и остатки их тратит на то, чтобы проведать меня. Всякий раз, когда папа заходит в комнату, я успокаиваюсь, пусть и ненадолго. Так уж у нас с ним заведено: папино приближение прямо пропорционально моему умиротворению.

Сегодня вечером он гладит меня по спине, пока я закидываюсь своими таблетками. Надо бы поблагодарить его за то, что он всегда дожидается, пока я усну, и только потом уходит. Надо бы сказать ему, что его присутствие рядом – словно эмоциональная микстура. Все эти «надо бы» копятся и копятся; ныне их в избытке – этих «надо бы» с угрызениями совести и важными, но не сказанными словами в довесок. Папа мурлычет что-то себе под нос, пока я не отключаюсь. Благо происходит это быстро.

Родные никого ко мне не подпускают. Новость разлетается по всему приходу церкви, которую посещают мои родители. Устраиваются коллективные молитвы – чтобы донести до Всевышнего весть о моей беде. Папа и мой братишка Нейт, как два стражника, держат караул у парадной двери и разворачивают самых настойчивых доброжелателей – тех, что не понимают слов «Она никого сейчас не принимает» и «Спасибо вам огромное, но она сейчас без сил». Большую часть времени я не особо вслушиваюсь, но странным образом улавливаю непривычную жесткость в голосе Нейта и нарастающую силу, с которой захлопывается входная дверь.

Ма, ветеран в подобных делах, приносит еду, которую я не ем, и с помощью массажа ступней пытается вернуть мне способность передвигаться. Днем кроме нас с ней в доме никого нет, она сидит и читает часами напролет, и, даже не открывая глаз, я знаю, что она то и дело поглядывает на меня поверх книги или ноутбука и, затаив дыхание, проверяет, поднимается и опускается ли моя грудь. Ма намеренно игнорирует мою нынешнюю зависимость от прописанных врачом лекарств и усиленно гуглит природные средства от горя, а обнаружив кучу статей, где утверждается, что орехи – мощный поставщик серотонина, тут же уматывает в «Холланд и Бэррет»[7], и на следующий день я не могу до туалета дойти, не наткнувшись на миску с грецкими или миндальными орехами или кешью. Но рот я открываю только для того, чтобы закинуть в него таблетки или пореветь, и в конце концов Ма подсылает ко мне Глорию.

Глория куда хуже.

Она начинает с попытки вывести меня из ступора при помощи баек из мира корпоративного права и грязных офисных сплетен, на которые до трагедии я купилась бы немедля. Попытка проваливается, и Глория, не делая паузы, переключается на эмоциональный шантаж: «Твои племянники скучают по тебе, Ева. Как и я. Скажи что-нибудь. Ма и папа не знают, как быть». Последний метод, который она пробует, – говорить со мной так, будто я отвечаю и активно участвую в беседе. Она явно вычитала это где-то в интернете: «Рассказывайте партнеру усопшего отвлекающие и жизнеутверждающие истории; позаботьтесь о том, чтобы партнер усопшего знал: его/ее любят, в нем/ней нуждаются».

Интеллект, отвага и нетерпимость к вранью помогли Глории добиться успеха во всех жизненных аспектах: как юристу, как жене и как матери. Неспособность вызвать у меня улыбку на протяжении такого количества времени – серьезный удар по ее эго. Но горе сокрушает. Оно как промышленный пресс, который превращает в пыль ваше умение радоваться. У нее живой муж и идеальные дети, утешаю я себя, когда меня гложет чувство вины. Все у нее будет хорошо. Насчет меня жюри пока решения не вынесло.

Квентина больше нет, и это – его навязчивое отсутствие – пожалуй, худшее в потере супруга. Но – видимо, на сладкое – мне вдобавок достается еще и жгучее, неослабное, давящее чувство вины – ведь я не заметила, что Кью стоял на краю обрыва. Я опираюсь на лекарственную терапию, как на костыль. И поскольку Земля упорно продолжает вертеться, хотя мое горе требует от нее притормозить хотя бы на секундочку, Аспен в конце концов, неизбежно и вопреки всем моим попыткам избежать с ней контакта, находит способ до меня добраться. Она заявляется посреди ночи, когда я слоняюсь по дому в темноте, потому что находиться в полупустой кровати стало невыносимо больно.

В такие ночи мне является призрак Квентина. Я вижу его, исчезающего за углом, слышу отзвук его смеха, который отражается от высоких потолков. Однако говорить со мной он отказывается – что забавно, поскольку все это – его рук дело. Я иду за ним по коридору второго этажа и в окне, выходящем на проезжую часть, замечаю у бордюра чью-то машину. Время два двадцать шесть ночи, и несмотря на джентрификацию[8] в Баттерси[9], очередном куске Лондона, который постепенно поглощают концептуальные кофейни и новостройки, я знаю: ни у кого из наших соседей нет «бентли».

Аспен.

Я игнорировала ее звонки много дней, но почему-то все же к ней спускаюсь. Возможно, потому, что Аспен ни разу здесь не была, и мне хочется, чтобы она убедилась: этот дом, это место, которое любил ее сын, – оно существует. А может, потому, что неотвеченные звонки привели ее ко мне на порог, и я хочу заглянуть ей в глаза и понять, тонет ли и она в пучине горя. Но скорее всего, потому, что меня попросту некому остановить.

На улице мои босые ступни бесшумно преодолевают мощеную дорожку. Холод заползает под одежду и проникает под кожу. Я подхожу к автомобилю, и Аспен, сидящая сзади, опускает стекло. Ее лицо наполовину во тьме. Я разглядываю ее профиль. Но недостаточно хорошо ее вижу, чтобы определить, случилось ли с ней какое-либо радикальное преображение. Сама я при этом выгляжу и чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку; той, кем я была прежде, больше нет.

Аспен в своей привычной манере не дает мне и рта раскрыть. Она даже не смотрит на меня. Голос у нее утомленный, но суровый.

– Ты меня игнорируешь, – говорит она.

– Я… Аспен, что вы здесь делаете?

Холод распространяется все выше и обхватывает мои лодыжки, приковывая к месту.

– Квентин был не из тех, кто способен просто взять и убить себя. – Аспен, как обычно, сразу переходит к сути.

Вот оно. Подтверждение, что я не одна в эпицентре жестокой, непредвиденной, необъяснимой смерти Квентина. Никаких признаков катастрофы не видела ни я, ни, судя по всему, Аспен. Она столь же ошарашена, как и я, так же изводит себя, как и я, и мне нечего ей сказать.

И тогда она переводит взгляд на меня.

– Он не оставил записку?

Эти слова позволяют мне оценить всю глубину отчаяния Аспен. Потребность узнать, отличается ли ее версия от моей, вытолкнула мать Кью из постели и привела к моему дому. Но пусть нас с ней и объединяет один и тот же паршивый сюжет, я вижу: она борется с собой. Аспен до просьбы не опустится – даже в такой ситуации.

– Не было никакой записки, Аспен. – Она открывает рот, чтобы возразить, но я добавляю: – Он и мне записки не оставил. Не оставил ничего.

Ее лицо каменеет. Она отворачивается и смотрит вперед.

– Я никогда не прощу тебя, Ева. Из-за тебя я лишилась сына.

Она поднимает стекло, и я снова гляжусь в свое отражение. Через секунду водитель выруливает на дорогу, и машина уезжает в ночь.

После этого я долго не могу согреться.

Джексон, лучший друг Квентина, – единственный человек, кроме Аспен, с которым Кью поддерживал отношения, когда отрекся от прежней жизни, банкетов и окружения голубой крови. Джексон – добродушный адреналиновый наркоман, который на каждое Рождество присылает нам подарочную корзину из «Фортнум и Мейсон»[10] и скитается по миру в поисках новых неординарных способов погибнуть. Его страница в «Инстаграме» полна фоток, где он (чаще всего без футболки) висит над обрывом какой-нибудь горы или творит еще какую-то глупость, а подпись под снимком гласит что-то типа: «Сан-Паоло: #жаждажизни #спасибомир #рисковый».

Как раз из-за этого здорового пренебрежения к жизни и смерти я поступаю с Джексоном так же, как с Аспен: игнорирую его звонки со дня смерти Кью. Нелогично, знаю, но, если уж по справедливости, это он должен быть на столе у коронера. Какая ужасная мысль. Но горе выжигает и сочувствие, и участливость. Я вся – один большой эгоистичный пучок оголенных нервных окончаний.

Вспыхивает воспоминание о той ночи. Джексон приехал на сраном ревущем «бугатти» – подумать только. Обезумевший от паники и боли, которые пересилили даже новогоднее опьянение. Он выглядел как потерявшийся малыш.

Я обещаю себе ответить на его следующий звонок. И сдерживаю это обещание – зная, что делаю это не без умысла.

– Ева. Черт. Я не думал, что ты… Я тебе столько раз звонил.

– Привет, Джек. Прости. Я не могла… Очень тяжело было. Думаю, сам понимаешь.

– Послушай, я хочу заехать. Если ты не против. Я… Я не могу здесь находиться. Я все думаю о нем и о той ночи, и я…

– Джек, – обрываю я его. – Он оставил тебе записку? Мне он ничего не оставил. – Тяжело выговаривать эти слова – мешает комок в горле. Джексон плачет.

– Мне так жаль, Ева. Нет, у меня ничего нет. Я все обыскал, но ничего не нашел. Я все жду, когда мне письмо бросят в ящик или что-то типа того. Клянусь, я не знал, что ему было… Я должен был заметить. Прости. Прости.

Еще одно воспоминание. Джексон кое-как выбрался из машины и повалился на колени, а я, онемелая, вся в крови, сидела на заднем сиденье полицейской машины, свесив наружу ноги.

Я выдавливаю извинение и нажимаю отбой – я слишком слаба, чтобы взвалить на себя еще и чувство вины Джексона.

Неделя. Мой муж умер, и неделя ушла на то, чтобы все начало меняться. Это проявляется в настроениях окружающих. Для посторонних кошмар ограничивается знанием, что мне плохо. И на этом все. Я их не виню. У этих людей есть собственные жизни, и для них кошмар уже закончился. У них есть возможность вернуться к обыденности. Закрыли дверь – и до свидания. Поток визитеров иссяк, пластиковые контейнеры из-под еды отмыты и возвращены владельцам. Звонки от доброжелателей раздаются все реже, а потом и вовсе прекращаются, но мой телефон по-прежнему не умолкает. Аспен. Я игнорирую ее. Глория сетует, что я не желаю общаться с Аспен, и эти сетования становятся все более язвительными. Ее я тоже игнорирую.

Я щиплю себя за руку, чтобы развеять горечь от бесконечной неприязни Аспен. Придумываю сотни остроумных возражений, доводов, которые должны вразумить мою свекровь. Кью любил меня. Женился на мне. Мы были счастливы. Эти аргументы вспыхивают в глубине души и столь же быстро угасают. Кью оставил меня. Это я была счастлива. А еще слепа. Мое неведение теперь служит определением нашему браку. Ядерным боезарядом для арсенала Аспен. Мне ни за что не дадут отделить смерть Кью от собственного чувства вины.

В реальной жизни мужья умирать не должны. Особенно в возрасте тридцати трех лет и в отличной форме; особенно при живой жене, которая не может справиться с потерей. Будущее – гигантская черная бездна; непроглядная – для меня. До смерти Кью я четко представляла себе наш дом на пенсии: невероятная махина на взморье, как в «Истории дизайна»[11], комнаты набиты книгами и фотографиями. Я даже шум прибоя слышала. Теперь же, мысленно обратившись к грядущему, я не вижу ничего. Каких-то две недели назад я была женщиной с мужем, который наполнял ее мир яркими, радужными моментами. Сейчас я – женщина с перепачканными кровью джинсами и пустым взглядом, которая орет на сестру, пугает мать и бьется в истериках до одышки. Женщина, которую душит горе. Женщина, которая вопрошает: как я сюда попала? как, черт подери, со мной такое произошло? неужто я такое заслужила?

3

Дочь двух весьма успешных нигерийцев не может вырасти и не узнать, что такое настойчивость и искусство долготерпения. Родители собрали вещи, покинули Бенин и приземлились в Лондоне, твердо настроившись воплотить в жизнь мечту типичных игбо и обеспечить нам наилучшую участь из всех доступных в Британии. Это подразумевало учебу в частных школах. Для нас с Глорией – пансионат в школе Сент-Джуд, для нашего брата Нейта – школа для мальчиков чуть дальше по улице. Ну, знаете: клетчатые юбки в складку, уроки латыни, тесные пиджаки и общество богатых белых, которые считают себя лучше и, когда вы с понурым видом бродите по надраенным коридорам, посмеиваются над вашим перманентом[12] из-за схожести с Лайонелом Ричи. Школьная жизнь была одним большим уроком унижения. В Сент-Джуде, где училось больше восьми сотен человек, я была одной из десяти чернокожих девочек. Глория была второй. Остальные учились в старших параллелях, и, проходя мимо друг друга, мы сталкивались взглядами, выражавшими единодушное отвращение к публике, в окружении которой вынужденно проводили дни напролет.

Наши родители считали, что все делают правильно. Нигерийские родители не допускают возможности провала. У нигерийского ребенка есть два выбора: преуспеть или преуспеть еще больше. Заурядность иссекается, как раковая опухоль, и при помощи дисциплины, суровой диеты и лучшего образования, оплаченного государственными субсидиями и грабительскими суммами за обучение, из податливых плодов ваших чресел выковываются хирурги и юристы мирового класса.

Я и прежде была мимозой стыдливой и изо всех сил старалась не отсвечивать – в отличие от Глории, которая добилась статуса капитана сразу двух спортивных команд – по лакроссу и хоккею с мячом – и начала заплетать волосы в косы, то есть больше не оставляла жирные следы масла «Афро-блеск» на всех поверхностях, с которыми соприкасалась ее шевелюра. Но меня Сент-Джуд вынуждал прятаться в самой себе, как замысловатая фигурка оригами.

– Ты словно хочешь, чтобы я была несчастна, – пожаловалась я маме, плюхнувшись на пол посреди кухни после очередной неудачной попытки убедить ее забрать меня из Сент-Джуда и разрешить посещать обычную районную школу. Ма, которая каждый день вставала в четыре утра и отправлялась в лабораторию на другом конце Лондона анализировать образцы для своей докторской диссертации, посмотрела на меня так, что у меня кровь застыла в жилах.

– Во-первых, я что – твоя подружка? – уточнила она. – Oya, pua n'ebe à![13] Вставай, я сказала! Никто не разрешал тебе валяться на полу в форме, за которую заплатили мы с отцом, и заявлять, что я желаю тебе несчастья. Что у тебя там за беды такие?

Проблема в том, что вы не можете просто взять и рассказать своим африканским родителям о школьных невзгодах. Ма и папа надрывались, чтобы дать нам лучшее образование, и плохо отзываться о Сент-Джуде было бы все равно что высмеивать их старания, выступать в роли неблагодарного отпрыска. Родители считали, что в Сент-Джуде не будет проблем, типичных для государственных школ. Они ошибались – разница была лишь в том, что травили меня детки с чопорным акцентом и двойными фамилиями. И я знала, чем заканчивается подобное. Нам устроят встречу с учителем, но ничего не изменится, только папа станет хмурым, а мама впадет в истерику, готовясь излить на окружающих праведный гнев, какой охватывает любую разъяренную родительницу, которой хоть раз доводилось вступаться за своих детей. Поэтому рот я держала на замке.

– Иди книги свои читай, и чтобы я больше ни звука от тебя сегодня не слышала. – Ма насупилась, но все же потрепала мою кудрявую голову, когда я поверженно поплелась вон из кухни.

Глория пыталась научить меня давать сдачи, но мои жалкие попытки бесили ее и изнуряли меня, поэтому я проводила свободное время либо с немногочисленными друзьями, либо скрываясь в библиотеке у мисс Коллинс, невозмутимой библиотекарши, а та снабжала меня книгами, для которых технически я была все еще слишком юна. Как только я обнаружила, что книг и компьютеров мне вполне достаточно для счастья, на меня снизошел пубертат и одарил парой пышных бедер, а также скачком роста в пятнадцать сантиметров, чтобы сбалансировать их ширину. Внезапно я стала обладательницей сисек – может, и не столь внушительных, как у Глории, но все же достаточно свободно колыхавшихся под школьными рубашками, поэтому сестра притащила меня к матери и потребовала купить мне лифчик на косточках.

– Ма, ну это уже порнография какая-то, – прошипела она, показав на мою грудь. – Сделай что-нибудь.

Это было несправедливо. Я не знала, как обращаться со всем этим телом – его было слишком много. Мужские взгляды были мне непривычны, хотелось стать невидимкой, чтобы меня не замечали и не донимали. Как и Глория, я открыла для себя труды по черному феминизму, чему сестра очень обрадовалась, поскольку считала, что я должна использовать свою роскошную задницу, чтобы мотать нервы юным представителям мужского рода.

– Тебе надо вступить в команду по хоккею с мячом, – заявила Глория по указке тренера, который тоже обратил внимание на мой новый рост и окрепшие бедра.

– Что? Нет. – Одна лишь мысль о том, что зрители будут пялиться на мой зад, мечущийся по хоккейной площадке, приближала меня к сердечному приступу.

– Это весело. Можно лупить других, и тебе ничего за это не будет, – сообщила Глория, великолепно изображая психопатку.

– Нет.

– У Маркуса Рейнса тренировки по регби в то же время.

А вот это меня привлекло. Кареглазый Маркус Рейнс был объектом вожделения для всех девчонок возрастом от одиннадцати до семнадцати лет. Глория с отвращением отметила мой интерес.

– Я пошутила. Даже думать о нем забудь, – предостерегла она меня, когда мы ждали у школьных ворот, пока очередная наша «тетушка» подъедет с Нейтом на заднем сиденье и отвезет нас домой. Но мудрые слова Глории, как это обычно бывает, слетели с ее губ к моим новообретенным косам, соскользнули с них и рассеялись в пыли у нас под ногами, пока мы забирались в машину.

В итоге от интрижки с Маркусом меня удержала исключительно собственная застенчивость в сочетании с мучительной неловкостью, которую я прикрывала автобиографиями великих женщин, рекомендованными мисс Коллинс.

К чему я все это веду: в девятнадцать лет я была совершенно не готова к встрече с Квентином. Я поступила в Королевский колледж изучать английскую литературу и цифровые медиа (что смогла позволить себе без всяких угрызений совести, поскольку Глория совершила переворот с подвыподвертом и поступила на юридический факультет Оксфорда) и соединила свою любовь к книгам с талантом к работе в программах «Адоб». До Квентина моя университетская жизнь состояла из сомнительных нарядов, вечеров, проведенных за чтением Достоевского при свете ночника (потому что я была идиоткой, считавшей, что это романтично, тогда как на самом деле это спровоцировало ухудшение моего ныне паршивого зрения), и осознания, что я могу тусоваться до четырех утра без всяких последствий, не считая разве что неизбежной борьбы с сонливостью во время лекций. Грани разумного были призрачны и легко раздвигались с помощью смекалки и определенного количества порций хмельной отваги. Я по-прежнему была застенчива, по-прежнему комплексовала из-за того, как выгляжу со спины, зато владела обширным словарным запасом и доступом к дешевым шотам в студенческом клубе. Казалось, возможно все.

Неуклюжий первый секс у меня случился с парнем по имени Дейн, который ощупывал мою грудь своими большими ладонями так, будто хотел запечатлеть в памяти отпечаток моего бюста. Я некоторое время без особого энтузиазма встречалась с ним, поскольку для меня, хронической одиночки, секс не был частью повседневности. Я даже полюбила обычай Дейна заявляться по пятницам в мою комнату в общаге и делать вид, что ему интересно слушать, как я болтаю о прошедшей неделе, пока подстригаю ему волосы. В универе я перекроила себя настолько, насколько смогла. Стала носить косы до задницы, начала материться. Попыталась (безуспешно) пристраститься к пьянству, которым вроде как отличаются студенты. Завела манеру оперировать фразой «патриархальный гнет» и подружилась с компанией радикальных феминисток, которые взяли меня в свою команду для участия в дебатах.

Я не была готова к встрече с Кью. Он был отнюдь не тем, кому следовало возникнуть на моем пути.

В день, когда мы познакомились, я вышла из своей комнаты, где все еще спал Дейн, и отправилась в «Теско» за пополнением запасов чизкейка и дешевой лазаньи, составлявших мой рацион, когда заканчивалась еда, которую во время визитов домой выдавала мне Ма.

Одно лишь то, что Кью подкатил ко мне, тут же пробудило мой интерес. Тех немногих парней, которые отваживались продемонстрировать мне свое жалкое подобие понтов, ждали насмешки или шквал словесных петард от моих друзей. Я была интровертом, от смущения проглатывала язык и, похоже, производила впечатление недоступной девицы, чем отталкивала большинство ребят, которые теряли борзость при виде меня, вышагивающей по кампусу с косами, раскачивающимися в стороны.

Квентин материализовался рядом, когда я изучала ассортимент замороженных десертов. Я не сразу его заметила. Бросила чизкейк «Нью-Йорк» в корзину, двинулась дальше и только тогда поняла: все это время он стоял еле дыша и сверлил меня взглядом – подобное я прежде замечала только за обитателями кампуса, открывшими для себя тяжелые наркотики.

Я отошла к прилавку со свежими овощами.

Через пару секунд он возник рядом.

Не буду ходить вокруг да около. Он был очень привлекателен. Не просто привлекателен – красив. Почти невыносимо красив. Я порылась в уме в поисках язвительного замечания, но, посмотрев ему в глаза, онемела – от их океанской синевы, какую видишь разве что в брошюрах туристических агентств, где рекламируют острова, о которых вы и слыхом не слыхивали.

– Привет, – решился он и вдобавок улыбнулся столь благостной улыбкой, что я прямо-таки рассердилась.

– Ты меня преследуешь, – огрызнулась я.

– Ага, – беззлобно подтвердил он.

– Белые парни не ходят хвостом за черными девушками, если только не подозревают, что те их обокрали.

– Любопытная теория.

Вид у него был знакомый. Неудивительно, конечно. Люди, которые выглядят как Квентин, не перемещаются по миру незамеченными. Впрочем, он оказался не охранником супермаркета в штатском, а таким же студентом. Я вздохнула.

– Ну чего тебе?

– Э-э. Ну, я надеялся, что ты поможешь мне выбрать правильный сорт перца для…

Я его оборвала:

– Что навело тебя на мысль, будто я разбираюсь в закупках еды? – Я показала на свою корзину. – Или, по-твоему, раз я женщина, значит, должна разбираться в сортах продуктов?

Вот таким я тогда была человеком. Однако друзья меня не отвергали – божий промысел, не иначе.

Кью приложил немало усилий, чтобы разубедить меня в этом.

– Я хотел попробовать приготовить рис джолоф[14] и…

– Ты – что? Ты – и готовишь джолоф? С какой такой целью?

– У меня в группе по визуальной культуре устраивают обед, куда все приносят по блюду, и мы решили, что каждый приготовит что-то из кухни другой…

Я не сдержалась и опять его перебила. Я – человек, который в школе и словечка из себя выдавить не мог.

– То есть дело не только в том, что я женщина, но ты еще и предполагаешь, будто я умею готовить джолоф?

Кью почесал затылок, и у меня екнуло сердце.

– Просто на последних дебатах ты заявила, мол, хоть ты и готовишь лучший джолоф в этом районе Лондона, это вовсе не значит, что ты, пусть и в условиях патриархата, должна это делать. И я с тобой согласен. Имей в виду.

Я действительно так сказала. Во время бурной тирады, обращенной к моим коллегам по команде для дебатов, в полутемной аудитории, где, как мы полагали, находилось не более шести человек, большинство из которых явились сюда поглазеть на Синтию, нашу прекрасную предводительницу.

Я помогла Кью найти острый перец сорта «скотч-боннет».

Он сказал, что «приметил» меня в кампусе, потому что мои «скулы будут хорошо смотреться на фотографии» и ему хотелось сделать эту самую фотографию. Помню, как посмеялась над ним, хоть и продолжала украдкой поглядывать в его океанские глаза. Подкат у него вышел так себе, хиленький, но мне понравилось, как он смотрел на меня – словно не видел больше никого и ничего вокруг. Мы прошли еще кружок по супермаркету, и пусть меня и взбесило, что ему удалось пробудить во мне интерес, я поймала ту же волну вожделения, что и он, и паруса мои надулись любопытством.

– В общем, позволь мне это сделать, – заявил Кью, когда мы вышли на улицу.

– Сделать что?

– Сфотографировать. Тебя.

Я вгляделась в его лицо, ища признаки бравады, но Кью закинул рюкзак на плечо, и вид у него оказался еще более нервный, чем у меня.

– Ладно, – согласилась я.

На следующий день, сидя на лекции, я передумала и вознамерилась сообщить об этом Квентину при нашей следующей встрече, которая случилась поразительно скоро. Кью дожидался меня под дверями аудитории.

– Привет, – сказал он и протянул мне биографию Джуди Гарленд. Увидев выражение моего лица, он весь залился краской – румянец растекся по шее, вспыхнули щеки. – Я… Я вчера заметил у тебя в сумке биографию Билли Холидей, поэтому решил, что и эта тебя заинтересует.

Парень. Приносит мне книги. Хочет меня сфотографировать. Это уж слишком.

– Заинтересует, – ответила я. – Пойдем?

Кью жил за пределами кампуса, его студенческая квартирка представляла собой одну пустую длинную комнату: паркет в брызгах краски, стены увешаны полароидными снимками и распечатанными фотографиями его авторства. Уже тогда его талант походил на дикого зверя, что отказывается слушаться дрессировщика, но уверенность в себе еще сжималась тугим клубком где-то глубоко внутри Кью. По дороге к нему я боролась с собой – плелась вслед за ним и гадала, что бы обо мне сейчас подумали Глория и Имани, самая ярая феминистка среди моих подруг. Обычно я такой фигни не творила. И, знаете, я все понимаю. Нет ничего «прогрессивного» в том, чтобы капитулировать перед парнем с красивыми глазами и сногсшибательной улыбкой, и, будь у Кью кривые зубы или вся кожа в шрамах от акне, велик шанс, что я бы плеснула ему в лицо острый соус «Табаско» и ушла восвояси. Но красота не дает покоя. Когда красивый человек проявляет к вам интерес, возникает чувство, словно вам преподносят подарок, и в тот момент я была девчонкой, которую, черт подери, осыпали подарками. Легкомысленной девчонкой. Впрочем, мне было девятнадцать лет.

– Послушай, – сказала я Кью, когда он отпер входную дверь, – кажется, не стоит…

Я не закончила предложение, потому что он улыбнулся улыбкой, которая согрела меня всю, в том числе ниже пояса. Какие уж тут возражения.

Он усадил меня на табурет и сфотографировал, а потом показал мне мое собственное лицо на мониторе компьютера и спросил, не приготовить ли мне что-нибудь.

– Джолоф? – уточнила я.

Он покраснел.

– Я думал про кое-что другое.

– То есть ты и правда готовить умеешь? – спросила я.

– Для тебя – умею, – ответил он.

Разговорами за кое-как состряпанным пад-таем[15], который мы ели сидя на полу, Кью проложил себе тропинку в мою жизнь. Я узнала, что он родом из тех самых Морроу, менее кичливого британского ответа Ротшильдам, и тут же стало ясно, откуда у студента деньги на такую квартиру. Он изучал фотографию и цифровое искусство. Он не понтовался. Голос подвел его не раз, словно у нас был не разговор, а собеседование, устный экзамен для допуска в мой мир. Казалось, будто Кью просунул руку в щель между пуговицами на моей блузке и выдернул у меня из груди сердце. И, между прочим, так и не вернул его на место. Тебе стулья нужны, заявила я. Значит, куплю стулья, ответил он, а затем ласково привлек меня за шею к себе и поцеловал. Мы долго болтали. Много целовались. В конце концов уснули на груде подушек, которые он имел наглость называть постелью, а утром я проснулась первой и воспользовалась возможностью запечатлеть его лицо в памяти. Позже, зашнуровав обувь и снова надев очки, я пораженно застыла в дверях. Меня что, на спор соблазнили? Ради галочки? Что дальше? При мысли о том, что я стала развлечением на одну ночь, мне стало тошно. Кью, застегивая рубашку, попросил меня подождать, и, пока он не спеша шел ко мне с другого конца комнаты, я вообразила себе сотню вариантов отказа.

А потом он переплел свои пальцы с моими.

Дейна чуть удар не хватил.

– Какого хрена? – рявкнул он, когда пару дней спустя я наконец набралась отваги сообщить ему новость. – Ты бросаешь меня ради какого-то белого хмыря?

Квентин вальяжно прильнул к дверному косяку и с вызовом посмотрел на Дейна. Тот задумался, но моя выходка скорее задела его гордость, чем разбила сердце. Через месяц он и думать обо мне забыл, подыскав себе девчонку, которая смотрела на него как на бога.

Несправедливо, как я уже сказала. Шансов у Дейна не было. Как и у меня, если уж на то пошло. То есть у нас с Кью. Мы влюбились друг в друга с разбега. Мой необоснованный цинизм по отношению к нему выветрился практически сразу же. Кью был исполнен уверенности: мы будем любить друг друга до скончания веков, мы поженимся, я – его вторая половинка. Я верила ему, потому что он не давал мне поводов думать иначе. Мы впервые занялись сексом на его постели из подушек, и я обзавелась не одной, а сразу двумя занозами в заднице, которые он вытащил пинцетом только ближе к вечеру, когда солнце скрылось за лондонским горизонтом. В кои-то веки меня не тревожило, что кто-то разглядывает мое тело; мне нравилось, как он смотрел на меня: будто не верил, что я реальная. За неделю время, которое мы проводили порознь, заметно сократилось; стопка моих вещей прописалась в углу его комнаты, его фотографии – на стенах моей. К третьей неделе мы перестали расставаться по ночам. К шестой неделе мои друзья, рассерженные и недоумевающие, почему я их забросила, устроили мне интервенцию, куда Кью явился без приглашения, зато с коробкой пончиков бенье[16] – и всех очаровал. Сраные пончики. Такой он был парень.

Смеясь, мы вжимались друг в друга на моей миниатюрной постели и просыпались взмокшими, независимо от температуры за окном. Он часто просил меня читать ему вслух. И я читала ему «Девственниц-самоубийц», а он покупал мне биографии жен знаменитых людей. Кью был элегантно неряшлив, что часто свойственно очень богатым людям. Хотя порой это казалось несколько нарочитым. Рубашка навыпуск, которую его руки неосознанно тянулись заправить, прежде чем Кью вспоминал, что лучше этого не делать. С самого начала он страдал возмутительной привычкой пропадать, из-за которой я, дожидаясь сообщения от него, пялилась в телефон с нарастающим раздражением, а он как ни в чем не бывало объявлялся спустя несколько часов, с невинным видом, весь сияя. Он всегда предвкушал наши встречи, и его улыбка угасала; он никак не мог понять, почему я сержусь.

Я ни словечком не обмолвилась о нем дома. Даже Глории не рассказала.

К двенадцатой неделе у меня на пальце появилось кольцо. Я, и глазом не моргнув, сказала «да». В ночь, когда он сделал мне предложение, мы напились теплого вина прямо из горла и, хихикая, торопливо перепихнулись на заброшенной железнодорожной станции на окраине Лондона. Мне хотелось сбежать вместе с ним. Сыграть свадьбу на пустынном пляже в каком-нибудь экзотическом краю, где растет гибискус, а под ногами белый раскаленный песок. Я мечтала быть в легком платье и произнести клятву верности, стоя в воде того же цвета, что и глаза Квентина. Но в первую очередь сбежать мне хотелось, чтобы не встречаться с родными и не рассказывать им, что я собралась замуж за парня, с которым знакома пять минут. И он ведь даже не игбо.

– Расслабься. Ты знакома со мной целых семь минут, – заявил этот засранец, ведь если речь заходила о нас, он почему-то был уверен, что все образуется. Когда меня буквально уносило торнадо волнения, Кью хватал меня за щиколотки и опускал на землю. – Ты будешь жалеть, что вышла замуж не в окружении родных, – сказал он.

Он оказался прав. Плюс мы его завораживали. Он был единственным ребенком в семье, и я замечала зависть, вспыхивающую в его глазах всякий раз, когда я болтала по телефону с Гло или Нейтом, грустную улыбку в уголках губ, когда он слышал, как я говорю родителям, что люблю их. Квентину хотелось стать частью чего-то нового, чего-то согревающего. Ему хотелось чего-то большего, чем еженедельные созвоны с матерью, которая относилась к его призванию как к бредовому увлечению, глупому проявлению подросткового упрямства. В Кью хранилось столько любви, но девать ее ему было почти некуда и неоткуда было получать ответное признание. Поскольку выпустился он на год раньше меня, мы заключили пакт: пожениться на следующий день после того, как я окончу университет. Так мы и сделали. Устроили «скромную» церемонию на две сотни гостей (послушайте, на обычную нигерийскую свадьбу приглашают до пятисот человек; по сравнению с этим наша свадьба действительно вышла скромной). Помню, каким нарядным был папа в своем элегантном черно-золотом исиагу[17], как Нейт подмигивал мне, сидя рядом с Джексоном. Ма умудрилась сохранить присутствие духа. Она мысленно составляла список друзей и дальних родственников, с которыми ей предстояло объясниться; проигрывала в голове сочувственные возгласы подруг, узнавших, что ее дочка вышла замуж за красавчика-ойнбо[18], вынудившего ее пожениться в нежном возрасте двадцати одного года.

– Ты тревожишься из-за нашей свадьбы? – как-то вечером спросил Кью.

– Да, блин, тревожусь. Каждая приличная феминистка как «Отче наш» знает все риски партнерства с мужчиной – и вот она я. Рискую всем ради страсти. O bu ihe ihere – это, кстати, значит «какой позор».

Он рассмеялся.

– Нет, ну серьезно. Разве ты ожидала, что тебе достанется кто-то вроде меня?

– Неа. Определенно нет. Как и мои родители. Папа наверняка уже позвонил своим сестрам и велел прекратить поиски какого-нибудь добропорядочного Чигози или Нонсо.

– Их это волнует? Что я не нигериец?

Я поцеловала его, поскольку в двух словах не объяснить, как ваших близких может тревожить то, что спектр любви вашего избранника ограничивается его неспособностью разделить ваш жизненный опыт.

– Они хотят, чтобы я была счастлива.

Он обхватил ладонями мое лицо и тоже поцеловал.

– Нам надо завести «Ютуб»-канал.

– Межрасовый контент? «Мраморный кекс»? Вот до чего дошло, да?

Кью прекрасно провел время на нашей свадьбе. Он пришел в восторг от всей этой обрядности, покорно сдался в руки папы и Нейта, которые организовали для него традиционный костюм, какой подобает надевать согласно нашим законам и обычаям. Растянувшись на полу по традиции йоруба[19], он расхохотался во весь голос и ни разу не позволил шепоткам и цоканью Аспен омрачить себе настроение. Кью сфотографировал меня у входа в церковь. В какой-то момент я увидела, как он ругается с Аспен, но за свадебным столом он ни словом, ни духом не дал мне понять, что что-то не так. Мы провели неделю на Гавайях: прогуливались по пляжу и, запершись у себя в номере, вкушали соль и счастье.

Роль свадебного наряда для меня – к ужасу и недовольству Ма и Глории – сыграло платье для выпускного цвета слоновой кости, которое мы с Кью отыскали на распродаже в «Дебенхамс»[20].

Оно до сих пор висит у меня в шкафу рядом с его костюмом – фрагменты из прошлого, в которые уже не облачиться, напоминания о том, что было, что могло бы быть и чего теперь уже никогда не будет.

4

Сегодня снотворное мне выдает Нейт – но держит таблетки вне досягаемости, пока я не сажусь.

– Не хочу, чтобы ты подавилась, – объясняет он.

Нейт – незапланированный ребенок. После двух беременностей, во время которых ноги Ма раздувало до слоновьих размеров, она решила, что двух детей ей хватит. Но четыре года спустя появился Нейт, и ему дали папино имя. На свет он выскочил молча, хлопая своими большими глазами, и с тех пор не сильно изменился. С самого его рождения наша любовь к нему шла в паре со знанием, что иногда мелкие пакости по отношению друг к другу – единственный способ коммуникации. И сейчас, когда он занес руку с таблетками высоко надо мной, я почувствовала это весьма отчетливо.

Нейт понимает, что от него, как от парня неповоротливого и несведущего в серьезных проблемах личного характера, особой пользы нет, поэтому он решил ограничиться помощью папе (когда тот отгонял желающих меня навестить) и мне (в преодолении пути до ванной). Сегодняшняя роль фармацевта – весьма ответственная задача, и я благодарна Нейту за старания, но все равно угрожаю оторвать ему руки, если он не отдаст мне таблетки. Нейт высыпает их мне в ладонь, передает стакан воды и достает айпад.

– Тебе не обязательно тут сидеть, – хрипло говорю я.

Прежде чем ответить, он окидывает меня оценивающим взглядом.

– Неа. Обязательно. – И снова утыкается в айпад. Я ложусь обратно на подушку.

Когда я вновь открываю глаза, Нейт с кем-то разговаривает по телефону. По его нервному притоптыванию я понимаю, что он беседует со своей девушкой – Клео. Они встречаются уже год, и все это время она, ослепительно красивая пиарщица, лелеет надежду избавиться от Эверета, лучшего друга Нейта, с которым тот делит квартиру в Уолтемстоу[21], и занять его место. Нейт ее намеки старательно игнорирует. Не то чтобы он не любил Клео – просто он не любит ее достаточно сильно, чтобы капитулировать перед ее желанием поселиться вместе.

Квентин мертв, и Клео понятия не имеет, что делать с этим неприятным фактом. Несколько дней назад она позвонила и принесла сдержанные соболезнования, и теперь, исполнив свой долг, притворяется, будто ее вовсе не огорчает, что Нейт проводит столько времени у меня дома. Актриса из нее так себе.

– Где-то после семи, – говорит Нейт в айфон. – Нет, не смогу, ты же сама понимаешь. Презентации шампуней для меня сейчас не в приоритете. – Он замолкает. – У нее муж умер, Клео. Масштаб сравни? – Он нажимает «отбой» и натыкается на мой взгляд. – Прости. Не заметил, что ты проснулась.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, дожидаясь, когда меня накроет болью от того, как грубо, но точно Нейт описал мое положение.

– Радуйся, что тебе есть с кем ругаться.

– Да? Почему вы с Кью тогда так редко ругались, а? – Брат опять утыкается в айпад.

– Нейт, – говорю я.

– Что?

– Вали отсюда.

– С чего это вдруг?

– Я сейчас разревусь, и мы оба знаем, что нам будет неловко, если ты это увидишь.

Он открывает было рот, чтобы возразить, но передумывает. Перед тем как уйти, Нейт склоняется над кроватью и заключает меня в объятия. Он пахнет самим собой: одеколоном «Крид», новой кожаной вещью и немного протеиновым коктейлем. Пока он прижимается ко мне, я не шевелюсь, безвольная как тряпичная кукла; Нейт осторожно опускает меня в постель и уходит. Я плачу, пока не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Нейт снова в кресле с айпадом.

– Нейт? – хрипло бормочу я из-под одеяла.

– Господи, вот ты меня напугала.

– Иди повидайся с Клео. Ей тебя не хватает.

– Почему ты пытаешься от меня избавиться?

Я молчу.

– Не будешь больше плакать?

Я молчу.

– Ты как?

– Не очень. Мне не по себе из-за того, что ты здесь торчишь, хотя ни в чем не виноват. Ты его не убивал. У тебя все по-прежнему нормально. Твоя жизнь не изменилась.

От меня не ускользает тот факт, что я едва ли не впервые заговорила о Кью с момента визита Аспен.

Нейт переводит взгляд на айпад.

– Ты моя сестра. Когда меняется твоя жизнь, меняется и моя, – говорит он, и на сей раз я даже не успеваю попросить его уйти. Он откладывает айпад в сторону и садится на край кровати. Я чувствую ласковое прикосновение ладони брата к моему затылку. Он молчит. Впрочем, Нейт вообще редко что-то говорит.

Когда Нейту было одиннадцать, его травили в школе, и Глория об этом догадалась. Сверхбдительная уже тогда, она обращала внимание на мелочи: рваные дыры на рубашках – вроде как последствия спортивных занятий после уроков в школе, разбитая губа – результат безобидной толкотни в раздевалке после физры, нежелание Нейта перечислить ребят, с которыми он, по его словам, дружил. Глории все это было знакомо. Прежде чем Гло стала Гло, ей пришлось вытерпеть немало подростковой враждебности в свой адрес, исходившей от светловолосых, более популярных ровесниц, поэтому у сестры выработался острый нюх на вранье. Родители вкалывали на работе и в лабораториях и были слишком заняты и измотаны, чтобы распознать сыновнюю ложь, а тем временем Глория собирала улики и играла в Шерлока Холмса. Гло – это Гло, она всегда воспринимает чужие проблемы как свои собственные. Я расплакалась, когда она поделилась со мной своими наблюдениями. И Гло не стала меня укорять, поскольку знала: как только мои слезы иссякнут, я рассвирепею, и именно это ей и было нужно – чтобы ярость объединила нас в едином порыве.

– Что будем делать? – осведомилась я у нее.

– Ты держи рот на замке, ясно? Даже не думай настучать Ма и папе. Сама знаешь, что случится.

Я знала. И продолжала хранить этот секрет, но поставила себе цель – быть добрее к младшему брату – и стала подкладывать ему на тарелки с обедом дополнительную куриную ножку и гладить его школьные рубашки вместе со своими. Принимая выглаженные рубашки, он таращился на меня, но я отмахивалась, словно это какая-то ерунда, словно я занималась глажкой от скуки, а не для того, чтобы дать Нейту понять: его любят, он не один.

– Не раздувай из мухи слона, Джуниор, – говорила я ему. А он закатывал глаза.

Однажды вечером Глория приперла Нейта к стенке – после того как ничего не подозревающая тетушка привезла его домой после тренировки по крикету. Что было весьма в духе Нейта: пусть ему каждый день надирали в школе задницу, он ни за что на свете не упустил бы возможность воспользоваться всеми преимуществами учебы в частной школе – и место в команде по крикету тоже к ним относилось. Глория спросила, откуда у Нейта ссадина на щеке, и оборвала его прямо посреди рассказа о том, как ему прилетело по лицу калиткой[22].

– Прекрати, Джуниор. Мы знаем.

– Что знаете?

– Хватит, Нейт, перестань.

– Я не знаю, о чем ты… – Он умолк. Глорию не переспоришь. Если она загнала вас в угол, лучше прикусить язык, пока не поздно.

Нейт перестал прикидываться, что все путем, и застыл там, с рюкзаком, свисающим с плеча, маленький и жалкий, каким я никогда прежде его не воспринимала. В то время лицо у него было еще по-детски пухлым – ну просто херувим. Помню, в тот момент я чуть не расплакалась – едва не прокусила себе губу, пытаясь сдержать слезы.

– Не говорите Ма с папой, – попросил Нейт. Его убитый голос соответствовал облику.

Ябедничать было не в стиле Гло, поэтому она попыталась превратить Нейта в свой личный проект «из лузера – в герои». Глория научила его бить прямой левой, уклоняться и подныривать, велела забыть про удары ниже пояса, если он не хочет прослыть падлой. «Ты меня не слушаешь!» – орала она на него, а он только куксился в ответ. «Да какой смысл, – тяжело вздыхал Нейт – ребенок, который знал, каково это, когда в школе об тебя чешут кулаки каждый божий день. – Я ведь один против всех».

После того как Гло, негодуя, удалялась восвояси, я проскальзывала в комнату Нейта и сидела там, пока он лил тихие злые слезы, и мы не обменивались ни словечком, но иногда брат позволял мне держать его за руку.

– Ты только все портишь! – кричала я Глории, когда мы возвращались в нашу с ней комнату. Я специально дожидалась, пока она окажется в самом неудобном положении – расстегнет лифчик или начнет собирать волосы в платок.

Она смотрела на меня как на тупую, а потом бессильно роняла руки.

– Его прибьют, если он не научится давать сдачи. Этого ты хочешь? – Не дожидаясь моего ответа, Гло отворачивалась. – Он должен научиться защищать себя.

Мы засыпали, ненавидя друг друга.

По иронии судьбы, в тот день, когда Нейт ввалился домой в пиджаке с оторванным рукавом, Ма была дома – вернулась с работы раньше обычного. Мы с Глорией попытались отвлечь ее, даже предложили сгонять вместе на рынок в Брикстоне[23], но эта идея лишь пробудила в ней подозрения – она знала, что мы скорее налысо побреемся, чем добровольно согласимся таскать на себе коробки с ямсом и плантанами[24]. Увидев лицо Нейта, Ма выронила кухонное полотенце, которым промакивала мокрые шпинатные листья. Синяк у брата на скуле стремительно наливался кровью, губа была разбита, но, несмотря на травмы, он весь сиял от гордости. Заметив, что Ма дома, Нейт ненадолго застыл – Ма становилась мрачнее с каждой секундой, – но улыбку с его лица не стер бы и промышленный растворитель.

Ма потребовала детальный отчет. Имена, даты рождения и словесные, чтоб их, портреты виновных. Протирая пропитанными спиртом ватными дисками истерзанное лицо Нейта, она уже вовсю планировала месть, осуществить которую способна только африканская мать. Зато Нейт буквально источал торжество – все остальные эмоции отошли на задний план. Мы давно не видели его таким радостным – пытаясь вывернуться из хватки Ма, тембром на три октавы выше привычного брат поведал нам следующее: все те же и все там же дразнили и поддевали его сильнее обычного, называя нюней, ушлепком и жирным ниггером, и Нейт наконец дошел до точки кипения. Не задумавшись о последствиях, он врезал по морде ближайшему то ли Тристану, то ли Таркину, то ли Руперту.

– Я и сам не понял, что случилось! – пищал Нейт из-под нависшей над ним Ма. – Они меня тоже били, но я дал им сдачи! Всем дал! И победил!

Ма уронила руки.

– Победил, Натаниэль? Это, по-твоему, победа? – Ее акцент становился заметнее, когда она была раздражена или расстроена.

Испортить Нейту настроение было невозможно. Он отмахнулся от Ма и продемонстрировал нам свои разбитые, сочащиеся кровью костяшки, словно то были его личные трофеи.

– Я победил, – заявил он тоном, не допускающим возражений.

Вернувшись домой, папа увел Нейта в гостиную, где провел с ним долгую беседу, из которой мы с Глорией, как ни напрягали слух, не смогли разобрать ни словечка. После напряженного семейного ужина – все пялились на вконец затекший глаз Нейта – родители отправили нас спать, желая наедине посовещаться о том, сколь многого не знают о собственных детях, а Нейт прокрался к нам в комнату и, скрестив ноги, уселся на пол.

– Ну и? – осведомилась Глория.

– Ну и ничего. Никаких наказаний, – весело отчитался Нейт. И улыбнулся во весь рот, увидев наши недоуменные лица. – Я серьезно. Папа спросил, что теперь будет с пацанами, которых я побил.

– И что же будет с теми мелкими говнюками? – уточнила я.

Услышав от меня грубое словечко, Нейт хихикнул.

– Ничего. Они позвали меня завтра попинать с ними мяч, а Кристиан пригласил меня в гости в субботу.

Глория встала, отряхнула пижамные штаны и чмокнула Нейта в макушку.

– Они расисты, Нейт. Не дружи с ними. Патриархат жив-здоров и процветает. Ты избил пацана, а он позвал тебя мяч попинать. Если бы такое случилось в нашей школе, те сучки написали бы на нас жалобу директору и наболтали бы всем, что мы беременны.

– Патри… патриар… – Нейт был озадачен.

– Она имеет в виду, что ты победил. – Я улыбнулась братишке, и он просиял.

Эта новая версия Нейта подтолкнула приятелей соперничать за его внимание, и брат больше не нуждался в том, чтобы я сидела рядом и держала его за руку, пока он засыпает. Но он этого не забыл. Наша связь окрепла, благодаря чему годы спустя Нейт объявился у меня на пороге перед тем, как «зависнуть с самой клевой девчонкой в школе». Глория к тому моменту уже успела нагрузить его наставлениями: не акцентируй внимание на ее внешности, но сделай комплимент тому, как оригинально она мыслит; не прикасайся к ней без ее словесного позволения, – и от меня Нейт хотел лишь совета, что надеть (кеды или кроссовки), и узнать, что я думаю насчет того, нравится ли он ей по-настоящему. Короче, спросить о реально важном.

– Расслабься, Джуниор, – сказала я ему. – Возможно, она не догадается, что ты задрот.

Он обнял меня, одновременно вывернув мне руку, после чего ушел, хлопнув входной дверью.

Чуть позже Нейт приводит ко мне в спальню Би. Я списываю ее явление на побочный эффект таблеток и смотрю сквозь Би добрую минуту, а потом закрываю глаза и отворачиваюсь. Нейт недовольно цокает.

– Ева.

Я вновь перекатываюсь на другой бок – подруга все еще здесь, наблюдает за мной исполненными печали глазами.

– Би?

– Ты что, не сказал ей, что я заеду? – спрашивает она у Нейта.

– Сама попробуй скажи ей что-нибудь, – бурчит он в ответ.

Нейт уходит на работу, а Би сбрасывает кроссовки «Пума» и забирается ко мне в постель. Кладет мою голову себе на колени и говорит, что после случившегося у меня есть полное право чувствовать себя сломленной, разбитой. Нет ничего утешительнее слов, которые произносит ваша лучшая подруга, когда вам по-настоящему хреново, когда грудь стягивает так, что кажется, будто легкие расширяются сделать вдох, только рассудив, точно ли он нужен. Поглощенная тоской по Кью, я и не догадывалась, как мне не хватало Би.

Би убаюкивает меня, и, расслабившись, я засыпаю, все так же лежа у нее на коленях. Когда я просыпаюсь, она сидит у окна, затягивается сигаретой, хотя собиралась бросить курить еще несколько месяцев назад.

– Эта фигня тебя прикончит, – говорю я.

– Всем нам однажды на тот свет, – бездумно парирует Би, но, осекшись, тушит сигарету в чашке из-под кофе, которую держит. Перебравшись обратно на кровать, она склоняет голову набок. – Господи, детка, как паршиво ты выглядишь. – Ее голос проникнут нежностью.

Я хочу признаться Би, как иногда посреди ночи выбираюсь из кровати и спускаюсь в гостиную, открываю ноутбук и перечитываю электронные письма от Кью. Хочу честно рассказать, что чаще всего открываю то, которое он прислал мне накануне нашей свадьбы – в нем он просит: «Обещай, что не пожалеешь», – и что иногда чувство вины проявляется осязаемым комком в горле; я от него задыхаюсь. Это я вынудила Кью пожалеть – пожалеть, что он выбрал меня. И как бы я его ни любила, моей любви оказалось недостаточно, и он ушел.

Но я молчу. Это совсем не то, чего людям хочется услышать от скорбящей.

В ответ на мое безмолвие Би поджимает губы и, подтянув к себе миниатюрные ступни и разглядывая педикюр, меняет тему. Она загорелая и красивая – сердцеедка с волосами чернильно-черного цвета.

– Прости, что я так долго добиралась сюда, детка. Когда до меня наконец дошли сообщения от Гло, я еле-еле поменяла билет. А потом все рейсы задержали на несколько дней. «Неблагоприятные погодные условия». Чтобы добраться сюда побыстрее, мне пришлось лететь из Буэнос-Айреса через Стамбул. Я прилетела вчера вечером и сразу же поехала к тебе. – У Би джетлаг, она измотана, но она здесь. И не жалуется. – Скажи, чем помочь?

– Мне нужен кто-то, кому так же тоскливо, как мне.

– Я тут слышала, что есть один такой человек, но ты на ее звонки не отвечаешь.

Она имеет в виду Аспен, но я пока не готова ступать на этот шаткий, не вызывающий положительных эмоций мост.

– Это тебе Глория рассказала?

– Ну да. Ты же с телефоном не дружишь.

Я больше не способна улыбаться, но если бы могла, то улыбнулась бы прямо сейчас.

– Я не хочу с ней разговаривать.

– С Глорией?

– С Аспидом. – Такое прозвище Би дала Аспен после того, как имела несчастье познакомиться с ней вживую.

– А с кем ты хочешь разговаривать? – спрашивает Би.

Я поворачиваю голову так, чтобы видеть ее.

– С моей лучшей подругой.

– Я с тобой.

Я вновь смотрю в потолок.

– А его больше нет.

Би не успевает ответить – в комнату стучится и заходит Ма. Она быстро обнимает Би, они переглядываются.

– Как поживаешь, Белинда? – Ма ни за что не назовет ее «Би». Я как-то спросила почему, и Ма сказала: «Она что – машина?» И тема закрылась.

– Поживаю прекрасно, спасибо, тетушка, – отвечает Би, вся такая вежливая и улыбчивая. Нет сомнений, что каких-то двадцать часов назад она накуривалась черт-те где, голая по пояс, но ради моей матери Би надевает маску благопристойности.

– Замечательно выглядишь, – отмечает Ма. – Может, ты сумеешь уговорить Еву хоть что-нибудь съесть. Я плантанов нажарила.

– Не надо так, Ма. Не втягивай Би в свою священную войну за калории, – ною я.

– Тебе нужно поесть. Скажи ей, что она должна поесть.

– Тебе нужно поесть, детка, – говорит Би.

– Иуда.

Ма гладит меня по голове.

– Тебе нужно что-то съесть перед тем, как пить лекарства. – Она произносит это так, будто мне предстоит проглотить таблетку-другую антибиотика амоксициллина, прописанного от ангины, а не успокоительные, которые я пью, чтобы не думать о мучительных реалиях своей жизни.

Я с трудом принимаю сидячее положение, а Би взбивает подушки за моей спиной. Ма приносит еду, и они с Би садятся по обе стороны от меня: Ма – с тарелкой в руках, Би – со стаканом воды. Кормят как ребенка, и я умудряюсь съесть восемь полных ложек риса с плантанами, затем объявляю, что сыта, и, к счастью, мне в ладонь кладут таблетки.

– Ты же никуда не уйдешь? – начав клевать носом, бормочу я Би.

– Нет, не уйдет, – отвечает за нее Ма. – Белинда, спускайся в кухню, выпьем чаю.

Я снова проваливаюсь в сон, падаю с обрыва в обволакивающее временное забытье. Прежде чем уснуть, я спрашиваю Би: «Тебя печалит, что он умер?», но отключаюсь, не успев услышать ее ответ.

5

Еще до смерти Квентина в худших моих снах с его участием он одумывался, осознавал себя полубогом в сравнении со мной, жалкой смертной, и бросал меня ради кого-то более достойного. Типа Бейонсе. Или Афродиты. Что, конечно, тупо, стереотипно и вообще полная фигня, потому что – барабанная дробь – это я завидная партия, и я по-прежнему здесь, а он уже мертв.

Теперь мне снятся другие сны. Кровь, слезы, мимолетные поцелуи, его голос, вопрошающий, почему я его не спасла. Воспоминания смешиваются со снами и превращаются в кошмары.

– Ева. – Би убирает волосы у меня с лица. – Детка. Т-с-с, это я. Все хорошо. Это просто сон.

Влажная от пота одежда облепила тело. Сердце колотится так, что я чувствую пульсацию в горле. Я не утираю слезы: боюсь увидеть собственные пальцы в крови Кью. Я всматриваюсь в лицо Би до тех пор, пока сердечный ритм не замедляется. Подруга сидит на кровати. В руке у нее оладушек, смазанный сливочным маслом, она сняла парик. Косам, что скрывались под ним, как минимум две недели. В накрашенных губах торчит незажженная сигарета. Она как картинка. Я бы на ее месте выглядела так, будто только что очнулась после трехдневного трипа на метамфетамине. У Би же вид, словно она секунду назад сошла со страницы модного журнала «Вог».

– Пойдем на кухню, – говорит она и демонстрирует мне оладушек. – Я там завтрак готовлю.

Мои неверные ноги замедляют наше перемещение, но, очутившись за кухонным столом, я получаю от Би тарелку с беконом, а она тем временем смазывает маслом очередной оладушек. Возможно, позже меня стошнит завтраком, но это уже хоть какой-то прогресс. Я принимаю чашку с мятным чаем.

– Хочешь рассказать про свой дурной сон? – спрашивает она.

Не хочу. Но это Би, и разговоры, возможно, отвлекут ее от осознания, что я не буду есть всю ту еду, которую она наготовила, поэтому я пытаюсь объяснить про кровь со слезами и какую эйфорию – вопреки всей кошмарности сна – я испытала, на мгновение вновь оказавшись в объятиях мужа. Би склоняется ко мне и приобнимает за плечи, пока я успокаиваюсь.

– Послушай, детка. – Би садится рядом, берет с тарелки две полоски бекона и протягивает их мне. – Тебе нужно с кем-то это проговаривать. Ну, как бы, я всегда рядом, но, знаешь, есть специальные люди, которые разбираются с подобным.

– С мужьями, которые ни с того ни с сего покончили с собой? – Надеюсь, Би уловит ехидство в моем голосе.

– С тяжелыми утратами. – Похоже, не уловила.

– Предлагаешь обратиться за профессиональной помощью? – Невозможно скрыть, как меня отвращает сама эта идея.

– Это просто идея, – не отступается Би. – Я подозреваю, у тебя нет желания изливать самые сокровенные чувства родителям. Или даже Глории. Хотя Бог свидетель – эта женщина свято верит, что сумеет привести тебя в чувство юридическими методами.

Би не то чтобы не права. Я манкировала всем, что должна была сделать. Нужно отдать несколько распоряжений и получить свидетельство о смерти. Моя голосовая почта забита сообщениями от полиции, которой необходимо со мной пообщаться, от Аспен, которая… Нет. Пора начать разбираться с делами, но мне сложно даже просто дышать. Выживание – бесконечный труд. Продолжать существование – непомерно тяжкая задача. У меня новая работа – профессиональная плакальщица. Ни на что другое времени нет. И мне хочется напомнить Аспен, напомнить всем вокруг, что прошла всего лишь неделя.

Я тупо смотрю на Би и молчу. Подруга знает, что перегнула палку. Она стискивает мою руку и больше не настаивает на поедании свинины.

Я отправляюсь обратно в кровать, а Би остается мыть посуду.

В отличие от большинства выпускников филфака мне повезло: сразу после университета я устроилась на работу, которая имела некое отношение к моей специальности. Да, это был «Свой круг» – претенциознейший журнал из всех, что когда-либо попадали на полки самого концептуального продуктового магазина в вашем районе, журнал, нацеленный на людей (вероятнее всего, на бородачей – или жен бородачей), которые стремились вести образ жизни, настолько далекий от убожества ширпотреба, что им требовались рецепты закруток из крапивы и семян чиа и инструкции, как поизящнее разложить только что собранную с грядки морковь на столе для пикника в сельском стиле. И да, «Свой круг» был сравнительно новым изданием, и почти никто не сомневался, что долго он не просуществует, но работа там позволила бы мне совместить писательство и дизайн, поэтому, получив предложение занять должность куратора сайта, я с радостью его приняла и с тех пор с невозмутимым видом реагировала на вопросы Глории вроде: «Что это еще за люксовая-хуюксовая работа такая?»

Днями напролет я трудилась над сайтом «Своего круга»: писала посты в блог журнала, редактировала фотографии букетов лаванды, искусно расставленных по стеклянным банкам, и создавала цифровые иллюстрации на тему «Шопинг в секонд-хендах – это чудо». И выходило у меня так здорово, что чуть больше чем через год меня повысили до старшего куратора сайта. Нейт завел привычку приветствовать меня фразочками типа «Как делишки, сестричка? Что там нового в мире модной мешковины?», но это стоило солидной прибавки к зарплате, которую я получила: мы недооценивали, до чего людям не хватало всей этой идиотской бохо-дребедени.

Однажды в среду пасмурным утром в мою жизнь впорхнула Би. Она принесла с собой запах ментоловых сигарет и дорогих средств для ухода за волосами, а также вызывающее равнодушие к одобрению окружающих. Разумеется, она тут же мне понравилась. Я сидела за рабочим столом (из необработанного дуба; он регулярно одаривал меня занозами, зато вписывался в эстетику обшарпанного эко-шика «Своего круга»); подняв голову, я увидела, как Барри, вице-президент креативного отдела (и, к слову, самый душный, самый невыносимый тип в мире – позже он трансформировался в имбецила, который ходит в кафтанах и делает примочки из конопляного масла), ведет по офису незнакомку. Би явилась на шпильках высотой десять сантиметров, в огненно-красной юбке-карандаше, с серьгой-гвоздиком в носу и выражением лица «вы мне в подметки не годитесь».

– Знакомьтесь: Белинда Контуа, – едва ли не с благоговением в голосе представил ее Барри, – наш новый арт-директор. Давайте поприветствуем Белинду нашим фирменным Круговым Объятием.

Би посмотрела на него так, словно Барри предложил провести сеанс публичного самоистязания.

– О, это совсем ни к чему. Ничем хорошим это для нас не закончится, – заявила она и быстро обвела взглядом комнату. – Рада знакомству. – Ее голос сочился сарказмом. Би заметила, что я прыснула, и подмигнула мне. Моя судьба была решена. Я пришла от Би в восторг.

В обед она материализовалась у моего стола. Сменив шпильки на «мартенсы», Би стала гораздо меньше ростом. На лице у нее красовалась ехидная ухмылка, которая, как я позже выяснила, почти никогда с него не сходила.

– Ева, да? – уточнила она. – Пообедаем?

Я согласилась, поскольку в случае с Би выбора нет – просто доходит это до вас не сразу. Она каждый день объявлялась возле моего стола в обеденное время, и только спустя примерно месяц я начала воспринимать ее попытки подружиться всерьез. И как-то раз, когда в кафетерии «Своего круга» Би, поковыряв вилкой салат, заявила, что «в нем яиц не меньше, чем в мужской раздевалке», я не выдержала и поинтересовалась:

– Рискну показаться навязчивой, но все же спрошу: Белинда, почему ты со мной общаешься?

Она широко улыбнулась: клянусь, небеса разверзлись, и солнечный свет пролился на ее парик недели – вороной «боб» длиной до подбородка.

– Ты хочешь знать, что я в тебе нашла?

То, как она перевела мой вопрос, подчеркнуло, до чего жалко он прозвучал. Я схватила книгу, с притворной небрежностью пролистала ее и пискнула:

– Просто любопытно.

– У тебя такой вид, будто тебя бесит то же, что и меня, – сказала Би. Глаза у нее были подведены фиолетовым. – Каждому нужен тот, кто разделит с ним отвращение к одним и тем же вещам.

– И все? – удивилась я. – Думаешь, меня отвращает то же, что и тебя?

– Я сказала «бесит», – подчеркнула Би, отодвинув в сторону салат. – Плюс, к тебе, похоже, на кривой козе не подъедешь. Мне такая подружка не помешает. И зови меня Би, ладно? Белиндой мама назвала меня в наказание за то, что я не родилась мальчиком.

Я пристально вгляделась в ее лицо, она достала сигарету. У «Своего круга» был свой «Кодекс ЗОЖ», согласно которому курение запрещалось, но Би сразу дала понять, что не собирается тратить время на соблюдение каких-то там убогих правил.

– Ты на меня ужас наводишь, – прямо сообщила я ей.

Отсмеявшись и вернув лицу привычное ехидное выражение, Би ответила:

– Это пройдет.

Она оказалась права. И насчет того, что это пройдет, и насчет своей способности выделять тех, кто презирает то же, что и она. Нашу дружбу укрепили посиделки в барах после работы, когда за кальмарами в кляре и коктейлями мы глумились над Барри и девизом «Своего круга». Обоюдное отвращение к накладным ресницам и теням для век сблизило нас еще сильнее. Я узнала, что Би – дитя докучливой, но любящей пары из Гайаны. Меня поражало, что ей не приходилось добиваться уважения окружающих – она попросту принимала его как данность, поскольку противостоять ей не мог никто. Я слегка завидовала Би – в хорошем смысле, вдохновляясь ее примером.

Когда я думаю о дружбе, мерилом для меня служат наши отношения с Би. Поэтому, когда она, перемыв посуду, поднимается ко мне и тихо зовет меня по имени, я в ответ приподнимаю краешек одеяла и позволяю Би забраться ко мне в постель – нашей дружбе все нипочем.

День девятый.

Нейт и Би подпирают стену у меня в спальне, наблюдая, как я разглядываю потолок, и тут в комнату заходит Глория. Она здоровается с Нейтом – ударяется с ним кулаками и говорит: «Че как?», а Нейт с болью в голосе отвечает: «Никогда больше так не делай».

– Спустя все эти годы ты так и не свыкся с тем, что я своя в доску, Нейт.

Нейт вздыхает.

– Гло. Ты не «своя в доску». Ты мать.

Глория кивает в мою сторону.

– А тут как дела обстоят?

Би достает из кармана пилку для ногтей и указывает ею на меня.

– Мы пытаемся убедить ее встать, но она хочет лежать и смотреть в потолок.

– Никому здесь на работу не надо? Почему вы все время меня караулите? – спрашиваю я, не глядя на них.

– Сегодня суббота, ты в курсе? – уточняет Нейт.

– И ты, наверное, хотела сказать «заботитесь», – добавляет Гло. – Почему мы все время о тебе заботимся?

– Давай я хоть ванну тебе наберу, детка, – предлагает Би. – Тебе полегче станет.

– Да уж, поскольку запах здесь легким не назовешь. – Мой брат, эталон тактичности.

– Мило. Очень мило, Нейт. – Глория отдергивает шторы и распахивает окно. Свет режет мне глаза.

– Да чтоб тебя, Гло. Ну зачем ты так? – стону я.

– Короче. Ты либо идешь и принимаешь ванну, либо я приведу сюда Ма с папой и заставлю их вызвать пасторов из миссии Кеннета Коупленда, чтобы те провели обряд изгнания из тебя демонов нечистоплотности. Выбирай. – Она стоит, уперев руки в бока. За тридцать шесть лет жизни она ни разу не вышла из спора проигравшей – как такое возможно?

– ЛАДНО, – цежу я сквозь зубы. – Я приму ванну.

– Наконец-то, блин, – ворчит Нейт.

В ванной комнате зубная щетка Кью как ни в чем не бывало тусуется рядом с моей в бирюзовом стакане на раковине. Я вспоминаю, как мы стояли в «Бутс»[25]: Квентин ожидаемо опоздал на встречу со мной, а потом сто лет выбирал такую заурядную вещь. Я быстро потеряла терпение и принялась изводить его едкими замечаниями.

– Это просто зубная щетка, Квентин, – сказала я. – Подобный выбор не требует тех усилий, которые ты в него вкладываешь.

– Да ты порадуйся лучше – я так сильно тебя люблю, что готов пережевывать еду за двоих, когда нам стукнет восемьдесят и ты останешься без зубов.

Мое раздражение испарилось почти моментально.

Я зажмуриваюсь и не открываю глаза, пока боль не утихает.

Би и Глория усаживают меня в ароматную воду. Они сначала распутывают, затем массируют с шампунем мое афро, Глория трет мочалкой мне спину. Такое чувство, будто кожа слезает с меня с каждым ее движением. Наверное, мне следовало бы устыдиться своего вида: на запястьях синяки – следы моих собственных пальцев, которыми я все эти дни стискивала саму себя, чтобы не рассыпаться на мелкие осколки. Я безвольно роняю руки в воду. До чего легко было бы скользнуть за ними вниз и присоединиться к Кью – эта мысль посещала меня не раз с тех пор, как он умер.

Всему отведен свой срок. У меня есть немного времени оклематься, достичь стадии «ей лучше», прежде чем моя группа поддержки растворится во тьме, когда устанет от меня, от моей скорби. Любовь, исходящая от родных и друзей, придавливает к земле. Все желают мне добра, а я бы хотела сбросить этот груз хоть на секундочку и прийти в себя. Но горе не действует в одиночку – оно всасывает всех и вся в свой омут, и единственный способ избежать этой участи – при условии, что горе не касается вас напрямую, – это дистанцироваться. Я бросаю взгляд на Би. Я не готова с ней расстаться.

Би льет воду мне на макушку. Гло берет меня за руку и подстригает мне ногти. Они помогают мне выбраться из ванны – вода подо мной серая.

– Какая мерзость, – говорю я.

– Тоже мне новости, – бурчит Глория.

За ночь из постели выветрился запах Квентина. Не осталось ни тонкого аромата, который ощущался, когда я перекатывалась с боку на бок, ни даже его следа – когда я зарывалась носом в подушки. Тем утром я проснулась с бешено колотящимся в груди сердцем. Хотелось закричать, но какой смысл? Я ведь сама виновата. Оказывается, если киснуть в собственном горе и преть в постели днями напролет, наволочки перестают пахнуть вашим мужем. Я возвращаюсь в спальню – Ма протерла пыль, сменила белье в кровати и зажгла ароматическую свечу. Она целует мои веки. Я замечаю, что под глазами у нее пролегли тени – несомненно, по моей вине. Меня гложет совесть.

– Тебе полегче? – спрашивает Ма.

– Полегче, – отвечаю я со всей твердостью в голосе, на какую способна. На это меня хватает. – Спасибо, Ма.

Я сдерживаю замечание насчет свежей постели – все мои надежды на возвращение запаха Кью ныне утекают в сток вместе с мыльными хлопьями. Когда я думаю о подобном – о том, что и другие мелочи, составлявшие Кью, – то, как звучал его голос спросонья, как выглядело его «задумчивое» лицо, как все его рубашки протирались на левом локте до прозрачности, – будут и дальше растворяться даже в моей памяти, – у меня перехватывает горло.

Ма улыбается.

– A hu ru m gì n'anya[26].

Что-то новенькое: мне сообщают, что я любима – будто у меня есть шанс об этом забыть.

Пока Гло втирает мне в плечи лосьон, а Би роется в ящике с трусами, я ощупываю свои впалые щеки, торчащие ключицы, появившийся просвет между бедер. Интересно, Кью узнал бы меня такую?

– Ну-ка, детка, – Би подходит ко мне с найденными трусами. Ее лицо выражает предельное сочувствие. – Давай-ка тебя оденем.

6

Квентин был любителем сбегать от проблем.

В первый раз он сбежал из большого старого особняка, от призрака довольно известного в обществе отца и невыносимой матери – и так променял мир благотворительных балов и старых денег на куда менее роскошную жизнь. Во второй раз Кью подошел к вопросу более основательно. Он знал, что каждому нужен свой план Б. Этот его урок я усвоила.

Звонит Аспен, а я спросонья плохо соображаю, забыв, что больше не отвечаю на звонки. Телефон сгоняет с меня остатки сонливости; не отдавая отчета своим действиям, я нажимаю на зеленый кружок, Аспен тотчас извергает мне в ухо порцию яда, и я буквально отшатываюсь от динамика.

Надо сказать, Аспен – далеко не приятный человек. Она считает, что право страдать принадлежит только ей, поэтому сначала спустит с вас шкуру, а потом уже вонзит клыки. Ее тон по умолчанию – злобное шипение. Она недовольна: я избегаю ее, а ведь Аспен избегать нельзя; к ней необходимо относиться с благоговением, а ее нужды исполнять в первую очередь. Я ожидала, что главной темой этой беседы станет тот Неожиданный Ночной Визит, но Аспен берет на себя задачу изложить по пунктам, почему считает виновной в смерти Кью меня. И вот я лежу в супружеской постели в пижаме покойного мужа и слушаю лекцию, как не оставила ему никакого иного выхода из отношений, кроме суицида.

– Я в жизни не встречала столь эгоистичных людей. – Ледяной тон Аспен становится холоднее еще на десяток градусов. Звучит убедительно. – Ты считаешь, что у тебя монополия на муки? – спрашивает она. Вот это ирония – аж глаза щиплет.

Она как бревно в чужом глазу, попрекающее соринку в вашем.

– Он – мой сын. Ты знала его всего ничего, но при этом не способна снизойти до меня и поинтересоваться, как я себя чувствую?

«Всего ничего», по мнению Аспен, – это почти три года ухаживаний и десять лет в браке, и данное восприятие с точностью демонстрирует ее ко мне отношение. Смешно. И я смеюсь. Захожусь таким смехом, что заглушаю голос свекрови. Я обрываю звонок в разгар ее тирады и зашвыриваю телефон в другой конец комнаты. Хватит с меня раздражителей. Меланхолия требует концентрации.

Привлеченная шумом, в комнату заходит Глория и подбирает с пола мой телефон – экран в свеженьких трещинах.

– Ты, похоже, не в духе, – зачем-то говорит она.

Глория только что из спортзала, вся блестит от пота, излучает здоровье и энергию. Она – анти-я. Мне хочется навалять ей. При виде Глории – с ее затянутыми в лайкру ногами и спортивной сумкой, с ее детьми-ангелочками и живым мужем – мне хочется кричать. Я испытываю к сестре ненависть, какую способна испытывать только та, чья жизнь остановилась, покуда у всех остальных все по-прежнему идет своим чередом.

Глория убеждает меня поговорить с ней, но все, что я могу сказать, приведет сестру в ужас. Она стоит на своем, поэтому я велю ей выметаться, и, пусть она сохраняет спокойствие, я замечаю ничтожный промельк обиды в ее глазах. Гло уходит, закрывает за собой дверь, а мне остается лишь проигрывать в голове слова Аспен. Впрочем, свекровь теряет хватку – она не сказала ничего такого, в чем я уже не укорила себя сама. Ранним утром первого января, глядя, как фургон увозит того, кто был моим мужем, я думала: теперь я – женщина, которой придется убеждать окружающих, что наши с Кью отношения были настоящими. Стабильными. Придется в красках расписывать наше семейное счастье. С тех пор прошло немного времени, и на меня накатило ошеломляющее ощущение собственного провала.

Какой толк от любви, если она упускает из вида то, что затягивает вашего мужа под землю, туда, откуда нет выхода? Как уложить в голове, что Кью, которого я уговорила пить мультивитамины и два литра воды в день, и тот, кто согласился на эти продлевающие жизнь меры и все равно убил себя, – это один человек? Человек, напоминавший мне сдать мазок на цитологию шейки матки. Тот, кто с плохо скрываемой нежностью наблюдал, как я натягиваю колготки по утрам. Я знала о нем все. Знала, что левое колено у него постоянно щелкало из-за падения с лошади в девять лет. Что он ненавидел грибы во всех проявлениях, кроме шиитаке. Что у него умеренно выраженная аллергия на клубнику, которую он все равно ел, считая, что не стоит лишать себя удовольствия вкушать сочные спелые ягоды, пусть даже пару часов после этого будет зудеть весь рот. А может, я и вовсе его не знала. Эта мысль, зародившаяся в ночь его гибели, так и сидит у меня внутри. Может быть, он любил меня лишь до определенной степени. До степени, которая не включала в себя желание довериться мне. И это, похоже, моя вина, так? К чьим еще ногам я могу возложить эту вину? Аспен думает, что уделала меня, но возможно ли это? Не она поскользнулась в его крови. Господи, как больно.

Вряд ли Аспен единственная, кто винит в смерти Кью меня. Мои родные осмотрительно не упоминают Квентина в разговорах. Может, они солидарны с Аспен? Может, и они чувствуют себя виновными, но не высказывают этого вслух? Может, и Джексон так думает?

Снова звонит Аспен. Я игнорирую звонок.

Через год после свадьбы мы с Квентином купили дом. Мы переросли его студию: пусть та и являла собой приятную альтернативу квартире с шестью соседками в разных стадиях опьянения, но была уже не так удобна для молодоженов, которым хотелось иметь выбор, в какой комнате трахаться. Мы долго искали жилье, и к четырнадцатому просмотру я уже была готова пойти на компромисс, а Кью даже подумывал спросить у Аспен, не против ли она, чтобы мы заселились в апартаменты в Найтсбридже[27].

Как-то раз мы выскочили из микроскопической двухкомнатной квартиры, наугад пошли вперед по Лавендер-стрит и в конце концов заблудились в лабиринте тихих жилых улиц. Мое раздражение, и без того подходившее к точке кипения, поскольку из-за опоздания Кью мы едва не пропустили просмотр, усилилось, когда мы потерялись. Пока я сверялась с Гугл-картами, Кью подошел к знаку «Продается» и немедленно влюбился в дом, у которого он стоял. Мы посетили дом в тот же день, и хотя стоило бы бежать оттуда при первом же замечании, что он «с характером», Кью ходил и пускал слюни на облезлые стены, вздувшийся паркет и то, что он называл «великолепным, как сквозь призму рассеянным светом».

Тем вечером он вручил мне миску с тайским супом том-ям, который мы купили по пути домой, и спросил:

– Ну как?

– Что значит «как»?

– Как тебе дом, Ева?

– А что с домом, Квентин?

Он забрал у меня ложку, придвинулся ближе и слизнул с моих губ крошки чили.

– Прекрати, – предостерегла я.

– Мы обязаны его купить. Для нас это идеальный дом.

– Это идеальный дом для тех, кому по карману ипотека. Кью, опомнись. Я только устроилась в «Свой круг», и, судя по тамошним нравам, высока вероятность, что меня уволят, поскольку я недостаточно серьезно отношусь к свежевыжатым сокам из зелени, или арестуют за нападение при отягчающих обстоятельствах, когда кто-нибудь спросит, этичного ли происхождения шерсть, из которой связан мой свитер. Ты только начал свое дело. Мы не можем купить дом.

Вдобавок к разнице в доходах и «проблеме со студенческим заемом» финансовое положение было еще одной темой, поднимать которую мне не хотелось совсем. Но поскольку я с расспросами на Кью не наседала – он не любил рассказывать о своем взрослении, а я понимала, что у него есть личные границы, которые надо уважать, – и поскольку прочла я в своей жизни достаточно всякого, чтобы понимать: финансово зависеть от кого-либо опасно, эту тему – покупку недвижимости – все-таки нужно было обсудить вслух.

– Знаю, ты ненавидишь разговоры о деньгах, котик, – сказала я ему в спину, лежа в кровати той ночью. Темнота сглаживала все, любые острые углы. Я придвинулась ближе и прижалась губами к его позвоночнику. – Но мы не можем обсуждать покупку дома, не обсудив, на какие средства мы планируем его купить.

– Я лишь прошу тебя довериться мне, – ответил Кью. От него исходило напряжение, эта тема отдаляла его от меня.

Я не отступилась. Поцеловала его в плечо.

– А я прошу тебя довериться мне.

Он повернулся ко мне лицом – ночь льнула к нам со всех сторон.

– Я тебе доверяю. Просто я уже не тот человек.

– Не какой?

– Квентин. Сын Малкольма. Дистанция с семьей – это все, что у меня есть, и я хочу, чтобы так оно и оставалось. Именно поэтому мы и сможем позволить себе дом.

– Что-то я запуталась, Кью.

– Я про первоначальный взнос. Отец оставил мне в наследство два своих винтажных авто. Я их продам и оплачу этими деньгами дом.

Мы не упоминали в разговорах Малкольма. Казалось, я захожу в неизведанные воды или готовлюсь пройтись по канату над пропастью.

– Я не могу тебе этого позволить.

– Ева, клянусь, у меня нет эмоциональной привязанности к этим тачкам. – Кью перекатился на спину.

Возможно, на этом мне стоило остановиться. Не было никакого смысла бередить старые раны, а он, мой Кью, являл собой лоскутное одеяло из заплаток на местах былых травм. И все же я настояла на своем.

– Но…

– Однажды он забыл меня в закрытом клубе, когда повез какую-то из своих баб на одной из тех машин в оперу, представляешь? – Кью невесело усмехнулся, а у меня морозец пробежал по коже. – А когда наконец вспомнил обо мне, попытался выставить все так, будто я сам виноват. Я все рассказал маме. Смешно, но измену он считал за измену, только когда до него доходило, что изменяют ему.

Я нащупала под одеялом руку Квентина.

– Ладно. Допустим, твой папа и правда был тот еще говнюк.

На сей раз Кью рассмеялся так, что его смех согрел нас обоих. Он притянул меня к себе.

– Ну позволь мне это сделать. Позволь потратить эти деньги на нас.

– Ты совсем не такой, как он, Кью. – Квентин был так близко, что я чувствовала его пульс. – Мы ведь можем найти местечко, ну не знаю, попроще? В покупке которого смогу поучаствовать и я? Нам не обязательно покупать именно тот дом.

Мы купили тот самый дом. Или, точнее, его купил Кью – после того как презентовал мне несколько финансовых таблиц, где было расписано, почему выплаты основного долга и процентов, а также сопутствующие траты на содержание дома вполне нам по карману. Даже оплачивать все это будут только моя зарплата в «Своем круге» и его доходы от «Фотостудии КМ». Я уступила. Он полюбил это место, а я любила его. Спорить с ним было бесполезно.

В день переезда меня накрыло приступом раскаяния – таким острым, что я боялась упасть в обморок. Нам одобрили ипотеку, и с моих глаз упали шоры. Этот дом оказался огромной, уродливой и ужасно дорогой ошибкой. Кью же, напротив, пританцовывал от радости, оборачивался ко мне с сияющим взглядом, предлагал перенести меня через порог, а мне хотелось перенестись назад во времени и уговорить Еву-Из-Прошлого не терять здравый смысл. Кью носился по комнатам и бросался фразочками вроде «обшивка с нащельниками» и «прочность конструкции». Я стояла в прихожей и размышляла, когда лучше позвонить родителям и спросить, можно ли мне снова пожить с ними. Несколько минут спустя Кью нашел меня все там же, в прихожей.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ты столько денег спустил на это место, – выдохнула я. – Нам придется здесь жить. Нам… О господи боже, кажется, я сейчас в обморок грохнусь.

Я начала заваливаться вправо, и Кью подхватил меня.

– Дыши, Ева. – Он погладил мою щеку. – Сделай глубокий вдох, еще один. Вот так. – Квентин осторожно опустился на грязный пол и усадил меня к себе на колени. – Все будет хорошо.

– Не будет! – Я чуть не сорвалась на крик и прижалась к нему, ослабевшая от паники. – Ты продал машины отца. Продал их! Боже, меня сейчас стошнит.

– Не стошнит. – Голос у него был спокойный. Кью просто излучал умиротворение. – И я все равно собирался обменять эти машины на что-то, что принесет мне счастье. Что приносит мне счастье?

Я выпятила нижнюю губу, как ребенок, которого поставили в угол за плохое поведение.

– Я.

– А кто тебя любит?

– Папа.

– Ладно, а еще кто?

– Мама.

Пауза.

– А еще?

– Сестра.

– Ева.

– Ладно. Ты меня любишь.

– Верно. Люблю. Когда я приведу этот дом в порядок, ты его не узнаешь.

Я прижалась к нему.

– Аспен разозлилась?

– Не обрадовалась. К сожалению, мне похрен.

– Если бы я не боялась провалиться сквозь половицы или подхватить стафилококк, ты мог бы посадить меня на свой хрен прямо в этой самой прихожей.

Он провел рукой по моему загривку и улыбнулся.

– Жизнь создана для риска.

С этим не поспоришь.

Этот дом был риском в той же степени, что и аттракцион в виде комнаты со стенами, обитыми липучей лентой «велкро», на которые с разбега бросаются те, кому нечем заняться. Да, конечно, есть шанс оступиться, не разогнаться как следует и камнем рухнуть вниз, но если все получится как задумано, вы, в своем ворсистом костюме, долетите до стены и прилипнете к ней, и ваша жизнь обогатится новым впечатлением. Кью залип. По вечерам он корпел над книгами по обслуживанию электрооборудования и применению переработанной древесины. По субботам он, к моему негодованию, будил меня с утра пораньше и уговаривал съездить с ним в хозяйственный супермаркет, где мы слонялись по рядам, он вещал о преимуществах нишевой подсветки, а я делала вид, будто мне интересно. Он уломал Ма помочь ему выбрать плитку и кухонную технику. Бросил все свои силы на этот дом, ведь у него была миссия – сделать меня счастливой. Я никогда не могла взять этого в толк. Его никогда не устраивало «сойдет». Его целью была ослепительная радость жизни. Я думала, что он ее обрел. Но ошибалась.

7

Опасаясь осуждения, я хранила существование Квентина в секрете даже после нашей помолвки, а когда все-таки познакомила его с родителями, он облажался далеко не раз (например, нервничая, отпустил неудачную шутку о типе, который оказался любимым звездным пастором Ма), поэтому мои родные решили провести расследование и выяснить, что это за симпатичный белый парень повел их драгоценную Еву по кривой дорожке.

– С каких пор ты так себя ведешь? – требовательно осведомилась Глория по телефону.

– С каких пор тебя это касается? – с обидой наделавшего дел человека парировала я.

– С каких пор имеет значение, касается меня что-то технически или нет? – бросила мне в ответ Глория. Затем сестра спросила, спала ли я с Кью, и в ответ на мой вопрос, уж не думает ли она, что я собираюсь хранить целомудрие всю жизнь, добавила: – Кое-кто тут, похоже, подзабыл, что уже приспустил пояс целомудрия для Дейна.

Я оборвала звонок.

Невозмутимая Глория засучила рукава, нарыла в интернете все, что смогла, и перезвонила мне спустя пару дней.

– Ты помолвлена с сыном Малкольма Морроу.

– И?

– Ты помолвлена с человеком, семье которого, по сути, принадлежит весь Сассекс.

– Я бы не сказала, что им прина…

– «Квентин Морроу», – перебила меня Глория, зачитывая «Википедию» вслух, – «единственный сын Малкольма Морроу и Аспен Боуз-Морроу, совокупное состояние которых ставит их на третью строчку в списке богатейших семей Великобритании». Ева, да ты почти за королевскую особу замуж собралась. А еще он – модель, позировал в белье на рекламных щитах.

– А последнее ты где нарыла? – спросила я.

– Я нашла его профиль на «Фейсбуке».

Очень в духе Глории. Она не сдавалась, пока не получала ответы на свои вопросы, и, отыскав аккаунты Кью в соцсетях, принялась изучать их с пугающим рвением.

– Неудивительно, что ты голову потеряла, – заявила она.

Хотелось бы возразить, но сестра была права. Сказать по правде, я немного ей завидовала. Все в ее жизни было «как надо». Она вышла замуж за Алекса – игбо, щеголеватого студента, с которым познакомилась на третий день учебы на юридическом факультете и которого держала на расстоянии вытянутой руки несколько месяцев, пока заканчивала отношения с Чарли, величавшим ее «королевой». Алекса представили нашим родителям через два месяца после того, как они с Глорией начали встречаться. Через год Алекс, поправ феминистские устои Глории, пришел к папе просить ее руки. Свадьбу отметили с помпой, в соответствии с нигерийскими матримониальными традициями. Я же не просто проигнорировала надлежащие обряды, а буквально облила их бензином и бросила спичку.

– Я его люблю, – тихо произнесла я в телефон. Мне хотелось, чтобы и Глория его полюбила, ведь я знала: путь к ее сердцу тернист, и, если первое впечатление окажется так себе, переубедить ее будет очень непросто.

Мы висели на линии и обе пялились на страницу Квентина в «Фейсбуке», изучали фото профиля – снимок, на котором Кью смотрит куда-то вдаль, а на губах у него зарождается улыбка. Снимок, от которого у меня сердце екало всякий раз, когда я его видела.

Я смотрю на то самое фото – чуть меньше чем через две недели после смерти Кью я сподобилась деактивировать его страницу в «Фейсбуке». Ерундовое усилие, мизер – но это единственное решение, которое я смогла принять за все это время. Вопреки подкованности в том, что касалось веб-нужд «Своего круга», я была совершенно безалаберна в отношении собственных онлайн-аккаунтов. В моем «Твиттере» шаром покати, «Инстаграм» я завела исключительно по просьбе Кью, который четко дал понять, что как жена фотографа я обязана лайкать каждый его пост, а от «Снэпчата» у меня голова шла кругом.

«Фейсбук» – другое дело. Кью уговорил меня завести профиль в «Фейсбуке» довольно давно, еще до того, как я пришла к выводу, что люди разучатся общаться друг с другом в реальной жизни именно из-за соцсетей.

– Ну и зачем мне это? – спросила я его тогда.

– Затем, что я хочу поменять свое семейное положение на «Женат на Еве Езенва-Морроу», – ответил Кью, не поднимая глаз от «Британского журнала фотографии».

– Тоже мне повод, – пробурчала я, но к обеду, конечно, у меня появился профиль на «Фейсбуке», а у Кью обновился статус в строке «семейное положение».

И вот теперь приходится вспомнить, что все это до сих пор существует. Я внизу – глянь-ка, Ма, прогресс! – лежу, свернувшись клубком, рядом с Би и слушаю, как наш коллега Джейми разглагольствует о смерти моего мужа.

– Это ужасно, понимаете? – говорит Джейми так, будто это у него погибла супруга, а я – просто человек, который пытается осознать, каково это – когда твое счастье сгорает дотла. Джейми прикладывает ладонь к лицу, изображая глубокую скорбь. Он оказался у меня дома только потому, что привез Би документы на подпись, чтобы она могла работать, не выходя отсюда. Его мнением никто не интересовался. Однако, блин: – У тебя стена на «Фейсбуке» просто битком.

– У меня что? – тупо переспрашиваю я, и Джейми всхлипывает, кивает и дотрагивается до моего колена. Я глазею на его накрашенные черным лаком ногти, пока он не убирает руку с моего тела. Внезапно я – человек со стеной на «Фейсбуке». Человек, у которого была Прежняя Жизнь.

Би просматривает документы и обсуждает с Джейми работу, а я тем временем смахиваю пыль с макбука – подарка ко дню рождения от Кью, который отказывался принимать меня всерьез, покуда я цеплялась за свой старенький ноутбук «Эйч-Пи», – включаю его и принимаюсь скроллить посты с соболезнованиями. Сообщения, которые оставили на моей стене, потому что так принято, – такой вот негласный общественный договор на случай, когда кого-то знакомого настигает беда. Джейми прав. Здесь сотни сообщений от людей, которые «соболезнуют» и «представить не могут», – так тоже принято: отметиться в чьей-то трагедии и каким-то образом перевести тему на себя. Не задумавшись ни на секунду, я деактивирую свой аккаунт и захожу в аккаунт Кью. Выясняется, что он по-прежнему женат на Еве Езенва-Морроу и все еще числится основателем и руководителем «Фотостудии КМ». Судя по всему, в жизни Кью ничего не изменилось – за исключением того, что он мертв.

Я отсматриваю сообщения на его странице, и каждое иглой вонзается мне в сердце. Где была – я прищуриваюсь – Мередит Уилер-Грейсон, когда мой муж планировал самоубийство, о котором я не догадывалась? Что знает Томас Шеппертон о том, какую именно радость Кью приносил окружающим? Как вышло так, что огромное количество совершенно незнакомых людей вдруг выползло на свет и решило присвоить себе мое горе? Палец зависает над тачпадом. Я деактивирую профиль Кью и возвращаюсь в кровать.

Дети Езенва, возглавляемые нашим бесстрашным лидером Глорией, – единый фронт. Когда я наконец сообщила о помолвке с Квентином и ударная волна, накрывшая все семейство, улеглась, Глория, точно как в случае с Нейтом и буллингом, заявилась ко мне в кампус с прицепом в виде брата, решительно настроенная совершить интервенцию.

– Гло? Нейт? Какого черта? Что вы здесь делаете? – осведомилась я, открыв дверь и увидев перед собой брата и сестру.

– Надевай куртку, – заявила Глория, и, хотя мне пора было отправляться на встречу с Кью, нечто в ее голосе убедило меня, что ершиться не стоит. Я натянула джинсовую куртку и последовала за сестрой.

Она привела нас в филиал «Страды» на южном берегу – это сеть итальянских ресторанов с упором на элегантный интерьер, мечта любого инстаграмера. «Заказывайте что хотите», – бросила нам Глория, и Нейт издал восторженный возглас, а я углубилась в меню. Всякий раз, отважившись поднять взгляд, я замечала, что Глория изучает меня с вроде как нейтральным выражением лица. Уже тогда было понятно, что из нее выйдет грозный адвокат. Наши будущие карьеры брезжили на горизонте, но до них все еще было далеко – по крайней мере, большинству из нас. На тот момент.

Мы ели пиццу на замешенном вручную тесте, и Глория позволила Нейту выпить полбокала вина, которое ему не понравилось, но он притворился, что вино вполне ничего, ведь в пятнадцать лет подростковый страх, что его заметят в компании сестер, боролся в нем с удовольствием от пребывания в нашей компании. На десерт я заказала паннакотту, и стоило моей ложке раскроить ее сливочную поверхность, как Глория перестала ходить вокруг да около и задала мне вопрос в лоб, впрочем, не перегибая палку с прямолинейностью, как бывало раньше. Эту ее черту я познала с возрастом – что Глория умела хранить мысль в уме бережно, как хрусталь, и мысль эта оставалась там, пока Глория не решала, что прошло достаточно времени и пора ее озвучить.

– Ева, – сказала она, – эти ваши отношения с Квентином. Не слишком ли быстро все происходит? Chèlu nwanti nti[28]… Вы ведь можете подождать, разве нет? К чему такая спешка?

Ложка выскользнула у меня из руки и беззвучно приземлилась на скатерть.

– Я…

– Прежде чем ты взбесишься, – вставил Нейт, разглядывая последние капли вина в своем бокале, – посмотри на это с нашей точки зрения.

– И какая же у вас точка зрения?

Нейт был прав, я выходила из себя, когда разговор затрагивал Кью, потому что у родных вполне логично возникали вопросы. Надо было радоваться, что им не все равно.

– Ну какая. Он вроде приятный парень, но мы его не знаем, – начала Гло.

– И сколько вы встречаетесь? Пару недель? Ты же сама его толком не знаешь, добавил Нейт.

– Не пару недель, а дольше, – пробормотала я себе под нос.

Глория подождала, пока проходивший мимо официант подольет ей воды.

– Он твой первый бойфренд, Ева. Вы же совсем салаги. Почему бы просто не повстречаться для начала?

– Так, погоди, – сказал Нейт. – Ты что – предлагаешь ей вести себя как шлю…

– Закончишь это предложение, Натаниэль, и я скину тебя в Темзу. Ева, я лишь хочу сказать, что тебе не обязательно бросаться в омут с головой. В наше время у женщин куда больше выбора.

– Во-первых, Кью – не первый мой бойфренд, – возмутилась я. – Ты забываешь про Дейна.

– Что еще за Дейн? У тебя был какой-то Дейн?

Нейту, хоть какому, но все же мужчине, была невыносима мысль о том, что его сестры – отдельные личности, у которых есть либидо.

Гло намеренно проигнорировала братца.

– Сексуальная свобода – реальная штука. Не хочу, чтобы ты считала, будто обязана связать свою жизнь с первым же парнем, проявившим к тебе неподдельный интерес. Могу дать тебе книгу одной…

Нейт вскочил с места, лицо его исказилось от отвращения.

– Схожу-ка я в туалет, блин. Поверить не могу, что вы тут терки про секс устроили. Вы ж мои сестры. Вам и знать-то о подобном не следует, – заявил он и тут же ретировался.

Мы с Гло переглянулись – напряжение ослабло, а затем и вовсе рассеялось. Черты Глории, и без того эффектные, осветились, когда она рассмеялась. Я могу бесконечно любоваться сестрой. Она всегда ослепительна.

– Ты же понимаешь, о чем мы? Понимаешь ведь, скажи? – Глория взяла меня за руку, и я сжала ее пальцы.

После обеда мы завезли Нейта домой, но Гло настояла на совместном возвращении в кампус. Той ночью она вручила мне тюбик кокосового масла, и я принялась заплетать ей косы. Мы щелкали каналами на крошечном телевизоре, который папа притащил сюда, когда родители помогали мне с переездом в общагу. Я накрасила сестре ногти, а потом мы принялись изучать отзывы на пластических хирургов, поскольку Гло вбила себе в голову, что ей необходима операция по уменьшению груди. Забравшись в постель вместе со мной, она подоткнула мне одеяло под самый подбородок, как делала в детстве.

– Я переживаю, – призналась Глория. – Вот откуда все эти вопросы.

– Ты же с ним знакома! Уж тебе-то точно ясно, что он безобиден. – Мы лежали лицом друг к другу, наши согнутые колени соприкасались.

– Он милашка, – согласилась сестра. – Судя по тому, что я видела, он просто находка. Но нельзя отрицать, что разница в статусе у вас значительная.

– Разница в статусе? Гло, он студент двадцати одного года от роду, изучающий фотографию.

– А еще он Морроу. Да, я помню, что он отрекся от своего прошлого. Но всерьез ли? Ева, включи мозг и chè echìchè[29]. Прошу тебя, – повторила Гло. – Просто подумай как следует. Ты же говорила, что его мать – просто кошмар.

Все сказанное ею звучало разумно, задуматься и правда стоило. Но упрямство – нигерийская черта, которая прорастает в нас вместе с корнями родины. И в тот момент ее подпитывали моя юность и мощный прилив дофамина.

– Я люблю его, Гло, – сказала я. – И не испытываю желания перецеловать еще сотню лягушек. Я уже нашла своего принца.

– Гадость и ужас какое клише, – заявила Глория, и мы опять рассмеялись. Она затянула покрепче узел на платке, которым я подвязала волосы. – Я хочу знать, что ты уверена в этом решении. Ты уверена?

– Уверена, – ответила я сестре. – Уверена на все сто.

Я брожу по дому, застываю посреди комнат, где мы когда-то ругались, мирились, строили планы, разваливались на куски и вновь собирали друг друга воедино. Я сковыриваю корочку памяти и вновь кровоточу воспоминаниями. Упиваюсь воспоминаниями о Квентине. Погружаюсь в них с головой и позволяю течению унести меня как невесомую щепку. В конце концов я выхожу в сад на заднем дворе, который, как и местный свет, стал доводом в пользу покупки этого дома. Сажусь, скрестив ноги, на влажную траву; январский холод просачивается сквозь пижамные штаны. Меня охватывает дрожь, но я сижу там, пока меня, заледеневшую, не находит Нейт. Увидев меня, брат на миг застывает, паника проглядывает из-под его обычно невозмутимой мины. Он убирает айпад под мышку и прячет руки в карманы, чтобы те не мерзли.

– Мне папу сюда вызвать? – спрашивает он.

Я захожусь смехом – новое осознание вгоняет меня в неистовое веселье. Я вдова. Вдова. Это же комедия какая-то, просто, блин, фарс – я захлебываюсь от смеха. Нейт глазеет на меня с выражением человека, увидевшего женщину, которая провела несколько недель в пучине горя, а теперь вдруг хохочет как ненормальная непонятно над чем.

– Неа, – выдавливаю я. – Просто… Я – вдова. Ну смешно же, скажи?

Брат опускает глаза на собственный деловой костюм, затем садится рядом со мной на траву. Ищет мой взгляд.

– Ага. Оборжаться…

– Я… Я – вдова, потому что… мой муж покончил с собой. – Я больше не смеюсь.

– Херня какая-то, – говорит Нейт.

Да просто бред собачий. Я что – больше не замужем? Как это? Что это вообще значит? Я пытаюсь договориться с собой. Земля не перестала вращаться оттого, что моя жизнь встала на паузу. Ничего из этого я Нейту не говорю.

– Да уж.

– Пойдем внутрь, а? – Нейт помогает мне подняться, и мы уходим обратно в дом.

После этого меня довольно долго не оставляют в одиночестве.

Джексон наносит мне визит. Решил попробовать себя в роли утешителя. В задачи коего, по мнению Джексона, входит обязанность впечатлить меня тем, как сильна была любовь Квентина.

– Черт подери, Ева, – говорит Джек, явившись из некоей версии ада, в которой пребывал все это время, – он так тебя любил. Я знал его всю свою жизнь, и он никогда не был так счастлив, как с тобой. Ты была для него всем.

Волосы у Джексона взъерошены, глаза налиты кровью. Говорит он голосом, который осип от боли.

– В каком-то смысле радует, что кто-то выглядит так же паршиво, как и я, – говорю я ему. Речь я больше не фильтрую. Ощущение бодрящее.

– Это все скотч. И недосып, – признается Джексон.

Я киваю в знак солидарности.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду? – Джексон берет меня за руку. – Он тебя обожал.

Люди думают, что, говоря подобное, приносят мне облегчение. Отнюдь. Мне противно от того, что Кью мертв, а Джексон сидит здесь, уставившись на меня. Однако он заслуживает, чтобы кто-то разделил с ним скорбь, и я, хоть и не способна выступить в этой роли, могу принять его слова и заверить в том же.

– Он и тебя любил. Ты ведь и сам это знаешь, правда? Закадычный друг – именно так он тебя и называл – как бы кринжово это ни звучало. – Я протягиваю Джексону пачку «Клинекса» с последним бумажным платочком, который он принимает и благодарит меня сквозь слезы. Накатывает тошнота. – Прости, Джек, – говорю я и встаю. – Мне надо пойти поблевать.

Такое тоже бывает, когда вы тоскуете по мужу до тошноты – и вас реально выворачивает. Когда я возвращаюсь в гостиную, Джексон уже на ногах, и вид у него тоже не очень. Он приобнимает меня одной рукой, бормочет что-то про «держать связь» и уходит.

Папа на работе, и таблеток не будет до самого вечера, поэтому я отыскиваю бутылку темного рома «Кракен» (подарок Нейта). Пью, чтобы впасть в то же бессознательное состояние, какое приносят пилюли, но напиться не выходит. Я сдаюсь, только когда желудок скручивает и мне второй раз за день приходится отдать дань холодному фарфоровому унитазу.

Оставив недопитую бутылку рома на полу посреди гостиной, я тащусь по лестнице наверх и забираюсь в кровать, чтобы проспаться от уже подступающего похмелья.

Я и забыла, до чего это выматывающее состояние. Я ненадолго просыпаюсь и прошу папу задернуть шторы, но пару часов спустя тошнота приводит меня в ванную; посидев там, я начинаю испытывать мощное отвращение к нашей спальне, поэтому спускаюсь на первый этаж, к дивану, где Ма отвечает на сообщения на мобильном. Я забредаю в гостиную, и она тут же вскакивает с места.

– Тебе не обязательно вставать, Ма, – говорю я ей. После смерти Кью она всю себя посвятила заботе об овдовевшей дочери – не представляю никого, кому пришлось бы по душе такое занятие, будь то родственники или любой другой человек. Мне хочется, чтобы она на миг забыла о моих печалях, чтобы стала просто моей Ма.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает она, так и не сев обратно.

– Физически – хорошо, – отвечаю я, поскольку мне, разумеется, паршиво, и мы обе это знаем.

Ма перекладывает стопку газет с дивана на журнальный столик, расчищает для меня место. Ма – врач-консультант, эндокринолог. Работа у нее высокооплачиваемая и не изнурительная, поэтому у Ма есть время писать книгу по репродуктивной эндокринологии и читать лекции по этой теме. Понятия не имею, почему при виде меня ее не передергивает от стыда и разочарования. Я ни черта не смыслю в ее работе, но все равно горжусь и, натянув улыбку до ушей, киваю, когда кто-то из наших псевдо-тетушек или дядюшек спрашивает: «Тебе понравилась мамина статья про плоскоклеточный рак щитовидной железы, которая вышла в медицинском журнале в прошлом месяце?»

Я опускаюсь на диван рядом с Ма и кладу голову ей на колени. Свободной рукой она почесывает мне голову, как делала в детстве, и это все так же приятно. На несколько секунд я расслабляюсь – пока Ма не спрашивает, откуда у Аспен ее номер телефона, при том что последние десять лет та намеренно избегала общения.

– Она тебе звонила? – спрашиваю я, и виски снова сдавливает от напряжения.

– Она очень сердита. Ей сейчас нелегко, но она – o na-akpari ka madu[30]. – Назвав Аспен грубиянкой, Ма все равно что объявляет той войну. С тем же успехом Аспен могла бы заявиться к Ма в кухню без приглашения и плюнуть в суп огбоно[31]. – Я сказала ей, чтобы больше мне не звонила.

– Прости. – Это ведь я виновата, что гнев Аспен распространился и на моих родителей.

– Не переживай. – Ма кладет ладонь мне на шею, проверяет температуру. – Хм-м.

Она включает «Кулинарный канал», мы смотрим шоу Гая Фиери[32], прямо как в старые добрые времена, и Ма безостановочно комментирует все, что ее в нем бесит. «Почему он ботинки не наденет? Почему у него волосы такого цвета? Почему он все время сует пальцы в чужую еду? Он все время кричит. Зачем?» Все почти как раньше, вот только Квентин мертв, а мое нутро сжимается в комок тревоги и злости, когда я думаю о том, что Аспен могла наговорить моей матери.

Приезжает папа – без громких приветствий, что-то напевая себе под нос, он заходит в комнату, и целую секунду я не в аду, папа здесь, заглянул ко мне после работы.

– Еви-Ннади, – обращается он ко мне, но предложение не заканчивается. Нет смысла спрашивать, как у меня дела; все понятно по моему виду. Папа садится на другой конец дивана, поднимает мои ноги, поправляет сползшие гольфы. А потом говорит: – Я знаю, что тебе тяжело. Но потихоньку будет становиться все легче. Ànyi nò ebe à[33], слышишь? Мы всегда будем рядом.

Все, что я так люблю в папе – его сдержанность, уравновешенность, несгибаемый оптимизм, – все находит воплощение в этом простом жесте и этих словах. Он нейрохирург и посвятил свою жизнь приведению в порядок чужих голов. Однако прекрасно понимает, что не стоит и пытаться навести порядок в моей.

8

Список жалоб на Аспен, будь я достаточно мелочна, дабы таковой составить, занял бы столько листов, что можно было бы обклеить все стены в ее особняке. Нетерпимость к ней завелась у меня в душе вовсе не по воле случая, как какой-нибудь бездомный щеночек, на которого натыкаешься и внезапно решаешь оставить себе. Аспен намеренно провоцировала во мне раздражение и четко дала понять: ее вполне устраивает роль хозяйки Обители Ненависти.

Познакомилась я с ней через год после того, как мы с Кью стали «Евой и Квентином». Благодаря Гуглу я уже довольно много знала об Аспен Боуз-Морроу и не слишком переживала о грядущем личном знакомстве. Итак, она происходила из старого рода толстосумов Боузов, числилась женой Малкольма Морроу (тоже толстосума) и, подобно большинству жен богачей, занималась в основном благотворительными аукционами, практически собственноручно спасая африканских сирот от голода или еще чего-то.

Гугл также сообщал: у отца Кью за время супружества случились две некрасивые интрижки; пока пресса клевала останки некогда респектабельного брака, Аспен поддерживала мужа. Я прочла об аварии – Малкольм погиб, когда Кью было двенадцать лет, – и у меня просто челюсть отвисла от сплетен о том, что вина, возможно, лежала на Аспен, которая напополам с Кью унаследовала все состояние мужа.

А еще я узнала, что у Кью нет ни малейшего желания вдаваться в эту достойную шоу Джерри Спрингера тему.

– Это был худший период в моей жизни, и матери пришлось очень плохо, поэтому мы о нем не вспоминаем, – рассказал он мне. Кью, успешно улизнувший из оков среды, в которой его растили, к тому времени еще не освоил навык не подавлять тяжкие воспоминания.

Такого ответа мне вполне хватило. Судя по рассказам, Аспен отнюдь не бедствовала после кончины мужа и, похоже, без усилий вжилась в роль великомученицы. До того самого момента она проявляла ноль заинтересованности в знакомстве со мной, отчего я предполагала, что она относится к сорту свекровей, которые вращаются на дальней орбите и показываются, только когда есть особый повод. Даже смешно, насколько я ошиблась. Почти смешно.

Как-то раз она без предупреждения заявилась в квартиру Кью – исключительно по милости божьей мы в тот момент оказались одеты и занимались чем-то отличным от складывания зверя о двух спинах. Шинкуя зеленый лук для жареной лапши с овощами, мы увидели в окно, как Аспен выбралась из «мерседеса», к которому прилагался шофер, и вошла в дом. Я никогда не видела Квентина столь шокированным.

Он, заикаясь, приветствовал мать, а ее взгляд уперся в меня.

– Ты постоянно чем-то занят, поэтому я решила сама тебя навестить. Вот это тебя занимает?

Это. Меня назвали «это».

Кью уговорил ее встретиться с нами через пару часов за чаем в отеле «Лэндмарк»[34]. Я надела темно-синюю юбку до колена, уложила косички в пучок и стерла с губ алую помаду. Кью окинул меня взглядом и вздохнул.

– Тебе не обязательно ради моей матери превращаться в Джеки О[35].

– Ты свою мать вообще видел? – только и сумела сказать я в ответ.

В отеле Аспен подставила сыну щеки для поцелуев. Волосы оттенка «пепельный блонд» были аккуратно стянуты на затылке, а в мочках изящно поблескивали внушительного размера бриллианты.

– Мам, – произнес Кью, – чудесно выглядишь. Это Ева, моя невеста.

Аспен просияла, когда губы сына коснулись ее щек.

– Это все новая диета, на которую меня Алана посадила. Столько зелени – удивительно, что я сама еще корни в землю не пустила. – Она ворковала. Ворковала с сыном двадцати одного года от роду. Но, повернувшись ко мне, немедленно сменила тон. – Здравствуй, Ева. Садись.

Знакомство с родителями всегда отягощено волнением и нервной мыслью «понравлюсь ли я им», из-за чего даже интеллигентные люди с хорошо подвешенным языком превращаются в лепечущих интровертов. Я, интроверт по жизни, ожидала чего-то подобного. Я принарядилась (в юбку) и в ответ надеялась получить хотя бы тень уважительного обращения. Которое – номинально – получила. Аспен не грубила мне в открытую (это началось позже). Она задавала мне вопросы («Чем занимаются твои родители, дорогая? Врачи! Как мило!») и ни разу не сказала напрямую: «Ты настолько ниже статусом, чем партия, которую заслуживает мой сын, что я скорее обезображу себе лицо осколками вот этого блюдца, чем приму тебя», но от нее исходило негодование; оно тихо бурлило под крышкой всех ее слов, адресованных мне. Через некоторое время Аспен отвернулась и принялась болтать исключительно с Кью, и, хотя меня это в каком-то смысле устраивало – я даже облегчение испытала, другую часть моего существа, воспитанного родителями, приравнивающими дурные манеры к некрофилии и атеизму, охватило негодование, и я еле сдерживалась, чтобы не опрокинуть на будущую свекровь чай по пятьдесят пять фунтов с носа и сэндвичи. Изредка она поглядывала на меня, демонстрируя свое величие, превосходство. Я же невольно представляла, как обливаю ей ноги аккумуляторной серной кислотой. Она ни разу не заговорила о помолвке.

В какой-то момент я извинилась и вышла в туалет, а когда вернулась, Аспен спросила: «Ты нашла уборную, милая? Тебя так долго не было, я уже подумала, что кто-то принял тебя за обслугу и затащил на кухню или еще куда! В таком-то наряде немудрено». Я проглотила вертевшийся на языке вопрос, не принимал ли ее кто-то за Сатану; вернувшись в квартиру Кью, мы поругались из-за того, что он в тот момент смолчал.

– Она ничего такого не имела в виду, – возразил Кью, когда я обратила его внимание на очевидный факт.

– Правда, что ли? Она, небось, по нюансам расовых вопросов с толпой своих чернокожих подружек советуется? – Я выдернула шпильки из пучка, и косички рассыпались по плечам. – А что тогда, по-твоему, она имела в виду?

Он раскрыл было рот, но потом захлопнул.

– Господи, Кью, одолжи у нее кредитку и купи себе толковый словарь.

Опять-таки, мы не то чтобы не замечали слона в посудной лавке наших отношений. Периодически я, набравшись терпения, пыталась объяснить Кью, что жизнь чернокожей женщины подразумевает либо беспрестанное хождение по очень тонкому льду, либо ярлык «злюки» или «агрессивной бабы» даже в подобных ситуациях, в которых и злость, и агрессия оправданны. Жизнь с Кью подразумевала необходимость постоянно мириться с тем, что ему не понять до конца мои проблемы, как бы он ни старался; подавлять импульс сбежать или закричать, когда на лице у Кью отражался вопрос, озвучить который ему не хватало смелости – или глупости: «Неужели это и правда расизм?»

В последующие несколько месяцев Кью еще трижды пытался нас свести, и каждая встреча проходила в заведении, выбранном Аспен. На каждой из них я являла собой живое воплощение патоки. Аспен же использовала любую возможность меня поддеть – и отнюдь не исподволь («Какая интересная куртка, Ева. Где, говоришь, ты ее нашла?»), и я возвращалась домой изнуренная, потратив все силы на то, чтобы не осведомиться, осталась ли у нее в лице хоть одна не залитая ботоксом живая мышца.

И с тех пор лучше не стало.

Хочу подчеркнуть: я старалась. Она этого не заслуживала, но я, прикусив язык, сносила все ее подначки. На каждую встречу с ней наряжалась как Мария фон Трапп до замужества[36]. Вела себя так, как подобает будущей невестке, и всякий раз, когда при звонке ей меня выкидывало в голосовую почту или автоответчик сообщал, что сейчас она «недоступна», в пышном саду моего терпения разрастались сорняки. Спустя пару месяцев безмолвия нам с Кью было предложено «обсудить свадебные планы», и я немедленно всполошилась.

– Почему ты так реагируешь? – спросил Кью, и я перечислила ему список причин, почему нервно расхаживала по паркету его квартиры.

1. Обсуждать нам нечего. Наша свадьба не предполагает никакой помпезности. Я разругалась на эту тему с собственной матерью, сестрой и ордой возмущенных родственников и вышла из этой схватки не без потерь, зато с победным знаменем.

2. Если Аспен так уж не терпится обговорить детали, это можно сделать по телефону или – если поднапрячься – по «Скайпу». Нет никакого смысла тратить целый день на поездку в Западный Деньгишир или Кошель-на-Холме – или где там ее обиталище – ради обсуждения вопроса, решение которого ее вообще не касается.

3. Мы с Аспен не ладим, поэтому ее инициативу позвать нас на встречу иначе как подозрительной не назовешь.

Но все-таки я согласилась, поскольку Кью сказал: «Я – все, что у нее есть», – правда, это оказалось ложью: когда мы приехали к ней, я обнаружила, что у нее также есть внушительный дом с ухоженным садом, белеными стенами и открытыми галереями по периметру и нежно-голубой «астон-мартин», припаркованный на засыпанной гравием широкой подъездной дорожке.

Я села на козетку в гостиной Аспен; радуясь, что меня не игнорируют в открытую, приняла предложенное белое вино. Я глупо надеялась: вот он, поворотный момент, теперь Аспен вспомнит, каково ей было до того, как родители Малкольма сочли ее родословную достаточно пристойной, чтобы добавить к ней фамилию Морроу. Надеялась, что она, блин, даст мне перевести дух. Что, может быть, вспомнит, каково это – мусолить краешек тарталетки с помидорами и с фальшивой жизнерадостностью соглашаться, мол, да, розовые розы просто прелесть, но насчет цветов уже распорядились пару недель назад. Больше всего я надеялась, что она увидит, как счастлив со мной ее сын, и, с учетом количества трагедий, выпавших на долю семьи, этого ей будет достаточно. Но увы.

Вернувшись из туалета, я обнаружила, что мое место занято какой-то блондинкой. На ней была темно-бежевая юбка, блузка без рукавов молочного оттенка и – только представьте – наброшенный на плечи кардиган, рукава небрежно завязаны на груди. Она выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Загородные поместья и интерьеры». Когда блондинка достала из клатча изящный футляр с гравировкой и постучала сигаретой по его крышке, прежде чем вставить ту в мундштук, я принялась озираться в поисках папарацци. Ее представили: Мадлен Брук, подруга семьи, «которой нет равных, когда речь заходит о планировании свадьбы». Она называла Квентина «Квинни» и поглаживала его по плечу с такой собственнической нежностью, что мне захотелось удавить ее все тем же кардиганом.

Я села. Допила свое вино. Тарталетку так и не доела. Я наблюдала, как мой жених беседует с этой безупречно ухоженной и причесанной персоной – персоной того сорта, который Аспен, несомненно, присмотрела в жены своему сыночку, пока не объявилась я и не нарушила все ее планы. Все это походило на какой-то сюр. Но затея была ясна, и когда я, подняв бокал с вином, встретилась с Аспен взглядом, та улыбнулась. Улыбка вышла многозначительной – вероятно, одной из тех, которыми Аспен одаривала своих жертв, перед тем как высосать всю их кровь.

В тот момент меня охватило странное спокойствие. Убедить себя, что кто-то вас презирает, несложно, и чаще всего это совсем не так, но осознание, что я не обманулась в отношении Аспен, принесло мне некое облегчение. Это подтверждал и ее взгляд, и то, что она пригласила меня к себе домой с одной лишь целью – унизить. Это сквозило в каждой реплике Мадлен, которая поразилась моим планам устроиться на работу сразу после свадьбы и заявила:

– Я бы Квинни и на секундочку одного не оставила. Будь я, конечно, той, что собралась за него замуж.

– Ах, если бы! Будь ты невестой Квентина, я бы заглянула к вам на огонек – эх, мечты! – Аспен поймала мой взгляд и на долю секунды помедлила, прежде чем рассмеяться в знак того, что просто шутит.

Я улыбнулась ей в ответ.

А потом встала и ушла.

Мне ужасно хотелось включить Глорию, которая тоже не усидела бы на месте, но, прежде чем уйти, наклонилась бы к этим двум хихикающим бабам и процедила бы проклятие на игбо: «Мечты, говорите? Мечты свои gbu kwa g'ebe ahu[37]».

Пока я шагала по главному холлу к выходу, позади меня началась какая-то суматоха. В памяти отпечатался стальной голос Кью, поставленный за годы занятий техникой речи, который сообщил матери: «Это было подло, Аспен. Даже по твоим меркам» и в последующие годы я не раз обращалась к этому воспоминанию как к источнику радости. Когда мы оказались на гравийной подъездной дорожке, Кью заключил меня в объятия, но плохо мне не было.

– Твоя мать меня ненавидит, – заявила я ему без всяких эмоций, и на сей раз он со мной спорить не стал.

С тех пор от Аспен не было ни слуху ни духу – лишь за пару дней до свадьбы она позвонила Кью, чтобы извиниться и навязать свое общество. Мне она не передала ни слова. Я ворочалась в кровати и терзалась мыслями, на что будет похожа моя жизнь после свадьбы, пусть даже Аспен и не способна нас разлучить. Я уповала, что она смягчится и научится если не радоваться моему присутствию в жизни Квентина, то хотя бы принимать его. В конце концов, мы на одной стороне и обе хотим, чтобы Кью был счастлив. Но она проявляла свою неприязнь ко мне при каждом удобном случае, и через некоторое время я сдалась – плюнула на вежливость и стала просто отмалчиваться, выражая все, что думала, с помощью гримас, смысл которых Аспен, как ни старалась, разгадать не могла. Отношения Аспен и Кью практически не пострадали и не изменились. Они созванивались несколько раз в неделю. Каждый год он помогал ей выбрать трехметровую рождественскую ель, которую устанавливали в главном холле особняка. Раз в месяц Кью отговаривал ее от идеи прислать водителя и покупал билет на поезд в ее сторону, и всякий раз накануне этих отлучек атмосфера в доме набухала невысказанным. Кью целовал меня перед уходом и робко предлагал поехать вместе, но оба мы знали, что это предложение – скорее подпорка для моей пошатнувшейся гордости, чем нечто иное. Мы делали вид, будто завалы у меня на работе по чистой случайности совпадали по датам с его поездками. Входная дверь закрывалась, я выдыхала и принималась считать часы до того момента, когда Кью снова станет моим.

Я рассказываю все это не для того, чтобы оправдаться. А может, и для того. Считается, что когда умирает тот, кого любят все, его ближний круг должен объединиться и как следует отгоревать по усопшему, чтобы не дать беде сломать всех по отдельности. Все немногие силы, которые у меня есть, уходят на игнорирование Аспен, и одних это озадачивает, другим кажется жестокостью, поэтому мне, наверное, и правда стоит с ней объясниться. Однако, глядя на имя, вспыхнувшее на разбитом экране моего телефона, я вспоминаю Мадлен и ту самую улыбочку Аспен – и одним движением пальца отклоняю звонок.

9

Будь я другим человеком – тем, кто извлекает пользу даже из стечения самых разрушительных обстоятельств, – сказала бы, что самоубийство мужа и необходимость держаться, пока ваш мир разваливается на куски, – это отличная метафора того, как потеря формирует личность. Можно было бы порассуждать о том, как травма перестраивает вас, позволяя или даже побуждая жить дальше, – шажочек вперед, затем еще один и так далее. Я не из таких людей. Вполне логично, если смерть мужа отбрасывает вас на самое дно – это худшее, что может с вами случиться. Но потом вам нужно опознать его тело. Тело, которое вы обнимали окровавленными руками, взывая о помощи к службе спасения в худшую ночь в своей жизни. А почему нет? С какой стати вам должна полагаться отсрочка?

Дом полон людей. Сегодня суббота, и, поскольку обстоятельства временно превратили меня в ядро семьи, все здесь. Внизу в кухне Нейт заведует грилем. Под раскаленным докрасна нагревательным элементом подрумянивается рядок полосок бекона. Рядом топчется Клео. Папа варит кофе. Ма полирует поверхности. Алекс и Глория умоляют детей не беситься. Би нигде не видать. Когда я захожу в кухню, гвалт затихает на полсекунды, и я вижу себя их глазами: волосы как мочалка, одета в черт-те что из гардероба Квентина, немытая и заспанная. Я взмахиваю руками в знак некоего приветствия, и все возвращаются к своим занятиям. Я плюхаюсь в кресло, и папа ставит передо мной чашку мятного чая. Я растягиваю губы, надеясь, что это сойдет за улыбку, но, судя по хмурому выражению папиного лица, получается так себе. Приятно быть в центре событий, когда тебя при этом не терзают со всех сторон. У меня противоречивое настроение – не хочется быть одной, но в то же время не хочется ни с кем общаться. Распознают это все. Все, кроме Клео – она шаркает в мою сторону с решительной улыбкой на лице.

– Привет, Ева, – говорит она. Склоняется, обдает меня удушливым ароматом «Мисс Диор» и неловко обнимает. Мы никогда не были особенно близки, но она старается проявить доброту, и мне следовало бы ответить тем же.

Я похлопываю ее по спине.

– Привет, Клео. Как дела?

– Ой, ну знаешь! Куча работы, этот вечно где-то пропадает. – Она кивает в сторону Нейта, который настороженно наблюдает за нами с кулинарной лопаткой в руке.

– Пропадает здесь, ты хочешь сказать? – Я злюка. Клео упорно старается быть милашкой. Проблема в том, что у меня иссяк запас эмпатии. Социальные навыки сошли на нет.

Клео все еще улыбается. У нее кожа вообще без пор.

– В последнее время у него ни минутки свободной! – говорит она, а потом вспоминает, почему ей приходится делить Нейта с кем-то еще. – Ты хорошо выглядишь, Ева. Так… похудела.

– Господи, – бормочет Нейт.

Клео возмущена.

– Что? Она и правда выглядит похудевшей.

– Да, потому что она ничего не ест. У нее депрессия, – объясняет Нейт.

Пока они ругаются, я выскальзываю из комнаты и ухожу с чаем в пустую гостиную. Развалившись на диване, я утыкаюсь взглядом в камин. Через некоторое время понимаю, что не одна. Мой племянник Бенджамин стоит возле подлокотника дивана и с любопытством за мной наблюдает. Бену четыре («Почти пять, тетя Ева-а-а-а!»), но он мелковат для своего возраста. Глория с волнением ждет его первого скачка роста – она любит Бена и малышом. Недостаток роста он сполна компенсирует своей умильностью. И сообразительностью не по годам.

Интересно, какой он меня видит. Глории, пусть она и реалистка по жизни, не хватает столь же прагматичного отношения к собственным детям. Она убеждена, что ее отпрыски – ключ к моему спасению, и навязывает мне Бена и его старшую сестру Элечи (Элли для краткости) при каждой удобной возможности. Однако, осознав глубину моей печали, Гло тихонько сняла с детей повинность «подбадривать тетю Еву», и теперь я вижу их куда реже. Поэтому лицезреть племянника в рубашечке с Бэтменом приятно. Он залезает на диван.

– Ты болеешь? – спрашивает Бен. Он – единственный знакомый мне человек, который способен обнимать взглядом.

Не знаю, что ему на это ответить. Иногда в отсутствие Кью я чувствую себя настолько изможденной, что кажется, будто мне уже пора в больницу. Хотя чаще всего это просто усталость.

– Нет, я не болею.

Похоже, он мне не верит.

– А где дядя Кью?

– Его… здесь больше нет, – осторожно отвечаю я.

– Потому что он мертв. – Бен достаточно умен, чтобы произнести это серьезным тоном. – Умер.

– Да. Он умер. Его уже не вернуть. – Голос дрожит, и Бен гладит мою ногу, как щеночка.

– Это грустно. У меня кролик умер, и мне тоже было грустно. Дядя Кью был лучше, чем Ракета.

Из-под века выскальзывает слеза и скатывается по щеке.

– Да. Дядя Кью был лучше всех.

– Мама говорит, что ты скоро поправишься. Но ты ведь грустишь уже сто миллионов лет. – Бен. Любитель гипербол.

Я обнимаю племянника и притягиваю к себе.

– Ну, может, не сто миллионов. Но да, мне очень грустно.

– А на следующей неделе тебе станет лучше?

Вот чего все ждут. Но это не просто. Такое не отпускает. Через две недели, шесть месяцев, десять лет Кью все еще будет мертв, а я, вдова, все так же буду биться о скалы горя из-за потери мужа. Лучше не станет – но и хуже тоже.

Для малыша четырех (почти пяти!) лет от роду это может быть сложновато, поэтому я стискиваю его ладошку и говорю:

– Надеюсь.

Довольный моим ответом, Бен встает на колени, обхватывает меня за шею и запечатлевает на щеке весьма слюнявый поцелуй. Потом удаляется из гостиной – и в этот самый миг в дом заходит Би. Она шагает прямиком на кухню и громко спрашивает: «Вы ей сказали?», за что получает шквал возмущенных возгласов.

Через минуту в гостиную набивается куча взрослых. Ни племянника, ни племянницы среди них нет – детей явно отослали куда-то в дальний конец дома.

Я обвожу взглядом выстроившееся передо мной семейство. Клео так напряжена, что я опасаюсь, не переломится ли она пополам.

– Расслабься, Клео. У тебя такой вид, будто ты сейчас в обморок рухнешь, – говорю я. Она хлопает себя по щекам.

Нейт прищуривается.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – отвечает Глория. Но что это с ней – неужели взволнована?

Я вздыхаю.

– Вы мне что-то сообщить хотели?

Папа делает шаг вперед. Садится рядом со мной и разглаживает брюки.

– Инспектор Морган звонил, nke m[38]. Помнишь его?

Я застываю. Я помню только униформу и множество рук, помогающих мне подняться на ноги. Помню бесконечные вопросы и взгляды, полные осуждения и жалости. Воспоминания эти расплывчаты. Я не могу вспомнить инспектора Моргана. Не могу вспомнить кого-то одного. Не сейчас.

– Это он ведет… дело Квентина. – Папа осторожно выбирает слова. – Он позвонил и сказал, что патологоанатом провел Квентину… вскрытие, и его разрешили забрать.

Разрешили. Звучит официально, так снисходительно. Как будто кто-то дал добро забрать Кью из тюрьмы или лагеря военнопленных. Прошло две недели. Я, видимо по глупости, считала, что этот вопрос, как и многие другие, решится с чужой помощью.

– Но… – начинаю я.

– Была… – Папа делает паузу. – Случилась небольшая задержка. Какая-то проблема с документами, а потом, гм, мать Квентина запросила еще и частное вскрытие. Запрос, конечно, отклонили.

Все это не новости. Подозреваю, что родные долго обсуждали, как бы получше, поаккуратнее сообщить об этом мне. Мой муж даже в посмертии продолжает вести противостояние с собственной матерью. А я совершенно не в курсе.

Папа берет меня за руку.

– Тебе ни к чему заниматься этим в одиночку. Мы поедем с тобой. – Я вспоминаю, как Ма рассказывала, что полюбила папу в первую очередь за его чуткость.

До меня не доходит, что он пытается мне сказать. Чем мне не надо заниматься в одиночку? Но затем накрывает жутким осознанием.

– Они хотят, чтобы я в морг приехала?

– Это быстро, – вставляет Ма. – Мы ни на секунду тебя не оставим.

– Будет тяжко, – говорит папа.

– Не будет, – возражаю я, – потому что я туда не поеду. Извините. – Я встаю с дивана.

– Ева. Погоди. – Глория преграждает мне путь. Я не в настроении это слушать.

– Глория. Мне надо пописать. Уйдешь ты с моей дороги или нет, я сдерживать себя не буду.

Она отступает.

Разумеется, я еду в морг. Деваться некуда. Единственная альтернатива – позволить Аспен взять все в свои руки, но, честно скажу, я скорее в канализационный отстойник нырну, чем заговорю с ней. Кроме того, сколь бы обескураживающей ни была перспектива, поездка в морг означает новую встречу с Квентином.

Морг – странное место. По пути туда папа пытается мне это втолковать. Объясняет, что атмосфера там по определению гнетущая, и, если мне станет нехорошо, можно выйти в любой момент. Я слышу его, но не вслушиваюсь. Меня занимают мысли, увижу ли я открытую грудную клетку и прочие обезображенные части тела. Единственный человек, с которым мне хочется обсудить, психану я в морге или нет, это сам Кью. Какая метаирония. Или как там. Мне говорят, что в нашем случае процесс идет в обратном порядке. Судмедэксперт заказал вскрытие – оспорить такое решение человек вроде меня, не обладающий заметным положением в обществе, не имеет права. Оказывается, мне отправили несколько писем, оставили несколько голосовых сообщений, которые я проигнорировала, – и сделала это «СОС», она же секретарь отделения судмедэкспертизы. Очередной акроним обрел смысл. Кто бы знал, что смерть так познавательна? Именно эта незнакомая женщина убедила моих родителей, что я, вероятно, пожалею, если упущу последнюю возможность увидеть мужа, прежде чем он навсегда скроется в холодных недрах кладбища.