Когда приходит Рождество

Часть 1 Заговор против времени

Рождество перестало быть для меня чем-то важным после того, как умерла Шарлотта. Она дарила мне праздник, а теперь, можно сказать, забрала его с собой. Но каждый раз, когда наступает Рождество, я думаю о ней.

Мы познакомились еще детьми. Мне тогда было семь, а ей, кажется, девять. Не сказал бы, что я был счастливым ребенком. “Уныние во плоти”, так однажды назвал меня отец. Думаю, он был прав. Серьезный. Тихий. Бдительный. Грустный. Здесь подошло бы слово “меланхолия”.

Мой отец работал в финансовом секторе, что бы это ни значило. Я никогда не знал, чем именно он занимается. Да мне и не нужно было. Я только знал, что он унаследовал состояние и преумножил его – и все. А моя мать – у нее были разные хобби, небольшие творческие проекты, которые она время от времени пыталась превратить в бизнес. У нас был таунхаус в городе, а еще загородный особняк у воды. Я занимался с частными учителями, летал на частных самолетах, мне устраивали праздники в магазинах игрушек и парках аттракционов, которые можно было арендовать на день рождения.

Бедный маленький богач, вот кем я был. Но, по правде говоря, лучше всего я запомнил то, что был одинок. Все эти праздники: приходили дети – “твои друзья”, как говорила мама, – а я ведь даже не знал, кто они такие. У родителей не хватало на меня времени. Всякий раз, когда они натыкались на меня в какой-нибудь комнате, они так изумлялись, как будто совершенно забыли, что я живу с ними в этом доме. А если мама видела, что я один, ее глаза расширялись в дикой панике. “Где няня?” – спрашивала она, а голос у нее такой напряженный, пронзительный, почти истеричный. И когда няня возвращалась, мама тяжело выдыхала от облегчения и говорила: “О! Вот она где!” На секунду она, видимо, пугалась, что ей придется присматривать за мной самостоятельно.

Когда мне было лет пять, моей няней была невзрачная маленькая немка по имени Мия Шейфер. Прошло лишь несколько месяцев, как она приехала в Америку, и мы взяли ее к себе. Она уехала с семьей из восточной части после того, как развалился Советский Союз и пала стена.

Мия была незамужней женщиной с седыми волосами – такая маленькая, худая и тихая. Ее тевтонская строгость и точность смягчались огромными запасами материнской нежности, а также тонким чувством юмора – она могла поддразнить, но делала это мягко. Я не мог дать ей любовь, которую она заслуживала, ведь она не была моей матерью. И вот я сдерживал свои чувства, надеясь, что однажды мама придет и поймет, что вообще-то она действительно хочет заботиться обо мне.

Но у меня была только Мия, преданная мне няня. И я мог этого тогда не знать, не ценить, но забота, доброта и даже ее любовь были единственной пищей для моего детского сердца.

Так, я вообще-то говорил про Рождество. У нас дома это событие выглядело довольно жалко. Родители не отличались религиозностью, так что в этом не было ничего особенного, никакого скрытого смысла. В основном все просто сводилось к замысловатым украшениям, и почему-то все было белым-бело. Вечерами устраивались модные вечеринки, на которые меня никогда не звали. Разумеется, подарками меня просто заваливали, но зачем они мне? У меня же и так все было. По правде говоря, самое раннее мое воспоминание – это как я сижу в своей комнате, смотрю какую-то рождественскую передачу и мечтаю оказаться там, в телевизоре, вокруг меня декорации в викторианском стиле, а я пою рождественский гимн под искусственным снегопадом. Я хотел быть членом той семьи, чтобы вместе с ними стоять в разноцветных свитерах и вязаных шапках и петь песни.

Однажды на Рождество мои родители получили приглашение от каких-то друзей из Англии. Это были, насколько я понял, важные люди. Настоящие аристократы с титулами и всякое такое. Один из них даже был кем-то из королевской семьи.

Моя мама была очаровательной и элегантной женщиной, но внутри она скрывала девочку со Среднего Запада, которая принадлежит среднему классу. Она всегда была немного карьеристкой, ослепленной светом высшего общества. Так что для нее это приглашение было сродни приглашению на небеса. И она очень не хотела, чтобы я путался под ногами.

Поэтому меня отправили на каникулы к Мие и ее семье. “Разве не здорово?” – говорила мама.

И знаете что? Правда было здорово! Думаю, я никогда раньше так не веселился.

Мия жила недалеко от города – всего полчаса езды. Дома там были небольшие, но весьма приличные. Газон пострижен. Окна помыты. Там селились люди, которые вцепились в свой средний класс и ни при каких обстоятельствах не собирались его отпускать.

Мия жила в маленьком двухэтажном доме с серой черепицей. Он стоял на небольшом клочке травы рядом с другими такими же домами. Она жила со своей семьей – все они были беженцами из старого коммунистического мира. Ее старшая сестра, Клара, работала помощницей в местной больнице. Она была суетлива, не без своих причуд, но сердце у нее было доброе. Младший брат, Альберт, был крепким, практичным и надежным парнем. Он работал охранником в административном здании в городе. А еще он был вдовцом. Как я понял, его жена умерла до того, как они приехали в США. Но у него осталась дочь, она жила с ними. Шарлотта.

Не будет преувеличением, если я скажу, что никогда не видел никого прекраснее Шарлотты ни до, ни после нашей встречи. Стройная блондинка с идеальными чертами лица и бездонными голубыми глазами, она была похожа на китайские фарфоровые статуэтки, которые собирали Мия и Клара. Они стояли у них по всему дому. Думаю, вы видели такие штуки – эти ангельские баварские детишки, которые одеты в ледерхозе и дирндль. Вот Шарлотта была похожа на них.

Но я не считаю, что влюбился в нее с первого взгляда именно по этой причине. Не только поэтому.

Просто она во многом была похожа на Мию – вообще, она была в точности как она, вот только я не скрывал от нее свои чувства, ведь она проводила время рядом со мной не для того, чтобы заменить мне мать, как Мия. Кроме того, она была ее уменьшенной копией: серьезная, аккуратненькая домохозяйка, которая вечно чем-то занята и делает все с таким же перфекционизмом, с таким же материнским теплом и нежностью во взгляде, и уголок губ так же изгибается в поддразнивающей улыбке – все как у Мии. Я полюбил ее почти сразу же, как увидел.

Когда я приехал, мне поручили помогать Альберту. Мы вместе затащили елку в дом, повесили на нее гирлянду и дешевые украшения. Мы собрали игрушечную железную дорогу на ломберном столике в гостиной, запустили паровоз, который все кружил вокруг пластиковой немецкой деревушки, что мы поставили возле путей, а затем украсили все пенопластовым снегом. А еще мы таскали дрова в дом, и Альберт учил меня разжигать огонь в камине.

В это время Мия, Клара и Шарлотта были на кухне – они готовили рождественское печенье и запекали ягненка с картошкой. Шарлотта выглядела просто изумительно в своем безупречном фартучке, а запах-то какой был… Божественный! И музыка просто божественная. Она мне очень нравилась. У них был портативный проигрыватель дисков, подключенный к паре никудышных колонок, из которых лилась попсовая, сентиментальная рождественская музыка в исполнении эстрадных певцов последнего поколения. Мне каждая песня казалась по-своему очаровательной!

Но больше всего меня поражало то, каким ощутимым было тепло этой семьи. Мои родители вечно торопились и важничали. Они всегда были такими утонченными, сдержанными и почтительными. Мы вежливо разговаривали. Кивали друг другу с вялой, холодной улыбкой. Но здесь, в доме Мии, можно было подразнить друг друга, пошутить, а то и даже повздорить. И при этом здесь царило веселье! Дамы обращались с нами, джентльменами, так, словно мы были чем-то средним между рабами и королями. С одной стороны, они постоянно раздавали нам поручения, отправляли нас по разным делам – еще раз сбегать в магазин, потому что они что-то там забыли купить. Но, с другой стороны, они так для нас старались! То и дело принесут нам что-нибудь перекусить или попить. Мы сидим за столом, как короли, а они накрывают. И как только мы поедим, они приказывают нам сидеть и отдыхать, пока сами убирают со стола и моют посуду.

Альберт относился к командирским замашкам дам и их заботе с терпеливой доброжелательностью. И, судя по блеску в его глазах, считал себя самым счастливым человеком на свете. Было совершенно ясно, что его любят. А Шарлотта так вообще его идеализировала. Что бы она ни делала, она хотела показать это папе. “Смотри, что я сделала, пап!” А если нужно было поставить перед ним тарелку или стакан, она умоляла тетушек, чтобы они разрешили это сделать ей – и только ей!

Каждый вечер после ужина Альберт устраивался в своем роскошном кресле возле камина в гостиной. Он курил трубку, читал газету и иногда попивал пиво. А когда нам с Шарлоттой пора было ложиться спать, мы приходили, усаживались на полу возле него, по-индийски скрестив ноги, он откладывал свою газету, делал музыку, которая играла непрерывно, потише и рассказывал нам истории. Я помню, что они были хорошие, хотя это единственное, на что я мог обратить свое внимание, чтобы не отвлекаться на красоту Шарлотты – ее по-настоящему идеальное лицо было обращено к отцу, и оно светилось от почти религиозной преданности. На ее чуть румяные щеки ложился свет от огня в камине, а голубые глаза искрились. Я просто не мог на нее не поглядывать!

Но все-таки одну историю Альберта я помню. По правде говоря, я помню ее слово в слово. Кажется, он рассказал ее в канун Рождества. Да-да, точно, мы ведь еще в церковь ходили перед ужином. Тогда я впервые побывал в церкви и почувствовал благоговение и всю серьезность торжества. Помню, когда мы с Шарлоттой уселись на полу возле Альберта, он наклонился к нам, прям так и наклонился со своей трубкой, держа ее за ухом, чтобы дым не попал нам в лицо; наклонился он с таким серьезным выражением, хотя его глаза улыбались, и сказал с сильным немецким акцентом: “Ну что ж, lieblinge[1], как вы знаете, уже канун Рождества, и мы просто не можем обойтись без истории о призраках. Что думаете? Мы очень сильно испугаемся?”

Мы были детьми, а потому хоть и дрожали, но с серьезным видом мотали головой. Я почти ощущал свой трепет на вкус – восхитительно!

Это случилось, по словам Альберта, когда он был молод и работал на “ФоПо”, народную полицию в Бранденбурге-на-Хафеле. Он рассказал, что это произошло в точно такой же канун Рождества, и тогда было так же темно и снежно. Над рекой клубился туман, расстилался над узкими мощеными улицами города. И улицы эти были белые, сырые и совсем безлюдные, ведь близилась полночь, и все лежали в постели, ожидая рождественского утра.

Только Альберт был на улице – ни один фонарь не горел, и путь сквозь туман ему освещал лишь его тусклый желтый фонарик. Звук его шагов эхом разносился по пустынным улицам. Он весь замерз и промок, уже хотелось поскорее закончить обход и пойти домой – съесть тарелочку супа и лечь согреваться в постель.

Но стоило ему пройти под аркой, где тень была еще темнее, как возле его шеи повеяло холодом. И он вдруг почувствовал, что кто-то идет позади.

– Я обернулся посмотреть, – говорил он, – направил фонарик вперед, но свет едва ли просачивался сквозь такой мрак. Я ничего не увидел.

Чуть позже он вышел на узкую тропинку, что вилась вверх на холм. Но теперь он точно знал, что кто-то идет за ним.

– Я услышал шаги!

Он слышал, что кто-то позади него останавливался в тот момент, когда останавливался и он, и шагал тогда, когда он продолжал идти.

Альберт снова обернулся, светя фонариком.

– Кто здесь? – крикнул он в туман и снежный вихрь.

Ему никто не ответил. Но затем Альберт услышал приглушенный звук. Сперва совсем тихий. Затем звук стал громче, ближе.

Кто-то плакал. Девочка.

– Я снова крикнул, – продолжал он, наклонившись к нам еще ближе. – И снова они! Шаги. Я стоял и смотрел, как ко мне кто-то приближается, как этот кто-то выплывает из снежного вихря, который уже давно окутал мраком черный-пречерный сочельник.

Он увидел силуэт. Плач становился все громче.

– Эй! Что случилось? – кричал он.

Плач все громче и громче. Очертания силуэта постепенно обретали форму, пока он не увидел в ней четкую фигуру. Это была девушка.

Альберт, замерев, смотрел на незнакомку, и наконец она вышла из тумана на свет. Теперь он хорошо ее видел.

Он уж собирался снова крикнуть, но не смог – так и стоял с раскрытым ртом, глядя на нее.

На вид девушке было лет шестнадцать. Миленькая, с длинными каштановыми волосами, прилипшими к заплаканному лицу. И одета она – вот что его удивило больше всего! – в одну лишь испачканную сорочку, которая совершенно не согревала ее в столь сырой и холодный вечер.

– Mein Gott![2] Ты вся продрогла, fräulein?[3] – спросил Альберт. – Что ты делаешь здесь так поздно? Где ты живешь?

Она ответила только на последний вопрос.

– Я живу на холме, там, за деревьями.

Она шмыгнула и вытерла слезы с щек.

– Туда, через парк? – спросил Альберт, указывая в сторону небольшого леса.

Девушка кивнула.

– Ну, тогда пойдем. Я отведу тебя домой.

Она снова кивнула, и они вместе пошли вверх по холму прямо к парку.

– Как тебя зовут? – спросил ее Альберт.

– Аделина. Аделина Вебер.

– Тебе холодно, Аделина?

– Да. Очень холодно.

Он снял пальто и накинул ей на плечи. Она дрожала, кутаясь в него и пряча шею.

– Очень холодно, – повторила она.

Шли они молча. Он чувствовал, что ей не хочется разговаривать, но он же полицейский – понимал, что должен разобраться, как она оказалась на улице в таком виде.

Они подошли к парку. Ступили на тропинку между деревьев – таких голых, заснеженных.

Он понимал, что все-таки нужно заговорить с ней.

– Почему ты здесь совсем одна ночью, fräulein? – спросил он немного погодя. – И почти без одежды…

Девушка перестала плакать. Она сильнее вжалась в воротник пальто и несчастно посмотрела на туман, который окутывал их со всех сторон.

– Я вышла на встречу с любимым, – начала она.

– Понял.

– Его зовут Иоганн.

– Иоганн, значит. И где он?

– Убежал.

– От тебя убежал? – спросил Альберт, с удивлением глядя на нее.

Девушка покачала головой.

– Нет, от моего отца.

– А, получается, твой отец узнал о вас.

Она кивнула, но ничего не ответила. Альберт понимал, что лучше оставить эти расспросы на некоторое время.

Далее они шли молча. Подъем между деревьев становился еще более крутым. Вскоре они вышли из леса на тропу, что вела между рядами домов. Они взбирались на холм, и Альберт стал различать очертания окутанной туманом готической церкви на самой вершине. Он увидел башню из красного кирпича странной формы. По всей длине она была квадратная, но вершину украшал шар и конический медный шпиль зеленого цвета. Темная фигура сооружения выплывала из ночной белизны.

Альберт повторил вопрос:

– Так, значит, твой отец узнал о вас? О тебе и Иоганне?

Девушка печально ответила:

– Это Иоганн… Он нас выдал. Сказал что-то… не знаю, что именно, но отец все слышал. Он потом за мной пошел, когда я из дома улизнула… Ну и нашел нас. Вдвоем.

Альберт все ждал, когда она продолжит, но она молчала. Поэтому он настойчиво спросил:

– Твой отец рассердился на тебя? Запретил возвращаться домой?

Альберт уже начал думать, не придется ли ему сейчас разрешать семейные конфликты, прежде чем он закончит обход.

Но девушка мягко сказала:

– Пришли.

Они остановились. Наконец добрались до вершины. Но поблизости не было ни одного дома. Перед ними стояла лишь невысокая ограда, а за ней – кладбище. Готическая башня мрачно взирала на них из-под снега.

Альберт в смятении осматривался, взгляд бегал по покосившимся надгробиям.

Стоя рядом, девушка тихо произнесла:

– Он не прогонял меня… Нет, мой отец не прогонял меня. У него был нож. И он ударил меня. Ударил ножом в сердце.

Снег все падал. Альберт повернулся, чтобы взглянуть на девушку, и застыл в оцепенении.

Она исчезла. Пальто лежало на камнях у его ног. Смятое, одинокое, но чуть приподнятое, как будто девушка просто растворилась.

Он крикнул: “Аделина!” Но в ответ ему лишь завывал ветер. Альберт задрожал. Без пальто очень холодно. Не хотелось бы простыть. Не прекращая звать девушку, он поднял и надел пальто. Прошло уже полчаса, а он все звал и звал. Ответа не было. Тишина. Она просто испарилась.

В конце концов ему пришлось оставить все попытки найти ее. Так что он ушел домой.

Найти ее удалось только на следующее утро. Он вернулся к церкви, прошелся по кладбищу и остановился у средневековых могил. На одном полуразрушенном надгробии было ее имя: Аделина Вебер.

Надгробие это стояло на могиле, в которой ее похоронили после того, как более чем двести лет тому назад ее убил собственный отец.

Закончив рассказ, Кэмерон Уинтер отвернулся, и его голос растворился в тишине. Некоторое время Маргарет Уитакер молча на него смо-трела. Между их стульями было небольшое расстояние.

Маргарет шестьдесят семь. Она психотерапевт уже почти сорок лет. Она видела многое, слышала и того больше, а потому считала, что прекрасно разбирается в людях. Но этот человек… Он оставался для нее загадкой.

Маргарет считала его привлекательным. Да, он был действительно привлекательным, ну или, может, в нем были такие черты, которые ей всегда нравились. В ее лета живут не страстями, а головой, как писал Шекспир[4]. Но она все равно ощущала особое притяжение. Уинтеру было около тридцати пяти. Мужчина среднего роста, хорошо сложен: плечи широкие, талия узкая. А вот лицо его было неземным, даже божественным, но при этом решительным и мужественным. Это было ангельское лицо, которое обрамляли длинные вьющиеся золотистые волосы, ниспадающие вниз и прикрывающие уши – словно он сошел с картин эпохи Ренессанса. На нем были очки в тонкой оправе и твидовый пиджак с заплатками на локтях – форма профессора колледжа, кем он и работал, судя по его словам. Но было в нем нечто такое, что не свойственно профессору. Нечто в его глубоко печальном и пристальном взгляде. В сильных и готовых к чему-то руках… Нечто…

– Зачем вы рассказали мне эту историю? – спросила она. Ей было действительно интересно.

Он задумчиво смотрел в окно, за которым цветными рождественскими огнями мерцала небольшая улица с магазинами и закусочными. Глядел на белоснежный купол Капитолия в конце квартала, на то, как мягко кружит декабрьский снег над рекой. Она не могла оторваться от его красивого профиля, пока он бормотал:

– Я тогда не мог уснуть. В смысле, после истории Альберта. Мне хотелось поскорее встретить рождественское утро, но в то же время было так страшно. Я все думал о призраке убитой девушки, которая гуляет по заснеженному городу. Сна ни в одном глазу, и я все метался на кровати, изучал тени – не прячется ли в них что-то пугающее… Так хотелось позвать Мию, мою няню, чтобы она пришла и успокоила меня. Но я боялся, что Шарлотта услышит. Я как представил, что она поймет, какой я трусливый мальчишка, – нет, сама мысль меня ужасала!

Он повернулся к Маргарет, и она снова ощутила всю силу его притягательности. Тепло мягко растекалось по всему телу. “Боже мой!” – мысленно воскликнула она.

– Но Шарлотта точно слышала, – продолжал он. – Она точно слышала, как я ворочался. А потом дверь в моей комнате медленно открылась. В коридоре горел свет, и я лежал, не отрывая взгляда от проема двери, ожидая, что там вот-вот появится призрак Аделины Вебер. Но вместо нее в комнату зашла малышка Шарлотта – серьезная, похожая на маму девятилетняя Шарлотта. Она ничего не сказала. Ни единого слова. Только села на край кровати… Села и мягко похлопала меня по руке. Тихонько убаюкала меня, и я все-таки уснул.

Воцарилась тишина. Маргарет старалась неотрывно смотреть ему в глаза – взгляд у него и грустный, и шутливый, и чувственный.

– Обычно люди приходят ко мне, когда у них проблемы, Кэмерон, – сказала она.

– Да. Я знаю.

– Знаете. Но тем не менее вы приходите в мой кабинет, садитесь и рассказываете мне эту историю. И я все равно никак не могу понять, зачем вы пришли.

Он чуть вздернул подбородок и задумался.

– Я пришел, чтобы… – начал он и вдруг замолчал, будто подбирая нужные слова. Наконец он сказал: – Я пришел, потому что мне тоскливо.

– Вы хотите сказать, что у вас депрессия?

– У меня эта… меланхолия. Она бесконечная. И с каждым днем все хуже и хуже.

– Я понимаю.

– Правда? – с удивлением спросил он.

– Да. Вы думаете, ваше состояние связано с тем Рождеством, которое вы встретили у няни дома?

Он пожал плечами.

– Просто вспомнил. Смотрю в окно, а там снег идет, огни горят, вот я и вспомнил. Мне казалось, что я должен озвучивать первое, что приходит мне в голову.

– Нет, я работаю немного иначе.

– А-а… Извините.

– Но все равно расскажите поподробнее. Про свою меланхолию, например. Как у вас дела на работе? Вы не утратили интерес к своей деятельности? – спрашивала Маргарет. – Вы сказали, что преподаете в университете.

– Я доцент. Английская литература. Поэты-романтики… Эта тема умирает, так что да, это меня правда угнетает. Угнетает, что мой предмет изживает себя.

– Что насчет секса?

– Это очень мило с вашей стороны, но мне кажется, что в данных обстоятельствах заниматься этим будет неэтично.

Маргарет слабо улыбнулась, как она обычно улыбалась мужчинам, которые приходили к ней на прием и шутили подобным образом.

– Вы не утратили интерес к сексу? – спросила она.

Он вздохнул.

– Да нет. С сексом все в порядке. А вот отношения меня не интересуют. Мое тело делает то, что должно делать тело, но душа его покинула. Смысл пропал. Почему вы так долго смотрите на мои руки?

Столь неожиданный вопрос застал Маргарет врасплох. Она опытная наблюдательница, но большинство ее клиентов очень озабочены своими проблемами, а потому не замечают, что она внимательно их рассматривает.