Колчаковщина: Гражданская война в Сибири

Ген. Гоппер Начало и конец Колчака[7]

Выбор резиденции всероссийского временного правительства (директории) и ставки главнокомандующего имел громадное значение, и члены директории это очень хорошо понимали. В связи с убийством министра Новоселова в Омске, туда был командирован один из членов Учредительного Собрания для выяснения положения Сибири, и до его возвращения вопрос о выборе резиденции остался открытым. Когда депутат вернулся из Сибири, директория и ставка решили переехать в Екатеринбург, но позднее, когда все уже было улажено для отправки, вопрос еще раз обсуждался, и директория переехала в Омск.

Мне мотивы того и другого решения до сих пор остались непонятными. На мой вопрос ген. Болдырев ответил, что они хотели примирить оба политических направления. Екатеринбург находился слишком близко к большевистскому фронту и поэтому не мог гарантировать возможности спокойной деятельности. Но если в своем первом решении члены директории высказались за Екатеринбург, то, очевидно, они уже тогда поняли, что Омск еще меньше гарантирует спокойствие работы, хотя он находился далеко от фронта.

Директория сделала очевидную ошибку: она очень высоко оценила свой моральный вес, совсем забыв, что в таких случаях считаются только с грубой реальной силой. А в Омске в распоряжении директории не было никакой реальной силы.

Поезда для переброски ставки в Омск давал ген. Дутов, который, как и вообще оренбургское войско, был хорошо настроен в отношении директории. Самарское правительство вагонов дать не могло, ибо само должно было эвакуироваться, а сибирское правительство, хотя в его распоряжении было много свободных вагонов, отказалось их дать. Это незначительное обстоятельство ярко характеризует взаимоотношения разных политических группировок.

На пути в Омск во всех больших центрах — в Златоусте, Челябинске и Петропавловске — происходили встречи временного правительства и ставки. То же наблюдалось и в Омске в первый день приезда. Поэтому я пришел к заключению, что широкие массы Сибири и Урала доверяют новому правительству и возлагают на него большие надежды. К выгоде директории служило и то обстоятельство, что председателем ее состоял довольно популярный в Сибири Авксентьев, в то время как тесно связанные с партией Вольский и Чернов остались вне директории. И все-таки, прибыв в Омск, временное правительство фактически попало в плен сибирских военных кругов, которые, очевидно, рука об руку с представителями высшей буржуазии и за кулисами, собирались восстать против директории. Эта закулисная работа в то время еще не была видна, но о ней можно было с уверенностью судить по некоторым мелким признакам, а также по враждебному отношению местных военных кругов, которые и не думали этого скрывать, очевидно, потому, что чувствовали за собой силу.

Западная Сибирь, которая уже в 1918 г. была очищена от большевиков, имела очень короткий противобольшевистский фронт в Туркестанской области, где большевики были к тому же очень слабы. Весь натиск красных удерживала Народная армия и частью чехи, и потому за их спиной Сибирь имела возможность спокойно организовать и обучать свою армию, что она и делала.

Призваны были только молодые года, которые раньше не служили в армии и потому еще не были отравлены политикой. Их обучение было поставлено на твердом основании военной дисциплины, и эти полки действительно были армией. Если бы атаманы, ставшие во главе этих полков, подчинялись созданному на Уфимском совещании народному правительству, то я не сомневаюсь, что дело возрождения России на демократических началах было бы поставлено на твердую почву. Но атаманы, сознавая свою власть и совсем не считаясь с желанием народных представителей, старались навязать народу свои идеи, тем более, что нашли единомышленников в тех кругах, которые группировались вокруг торгово-промышленного съезда Уфы. А так как молодая сибирская армия никак не реагировала на убийство видного министра автономного сибирского правительства Новоселова полковником Волковым по явным политическим мотивам, то сибирские атаманы почувствовали, что сила — в их руках, и открыли поход против директории тотчас же после приезда последней в Омск.

На второй день после нашего приезда в Омск мимо нас по улице прошли отряды атамана Красильникова, только что прибывшие в Омск; часть этих отрядов со штабом разместилась в одном общественном здании, предназначенном для ставки, а вторая часть заняла загородную землемерную школу. В то время никто из нас и с имел ни малейшего понятая об этих войсках и об их атамане. Только спустя несколько дней, когда начальство этой части во главе со своим атаманом напилось, устроило скандал и в своих речах оскорбляло директорию и ген. Болдырева, мы поняли, что целью этого провокационного скандала было бросить вызов ставке. Однако ген. Болдырев обнаружил большой такт и ограничился выговором атаману Красильникову, разрешив последнему самому судить своих подчиненных.

Враждебное отношение сибирских военных кругов обнаружилось как нельзя лучше при разрешении вопроса о помещении для ставки главкома и для всероссийского временного правительства. Учреждения Омска дали помещение, в котором можно было разместить только штаб дивизии. На все требования дополнительного помещения получался ответ, что больше помещений нет. Тогда начштаба главкома, ген. Розанов, поручил мне составить комиссию из представителей сибирских военных учреждений, городской управы и ставки, с широкими полномочиями. Комиссия работала три недели, и в течение всего этого времени большая часть ставки временного правительства жила в вагонах. Правда, Омск был переполнен беженцами из Европейской России, но в казенных учреждениях при желании легко можно была найти достаточно обширное помещение. Однако как только мы находили подходящие помещения, начинал работать какой-то закулисный механизм, вмешивались разные министры, и мы помещения не получали. В пятиэтажном здании омского железнодорожного управления было более 400 комнат, и легко можно было освободить пол-этажа, но, чтобы осуществить это, потребовалось вмешательство самого главнокомандующего, и только через 10 дней мы это помещение получили.

Генералу Болдыреву для частной квартиры комиссия назначила необитаемый особняк, но как только мы захотели привезти туда мебель, появилась вооруженная сила, которая по распоряжению министра снабжения не пустила нас в это здание. Характерно, что впоследствии, после низвержения директории, этот же особняк был предложен адмиралу Колчаку, который в нем и поселился.

Весьма отчетливо подчеркивалось игнорирование членов директории главнокомандующего там, где это можно было бы демонстрировать перед иностранцами, напр., на банкете-параде в честь приезда главнокомандующего союзными войсками ген. Жанэна. В таких случаях сибирские военные круги всеми мелочами старались показать, что только они — законные хозяева Сибири.

Все это не предвещало нам ничего хорошего, и потому я старался как можно скорее сформировать отдельную часть для охраны ставки, на которую можно было бы опереться. Но здесь я наткнулся на недоброжелательство сотрудников самой ставки. Еще в Уфе поданные на утверждение штаты войсковых штабов не были утверждены, и в ответ на свои многократные просьбы о назначении служащих я получал только обещания, который никто не исполнял. Наконец я счел своим долгом доложить об этом ген. Болдыреву, который в довольно резкой форме приказал пом. нач. штаба удовлетворить немедленно все мои требования. Но и это не помогло. Сформированные мною еще в Уфе кадры были слишком ничтожны для того, чтобы заставить с ними считаться, как с боевой силой, ибо у нас было всего 80 стрелков и 120 офицеров. Этой маленькой группы нехватало даже для занятия всех важных постов, и поэтому, часть постов занимали солдаты омского гарнизона.

Вспоминая все те мелкие факты, которые происходили еще до 18 ноября 1918 г., т.-е. до ареста членов директории, я хорошо понимаю, что это не было делом только трех человек — полковников Волкова, Катанаева и атамана Красильникова, как гласило сообщение суда, ибо после этого были розданы Колчаком щедрые награды «за весьма важные услуги отечеству» трем вышеуказанным лицам, а также некоторым сотрудникам отдела контр-разведки ставки; это доказывает, что сотрудники ставки принимали активное участие в этом «путче». Кроме того, не может быть никакого сомнения в том, что активное участие принимали в этом деле также и начальствующие лица ставки: Слижиков, Сыромятников, Леонов и друг., а также комендант ставки полковник Деммерт. Неоднократно, входя к Слижикову, я видел его загадочно разговаривающим с Деммертом, который был мне подчинен. Слижиков многократно пытался принудить меня отдать часть отряда в распоряжение Деммерта. Но я на это не соглашался, так как не доверял последнему. Я думаю, что согласно основательно разработанному плану, главную активную роль в этом «путче» играл Деммерт, но так как он не имел в своем распоряжении вооруженной силы, то свою роль он передал Волкову и его компании. Нет сомнений в том, что, кроме указанных мною лиц, в деле низвержения директории большую роль играла целая организация, а именно та, которая начала действовать в Уфе и которая по переезде в Омск так скоро объединилась с сибирскими атаманами.

Самый «путч» 18 ноября захватил нас совсем неожиданно. Я не ожидал его, потому что деятельность членов директории была все в большей и большей степени направлена к умиротворению и объединению страны. Членов Учредительного Собрания эсеров в Омск не впустили. Председатель директории Авксентьев уговорил сибирскую областную думу в Томске прекратить свою работу, и почти все министры сибирского правительства вошли в состав всероссийского временного правительства. Таким образом не оставалось никаких острых поводов к конфликтам. От ген. Болдырева я узнал, что два эсера, члена директории, собираются выйти в отставку, и потому можно было надеяться на тесное сближение трех остальных членов. Но, может быть, именно эти благоприятные условия были причиной той спешности, с которой был организован переворот, так как могли возникнуть опасения, что если директория окрепнет, то тогда уже будет гораздо труднее с ней покончить. Кроме того, пошли слухи о скором признании всероссийского временного правительства союзниками.

Около 15 ноября ген. Болдырев уехал на фронт для ознакомления на месте с его состоянием и нуждами. Так как фронт был слаб, равно, как и тыл, то для охраны ген. Болдырева я назначил 80 офицеров. Оставшихся в ставке солдат нехватало даже для охраны, а потому пришлось просить подмоги со стороны омского гарнизона. Это обстоятельство сильно облегчило арест членов директории, так как их квартиры охранялись солдатами омского гарнизона, начальником которого был полковник Волков, главный инициатор переворота.

Утром 19 ноября[8] я получил от Деммерта записку, в которой он просил меня срочно явиться в штаб, так как не все в порядке. От Деммерта я узнал о произведенных ночью арестах. На мой вопрос, в ставке ли начальник штаба, Деммерт ответил, что ген. Розанов свои полномочия сдал Сыромятникову. Я вошел в кабинет Сыромятникова, где застал и Слижикова, который уже две недели тому назад был освобожден от должности пом. нач. штаба и считался в отпуску. Я знал, что после получения отпуска он выехал на фронт, но в день выезда ген. Болдырева я его встретил на вокзале.

Нахождение Слижикова и Сыромятникова в штабе в столь ранний час свидетельствовало об их участии в перевороте и о том, что поездка Слижикова на фронт имела даже особую задачу, а именно: подготовить высшее начальство фронта к перевороту.

Я просил Сыромятникова ориентировать меня в данных событиях, но он мне ответил, что в городе и в войсках все спокойно и что он уверен в том, что больше ничего не случится. Он просил меня ни о чем не хлопотать, ибо следствие о происшедшем уже ведется. Так как в моем распоряжении не было никаких активных сил, то мне больше ничего не оставалось, как отправиться домой и выжидать дальнейших событий.

На чрезвычайном заседании совета министров, которое продолжалось весь день 19 ноября, было принято постановление просить адмирала Колчака быть диктатором и принять посты верховного правителя и верховного главнокомандующего. На последнюю должность были намечены две кандидатуры: Колчак и Болдырев, но большинство было на стороне Колчака. Вопрос о том, какой пост занять Болдыреву, остался открытым до его возвращения с фронта.

Еще ранее директория назначила Колчака военным министром, но тот не успел принять этот пост, так как по приезде в Омск с Дальнего Востока тотчас же уехал на фронт и возвратился в Омск только в день переворота. Военные и общественные круги смотрели на Колчака как на человека, который придерживается демократических принципов. Так же о нем думал и Савинков, который, уезжая во Францию, предложил мне составить список всех членов нашей московской организации и через министра Михайлова передать этот список Колчаку, если он будет назначен военным министром. Такие отзывы о Колчаке завоевали ему сторонников и давали повод думать, что он сам лично не замешан в деле 18 ноября. Но я все-таки решил дождаться приезда генерала Болдырева, — ибо официального приказа о смещении его с поста главнокомандующего не было.

Три дня спустя приехал Болдырев. На вокзале его никто не встречал, кроме железнодорожных служащих и меня. (Впоследствии я узнал, что это мне посчитали за проступок.) Я едва успел ориентировать Болдырева о положении в Омске, как к нему подошел один из офицеров ставки и доложил, что адмирал Колчак немедленно просит Болдырева к себе.

На следующий день я опять встретился с ген. Болдыревым и узнал о результатах встречи с Колчаком, а также о впечатлениях на фронте. Для Болдырева этот переворот был совсем неожиданным. Телеграмму о случившемся он получил в Уфе. Он мне показал копий тех телеграмм, которые он из Уфы послал Колчаку, а также и ответы последнего. Болдырев в своих телеграммах категорически требовал освобождения арестованных членов директории и восстановления их прав. Ответы Колчака были отрицательными и сопровождались ссылками на постановление министров сибирского правительства. Фронт обещал генералу Болдыреву поддержку на тот случай, если он останется на фронте и откажется слушаться приказов Омска. Но ген. Болдырев пришел к заключению, что для отечества ничего хорошего такая борьба на два фронта не принесет, и что это приведет только к победе большевиков. Поэтому он посоветовал фронтовикам слушаться Колчака и приехал в Омск. При встрече с Колчаком последний предложил Болдыреву пост по его собственному выбору, но Болдырев, ссылаясь на ответственность перед Уфимским совещанием, отказался. Спустя несколько дней Болдырев уехал в Японию, где пробыл более года. Я встретился с ним во Владивостоке в январе 1920 г., уже после падения Колчака.

Следующие два с половиною месяца я провел еще в Омске, но уже без всякой работы, ибо я мало-по-малу и незаметно был удален с поста главного коменданта ставки временного правительства. Войска было приказано передать полковнику Деммерту, канцелярию же — ликвидировать, равно как и комендатуру. А через несколько дней прибыло то пополнение для усиления охраны ставки (700 чел.), которого я безрезультатно добивался в течение двух месяцев.

Всю зиму 1918–1919 г, можно было назвать периодом укрепления власти «верховного правителя», при чем эта власть укреплялась террором и уничтожением «крамолы», с одной стороны, и созданием ореола «единоличной власти» — с другой, при чем по некоторым фактам можно было понять, что со званием «верховного правителя» вовсе не необходимо связывалась личность адмирала Колчака.

После появления Колчака во главе власти, словно по волшебству полились неудержимым потоком приветственные телеграммы. Доблесть Колчака превозносилась свыше всякой меры. Искусственность этой шумихи чувствовалась в каждой строчке приветствий, и я думаю, что если сам Колчак не был виновником ноябрьских событий, то ему эта шумиха была не очень приятна.

Я не знаю, было ли известно Колчаку, что все меры к укреплению его авторитета и власти имели и отрицательную сторону, виновником которой был полк. Деммерт и которая особенно наглядно выступала на вид в созданной им из бывших жандармов чрезвычайке, носившей благозвучное название контр-разведки ставки. Не проходило почти ни одной ночи без того, чтобы не находили на улицах Омска или на берегу Иртыша нескольких трупов неизвестно кем убитых людей, без всяких документов.

Эти трупы отправлялись для опознания на загородное кладбище, но ничего в газетах об этом не объявлялось. Так погибли четыре члена Учредительного Собрания и редактор «Воли Народа» Маевский, которых вооруженная банда в военных мундирах взяла из тюрьмы и расстреляла на берегу Иртыша. Из моих близких знакомых жертвой этих убийств пали прапорщик Набатов и вольноопределяющийся, студент Бестужев; оба они были членами «Союза защиты родины и свободы»; всех остальных членов нашей организации я зачислил в конвой, который проводил ген. Болдырева в Японию. Мы сговорились, что конвой в Омск больше не вернется. Иногда, когда я узнавал об арестах, мне некоторых из своих знакомых удавалось спасти от очевидной смерти. Характерно, что террор применялся исключительно против тех, кого больше всего возненавидели большевики, и кто боролся стойко и активно против большевизма.

Однажды десять красильниковцев напали на квартиру, в которой находилась канцелярия Западно-сибирского и Уральского латышского национального совета и где как раз в то время происходило заседание. Я также был приглашен на это заседание, где решался вопрос о формировании латышских войск. Когда я явился, красильниковцы уже заняли все входы и выходы, а трое из них начали обыск. Так как в то время я был еще главным комендантом ставки, то я приказал красильниковцам удалиться, что они и сделали.

Практиковались и другие способы уничтожения идейных противников. Однажды из Омска вдруг пропал весьма популярный в Народной армии полк. Махин. После омского «путча» его арестовали и обвинили в содействии правому крылу эсеров. Из Уфы он был привезен в Омск и освобожден. В начале декабря офицер ставки шт.-кап. Д. был вызван в ставку, где полк. Деммерт в присутствии начштаба ген. Лебедева и квартирмейстера полк. Церетели предложил Д. организовать убийство Махина, поясняя, что Махин — опасный государственный преступник, но предавать его суду нежелательно, а потому необходимо его «убрать» незаметно. На это предложение Д. ответил, что он офицер и исполнит все то, что ему прикажут.

Спустя несколько дней было организовано нападение на квартиру Махина. Ночью около 10 вооруженных солдат подъехали к квартире Махина, но встретили вооруженное сопротивление. Во время перестрелки три солдата — защитники Махина — были убиты. Ворвавшись после этого в квартиру Махина, шт.-кап. Д. его все-таки не нашел. У битые в перестрелке солдаты были спрятаны где-то во дворе ставки. Впоследствии их похоронили под видом жертв «рождественского восстания». Но полк. Махин все-таки через несколько дней был арестован, Деммерт приказал тому же шт.-кап. Д. сопровождать Махина во Владивосток и по дороге его «ликвидировать». Д. начал сомневаться в виновности Махина и, получив совет своего ротного командира не вмешиваться в это дело, подал рапорт о болезни. Тогда Деммерт дал то же поручение двум другим офицерами, но и те отговорились. Наконец подпоручик Степанов вместе с одним из агентов контр-разведки взялись за исполнение задания и поехали с Махиным во Владивосток. После возвращения Степанов рассказал товарищам, что он сдал Махина коменданту Владивостока и показывал даже расписку в приеме, но впоследствии на фронте, когда у Степанова нашли вещи Махина, Степанов сознался, что он выполнил свою задачу в Харбине, пристрелив Махина по дороге с вокзала в город, куда Махин отправился, поверив уверениям Степанова, что тот его не тронет.

При таких обстоятельствах и приемах мне долго приходилось остерегаться всяких неожиданностей. Военная дисциплина, принципиально выдержанная беспартийность и абсолютное нежелание вмешиваться в политику помогли мне увернуться от больших неприятностей. Только на фронте я узнал о том, что и моя фамилия была внесена в списки тех лиц, которых необходимо по возможности «ликвидировать», — как деликатно называли свои приемы герои банды атамана Красильникова.

Такова была та удушающая атмосфера, в которой ковалась государственная власть и авторитет ее. Теперь необходимо сказать несколько слов о том, что происходило в это время на фронте. Эти сведенья мне доставлял полк. Перхуров, который поддерживал со мною постоянную связь. Он поступил в Казани на фронт и работал все время в составе корпуса ген. Каппеля, который объединял под своей командой все остатки Народной армии, боровшиеся на средне-волжском фронте. Южнее его, в направлении Самара — Оренбург, отступала Сызранская дивизия, севернее дрались Ижевская и Боткинская дивизии, а в направлении Екатеринбурга — чехи. Впоследствии, в конце октября, в боях начали участвовать отряды г. Уфы, под командой ген. Лупова, а еще южнее — уральские горные стрелки, под командой ген. Ханжина. Войска Народной армии провели пять месяцев в непрерывных боях и ввиду этого находились в весьма печальном состоянии, ибо их ничем не снабжали. Обмундирование и обувь были изношены, патроны имелись только тогда, когда их удавалось отобрать у большевиков, медикаментов вовсе не было, жалованье не выплачивалось уже по нескольку месяцев и вследствие крайнего переутомления и плохой пищи начались эпидемии тифа и цынги. На просьбы и запросы никто не давал ответа. В начале ноября ко мне явился вестовой полк. Перхурова, который привез копии с разных сообщений, поданных им в свое время. Перхуров просил меня передать все копии главнокомандующему, что я и сделал. Ген. Болдырев был очень удивлен и сказал, что ему о таких вещах никогда не сообщалось. Эти сообщения были причиной отъезда ген. Болдырева на фронт. Телеграмма о низвержении директории застала его только в Уфе.

В разговорах со мной ген. Болдырев отзывался о войсках фронта как о героях. Незначительными горстями они бесстрашно шли в бой, нагоняя страх на противника, в 3–4 раза сильнейшего. И такое геройство было весьма понятным, так как на фронте в то время боролись только идейные элементы. Все те политики, спекулянты и другие, кому шкурные интересы были дороже всего, дезертировали из Народной армии и жили в глубоком тылу, равно как и личности вроде «казанского героя полк. Степанова», который в свое время не исполнил приказа об эвакуации Казани, и потому добычей большевиков сделались громадные артиллерийские, интендантские и медицинские склады. Захватив с собой только золото, Степанов вместе с компанией устроился в глубоком тылу, в Новониколаевске, где жил очень широко и шумно и занимался, с одной стороны, тем, что выпускал громкие приказы, а, с другой стороны, — производил большой шум опорожненными и разбитыми бутылками, который доходил до самого Омска в виде многочисленных анекдотов. Но Народная армия до конца декабря не получала ни обмундирования ни пополнения, несмотря на все просьбы и ужасные холода. Ставка вовсе не интересовалась фронтом, ибо она занималась другими делами.

Наконец, полковник Перхуров сам явился в Омск для личных сообщений о состоянии фронта. Это было перед самым рождеством. Однако он так и не мог добиться аудиенции ни у верховного главнокомандующего, ни у начальника штаба. Каждый день он являлся в ставку в назначенное время и дежурил по нескольку часов подряд в ожидании приема, но его каждый раз просили приходить завтра. Наконец он выпросил прием только на одну минуту, смотря по часам. Когда Перхуров зашел в кабинет нач. штаба, последний вынул часы, положил их перед собой и еще раз предложил не задерживать больше одной минуты. Перхуров ответил, что ему хватит и полминуты, вынул два больших сообщения, положил их перед нач. штаба и сказал: Вот мои сообщения. Если через два дня я не получу удовлетворительного ответа, то приду к вам в кабинет и на ваших глазах застрелюсь! Перхуров направился к двери, но ген. Лебедев его задержал, просил сесть, и, к удивлению, у него нашлось для Перхурова полчаса времени.

Трудно сказать, были ли руководители ставки действительно так заняты или это было притворство с целью поднять престиж власти. Если же начальство штаба было занято, то возникает вопрос, — чем, если для вопросов, касающихся фронта, у него нехватало времени. Об этом остроумно высказался ген. Жанэн: «В ставке каждый прапорщик делает свою политику», и это было правильно, так как в ставке все действительно занимались только политикой.

Состав ставки остался старый. Не было только ген. Розанова и полк. Слижикова. Зато последний всегда находился вблизи ставки. Место Розанова занял ген. Лебедев, молодой полковник ген. штаба, приехавший, как говорили, от ген. Алексеева. Вступив в должность нач. штаба, он стал верным продолжателем политики полк. Слижикова. Я не ошибусь, если скажу, что секрет этой политики состоял в «ликвидации» тех лиц, которые больше всего боролись против большевиков. Так, ген. Галкин сидел без работы, заслуженный командующий армией в германской войне ген. Рычков занимал теперь ничтожную административную должность, ген. Вихирев, Попов и др. также сидели без работы.

Народная армия была обречена на гибель, и для ген. Дутова был уже заготовлен соответствующий административный пост. На должности высших командиров назначались люди без опыта и командного стажа, зато с определенной политической физиономией; таков был, напр., ген. Виттенкопф (Белов), который в конце германской войны был подполковником генштаба и, следовательно, никогда не имел под своей командой ни корпуса, ни дивизии, ни даже полка. Здесь ему сразу дали армию. Таких примеров было очень много. Нас всех, не признающих позорного Брестского мирного договора и смотревших на войну с большевиками, как на войну с Германией, очень интересовал вопрос, является ли сам Колчак непосредственным участником этой политики и в какой степени. Было много фактов, свидетельствующих о том, что Колчак совершенно не понимал происходящего вокруг него и смотрел на вещи через ту призму, какую ему подносили его ближайшие сотрудники. Получить доступ к Колчаку было почти невозможно. Когда ген. Галкину удалось подать Колчаку заявление, в котором, ссылаясь на свою деятельность, он просил предоставить ему командную должность, то Колчак приказал дать Галкину первый же корпус, в котором освободится вакансия командира. Главарям ставки стоило больших трудов выдумать для Галкина такой корпус, чтобы и волки были сыты и овцы целы. Было много и других слухов, доказывавших, что адмирал вовсе незнаком с командным составом; вообще, он чувствовал себя как в лесу, в который его завели нарочно. Он был ошеломлен, когда увидел меня на празднике георгиевских кавалеров, на который я явился просто для защиты своих прав и статутов, хотя все было подстроено так, чтобы меня на празднике не было. Когда адмирал меня встретил, то главари ставки должны были срочно изменить церемониал, который был уже утвержден нарочито неправильно составленным приказом. Однажды мне рассказывал, что, когда при объезде фронта Колчак узнал всю правду о башкирских полках, он начал рвать на себе волосы, ибо он сам, очевидно, на основании неправильно освещенных фактов, приказал расформировать эти полки, после чего они начали переходить к красным. Таких фактов было очень много, и потому я долго пытался объяснить его поведение затруднительным положением, в котором он очутился, так как не мог игнорировать той силы, с помощью которой он сам пришел к власти.

Ему приходилось лавировать, в надежде, что может быть в дальнейшем удастся обойтись без поддержки атаманов и изменить политический курс. Поэтому я нашел возможным работать и при этих трудных условиях, однако работы мне все же не давали. Целых три месяца меня уверяли, что я — первый кандидат на должность командира дивизии, но дальше этих уверений дело не подвигалось.

Такое объяснение психологии Колчака подтверждается и тем, что положение его было шаткое, и уже носились слухи о подготовках нового политического переворота. Одна из таких попыток была ликвидирована в самом начале, последствием чего было увольнение нескольких лиц, в том числе и полк. Сыромятникова, который принимал видное участие в низвержении директории. Вторая попытка была гораздо серьезнее и известна под названием восстание большевиков в Омске в декабре 1918 г.

Мне представилась возможность наблюдать некоторые стороны офицерской жизни. Полк. Деммерт, став начальником войск ставки, устроил несколько увеселительных вечеров в помещении офицерского общежития и туда прислал несколько ведер реквизированного спирта. На этих вечерах он объединял и сплачивал офицерство своими патриотическими речами, которые спьяна говорил, и пел на мотив «боже, царя храни».

После ничтожного инцидента на одном из таких вечеров была расформирована, по инициативе Деммерта, войсковая охрана ставки, при чем у входивших в ее состав частей было насильственно отнято все имущество, включая даже посуду и самовары офицерского собрания.

Вместо расформированных частей охрана ставки была возложена на отряд «воеводы» Киселева. Нам рассказывали, что он, еще будучи матросом, спас жизнь адмиралу Колчаку и поэтому пользуется у последнего неограниченным доверием. «Воеводой» он назвал себя потому, что носил сербскую форму. Об его отряде рассказывали, что он состоит по большей части из бывших красноармейцев и разных бродяг и что все они очень широко известны своими разбоями и грабежами. Насилия и грабежи киселевцев вызывали у населения крайнее озлобление и беспокоили ставку, которая не знала, как с этим покончить, ибо о насилиях Киселева боялись говорить Колчаку. С другой стороны, боялись также и Киселева, подчиненные которого грабили не только частных людей, но и офицеров. Все эти грабежи происходили под предлогом обысков, на которые предъявлялись ордера. Ограбленные обыкновенно увозились и расстреливались. Киселев присвоил себе права самодержца, производя своих солдат в офицеры. У него была собственная следственная комиссия, и его подчиненные, как и он сам, свободно распоряжались всем достоянием и жизнью населения. После того «Русская Армия» печатала длинные объявления о ловле бежавших киселевцев, которые обвинялись в разнообразных уголовных преступлениях, начиная с убийства и кончая мелким мошенничеством. В конце концов обо всем этом министр внутренних дел сообщил Колчаку, который немедленно приказал предать суду почти половину киселевцев, а самого Киселева помиловал, приказав ему с остальной половиной отряда отправиться на фронт. Но как только такое решение Колчака стало известным, большая часть киселевцев дезертировала. Так окружавшая адмирала «камарилья» укрепляла его положение.

Такова была удушающая атмосфера в колчаковских низах. Таковы же были и верхи, но здесь грабежи были много крупнее и назывались спекуляцией. Последней занимались даже самые видные лица, как это доказало служебное дело начальника военных сообщений ген. Касаткина. Темные дела в приказах адм. Колчака были прикрыты высокими демократическими лозунгами. Между словом и делом существовала непроходимая пропасть, а на фронте это противоречие имело последствием разложение и деморализацию армии.

Всего тягостнее за пять лет войны был для меня период с ноября 1918 г. по февраль 1919 г., когда я был вынужден находиться в Омске без всяких занятий. На каждом шагу военные круги Омска давали мне понять, что мое нахождение в Омске, а также и моя работа не нужны.

В октябре 1918 г. в Омске организовался латышский национальный совет, который начал формировать латышскую военную часть. На заседаниях совета при обсуждении вопроса о формировании присутствовал и я, хотя и не официально. Совет неоднократно выражал желание, чтобы я стал во главе формируемых войск. Зная недоброжелательное отношение сибирских военных учреждений к национальным войскам вообще и к моей личности в частности, я не ожидал от такой работы ничего хорошего, но все-таки обратился за советом к главкому союзных войск в Сибири ген. Жанэну. Последний, всесторонне обсудив положение в Сибири, тоже пришел к заключению, что в интересах латышей будет лучше всего, если я еще на некоторое время останусь на русской службе; он сам обещал сообщить мне, когда будет для меня возможно вступить в должность командующего вновь сформированными войсковыми частями национального совета.

В середине января 1919 г. ген. Галкин предложил мне принять участие в формировании Яицкого корпуса. Ген. Галкин всю эту зиму находился в таком же бездействии, как и я. Хотя Колчак в ответ на заявление Галкина приказал назначить его командиром корпуса на первое вакантное место, но ставка поступила иначе. Она решила сформировать Яицкий отряд на правах корпуса. Эта военная часть должна была служить связью между армиями Колчака и Деникина и действовать объединенно с уральскими казаками. Эта идея нас весьма интересовала.

О деникинской — бывш. алексеевской — армии у нас сложилось странное впечатление. Несмотря на то, что Деникин признал Колчака верховным правителем России, мы все время считали деникинскую армию той силой, которая будет играть главную роль в восстановлении России, ибо туда ушли все лучшие офицеры и добровольцы, которые не входили ни в какие компромиссы с большевистско-германской провокацией. Деникина, как и ген. Алексеева мы знали за патриотов со строго демократическими взглядами. Поэтому мы не предполагали, что и в его армии возможна такая же предательская политика, как в Омске.

Особенно важным нам казалось объединиться и согласовать свою деятельность с уральскими казаками, которые уже более года геройски защищали свою территорию от вторжения большевиков. Область, населенная уральскими казаками, была единственной, в которой еще ни разу не было большевиков и в которой все-таки царил строго демократический дух.

Мы с нетерпением ждали официального приказа о формировании Яицкого корпуса, чтобы немедленно приняться за работу. Но приказа пришлось ждать целый месяц. Его множество раз переделывали, изменяли и заново редактировали, и только 12 февраля мы его получили. Но, прочитавши приказ, мы остались в недоумении, ибо в нем ни слова не было о тех войсковых частях, которые раньше были обещаны Галкину и должны были служить кадрами для формируемого корпуса. Оставлена была только созданная самим Галкиным офицерская группа из тех офицеров, которые были в его распоряжении в Самаре.

Нас поразило также и то обстоятельство, что корпус формировать было разрешено из казаков, жителей Уральской области, которых разрешалось мобилизовать по распоряжению командующего Уральской армией. Кроме того, в корпус можно было принимать жителей тех областей, которые освобождались во время движения вперед нашей армии. Разрешалось принимать и тех пленных красноармейцев, которые не сочувствовали советскому правительству. В приказе указывалось также, что в смысле снабжения корпуса не надо ожидать ничего от центральных учреждений, а все необходимые предметы снабжения приобретать в порядке военной добычи.

Этот приказ мы оценили по достоинству значительно позднее, в самую горячую пору формирования, когда выяснилось, что от командующего Уральской армией мы ничего не получим. Он не только отказался зачислить в состав корпуса одну из ранее сформированных на Урале войсковых частей, указанную в приказе ставки, но даже из всех мобилизованных на Урале казаков отдал в наше распоряжение только 400 человек. Немобилизованными на Урале остались только жители Кустанайского уезда, которых не мобилизовали из-за их большевистского уклона. Большевизм этих крестьян объяснялся долголетними классовыми противоречиями крестьян и казаков. И если даже командующий Уральской армией отказался от такого пополнения, то ясно, что и нам пришлось делать то же самое. В конце концов единственным источником, из которого можно было почерпнуть пополнение для корпуса, были военнопленные красноармейцы, которых мы и использовали до последнего, как единственную силу, не зная заранее, насколько пригодны будут эти красноармейцы в предстоящих боях против большевиков. Я возлагал на них некоторые надежды на том основании, что во время своего путешествия из Ярославля я достаточно хорошо ознакомился с состоянием духа крестьянства. Поэтому при разделении и выборе пленных мы руководились территориальным признаком, выбирая пленных из северных, голодных губерний.

Из Омска я уехал прямо в Екатеринбург с целью организовать прием красных пленных из лагерей. Там я пробыл только несколько дней, но это время совпало с приездом Колчака в Екатеринбург с большой свитой под охраной киселевцев. Я сам был очевидцем, как на вокзале один солдат из банды Киселева заколол чешского офицера. На этот факт нужно было смотреть, как на последствие той травли, которую в Сибири вели против чехов известные круги в прессе и в обществе и которая кончилась тем, что чехи категорически потребовали своего освобождения из армии Колчака. Однако впоследствии, когда чешские полки были выведены с фронта и поставлены на охрану магистрали Сибирской жел. дороги, вся черная пресса стала нападать на ген. Жанэна, как на инициатора ухода чехов.

Упорядочив в Екатеринбурге прием, разделение на эшелоны и отправление красных пленных, я выехал в Троицк, на место формирования нашего корпуса, где уже работали ген. Галкин и полк. Масло. Скоро начали приходить один за другим эшелоны красных пленных, и нам приходилось бороться с громадными трудностями в этой ответственной работе организации, ибо у нас не было ни обмундирования, ни снаряжения.

Несмотря на наш труд в деле сортировки пленных красноармейцев и на принятые предосторожности, у нас все-таки не было гарантий того, что между ними не найдется большевистских агитаторов и комиссаров, а потому для успеха дела был необходим преданный офицерский состав. Еще до выезда из Омска мы условились со своими бывшими товарищами, что они примут участие в формировании корпуса. Мы опубликовали и в газетах приглашения своим знакомым вступить в формируемый Яицкий корпус. Эти предложения встретили сочувственный отклик, и, несмотря на многочисленные препятствия, которые создавала ставка при переводе во вновь формируемые войсковые части, нам удалось собрать около 200 офицеров, спаянных взаимным доверием и работавших по совести, а не ради жалованья.

Залог успеха работы мы видели в строгой военной дисциплине. Все это время я использовал для подготовки офицеров и для спайки их в одну дружную семью. Устроили офицерские столовые, где ежедневно собирались офицеры для изучения и повторения регламентов. И здесь опять представилась возможность удостовериться, насколько глубоко лозунги разрухи вкоренились даже в среду офицеров. Для того, чтобы принудить последних заниматься, нужно было читать целые лекции, в которых доказывалось, что необходимо знать и строго исполнять все регламенты и правила. И все-таки невозможно было обойтись без принудительных мер.

Наконец, все трудности, казалось, были преодолены, и работа пошла хорошо. Мы высчитали, что в конце мая мы будем в состоянии выступить на фронт с двумя дивизиями, со своей артиллерией и четырьмя эскадронами кавалерии. В то время это была достаточно большая боевая сила, но образование такой силы, очевидно, не понравилось ставке, которая по ежедневно отправляемым сведениям знала о ходе формирования и в один прекрасный день неожиданно прервала нашу работу.

Приблизительно в середине апреля мы получили из ставки телеграмму нач. штаба, что мы приданы к начальнику южной группы, впоследствии командиру южной армии ген. Белову (немцу Виттенкопфу). День спустя пришла телеграмма Белова, приказывающая немедленно выступить в район Стерлитамака, где находился его штаб. Этот приказ нас поразил, ибо та сила, которая имелась у нас, не могла принести большой пользы на фронте, так как была слишком ничтожной для последнего. В то время было окончательно сформировано 4 полка, 1 баталион егерей и приступлено к формированию 2 других полков и второго баталиона егерей. Только что была упорядочена работа в учебной команде. Люди были пока одеты в синее китайское обмундирование, которое первоначально удалось приобрести. В полки только что были выданы винтовки и не было еще ни одного пулемета. Люди для двух батарей были сформированы, но орудий еще не было, ибо их только принимали в Петропавловске. Два сформированных эскадрона имели только половину конского состава. Мы только что начали создавать обоз и дивизионную больницу, так как только недавно, начали свою работу 3 реквизиционных комитета.

Выход в этот момент на фронт означал бы окончательное разрушение всей проделанной работы, без всякой пользы для фронта. Ген. Галкин лично поехал в Омск с целью получить отсрочку выхода на фронт хотя бы на две недели. Но все наши усилия были напрасны.

Галкин приехал из Омска со строгим приказом немедленно собираться в путь.

Было еще и другое обстоятельство, которое, как мы думали, заставит отложить наш выход на фронт. В середине апреля нам приказали выделить особый отряд для подавления восстания в Кустанайском уезде. Это было уже третье восстание в одном и том же уезде, в связи с появлением банд комиссара Шиляева в этой области.

Кустанайский уезд наполовину заселен переселенцами из Малороссии, враждующими с местными оренбургскими казаками, которые пользуются политическими и экономическими преимуществами. У малороссов в то время производились реквизиции лошадей и повозок, и большая часть всего реквизированного была передана казачьим частям. Это обстоятельство еще более обострило и без того обостренные отношения, и большевистские агенты легко использовали положение, чтобы завербовать себе приверженцев. Два восстания были подавлены карательными экспедициями, при чем «каратели» не забыли пополнить свой обоз как лошадьми, так и повозками и иным имуществом; взятым из домов «караемых». Рассказывали, что даже сжигались такие деревни, из которых добровольцы ушли в Красную армию. Второе восстание подавил полковник Захаров со своим отрядом, очистив Кустанай, при чем Шиляев с небольшой кучкой приверженцев успел уйти в киргизские степи, а оттуда, надо думать, ушел в Туркестан. Все-таки в середине апреля он опять появился верстах в 30 от Кустаная. Против него выслали наш отряд, который выделил шесть рот под командой капитана Дементьева.

Мы предполагали, что нам разрешат остаться хотя бы до возвращения высланного в Кустанай отряда, о чем мы и просили, но напрасно. Нам приказали выступить без всякого промедления. О работе отряда капитана Дементьева мы услышали только в июне, когда четыре его роты присоединились к нам. Его работа мало интересна, так как до боев дело не доходило, и о ней не стоило бы и говорить, но в этом деле были замешаны латышские роты.

Шиляев, узнав о появлении Дементьева, стал спешно уходить на юг на подводах и скрылся в степях. Дементьев гнался за ним целый месяц, пока Шиляев не достиг Туркестана. Характерны все-таки последствия деятельности этого отряда, ибо они показывают в настоящем свете «великих сибирских политиков». В бытность мою на Урале, кажется, в конце июня, я получил присланное с нарочным письмо капитана Дардзана, к которому была приложена копия телеграммы ген. Волкова, — того самого, который был главным инициатором и руководителем свержения директории. Выяснилось, что тогда же из Петропавловска был выслан отряд для усмирения Кустанайского уезда, и что руководство этим делом было передано в руки Волкова. Его телеграмма настолько характерна, что передаю здесь ее буквально.

Я тотчас же ответил кап. Дардзану, что телеграмма Волкова в сильной мере «дутая» и что ее первая цель — найти «козла отпущения», на которого можно было бы свалить все преступления, совершенные в Кустанайском уезде, a вторая цель — национальная травля. Кап. Дардзан попросил меня высказать свое мнение о выведении на фронт латышского батальона. Если я раньше единственной возможностью сохранить батальон целым и невредимым считал нахождение его в моей дивизии, главной задачей которой было — поддержание спокойствия и порядка в тылу, и где батальон не мог быть использован для какой-нибудь авантюры, — то теперь, когда враждебное отношение агентов сибирского правительства к латышам стало ясным, я дал капитану Дардзану совет — уклониться от выхода на фронт, обратившись к помощи французов, а при малейшей возможности перейти под их прямое подчинение. Впоследствии так и случилось. Капитан Дардзан обратился к французским представителям в Троицке по требованию которых была создана комиссия для выяснения кустанайских событий. В состав комиссии вошел также один из французских офицеров ген. штаба майор Ле-Гра. При объезде целого ряда деревень Кустанайского уезда он заставил комиссию подробно обследовать деятельность всех трех карательных отрядов. Обследование дало такие результаты, что ни комиссия, ни ген. Волков не пожелали их предать гласности; после этого даже Омск не протестовал против оставления латышского батальона в Троицке для охранной службы, так как было с несомненностью установлено, что телеграмма Волкова представляет сплошную клевету.

На фронт мы вступили в начале мая в составе четырех полков, одного батальона егерей и одного эскадрона кавалерии. Позднее, когда из Кустанайского уезда вернулись четыре роты, мы сформировали второй егерский батальон. Артиллерия в составе двух дивизионов выступила на фронт несколько месяцев спустя. Одним словом, все сформированные части корпуса были не больше дивизии, хотя согласно приказу главкома мы считались корпусом. Только позднее, когда к нам присоединились две бригады казаков, создалась организация, напоминающая корпус.

Меня очень интересовало положение на фронте; хотелось понять и сколько-нибудь уяснить все те причины, которые вызвали строгие приказы о нашем срочном выступлении на фронт, несмотря на наши мотивированные указания. Хотелось также выяснить, как нам удастся дальше формироваться здесь, на Урале, вдали от жел. дорог и без всяких средств связи. Само собой понятно, что на эти вопросы мы никакого ответа не могли получить; равным образом не могло быть и речи о формировании и продолжении обучения после выступления.

Полтора месяца мы провели в непонятных и ненужных путешествиях по горам, с остановками в больших центрах с большевистски настроенным населением. Этими пунктами были: Белорецк, Авзяно-Петровск и заводы Кана-Никольский и Преображенский. Наконец, в последних числах июня мы пришли в район реки Ик, где нам указали район фронта верст 60 северо-восточнее Оренбурга. Если бы мы выступили из Троицка спустя месяц, как об этом мы просили, и были бы отправлены на указанный нам участок фронта по железной дороге, то мы прибыли бы на место на несколько дней раньше, притом в качестве действительно боеспособного войска. Очевидно, на самом деле ни ставка, ни ген. Белов не желали этого. На фронте я получил письмо от приятеля из ставки, который сообщал о происходившем в его присутствии разговоре между начальствующими лицами ставки о нашем отряде, при чем один из них воскликнул: «А они все-таки сформировались!».

Деятельность нашего корпуса, ввиду его малочисленности, не может дать никакого понятия о фронтовых операциях Колчака, ибо на фронте работали три армии, состоявшие каждая из 3–5 корпусов. Поэтому, опуская подробности, я коснусь нашей деятельности на фронте лишь постольку, поскольку это необходимо для уяснения ужасной катастрофы, разразившейся в Сибири зимой 1919–1920 г.

Еще во время нашего блуждания по Уральским горам ген. Белов сообщил нашему штабу, что в наших полках ведется усиленная большевистская пропаганда. Организованная на скорую руку, перед выступлением на фронт, контр-разведка никаких сведений дать не могла, и ген. Галкин просил штаб армии сообщить хоть один факт, который мог бы облегчить выслеживание пропагандистов, но штаб ничего не ответил. Заняв фронт, мы все-таки действовали с осторожностью и для испытания ввели в дело только один полк; в первую же ночь из этого полка перешли полностью на сторону красных две роты. При расследовании этого случая выяснилось, что роты были обмануты младшим комсоставом и выведены якобы на разведку. Это доказывало, что в полках работает большевистская организация. В тот же день поймали двух солдат, которые пытались перейти фронт. При допросе они подтвердили наши подозрения и дали нам некоторые нити, способствовавшие раскрытию этой организации.

Результаты расследования обнаружили неожиданную картину: красные агенты, будучи везде и всюду дисциплинированными бойцами, проникли даже в младший комсостав. Своими рассказами о насилиях и пытках, перенесенных ими от красных, они приобрели доверие командного состава полка, и некоторые из них попали даже в контр-разведку. В последние дни марта у них было решено перебить всех офицеров и перейти на сторону красных. Были уже выбраны новые командиры из членов организации. У одного из выбранных командиров полка во время обыска нашли сорок тысяч рублей керенками. Самая организация возникла и оформилась за время переходов по Уральским горам.

После того, как все участники большевистской организации в количестве более 100 человек были преданы суду, а остальные, менее виновные, расформированы для обслуживания тыла и обоза, полки, хотя и значительно уменьшившиеся во время двухмесячных почти беспрерывных боев, выказали такие геройство, отвагу и боеспособность, какие я редко наблюдал даже во время германской войны.

Широкие операционные планы командующего южной армией остались мне неизвестными, и потому я не берусь о них судить. Но многие события на фронте в июле и августе свидетельствовали о том, что распоряжения командира южной армии не заслуживают доверия. Казачий корпус, как конница, остался совсем неиспользованным и стоял все время на позиции против красной пехоты под Оренбургом. Наступление моей дивизии в конце июля от Красной Мечети, в котором участвовали два полка и казачья бригада Степанова, было остановлено ген. Беловым на р. Белой. Продвинувшись на 40 верст вперед, уничтожив два красных полка, отобрав у них артиллерию и окончательно разгромив еще два других красных полка, мы прорвали красный фронт и очистили путь в Стерлитамак. Это было в то время, когда западная армия отступала в златоустинском направлении. После этого у нас немедленно отобрали казачью бригаду, и мы не могли использовать результатов своего успеха.

Потерявши, связь с западной армией, южная армия осталась совершенно изолированной на фронте Оренбург-Авзяно-Петровск-Белорецк. Положение было таково, что нужно было немедленно решить: отступать ли вместе с западной армией в Сибирь или двинуться вперед с целью соединиться с деникинской армией. Я знаю, что ее командиры корпусов просили ген. Виттенкопфа-Белова избрать последнее направление, но Белов в продолжение трех дней не принял никаких мер и только оттянул правый фланг своей армии.

Разумеется, красные использовали это время, собрали против наших слабых и широко растянутых частей превосходные силы и 11 августа перешли в наступление. Мы выполняли приказ и отчаянно защищались, несмотря на всю нецелесообразность такой защиты, ибо полк в 500–600 штыков не мог защищать гористую линию фронта на протяжении 15–20 верст. Поэтому после двухдневных жестоких боев нас принудили отступать; только тогда ген. Белов решил отступить всей армией, только уже не в Сибирь, а в Туркестан, двигаясь по Ташкентской ж. д.

Трудно теперь сказать, были ли такого рода решения со стороны Белова результатом серьезно продуманного предприятия, или это была простая измена[9]. Если когда-нибудь будущая Россия заинтересуется этой войной и историей разгрома армии Колчака, освещение этого вопроса будет в высшей степени интересным. Поэтому остановлюсь на этом вопросе ближе.

В начале августа. 1919 г, южная армия заняла фронт от Верхне-Уральска до реки Белой и дальше через реку Сакмару, на 10 верст западнее устья реки Ик, двигаясь дальше мимо южной часта Оренбурга, где левый фланг корпуса оренбургских казаков держал связь с уральскими. Уже в конце июля красные повели сильное наступление на стык между нашей армией и казачьим корпусом. Красные и здесь имели некоторые успехи, о чем они сообщали в своих газетах, которые мы захватили во время наступления в конце июля. Но уже в середине августа при попытке окружить южную армию красные повели сильное наступление на наш центр в районе XI корпуса. В то же время ген. Белов решает отступать не в Сибирь, где была надежда опять соединиться с западной армией и где путь отступления, начиная от области южнее Кустаная на Кокчетав, идет через населенные пункты к богатые хлебом области, а в Ташкент, на юг, в то время как противник энергичным наступлением отодвигает нас все дальше и дальше на восток. Генерал Белов решил всю южную армию, фронт которой был более 400 верст, собрать в районе Актюбинска, т.-е. на одном краю района армии, позади левого фланга, чтобы оттуда по жел.-дор. магистрали двинуться на Аральское море, ибо в другом месте из-за песков пустыни дорог не было. Туркестан вместе с Ташкентом, как известно, в то время находился в руках красных.

Чтобы исполнить это задание, ген. Белов, как нам сообщил штаб армии, принял следующие меры: для занятия узкого дефиле у станции «Аральское море» послал специально сформированный Туркестанский корпус, который; по якобы уже полученным сведениям, занял эту станцию и выходит из узкого дефиле. Силы красных будто бы очень ничтожны и отступают, стараясь спастись на острове в Аральском море, куда они увозят все запасы и всю флотилию Аральского моря. Чтобы снабдить нашу армию хлебом, послано около миллиона пудов муки и пшеницы, а для снабжения пустынных мест водой заготовлены в достаточном количестве «бурдюки» (кожаные мешки, в которых восточные жители носят и хранят воду). Эти бурдюки будут подвозиться на верблюдах, реквизированных у киргизов. Для проведения этого плана уже выслан специальный отряд. Казалось бы, что все уже предусмотрено, и что нам осталось только трудное фланговое передвижение всей армии под энергичным давлением противника, в Актюбинском направлении.

Перспективы сосредоточиться в Туркестане на всю зиму и за это время окончательно сформироваться и превратиться в действительно боеспособные полки, выставив для безопасности только сильное сторожевое охранение у Аральского моря, — были весьма заманчивы для всей армии. Кроме того, мы не потеряли надежды, что нам удается создать тесную связь с Деникиным по Закаспийской ж. д. и через Каспийское море и Баку, ибо по нашим сведениям эта жел. дорога находилась в руках англичан.

Все это, вместе взятое, пробудило большую энергию, с которой мы взялись за исполнение задания с целью сосредоточиться у Актюбинска. Корпусу ген. Бакича (IV), находившемуся на правом фланге армии, нужно было пройти огромное расстояние; чтобы облегчить его задачу, центр и левый фланг армии оказывали упорное сопротивление красным, которые все еще энергично и беспрерывно наступали на стык между казачьим и XI корпусом. Во многих боях наши полки выказали геройство и стойкость.

Насколько мне известно из наблюдений, наши силы были весьма ничтожны, и перевес всегда был на стороне красных, которые имели вдвое больше сил, чем мы. Поэтому нам не удалось удержать некоторые позиции, указанные в приказах Белова. В силу этих обстоятельств IV корпус не мог выполнить задания; он оторвался от армии и стал отступать самостоятельно в кустанайском направлении, в то время как остальные три корпуса уже в начале сентября были стянуты к Актюбинску и могли начать планомерное отступление по указанному направлению.

4 сентября мы были еще верстах в 20 от Актюбинска, когда получилось известие, что город заняли подошедшие с другой стороны большевики. Так как мы перенесли слишком много боев на фронте, то не могли выделить даже маленького отряда для арьергардных боев. Поэтому, указав полку направление для дальнейшего отступления, я поспешил к ген. Галкину, чтобы узнать ближайший план деятельности. Но он мне рассказал так много неожиданного, что не было никакого сомнения в том, что мы нарочно отданы красным. Дорогу у Аральского моря не только не очистили от красных, но, наоборот, весь Туркестанский корпус, состоявший из двух необученных резервных полков, высланный для этой цели, просто-напросто разбежался, очистив красным дорогу в наш тыл. Не было также отправлено никаких продуктов в наш тыл и не было заготовлено обещанных «бурдюков». Сам генерал Белов оставил штаб армии и уехал в Туркестанский корпус, передав командование армией ген. Эллер-Усову.

Положение было настолько серьезно, что мы, обсудив все возможности, решили больше не ждать распоряжений ген. Белова, а немедленно вывести свои полки через Киргизские степи на Иргиз — Тургай — Атбазар, чтобы в районе Атбазара присоединиться к сибирской армии и к IV корпусу. С выполнением этого решения нужно было поторопиться; так как два дня тому назад красные полки заняли Орск и, двигаясь оттуда по Орско-Иргизской дороге, могли нас опередить и таким образом отнять у нас возможность отступления.

Мысль ген. Белова о занятии Туркестана может быть названа или опытом, произведенным с негодными средствами, или ошибкой теоретика и неумением приспособиться к реальным обстоятельствам, так как ген. Белов был только теоретиком, без всякой командной практики и стажа.

Однако, насколько мне удалось быть свидетелем распоряжений Белова, все его командование армией сводилось к бесцельной и ничем не оправданной переброске подведомственных ему армейских частей. Подобное никому ненужное перемещение войск привело к тому, что, в конце концов, все эти части были окончательно уничтожены.

Я еще раньше указывал на большие и тяжелые переходы, которые должен был перенести наш корпус. Когда мы, наконец, заняли указанный нам район на фронте, став на место IV корпуса, то этот корпус по гористым дорогам был переброшен на правый фланг армии, т.-е. на то самое место, откуда мы только что были сняты, в то время как IV корпус с нашей помощью мог бы выполнить свое задание гораздо лучше. Это было бы гораздо правильнее, как доказывает наше удачное наступление в том же месте в конце июля. Но ген. Белов там, где можно было активно действовать двумя корпусами, приказал использовать энергию корпуса для перемещения на другое место, дав ему после этого весьма пассивное задание — «препятствовать наступлению противника». В начале августа нам прислали на подкрепление части расформированной 11-й дивизии. Начальник штаба этой дивизии рассказывал, что они после 3-дневного утомительного перехода получили приказ немедленно вступить в бой с красными у Верхне-Уральска. Люди были так утомлены, что не могли стоять на ногах. Все командиры полков просили дать хотя бы самый короткий срок для отдыха и для ориентирования с положением и местностью, но в ответ пришел категорический приказ — немедленно вступить в бой, что могло привести только к плачевным результатам.

В то же самое время, т.-е. в середине августа, в наш тыл по гористым дорогам из Верхне-Уральска в Оренбург были перемещены 9-я и 10-я дивизии.

Для меня это перемещение было окончательно непонятным, ибо обе эти дивизии с успехом могли быть использованы на том же правом фланге, где они уже находились и где на нашем фронте было плохое положение. Кроме того, оставаясь на старом месте, эти дивизии могли обеспечить нам отступление в кустанайско-кокчетавском направлении, в то время как, прибыв в оренбургский район, они после больших переходов никакого подкрепления оренбургскому фронту дать не могли.

В августе Белов для подкрепления своей армии получил целых три хорошо вооруженных и снабженных дивизии, которые ему прислали из Сибири. Результатом было то, что Белов их окончательно обессилил, вовсе не пытаясь их использовать в активных боях, для того, чтобы хотя бы сколько-нибудь обессилить противника.

Суммируя все сказанное, я пришел к заключению, что вся деятельность Белова была диаметрально противоположна тому, что в тактике и в стратегии называется военным искусством. В этом нельзя видеть ошибку теоретика, но, скорее всего, нарочито и сознательно созданную путаницу, конечной целью которой было все, но только не победа над врагом. Есть еще другие, мелкие факты, говорящие о том же; чтобы не растягивать воспоминаний, я укажу лишь на один факт, тоже весьма характерный для физиономии деятелей того времени.

Я указывал выше; что по приказу Колчака были расформированы башкирские полки, которые, узнав о таком приказе, частью перешли к красным, частью разошлись по домам. Впоследствии под влиянием Валидова перешедшие к большевикам части стали понемногу переходить обратно, и смело можно сказать, что большая половина вернулась в армию Колчака. Когда в конце июля у нашего корпуса отняли бригаду казаков, я, не спросив разрешения, начал формировать башкирский кавалерийский полк из добровольцев. В две недели я имел свыше 700 человек, притом с собственными лошадьми, седлами и оружием. Их вполне хватило для организации 4-эскадронного кавалерийского полка, которому мы дали башкирское название Ак-Иделский (Белой реки) кавалерийский полк.

К сожалению, скоро началось наше отступление, во время которого мы не могли хоть сколько-нибудь обучить вновь созданный полк и сделать его боеспособным. Когда после этого у Актюбинска наступил общий крах, большая часть из бойцов этого полка не пожелала следовать за нами в Киргизские степи, что и понятно, ибо в пустынных степях пали бы все лошади.

Жители Южно-Уральского округа в большинстве своем были на стороне большевиков. Объясняется это тем, что на Южном Урале много так называемых фабричных селений, в которых уже давно нет никаких фабрик, но крестьяне, жители этих селений, обрабатывают землю, которую им сдают в аренду частные землевладельцы только на один год, притом такими мелкими кусочками, что арендующие крестьяне не могут прожить и принуждены искать работы у землевладельцев. Крестьяне этих селений дали красным несколько тысяч добровольцев, которые сейчас же выступили против нас. И только этим я объясняю тот героизм, какой не раз выказывали красноармейцы во время наступления. Неопределенные обещания правительства Колчака снабдить землей крестьян были виною поступления этих крестьян в ряды Красной армии, где большевистские комиссары со свойственной им ловкостью и демагогией умели использовать каждую ошибку омского правительства, в чем я часто убеждался, читая большевистские газеты.

Крестьяне Оренбургской и Уфимской губерний к западу от реки Ик, где находились вперемежку башкирские, русские, малорусские и казачьи села и деревни, держали себя по отношению к большевикам пассивно, за исключением некоторых русских деревень, жители которых выказывали сочувствие большевикам. Двигаясь к юго-востоку по долине богатой реки Сакмары и в степных районах между р.р. Сакмарой и Уралом, мы большевизма не наблюдали, в то время как еще южнее, на самой границе Киргизских степей, между Орском и Актюбинском, опять попадались села, где жители в большом числе добровольно поступали в Красную армию, Был даже в одном селе священник, открыто высказывавшийся за Красную армию.

Как-раз в этой местности, протекали наши последние бои, и здесь произошло наше катастрофическое окружение. В казачьей станице, в последнем населенном русскими, пункте в Киргизской степи, где собрались все наши полки, мы пережили тяжелые минуты, которые я долго буду помнить.

Мы не скрывали от солдат нашего трудного положения. Нам нужно было пройти больше чем 1.000 верст по пустынным степям, и гарантировать солдатам питание во время дороги мы не могли. Захватить с собой продукты мы могли только в строго ограниченном количестве, ибо не было уверенности в том, что лошади выдержат переход по степям. Также мы не могли надеяться на то, что нам удастся в степях найти какую-нибудь пищу. Следовательно, не было сомнений, что мы идем навстречу голоду.

Положение офицеров было хуже, и потому они, не находя другого выхода, были готовы перенести все лишения, лишь бы не попасть в руки красных. Другое дело было с солдатами. Хотя был издан приказ о выступлении, солдатам вместе с том объяснили наше положение и неофициально дали понять, что препятствий для тех, кто захочет уйти, не будет. Неизвестно откуда появились ораторы, которые начали устраивать митинги и натравливать солдат против офицеров, предлагая отобрать у офицеров весь обоз. Однако эта травля осталась без последствий. Только меньшинство солдат было настолько нерешительными, что не пожелало следовать с нами. Мы им отдали часть наших продуктов, и они простились с нами.

Вместе с тем и среди офицерства произошел психический перелом, проявлявшийся в желании «самоопределиться». Однако без особых трудов удалось их убедить, что, странствуя вразброд по степи, мы безусловно пропадем, в то время как оставаясь в одном объединенном отряде, нам не придется бояться отрядов красной кавалерии. Небольшая часть офицеров все-таки ушла, желая добраться до Каспийского моря, но вскоре убедилась, что этот путь отрезан, и в последующие дни присоединилась к нам.

Оставшиеся части 1-го и казачьего полков, узнав о нашем положении, немедленно пошли за нами в степь. Характерно, что хотя эти корпуса были вдвое больше нас, они вывели в степь вдвое меньше людей, чем наш XI корпус. В их составе вовсе не было пленных красноармейцев, а между тем, как мы потом узнали, из этих корпусов целые части перешли на сторону красных.

Весь трудный путь по безводной песчаной пустыне, направляясь на Иргиз, Тургай и Атбазар, мы прошли в 30 дней, при чем полдороги пришлось пройти без возможности получить питьевую воду. Киргизы, узнав о нашем походе, немедленно уходили в сторону от нашей дороги и за исключением вышеуказанных селений, где киргизы живут оседло, мы не встречали ни одного живого человека. Поэтому своих продовольственных запасов, которые были заготовлены из расчета по 1/2 фунта муки на человека, мы нигде не могли пополнить, ибо ни в Иргизе ни в Тургае никаких запасов не было. Единственно, что нам удалось получить у киргизов, — это несколько овец, но за ними приходилось отходить в сторону от дороги на несколько десятков верст. Кроме того, в Иргизе удалось купить около 4 пудов кишмиша для всего корпуса. Большая часть лошадей (до 300) пала, не пройдя и полдороги. К счастью, на место павших лошадей нам удалось достать верблюдов, но для отыскивания их нам опять приходилось отойти от прямого пути.

Приблизительно за 100 верст от Атбазара, в первом селе на нашем пути, мы остановились для пополнения своих истощенных продовольственных запасов, и ибо здесь впервые оказалось возможным купить кое-какие продукты. В этом же селе нас нагнал вестовой генерала Белова, который привез ген. Галкину приказ по южной армии. Этим приказом ген. Белов отстранял ген. Галкина от командования корпусом и передавал это место мне.

Еще будучи в Тургае, мы узнали, что ген. Белов идет за нами, и мы обсуждали вопрос о том, не следует ли его арестовать за его бесспорно преступную деятельность. Само собой понятно, что, получивши его приказ, мы и не подумали его исполнять, тем более что целью этого приказа очевидно было окончательное разложение еще оставшихся сил. На следующий день мы узнали, что ген. Белов обогнал нас, вовсе не заехав в то село, где мы расположились. По дороге мы достали несколько экземпляров приказа, изданного Беловым в Тургае. Приказ с начала и до конца был переполнен суворовскими фразами и выражениями вроде «чудо-богатыри». Приказ оставлял впечатление, что он составлен помешавшимся от мании величия человеком.

Еще из Тургая ген. Галкин послал на автомобиле своего начальника штаба в Омск, дав ему подробно составленное сообщение о пережитых нами трудностях. В этом сообщении ген. Галкин целым рядом фактов доказывал, что поступки Белова есть преступление, и требовал отозвания Белова и следствия по этому делу. Приехав в Атбазар, где уже существовала телеграфная связь с Омском, ген. Галкин запросил по телеграфу, получено ли его сообщение, но получил удивительный ответ: сообщение получено, но главком фронта ген. Дитерихс издал приказ о предании ген. Галкина военно-полевому суду. Несколько дней спустя в Атбазар явился молодой казачий генерал К., присланный на место ген. Галкина, а еще через несколько дней — генерал Дутов, назначенный на место Белова, который был вызван в Омск.

Как только ген. Дутов явился, все командиры отдельных частей IX корпуса подали ему заявление о том, что они вполне солидарны со всеми распоряжениями ген. Галкина и поэтому просят привлечь к ответственности также и их. Это заявление, как видно, подействовало, и приказ о предании суду ген. Галкина был отменен.

Ген. Дутов приступил к реорганизации остатков южной армии с целью создать отдельную Оренбургскую группу. Я не стал ждать результатов этой реорганизации, а уехал в Омск, откомандировав заблаговременно всех офицеров-латышей в числе 15 человек.

Время моего отъезда совпало с удачным наступлением западной армии, при чем она заняла обратно Курган. Наш IV корпус южной армии, который отступал в направлении Кокчетава, по полученным сведениям, увеличился численно и удачно выдержал наступление красных. Часть остатков южной армии собиралась перейти из Атбазара в Кокчетав, дабы объединиться с корпусом ген. Бакича. Говоря вообще, состояние было спокойное и ничто не указывало и не предвещало окончательной катастрофы. В таком же состоянии я оставил армию, уезжая в Омск, в который приехал в конце октября.

В Омске уже была паника, последствием которой был выезд множества жителей, а вместе с тем и очень плохо организованная эвакуация правительственных учреждений. То, что происходило в эти последние дни надвигающейся катастрофы в политических и правительственных кругах Омска, имеет громадное историческое значение.

В Омске я правел только четыре дня, ибо моя семья уже уехала во Владивосток. На второй день после приезда в Омск я отправился к ген. Галкину, который приехал дней за пять до того и уже успел подробнее ориентироваться во всем, что творилось в Омске. Галкин обрисовал мне следующее положение: Колчак совершенно потерял голову. В ставке образовались враждебные партии, которые борются между собой, при чем то та, то другая из них перетягивает на свою сторону Колчака. Поэтому было много случаев, когда Колчак неоднократно менял свои распоряжения по одному и тому же вопросу. Обо всем том, что в действительности происходило на фронте и в тылу, он ничего не знает, так как и теперь, как и раньше, он остается недоступным для широких кругов. Рассказывали, что однажды к Колчаку силой ворвался приехавший с фронта врач. Два дня он просил аудиенции, но не получил и, наконец, решил пустить в ход хитрость и силу. Когда он рассказал Колчаку о всех тех ужасах, каким подвергаются больные и раненые, а также о безвыходном положении в больницах и санитарных поездах, Колчак схватился за голову, начал бегать по кабинету, крича, что его все обманывают и что он абсолютно никому не может довериться.

В Омске меня удивило известие, что ген. Виттенкопф-Белов, тот самый, которого мы на фронте хотели арестовать как изменника, назначен начальником эвакуации Омска. Узнав об этом, я тотчас же заметил, что теперь можно ожидать, что интендантские и артиллерийские склады с их богатым содержанием попадут в руки красных. И действительно, так и случилось, но на этот раз был виноват не Белов, а обстоятельства, ибо при всем желании нельзя было ничего эвакуировать.

А слуги омского правительства продолжали свои интриги о назначении на теплые места и высокие посты. И все это происходило в то время, когда враг был только в 150 верстах от Омска и когда каждый нормальный человек мог понять, что Омска удержать нельзя. Об этом ясно говорила паника омских жителей, и все-таки генерал Сахаров взялся убедить и доказать Колчаку, что для Омска ничего страшного нет и что его можно удержать, хотя ген. Дитерихс утверждал, что Омска спасти нельзя и потому его необходимо срочно эвакуировать. На этот раз Сахаров своими интригами победил и немедленно был назначен главнокомандующим фронтом на место ген. Дитерихса.

В те же дни я получил телеграммы из Владивостока о восстании ген. Гайды и о том, что ген. Розанов ликвидировал это восстание. Подробности этого восстания я узнал через два месяца, от одного из очевидцев.

Главным организатором восстания был врач Григорьев, а самое восстание произошло без кровопролития, ибо местные войска и жители сочувствовали низвержению власти Колчака. Для подавления «мятежа» ген. Розанов вызвал инструкторский батальон и гардемаринов, которые вначале действовали нерешительно. Но в решительный момент вмешались японцы, которые стали с миноносцев обстреливать восставших, собравшихся близ вокзала. Разумеется, вмешательство японцев решило дело в пользу Розанова, и тот безжалостно расправился со всеми участниками восстания. В числе других был убит и врач Григорьев.

Все эти факты предвещали крах, который и разразился уже в ближайшие дни.

От Омска до Владивостока я ехал 50 дней. По дороге бросалось в глаза большое количество железнодорожных катастроф. Потерпевшие крушение поезда часто виднелись по обеим сторонам дороги. Власть Колчака признавалась только в районе ж. д. и в городах, где стояли его войска, но в стороне от ж. д. и за городом правительство Омска не было популярным. По дороге я узнал, что приблизительно 150 поездов, высланных из Омска с эвакуированным имуществом и семействами офицеров, еще за Новониколаевском попали в руки красных. Наши беженцы из Сибири, вернувшиеся в Латвию через Советскую Россию, рассказывали, что до весны 1920 г. в Красноярске и Новониколаевске от одного только тифа умерло 75.000 человек. Столько же погибло в Омске, где, кроме того, несколько тысяч человек просто замерзло. Между погибшими в Сибири было много известных общественных деятелей, между прочим, и ген. Галкин, который пал в боях против большевиков.

За Иркутском, в Забайкальском округе, было «царство» атамана Семенова. Этот атаман играл большую роль во всех сибирских событиях. О нем много писали газеты, но его настоящее лицо до сего времени остается неразгаданным. В то время как власть Колчака признала вся Восточная и Западная Сибирь, а также оренбургские и уральские казаки, атаман Семенов этой власти не признавал, а когда ему в Омске пригрозили, Семенов просто ответил Колчаку грубостями. Кончилось это дело так, что Омск пустился на компромисс, после чего и ожидал помощи от Семенова, но напрасно. Напротив, те офицеры, которые в Омске потерпели неудачу, очень мило принимались Семеновым, агенты которого разъезжали по всей Сибири. Словом, история повторилась, и Семенов до отношению к Омску сыграл такую же роль, какую играл когда-то Омск по отношению к народной армии.

Во Владивосток я прибыл в конце декабря 1919 г. и пробыл там целых два месяца. Здесь на моих глазах 1 февраля 1920 г. произошло без пролития крови низвержение сибирского правительства, не удавшееся три месяца тому назад ген. Гайде и врачу Григорьеву. Такое же низвержение произошло две недели спустя в Иркутске, но только с кровопролитием, и его дальнейшим последствием была выдача Колчака большевикам, которые его расстреляли.