Кольт полковника Резерфорда

Рита Уайтлоу и Джимми Рой Гай казались странной парой всем, кроме разве что их самих. Непонятно, что общего могло быть у этого молодого человека, никак не выглядевшего на свои двадцать девять, и каменнолицей индианки старше его добрым десятком лет, причем на вид ей нельзя было дать ни единым днем меньше... Впрочем – и это признавали даже самые злые критики, – женщины ее типа вполне способны пленить воображение отдельных представителей мужского племени. Ростом она была под шесть футов, легко превосходя эту отметку на высоких каблуках, и носила косичку с вплетенным в нее ястребиным пером. Тонкими правильными чертами лица она походила на одну давно умершую киноактрису из числа тех, чье имя никто не может толком воскресить в памяти. При всем том в ее облике было что-то отталкивающее, что-то несомненно противное самой природе красоты. Слишком уж ярок был этот отчаянный, с бесовщинкой, огонек в ее глазах. Невольно возникало ощущение, что всякий, кто коснется поцелуем этих твердо сжатых губ, рискует вызвать искру, как от удара о кремень. Что до Джимми, то он был светловолос, несколькими дюймами ниже своей подруги, с лицом славного деревенского парнишки и серо-голубыми глазами, спокойно и как бы немного растерянно взирающими на мир. Поговаривали, что у него не все дома, подтверждением чему могла служить и его связь с Ритой. Находились, однако, и те, кто высказывал прямо противоположное мнение. Как бы там оно ни было, когда люди видели Джимми и Риту сидящими рядом за столиками во время оружейных выставок, им и в голову не могла прийти возможность существования нежных или хотя бы просто дружеских чувств между столь очевидно разными людьми. Казалось, этих двоих на самом деле не объединяло ничто, за исключением того странного факта, что они все-таки были вместе.

Четверг, день открытия Иссакуахской оружейной выставки, подобно многим другим их дням, начался в кемпинге близ скоростной автострады, в двадцати минутах езды от западных склонов Каскадных гор, штат Вашингтон. Густой туман окутал окрестности, придав таинственно-призрачный вид унылому бункероподобному сооружению – вместилищу туалетов и ванных комнат – и превратив чахлую ель на подступах к нему в нечто таящее смутную угрозу. Звуки интенсивного автомобильного движения на автостраде казались сейчас порождением какой-то иной реальности. Рита, дополнив свой наряд из рубашки и кожаных брюк клетчатой шерстяной курткой, убирала спальные мешки в коричневый «додж» с черно-желтой надписью «Оружие Гая» на боку. Джимми, в джинсах и куртке из рыжей замши, когда-то очень давно знававшей лучшие дни, стоял в стороне, глядя в небо и как будто размышляя о превратностях погоды.

– Похоже, сегодня будет что-то новенькое, – сказал он, – и эта штука должна хорошо обернуться.

– Ты все время так говоришь, – заметила Рита, – и по большей части впустую.

– Я чую их издали, – сказал Джимми. – Они сами идут к нам в руки, если только не споткнутся где-нибудь на подходе.

Рита захлопнула заднюю дверцу фургона.

– Ну-ну... там увидим.

Держась внешней, медленной, полосы автострады, они проехали девять миль до Иссакуаха и там свернули в узкую боковую улицу. По ветровому стеклу забарабанил косой дождь. Дорога представляла собой почти непрерывную череду глубоких луж, а вскоре стала уже настоящей рекой, проложившей русло меж одноэтажных пиццерийно-закусочных берегов и населенной снующими взад-вперед яркоглазыми металлическими рыбами. Они позавтракали, сидя в фургоне и разглядывая рекламу шиномонтажной мастерской – огромная автомобильная покрышка с клоунской физиономией в центре, – которая венчала здание, отгороженное от них шеренгой мусорных баков. Джимми ел печенье из пресного теста с колбасой, яйцом и сыром, а Рита сосредоточенно расправлялась с гамбургером и жареным картофелем.

– Не пойму, как ты можешь чуть не каждое утро есть эти чертовы гамбургеры, – сказал Джимми, хрустя печеньем. – Это нельзя считать нормальным завтраком.

Рита пробурчала что-то с набитым ртом, он попросил ее повторить.

– Я говорю... – она проглотила кусок и вытерла рот салфеткой, – что ты ешь топленый свиной жир. – Далее последовал большой глоток «диет-коки». – Твоя колбаса – это наполовину свиной жир. Как и печенье.

– Зато хоть по вкусу тянет на завтрак.

Рита ответила устало-снисходительным вздохом, каким матери реагируют на капризы несмышленого ребенка. Они еще не покончили с едой, когда перед мысленным взором Джимми вдруг возник образ молодой пальмы, купающейся в золотом солнце раннего южного утра. Не препятствуя обыденному течению его мыслей, образ понемногу становился все более четким и обретал новые детали. Жемчужные капли росы на широких темно-зеленых листьях. Пылинки в столбе солнечного света, подобные сверкающим возбужденным атомам. Пятнистая ящерица, прильнувшая к стволу дерева. Когда все это исчезло, он сказал:

– Я был прав, что-то придет! Оно уже со мной говорит.

Рита бросила в рот кусочек картофеля и заработала челюстями.

– И о чем там речь?

Джимми описал свое видение. Она меж тем внимательно изучала список ингредиентов шоколадного батончика, мелким шрифтом выведенный на его обертке.

– Да уж, неслабо потрепались.

– Конечно, это нельзя в полном смысле назвать разговором. – Он был раздражен ее вялой реакцией. – Я выразился фигурально. Зря ты думаешь, что все это пустая блажь.

– Ты не можешь знать, что я думаю, – произнесла она без всякого выражения и, надкусив батончик, загнула обратно надорванный край обертки.

– Интересно, что такое ты во мне видишь? – спросил Джимми. – Должно быть, зрелище так себе. Не зря же в половине случаев ты обращаешься со мной как с жалким кретином.

Дождь вновь усилился, заливая ветровое стекло; рекламный щит напротив них превратился в расплывчатое бело-голубое пятно.

– А как оно в другой половине случаев? – спросила Рита.

– Вроде ничего, – признал он. – Но это не значит...

– Тогда подумай об этом, прежде чем на меня катить. Возможно, в тех случаях, когда я не слишком мила, мне просто-напросто не до тебя.

Это заявление его встревожило.

– Ты хочешь сказать... Что-то не так?

– Что-то всегда не так, Джимми. – Она запихнула картонную коробку из-под жареного картофеля в фирменный пакет «Макдональдс», тщательно все это смяла и, приоткрыв окно, запустила комком в сторону ближайшего мусорного бака. Дождь намочил плечо ее куртки, когда она поднимала стекло. – Я, например, думаю о наших счетах. А если не о счетах, так о машине, – надо ведь и этим кому-то заниматься. Или о том, стоит ли нам ехать в Норт-Бенд. Короче, обо всем дерьме, к которому ты не имеешь касательства.

– Я готов взять часть проблем на себя, если ты не против.

– Ну, разумеется! Вот только в последний раз, когда ты сам взялся решать проблемы, их количество только возросло. Ты правда хочешь знать, что я в тебе вижу? – Черные глаза пронзили Джимми, и он ощутил чуть ли не физическую боль от этого взгляда. – Я бы сказала, но, если скажу, это может исчезнуть. – Она запустила двигатель и погазовала на холостом ходу. – Доедай быстрее. Надо еще застолбить место в зале.

Он как раз думал о пальме – интересно, где она росла: в Мексике, Бразилии... может, на Кубе? – и поэтому ответ прозвучал с задержкой.

– Я не ем поганый свиной жир, – сказал он.

В углу выставочного зала, вдали от эпицентра суеты, где под растянутыми во всю длину потолка лампами дневного света бритоголовые прыщавые юнцы в майках с сатанистской символикой ласкали взорами штурмовые винтовки, где воинствующие седобородые проповедники норовили всучить свои брошюрки членам стрелковых клубов и толстякам с пузатыми бумажниками, где дельцы новой волны бойко торговали ножами с выкидным лезвием и корпусами авиабомб времен Второй мировой, где почтенные семейства обследовали киоски на предмет «красивой штуковины с перламутровой рукояткой и приличной убойной силой – подарок для нашей мамочки»... в стороне от всего этого, в самом дальнем углу зала, находились два стола с экспозицией фирмы «Оружие Гая». В отличие от своих коллег по бизнесу Джимми и Рита никогда не вывешивали над столами плакат с названием фирмы. Они имели дело с избранной клиентурой, а такие люди находили их и без помощи рекламы. Среди их экспонатов были «смит-вессон» 42-го калибра, некогда принадлежавший Тедди Рузвельту[1], «беретта» 38-го калибра с позолоченной рукояткой, в свое время подаренная членами Чикагской торговой палаты Эллиоту Нессу, однозарядный «дерринджер» Бель Стар, знаменитой шпионки эпохи Гражданской войны. По соседству располагались орудия убийства с менее благородной, но не менее подлинной историей; иные из них выглядели особенно угрюмо и зловеще среди складок красного бархата, иные же – с красивой отделкой и инкрустациями – казались безобидными произведениями ювелирного искусства. Большинство из тех, кто забредал в их угол, давали задний ход, едва взглянув на ценники. Изредка какой-нибудь обладатель футболки с надписью типа: «Если хочешь мою пушку, возьми ее из моей мертвой руки» – склонялся над стендом и задавал пару вопросов, прежде чем отвалить. А один раз перед столами остановились несколько русских, только что закупивших крупную партию выкидных ножей, и затеяли между собой спор по поводу «беретты» Несса. – Этот парень, Эллиот Несс, из «Неприкасаемых»?[2] – спросил их представитель, видно самый англоговорящий.

Джимми подтвердил, что это тот самый Несс, и предъявил сертификат подлинности оружия; русские сбились в кучку и продолжили обсуждение.

Наконец все тот же представитель – вальяжный здоровяк с арбузным брюхом и давно не бритым, щетинистым черепом – предложил сумму, составлявшую примерно две трети от запрашиваемой цены.

– Этот ствол и так не залежится, – сказал Джимми, – и в любом случае будет продан до конца завтрашнего дня, но... – он помахал ценником перед носом русского, который выглядел озадаченным, – но уйдет по цене ни долларом ниже той, что указана здесь.

– Мы могли бы на этом срубить бабки, – сказала Рита, наблюдая за тем, как русские вдавливаются в толпу посреди зала.

– Он вернется еще до закрытия торгов. – Джимми поднял стекло и бережно опустил «беретту» на бархат рядом с изящным, отделанным перламутром охотничьим ружьем. – Ты только представь, как субботним вечером в компании приятелей он выхватит ее из кобуры и громогласно объявит себя... – он попытался спародировать тяжеловесный русский акцент, – Неприкасаемым.

– Как знаешь, – сказала Рита и вернулась к своему столу.

В час пополудни у Джимми начало урчать в животе. Выбор, предлагаемый здешним буфетом, был небогат: сосиски с пережаренным картофелем или польские колбаски из гриль-бара, похожие на покрытые волдырями куски резинового шланга. Он еще не решил, какое из этих двух зол будет меньшим, когда к его столу приблизилась женщина в голубом с цветочками платье. Белокожая, миловидная, пепельные волосы до плеч, немного полновата – «персик со сливками», как называл таких его отец. Типичная домохозяйка из какого-нибудь сусального телешоу. Она, пожалуй, смотрелась бы куда лучше, подумал Джимми, если бы не так нервничала. На последнее обстоятельство указывали сдвинутые брови и тревожно поджатые губы, тогда как мешки под глазами свидетельствовали о том, что накануне женщина плохо спала. Попытки подправить дело с помощью пудры и ярко-вишневой помады оказались успешными лишь отчасти. Она была примерно того же возраста, что и Рита, притом, что эти двое являли собой абсолютно противоположные типы женщин – контраст более разительный трудно было себе представить. У Риты сплошь острые углы, резкие линии, агрессивный стиль, а эта маленькая женщина, вся состоящая из мягких округлостей, казалась на редкость слабой и уязвимой. Она крепко прижимала к себе довольно большую коричневую сумку, как будто опасаясь, что нечто, находящееся внутри, вырвется оттуда, стоит лишь ослабить хватку.

– Вы мистер Гай? – Этот робко-вопросительный тон и приторный, как патока, голос женщины напомнили Джимми его учительницу третьего класса, когда та этак ненавязчиво интересовалась, выполнил ли он домашнее задание.

– Да, – сказал он, – это я. – И пожал протянутую руку.

– Меня зовут Лоретта Сноу, – представилась женщина, по инерции сохраняя вопросительную интонацию, и быстро огляделась по сторонам. – Мне сказали, вы покупаете пистолеты.

– Мы берем только оружие, имеющее историческую ценность, – уточнил Джимми. – Скажем, если оно принадлежало знаменитым людям или участвовало в знаменитых битвах. Или громких убийствах.

– Тогда это может вам подойти. – Женщина извлекла из сумки нечто завернутое в кусок серой ткани.

Не успела она раскрыть сверток, как Джимми понял, что его «пальмовое видение» начинает сбываться. Это был классический кольт 45-го калибра, модель 1911 года, в хорошем состоянии. Прикосновение к нему отозвалось волной тропического жара, и Джимми сразу же уловил самую суть этой истории. Кровь и страсть, любовь и ненависть.

Рита выглянула из-за его плеча, и Джимми поднял пистолет повыше, чтоб она могла его разглядеть.

– Самая первая версия. Видишь, на спусковом крючке нет серповидных насечек.

Рита издала невнятный звук, который можно было истолковать в каком угодно смысле.

– Он принадлежал Бобу Чэмпиону, – сказала мисс Сноу. – Для вас он, может, не бог весть, какая знаменитость, но в здешних краях он был очень известен.

Джимми слышал это имя впервые, но Рита среагировала:

– Это, что ли, тот самый – «Власть белым»?

Мисс Сноу была как будто слегка удивлена тем, что Рита может говорить. Она свернула ткань и тихо произнесла:

– Тот самый. Я восемь лет была его женой.

Рита бросила на нее уничтожающий взгляд и, обернувшись к Джимми, пояснила:

– Этот Чэмпион грабил банковские броневики где-то в Айдахо. Крутой сукин сын и звездно-полосатый герой для всей расистской сволочи в Америке.

Мисс Сноу спокойно выдержала удар, но испуганно вздрогнула чуть погодя, когда двое юных отморозков за ее спиной начали с диким хохотом тыкать друг друга охотничьими ножами, не вынимая их из ножен.

– Если продавать пистолет частным порядком, вы получите больше, чем за него смогу заплатить я, – сказал ей Джимми, не обращая внимания на Риту, чьи глаза метали громы и молнии. – Я могу выставить его на продажу как посредник, но наша наценка сорок процентов.

– Я в курсе. – Мисс Сноу убрала свернутый кусок ткани в сумку. – Недавно один человек предложил мне за него четыре тысячи, но я ему отказала.

– Цена хорошая, – сказал Джимми. – На вашем месте я бы согласился.

– Нет, сэр, я не хочу продавать его этому человеку. И я не хочу, чтобы это делали вы. Таково мое условие сделки.

Рита собралась было возразить, но Джимми ее опередил:

– А почему, собственно, вы не хотите продать кольт ему?

– Это уже, извините, мое личное дело.

Рита вырвала кольт из рук Джимми и протянула его мисс Сноу:

– Ну так пусть оно и остается вашим личным.

После нескольких секунд замешательства мисс Сноу решилась:

– Этого человека зовут Рэймонд Борчард. Он именует себя майором, хотя я не уверена, что он вообще служил в армии. У него лагерь в горах, где он и еще несколько таких же чокнутых играют в войну, маршируют, стреляют по мишеням и ругают правительство. Он преклоняется перед Бобом. И остальные тоже. Он сказал мне, что оружие Боба является символом. Если кольт будет в их руках, сказал он, это укрепит их боевой дух.

– Не понимаю, почему вас это так волнует, – сказала Рита. – Вы ведь и сами из той же своры.

Мисс Сноу хладнокровно отразила выпад:

– Вы меня не знаете, мэм.

Джимми про себя усмехнулся: Рита ненавидела, когда ее называли «мэм».

– И не желаю знать... мэм. – Она положила кольт на стол.

– Мне едва исполнилось восемнадцать, когда я стала женой Боба Чэмпиона, – продолжила мисс Сноу с ноткой вызова. – И я скажу вам, он был неплохим человеком, работящим и набожным. Но потом его как будто подменили. Может, это все из-за вечной нужды в деньгах... я до сих пор не понимаю. Казалось, одну минуту передо мной настоящий Боб, а в следующую минуту – кто-то совсем другой. Мне тогда было двадцать три года, трое детей. Может, и надо было от него уйти, но я просто не знала куда. – Голос ее дрогнул. – Если вы это ставите мне в вину, что ж, ваше право. Меня сейчас заботит совсем другое: я нашла хорошее место в Сиэтле и думаю только о том, чтобы собрать денег на переезд с детьми подальше отсюда... подальше от Рэя Борчарда.

Рита одарила Джимми одним из своих красноречивых («сам разгребай это дерьмо, коль есть охота») взглядов и перебралась за второй стол. Джимми сжал рукоятку кольта и почувствовал, как события давнего прошлого всплывают в его сознании.

– Вот что я могу вам предложить, – обратился он к мисс Сноу. – Я выставлю ваш пистолет на продажу сначала здесь, а через неделю в Норт-Бенде. Если мне удастся сбыть его за это время, я возьму двадцать процентов комиссионных. Если не удастся, я предложу за него свою цену, а там уже вам решать.

– Звучит разумно, – сказала мисс Сноу без особой, впрочем, уверенности.

– Даже слишком, черт возьми, разумно! – Рита вскочила, отбросив назад стул. – Мы не занимаемся благотворительностью!

– Один раз можно себе это позволить, – сказал Джимми примирительно. – Не вредно в кои-то веки помочь ближнему.

– Джимми!

– Сегодня мы точно сделаем «беретту»! – Он выхватил из кассового ящика пригоршню двадцаток. – Вот. Можешь отпраздновать сделку. И сними нам комнату в «Красной крыше».

Ему казалось, еще немного – и раскаленная сталь ее взгляда выжжет двуглазое клеймо на коре его мозга. Рита сгребла купюры и засунула их в карман рубашки.

– Ключ от номера возьмешь у портье, – сказала она. – Я буду в «Брэндивайнз». И попробуй только не продать эту чертову «беретту»!

За сим она отбыла, попутно чуть не сбив с ног какого-то лысоватого господина в камуфляжной куртке и брюках.

– Я не хотела создавать вам проблемы, – сказала мисс Сноу, но Джимми небрежно отмахнулся:

– Обычное дело. Наши с Ритой отношения носят, как говорят в таких случаях, амбивалентный характер.

– Вот оно что?!

Амбивалентные отношения, судя по всему, не были существенной составной частью жизненного опыта мисс Сноу.

Джимми начал заполнять квитанцию.

– Было бы неплохо узнать, как выглядит ваш приятель Борчард, а то ведь он может назваться другим именем.

– Это не в его стиле. Он первым делом представится, вот увидите. Полагает, что это должно впечатлять собеседника.

– Да, но... – Джимми поднял голову от бумаги, – он ведь может прислать кого-нибудь из своих людей. Давайте так: я закажу вам кофе, а вы пока пройдитесь по залу и посмотрите, нет ли здесь кого знакомых.

Мисс Сноу отшатнулась от стола, обеими руками сжимая сумку.

– Нет, сэр. Я не хочу видеть этих людей. Потому и отдала пистолет вам. Нет, даже не просите.

– Ладно. – Джимми покончил с квитанцией. – Но мне надо как-то держать с вами связь, чтобы сообщить, когда я найду покупателя.

Он дал ей свою визитную карточку, а она нацарапала на бумажке телефонный номер и адрес, после чего повернулась на каблуках – легко и плавно, будто в танце, – и взглянула назад, продемонстрировав Джимми вполоборота свою ладную фигуру в облегающем цветочно-голубом платье.

– Я буду дома большую часть уикенда – говорю на тот случай, если соберетесь позвонить или зайти, – сказала она, сопровождая эти слова ярко-вишневой улыбкой. – Большое вам спасибо... за все.

– Я свяжусь с вами в ближайшее время, – пообещал Джимми.

Куба – вот где росла та самая пальма. Джимми сидел, отвернувшись от стола, склонив голову и вертя в руке кольт. Куба – и это было очень давно. Лет через десять после испано-американской войны. Нет, пусть будет пятнадцать, ведь Джон Браунинг создал прототип этой модели не раньше 1909-го. Первый владелец пистолета, Хоуз Резерфорд, с 1901-го служил переводчиком при посольстве США в Гаване...

Хотя, решил Джимми, переводчик – это слишком мелко для полковника Резерфорда. Он должен быть важной шишкой, иметь большое влияние и связи, по крайней мере того требовал сюжет. Предположим, он выступал чем-то вроде посредника между различными американскими миссиями и правительством Кубы. Да, это уже лучше.

Год за годом, прокручивая сделки с продажными кубинскими чинушами, Резерфорд обзавелся приличным капиталом и приобрел вес в местном обществе, а в 1910-м, получив звание полковника, пришел к выводу, что отныне его социальный статус нуждается в закреплении посредством брака. Посему он отбыл на родину в Виргинию, где заявился в дом мистера Моргана Лайла – плантатора, у которого его отец некогда был издольщиком, – с намерением просить руки младшей дочери Лайла, Сьюзен.

Джимми уселся поудобнее, вытянул ноги (кольт покоился у него на животе) и стал не торопясь осмысливать ситуацию. Он был уверен, что полковник Резерфорд имел некое средство давления на Лайлов; он еще не знал, в чем тут дело, но это средство уже оформилось как – пока – досадный пробел в повествовании, подобно зазубрине на лезвии ножа, которое теперь нуждалось в дополнительной шлифовке. Он не пытался рассуждать логически, а лишь позволил мыслям свободно перемещаться с предмета на предмет, пока перед ним не возник образ Сьюзен Лайл, выделившись из калейдоскопа так или иначе связанных с сюжетом подробностей. По мере того как этот образ обретал четкость, он все яснее понимал, в чем должен был состоять главный козырь полковника.

Мистер Лайл – прирожденный джентльмен и запойный пьяница, широко известный своим умением швыряться деньгами и злоупотреблять бранной лексикой, – умудрился спустить большую часть семейного состояния, ввязавшись в серию сомнительных деловых предприятий; и это было главной причиной того, что брак Сьюзен с полковником Резерфордом, несмотря на незавидное происхождение последнего, показался ему не столь уж плохой идеей. Во-первых, этот брак не предполагал никаких расходов с его стороны, а во-вторых, что было особенно важно, полковник предложил ссудить мистера Лайла солидной суммой, благодаря чему он смог бы возобновить свои смелые и заведомо провальные операции в мире бизнеса. Таким образом, они пришли к соглашению и сыграли свадьбу, сразу после которой полковник увез Сьюзен в Гавану, в изящный двухэтажный особняк с желтыми стенами и черепичной крышей, окруженный обширным парком, где привольно росли пальмы, розовые кусты, бугенвиллии, бананы, манговые деревья и бамбук.

Двадцати четырех лет от роду, Сьюзен Лайл Резерфорд была необычайно красивой женщиной с молочно-белой кожей, темными волосами и синими – цвета океанской воды – глазами. В то же время это была женщина, для которой еще не наступил двадцатый век, ибо она выросла в семье, упорно державшейся традиций, манер и норм поведения, сформированных ушедшей эпохой. В сущности, выйдя замуж по настоянию родителей, она всего лишь сменила один вид вынужденного затворничества на другой, переместившись из подобия монастыря, которым являлась для нее виргинская плантация, в экзотическую золотую клетку конструкции полковника Резерфорда. После свадебной церемонии в ее жизни не было ни единого дня, который стоило бы сохранить в памяти. Полковник, человек суровый и властный, держал ее под неусыпным контролем посредством как своих услужливо-наблюдательных друзей и бдительной прислуги, так и плотно закрытого для нее доступа к семейному кошельку. Вопреки давнему предсказанию ее матери в духе «стерпится-слюбится», Сьюзен так и не научилась любить мужа, но зато сумела его возненавидеть. Тривиальное «исполнение долга» на супружеском ложе превратилось для нее в какую-то кошмарную повинность. На протяжении без малого пяти лет она постоянно находилась в состоянии депрессии и нередко подумывала о самоубийстве. За все это время ни единый луч настоящего, живого света не пробился сквозь плотный покров полковничьей опеки.

Помимо редких выездов в свет по случаю официальных торжеств, Сьюзен было дозволено покидать дом лишь три раза в неделю. Каждое воскресенье она посещала церковь в обществе экономки полковника, внушительных габаритов мулатки по имени Мариана. По вторникам после обеда она совершала поход на местный рынок с Порфирио, поваром полковника, а вечером в четверг шофер полковника, Себастьян, доставлял ее на прием, еженедельно устраиваемый супругой президента для жен высших кубинских и американских должностных лиц.

На этом приеме, который происходил в малом банкетном зале президентского дворца, иногда кроме чиновничьих жен присутствовали члены их семей. И вот однажды Сьюзен разговорилась с одним из таких случайных гостей, Арнульфо Карраскел-и-Наварро, племянником генерала Освальдо Руэласа. На тот момент он занимал какую-то должность в Национальном банке, но вскоре, по его словам, должен был стать владельцем торговой фирмы, специализирующейся на экспорте табака и рома. В другое время Сьюзен воздержалась бы от общения с красивым молодым человеком, зная, что за каждым ее движением наблюдает Себастьян и обо всем доносит полковнику, но с некоторых пор у шофера завязался роман с одной из дворцовых служанок, и, проводив жену хозяина до дверей банкетного зала, он обычно спешил на свидание к своей пассии. Таким образом, оставленная без присмотра, Сьюзен...

– Эй, послушайте!

Кто-то хлопнул Джимми по плечу, что заставило его подпрыгнуть от неожиданности. Рослый мужчина средних лет, кустистые усы, широкие плечи, военная выправка. Одет в серую спортивную куртку, под которой видна тенниска. Слегка вытянутое лицо со впалыми щеками и массивной нижней челюстью; над бровью три волнистых морщины с идеально совпадающим изгибом, что делает их похожими на знаки отличия какой-то никому не ведомой армии. Мужчина широко улыбнулся и протянул Джимми руку.

– Рэймонд Борчард, – представился он, тщательно выговаривая каждую букву, как будто ожидал, что Джимми станет тут же записывать его имя.

Джимми было досадно, что его прервали на середине истории, но винить он мог только себя самого: не стоило заниматься этим в общественном месте. Он протянул Борчарду нарочито вялую ладонь, дабы минимизировать предполагаемый ущерб от чересчур крепкого рукопожатия.

– Меня интересует один пистолет, – сказал Борчард. – Собственно говоря, тот самый, что вы держите в руке.

Джимми опустил глаза на кольт:

– Если вам нужна модель одиннадцатого года, в других местах такая будет подешевле.

– Я полагаю, это кольт Боба Чэмпиона, – сказал Борчард.

– В самую точку.

– Мне нужен именно он.

– Рад это слышать, – сказал Джимми, – но он попал ко мне только что. Я еще не определился с ценой и все такое...

– Даю четыре тысячи, – сказал Борчард. – Вы никому не спихнете его дороже.

– Черта с два! – запальчиво возразил Джимми. – Сразу видно, что вы неделовой человек и понятия не имеете о том, как ведется мой бизнес.

Собеседник был плотен, широк в кости и тянул за метр девяносто. Явно из тех, кто привык всегда добиваться своего. Улыбка Борчарда мучительно искривилась, как будто ему стоило больших усилий удерживать ее на лице. Теперь в его сочном баритоне появились резкие нотки – так риф выступает над поверхностью воды во время отлива.

– Виноват, – сказал он, – вообще-то, я не так уж дурно воспитан. Спишите это на нетерпение.

Джимми поднял стеклянную крышку и поместил кольт рядом с дуэльным пистолетом, украшенным золотой филигранью и гравировкой.

Борчард изобразил нечто вроде приглашающего жеста:

– Теперь вы знаете, что мне очень нужен этот кольт. Почему не воспользоваться случаем и не назвать свою цену?

– Потому что, как я уже говорил, у меня не было времени с этой ценой определиться. – Джимми запер стенд на замок.

– Шесть тысяч. – Улыбка Борчарда сошла на нет.

– Шесть? Это, должно быть, и впрямь какое-то чудо-оружие. – Джимми выбил пальцами дробь на стекле. – Интересно, сколько вы предложите завтра?

Борчард скрестил руки на груди и принял позу – ну вылитый Капитан Америка, только без традиционного злодееборческого костюма и шлема-маски.

– Я догадываюсь, вы обо мне кое-что слышали, – изрек он.

– Кто ж о вас не слыхал? Имя майора Рэя Борчарда не сходит с уст в тех краях, откуда я родом.

Судя по намеку на растерянность, затуманившему его лицо, майор не был уверен, стоит ли принимать это заявление всерьез.

– Я вам, похоже, не очень-то нравлюсь, мистер Гай. Это из-за моих убеждений?

– Ну, нет, я сплошь и рядом имею дело с людьми вашего сорта.

– Моего сорта? – Борчард хмыкнул. – И что это за сорт?

– Недоделанные герои. – Джимми спрятал в карман ключ от стенда. – Перезрелые бойскауты, что шляются по лесам с армией из двух дюжин обормотов и бредят мировым господством. Эта братия дает немалую часть моего оборота.

– Тогда в чем дело? Почему вы не уступите мне кольт?

Джимми не мог не отдать должное его самоконтролю. Ярость била из него, подобно фонтану пара из канализационной решетки, но голос оставался на удивление ровным.

– Это она просила не продавать его мне, – сказал Борчард. – Я угадал?

– Она?

Борчард воздел взор к рядам потолочных ламп, словно рассчитывая на подсказку свыше:

– Я начинаю думать, что вы просто болван, мистер Гай.

– Однако ж это не я готов заплатить шесть кусков за дрянную железку только потому, что ею раньше владел какой-то трёхнутый местечковый Робин Гуд.

Тяжелый вздох Борчарда долженствовал означать, что Джимми оказался, увы, неспособен правильно оценить могущество неких стоящих за майором сил и ту великую истину, которая была представлена здесь в его, майора, лице.

– Я вернусь завтра, – сказал он. – Надеюсь, к тому времени вы разберетесь с ценой.

– Не знаю, не знаю. Сейчас вы даете шесть тысяч, а там, глядишь, появятся другие предложения. Эта вещь может оказаться ценнее, чем я думал вначале.

– Завтра, – отрезал Борчард. – Мне нужен этот кольт.

– Я рад бы нынче ночью не видеть вас во сне, – сказал Джимми, – но этого, боюсь, не избежать.

Повествовательный настрой был потерян, и после ухода Борчарда он, чтобы хоть чем-то заняться, стал протирать стекла стендов. Жаль, что он не успел закончить беседу Сьюзен и Арнульфо еще до появления Борчарда. Диалоги не были его сильной стороной, но вот так – с ходу – могло что-нибудь получиться. В целом, если не считать кольта, денек выдался гаже некуда, особенно последние часы, после ссоры с Ритой.

Арнульфо. Он еле слышным шепотом произнес это имя. Не звучит. Лучше взять что-то попроще.

Мануэль. Карлос. Луис. Луис Карраскел. Выбор никак не давался. Быть может, подумал он, все-таки стоит сходить в буфет, попросив кого-нибудь присмотреть за столами. Еда могла привести его в норму, настроить на продолжение истории. Он как раз озирался по сторонам, выглядывая не занятых в данный момент коллег, когда перед столом вновь появились русские...

«Брэндивайнз» являл собой эрзац английской таверны, с вывески которой посетителям жизнерадостно салютовал пивной кружкой заметно окосевший Генрих Восьмой. Внутри зал был отделан деревянными панелями, официантки щеголяли в костюмах средневековых служанок, свечи в черных канделябрах посреди дубовых столов тщились рассеять интимный полумрак, а меню пестрело названиями типа «Старо-добрый плывун-чеддер» или «Мясо Кромвеля», пикантная прелесть которых едва ли могла быть по достоинству оценена здешней публикой. Заведение не из тех, в каких привыкла расслабляться Рита, но его хозяин был активистом Национальной стрелковой ассоциации и давал приличную скидку людям из оружейного бизнеса. Вот и сейчас добрая половина дельцов уже прикрыла свои лавочки и переместилась от выставочных стендов поближе к стойке бара. Несколько знакомых окликнули ее по имени и помахали руками, но никто не позвал к себе – она была этому только рада. Заняв столик рядом с дверями уборной, Рита перехватила пухлую блондинку, чьи высоко подтянутые сиськи так и норовили вырваться на свободу из форменной крестьянской блузы, и заказала пару двойных виски, кружку «Миллера» и порцию арахиса. Она еще ждала выпивку, когда на пороге мужской комнаты, застегивая на ходу брюки, нарисовался коренастый латино в майке с надписью: «Стволы и перья фирмы “Фрейтас”». Заметив ее, он расплылся в ухмылке:

– Привет, Рита! Как делишки?

– Отсос и отвал, Хорхе, – сказала она. – А у тебя?

Тот пожал плечами:

– Для пятничной раскачки терпимо. А вот завтра надо будет крутануться по полной.

Он явно ждал ее реакции. Рита сказала: «Да уж...» – и посмотрела сквозь собеседника, который справился, наконец, с ширинкой и отбыл, напоследок бросив: «Пока».

Первая порция виски привела ее в норму, после второй она почувствовала себя способной к общению и уже пожалела о том, что так быстро отшила Хорхе. Ей захотелось перекинуться с кем-нибудь парой слов насчет Джимми. «Только представь, – сказала бы она, – я сейчас явлюсь обратно на выставку, или в мотель, или куда еще, где он там завис, и что я увижу? – он сидит, как лунатик, пялясь на старый кольт и сочиняя одну из этих своих историй. Я не говорю, что эти истории дрянь, совсем нет. Если у него такая манера делать дела, ради бога, – против самих манер я ничего не имею. Я только хочу, чтоб для него дело было важнее фантазий». На это Хорхе ответил бы примерно так: «У Джимми, понятно, мозги слегка набекрень, ну и что с того? Грех тебе на него наезжать, Рита! Если на то пошло, парень способен зараз срубить бабки, какие хрен сделает кто-нибудь из нас. Таков ваш бизнес: то сидишь на коне, то по горло в говне. А если соскучилась по стабильности, делай, как я, – гони ширпотреб по две-три сотни за штуку...» Беседа в таком духе пошла бы ей на пользу. Следом закономерно возникла другая тема: тот самый кольт. Он и очередная история Джимми могли втянуть их в серьезную заваруху, ну так ведь это уже не впервой, и раньше они всегда выпутывались. Пока она держит ситуацию под контролем, все будет о'кей.

Официантка принесла еще пару двойных. Рита отхлебнула виски и стала раздумывать, стоит ли им ехать в Норт-Бенд или сделать паузу до Якимы. Все зависит от того, продаст ли Джимми «беретту».

– Мисс Уайтлоу?

Бледнолицый дылда с густыми усами, вежливо лыбясь, навис над ее столиком. Из-за его локтя выглядывал коротко стриженый юнец-альбинос с розовым херувимским ртом, будто бы противоестественно трансплантированным с картин старых итальянских мастеров на обезьянью во всех прочих отношениях физиономию. Дылда протянул ей ладонь.

– Отвянь. Только без рук, – сказала Рита. Он продолжал улыбаться.

– Примерно час назад я имел беседу с вашим компаньоном.

Ничего себе парочка. Вожак стаи и шакалистый скаут. В данный момент они ей даже глянулись, делая скидку на ее пристрастие ко всей этой расистской швали.

– Вот как? – сказала она. – И что вы думаете?

– А о чем я должен думать?

– О Джимми. Что вы думаете о парне?

Мужчины обменялись взглядами, которые Рита прочла так же легко, как если бы они подняли над головами плакат: «Мы имеем дело с пьяной индианкой»

– Сказать по правде, – сказал главный, садясь напротив нее, – мне он показался несколько близоруким.

– «Несколько близорукий». – Она попробовала это определение на вкус. – Сказано так себе, однако спорить не буду.

Младший тихонько опустился на стул и замер. Его пугливая осторожность навела Риту на мысль, что этим действием он рискует навлечь на себя неудовольствие шефа.

– Я предложил ему четыре тысячи за старый кольт, но он ни в какую, – сказал большой человек. – Я подумал, что мы – вы и я – могли бы решить этот вопрос между собой.

Рита погрозила ему пальцем, стараясь вспомнить имя:

– Майор. Борчард. Я угадала?

– Рэймонд Борчард, – представился он после небольшой паузы. – Вы наверняка слышали обо мне от Лоретты Сноу.

Взрыв хохота у стойки отвлек ее внимание. Кори Саутер, владелец фирмы «Оружие и военные сувениры», готовился позабавить почтенную публику демонстрацией своей задницы. Он уже приспустил штаны, повернувшись спиной к товарищам по бизнесу, один из которых держал наготове вилку, намереваясь добавить свежатинки к своему мясному салату.

– Лоретта Сноу, – повторил Борчард нетерпеливо. – Она имела с вами разговор, не так ли?

– Если вы о той белой курочке, что раскудахталась сегодня на выставке и чуть не вся изошла на сопли, то оно так и есть, – сказала Рита.

Борчард опустил правое веко, словно проверяя прицел; улыбка растаяла в гуще его усов. Надо же, подумала Рита, а он, оказывается, не любит, когда кто-то дурно отзывается о крошке Лоретте. Странно, если учесть отношение самой курочки к доблестному майору.

– Откормлена птичка на славу, – продолжила Рита. – Когда такую жаришь, можно не мазать салом сковородку.

– Я хотел поговорить о кольте, – сказал Борчард.

– Валяйте. – Рита приступила к четвертой порции виски.

– Я даю за него пять тысяч. Прямо сейчас.

Она сгребла с блюда пригоршню арахиса, запрокинула голову и поймала ртом несколько орешков.

– Продажами занимается Джимми, – сказала она, жуя.

– А чем занимаешься ты, дорогуша? – подал голос юнец.

Борчард среагировал без промедления:

– Рэнди, я сам разберусь!

Рэнди склонил голову, недобро взглянув на Риту из-под белесых бровей.

– Незачем срывать злость на своем сучонке, – сказала Рита майору. – Что бы он там ни вякал, мой взгляд на вас это мало изменит.

Борчард откинулся на спинку стула:

– Я догадываюсь, что Лоретта успела отравить колодец, но справедливости ради вам не помешает выслушать другую сторону.

– В гробу дубовом я видала вашу Лоретту. – Рита сделала сочное ударение на имени. – Суть в том, что я вообще терпеть не могу бледнолицых.

Кто-то включил в сеть джукбокс, и тот стартовал сразу на припеве «Glory Days»[3] с оглушительным ревом, полностью исключавшим возможность беседы. Раздались протестующие крики, и через несколько секунд автомат заглох.

– Почему же тогда, – спросил Борчард, – вы работаете с белым напарником?

– Джимми не этот ваш «истинный ариец». У него бывают видения, совсем как у людей моей расы.

Рэнди презрительно фыркнул. Майор взглядом велел ему заткнуться и, обернувшись к Рите, воспроизвел свою дежурную улыбку:

– На мой взгляд, он несколько заторможен. Но я подумал, что у вас-то хватит мозгов не упустить хорошую сделку.

Рита допила пиво и вручила пустой бокал проходившей мимо столика официантке.

– Пять тысяч наличными, – сказал Борчард.

– Эта пушка не иначе как священный амулет. Накиньте еще столько же, и я посмотрю, что можно будет для вас сделать.

– К черту! – Рэнди хлопнул ладонью по столу и с вызовом посмотрел на Борчарда: – Не пойму, чего вы церемонитесь с этой долбаной черножопой скво?

– Ты бы лучше не дрыгался, Рэнди, – сказала ему Рита, – а то папочка больше не даст тебе поиграть со своим пулеметом.

Борчард повернулся к спутнику:

– Подожди меня в машине.

– Какого дьявола, Рэй?! Я только...

– Быстро в машину!

– Разве я была не права? – сказала Рита вылезавшему из-за стола юнцу. – Ну вот ты и обкакался, дружок.

Когда Рэнди исчез, Рита заметила:

– Ребенок сильно запущен. Боюсь, ему уже ничто не поможет.

Борчард водрузил локти на стол:

– Никто другой не даст вам пять тысяч за этот кольт. Если Лоретта просила не продавать его мне, я легко могу провести сделку через третьих лиц. Но прежде чем обсуждать этот вопрос, я хочу сказать пару слов о Лоретте. Женщина она не злая, но здорово наловчилась использовать мужчин. Я думаю, она манипулирует вашим Джимми. Использует его в игре против меня. У нас с ней была связь, и... – Он покачал головой, оставляя время для ответа, но не дождался его и спросил: – Ну так что?

– Разве я вам не сказала? Это не мое дело.

Официантка принесла ей пиво и еще одну порцию двойного. Выставляя виски, она улыбнулась Рите:

– Это за мой счет, милочка.

Рита вытянула из кармана рубашки несколько купюр и дала ей десятку со словами: «А то потом забуду».

– Я думал, вы не любите белых, – сказал Борчард.

– Кроме тех, кто угощает меня виски.

Над их головами перекатывались волны ресторанного шума: взрывы смеха, обрывки споров на спортивную или оружейную темы и прочий застольный треп. Спустя сутки, субботним вечером, далеко не все из них будут так веселы. Пойдут жалобы на плохую организацию, упадок спроса и все такое. Вечер пятницы был лучшим временем любой выставки. Впрочем, подобные ностальгические размышления сейчас мало занимали Риту. Четыре двойных виски – и она всюду чувствовала себя как дома.

– Мне нужен этот кольт, мисс Уайтлоу, – сказал Борчард.

– Обратитесь к Джимми.

– Я обращаюсь к вам. – Он подался вперед, его руки заскользили, вторгаясь на ее часть стола, – еще немного, и он до нее дотронется. – Если что, я ведь могу и надавить.

Ярость поднялась в ней, как столбик ртути в раскаленном термометре.

– Убрал бы ты подальше свои потные ручонки, – сказала она, – не то мигом станешь девятипалым.

Борчард отодвинулся, а она приложила ко лбу бокал с пивом, чтобы немного остыть.

– Я назвал свою цену и больше торговаться не намерен, – заявил Борчард.

Учитывая его страстное желание получить этот ствол при столь же страстном нежелании курочки продать его майору, Рита, знавшая, каким манером Джимми сочиняет свои истории, попробовала представить, куда фантазии заведут его на сей раз. И куда это все может завести ее.

– Я вас вполне понимаю, – сказала она Борчарду. – Вы видите перед собой стервозную индианку, которая вылупилась на белый свет из какой-нибудь резервации, какой-нибудь гнилой дыры вроде Браунинга. Она, если что, умеет за себя постоять. Кто знает, вдруг у нее в сапоге спрятан охотничий нож... и вдруг она пустит его в ход. Но, так или иначе, она величина известная. Вы уверены, что, навешав этой скво на уши третьесортной лапши, можно убедить ее в чем угодно.

Борчард выпрямился на стуле, весь внимание.

– А вот Джимми – его разгадать не так легко. Вы посчитали его тормозом, а на деле он будет поумнее многих. Правда, его папаша был тот еще воспитатель, но совсем выбить из парня мозги он не смог. Кое в чем котелок его варит по полной программе. Он, например, встречает человека, заставляет его раскрыться, а потом переиначивает характер на свой лад и вставляет его в одну из придуманных им историй. Классных, скажу вам, историй! Джимми никогда их не записывает, но может выдать всё наизусть как по писаному, не упустив ни слова. Кто-то может считать его поверхностным типом, этаким лохом, подвинутым на старых пушках, но он куда сложнее и глубже. Никогда не знаешь точно, чего от него ждать.

– Я верю, что он великий гений, – сказал Борчард, – но какое отношение это все имеет к кольту?

– У меня двое детей, – продолжила Рита. – Сейчас я пристроила их у своей тетки, а в ту пору, когда я познакомилась с Джимми, они еще жили со мной. И вот как-то вечером мне надо было уйти, а малышей оставить не на кого. Ну Джимми и вызвался помочь. И он сумел найти к ним подход. Вернувшись домой, я нашла детей висящими на стенке, – Джимми прибил их крепежными скобами за края ночных рубашек, распялив, как охотничьи трофеи. Эти бесенята его достали, и он решил таким способом их успокоить. Но они и тут продолжали его доставать. Им очень понравилось висеть на стене, и они загоняли Джимми просьбами принести им то лимонад, то конфеты... – Она рассмеялась. – Я, понятно, сперва взбеленилась, но потом признала, что все это чертовски забавно.

– Это вы к тому, что он и меня может распять на стенке?

– Я вам советую не давить на Джимми – он сам вроде как паровой котел с высоким давлением... Неизвестно, что выйдет, если сорвете крышку.

Борчард дал отдых своей улыбке и нахмурился, явно желая показать, что его отношение к предмету остается неизменным.

– Я предлагаю пять тысяч за пистолет, который в ином случае вы не продадите и за две. Вы не можете это отрицать. И вам не выжать из меня ни цента больше.

– Думаю, если бы я показала вам яму в земле и предупредила, что на дне ее стоит медвежий капкан, вы бы все равно туда прыгнули, чтоб лично убедиться.

Борчард, похоже, принял ее слова за комплимент.

– Я не привык поворачивать назад, пройдя полпути, – сказал он.

– Рита? – К столику подвалил бородач в кожаном жилете и ковбойке. Его сопровождала утомленного вида седая женщина, прижимавшая к груди меню.

– Можно к вам подсесть? – спросил бородач. – Если, конечно, у вас не деловой разговор. Свободных мест больше нет, а Мамуля весь день на ногах.

– Нет проблем, Дуг. Мы уже закончили. – Рита сдвинулась ближе к столу, чтобы они смогли протиснуться между ее стулом и стенкой.

Борчард поднялся.

– Я старался все уладить по-хорошему, – произнес он, как бы сожалея, что ситуация обернулась подобным образом, хотя, конечно же, не он окажется в итоге пострадавшей стороной. – Что ж, буду стараться сильнее.

– Смотрите, не перестарайтесь, – предупредила Рита.

– С кем это ты трепалась? – спросил Дуг после ухода Борчарда, тогда как Мамуля была поглощена изучением меню, открытого на гамбургерной странице.

Когда исчезло напряжение, вызванное присутствием Борчарда, виски взяло свое, и Рита «поплыла».

– Так, один хрен козлиный, – сказала она, – по кличке «Майор».

Номер 322 в «Под красной крышей» был не из ряда вон: облезлый серый ковер на полу, темно-красные портьеры, стол рядом с дверью, пара кресел и туалетный столик светлого дерева с трехстворчатым зеркалом, в котором отражалась впечатляющих размеров кровать. Впрочем, Джимми, лежавший на кровати в одних трусах, пристроив на груди кольт, в данный момент видел совсем иную обстановку: закрыв глаза, он видел спальню Сьюзен в гаванском особняке Резерфордов. Там, меж шелковых подушек и тюлевых гардин, в окружении старинной испанской мебели, она лежала в объятиях своего любовника, Луиса Карраскела. С этим самым Луисом была проблема: Джимми никак не удавалось его прочувствовать. Он уже догадывался, что Луису будет отведена роль механизма – несложного, но необходимого для продвижения действия, а работать с такими чисто механическими персонажами Джимми не любил. Впрочем, особого выбора у него сейчас не было. Образ оставался бледным и расплывчатым; возникало ощущение, что в истории должен появиться еще один персонаж, который займет место, изначально намеченное им для Луиса. А пока что он видел Луиса только глазами влюбленной в него Сьюзен – на данном этапе повествования этого было достаточно...

За их первой, состоявшей из полунамеков беседы в президентском дворце последовали осторожное ухаживание и полные тревоги тайные встречи, но постепенно любовники осмелели, благо развитию их отношений способствовали регулярные поездки полковника Резерфорда в Гуантанамо, которые обычно растягивались на неделю... За все время их связи Сьюзен ни на единое мгновение не усомнилась в том, что этот ласковый, умный, смуглокожий красавец был послан ей не иначе как самим Господом Богом. Его живость и остроумие, как и его нежность в любовной игре, были так не похожи на властные, зачастую неуклюжие и грубые сексуальные повадки полковника, что Луис порой представлялся ей дарованным свыше даже не как любовник, а как некое сильнодействующее лечебное средство. Никогда прежде она не была столь счастлива и, целиком поглощенная этим чувством, просто не находила времени задуматься о возможных последствиях.

Сначала она всерьез рассчитывала стать женой Луиса, но вскоре осознала, насколько трудно будет добиться развода с человеком, имевшим в этих краях такое большое влияние. Луис был в какой-то степени защищен своими родственными связями, но, при невозможности отомстить иным способом, полковник вполне мог погубить его деловую репутацию. Родные Сьюзен были еще более уязвимы. При начале бракоразводного процесса полковник неминуемо потребует назад все деньги, данные взаймы ее отцу, что приведет семью к разорению. Таким образом, едва почувствовав вкус и близость свободы, Сьюзен обнаружила, что находится все в том же заточении, лишь усложнившемся психологически и ставшем оттого еще труднее переносимым. Сладость и пылкость их с Луисом объятий усилили ее отвращение к постельным трудам полковника. Она и раньше никогда не шла ему навстречу, оставаясь покорной, и только. Теперь же она стала противиться его домогательствам, а он в ответ брал ее силой, подавляя физически и морально, – сделать это было нетрудно, учитывая ее беззащитность. Луис неоднократно заявлял, что готов вытерпеть все, что ему уготовит полковничья месть, лишь бы Сьюзен согласилась уйти к нему, однако она не хотела причинять вред столь многим людям в порядке платы за такую ничтожную, в сущности, вещь, как свое личное счастье. Нельзя также забывать, что ее воспитывали в старой традиции, согласно которой покорность мужу была священным условием брачного контракта, и даже равнодушие и грубость полковника Резерфорда не избавляли ее от чувства, что в данном случае правда была на его стороне.

Луис, любивший Сьюзен не менее страстно и искренне, чем она его, все чаще впадал в отчаяние, не видя выхода из этого заколдованного круга. Что, в конце концов, он мог предпринять? Она запретила ему вступать в открытое противоборство с полковником, и Луис был не в силах пойти ей наперекор. Мысль о том, чтобы убрать полковника с дороги путем какой-нибудь хитрой комбинации, не раз приходила ему в голову, как и мысль о банальном убийстве. Однако он был недостаточно ловок и подл для реализации первого варианта и не обладал хладнокровной жестокостью, необходимой для осуществления второго. В свою очередь Сьюзен понимала, что, если она так и не решится разорвать постылые брачные узы, ей надо будет отказаться от Луиса. К последнему ее побуждала и мучительная боль, которая читалась на лице ее возлюбленного при каждом свидании, но у нее не хватало духу отказаться от того единственного, что привносило радость и утешение в ее тоскливый застенок. Она неоднократно говорила Луису, что им нужно расстаться, но уступала его мольбам и отказывалась от своего намерения. Разумеется, продолжать в том же духе, вновь и вновь откладывая окончательное решение вопроса, было безрассудством, но настоящая любовь, как известно, плохо дружит со здравым смыслом.

Когда полковник в очередной раз покидал столицу, Луис, дождавшись одиннадцати часов вечера, взбирался на каменную ограду усадьбы с ее западной стороны. Со стены он дотягивался до нижней ветви громадного дерева и по ней перелезал на навес, покрывавший часть двора между оградой и домом. С противоположного края навеса он в прыжке доставал до мощных виноградных лоз, которыми была увита желтая стена дома, и по ним поднимался к окну спальни Сьюзен. Поскольку она всегда запирала на ночь дверь своей комнаты (кроме тех случаев, когда полковник загодя уведомлял ее о своем намерении посетить супружеское ложе), они с Луисом могли не опасаться, что до утра их потревожит кто-нибудь из прислуги. На рассвете любовник отправлялся в обратный путь, который осложняло то обстоятельство, что ветви дерева непосредственно под окном были слишком тонки и не выдержали бы его веса. Поэтому Луису приходилось спускаться по лозам до самой земли и пробираться к ограде через густой кустарник. Наибольшую опасность представлял участок двора между домом и зарослями, поскольку здесь надо было незаметно проскользнуть мимо черного хода, имея в качестве прикрытия лишь молодую пальму, совсем недавно посаженную рядом с крыльцом. Лестница, начинавшаяся сразу за дверью черного хода, вела на второй этаж, где в глубине коридора находилась комната экономки Марианы. Зачастую дверь была распахнута, ибо эта особа, страдая бессонницей, имела обыкновение среди ночи совершать моцион и по возвращении не всегда давала себе труд ее притворить. Дело, правда, облегчалось тем, что неизменный распорядок дня экономки включал принятие ванны в период между половиной шестого и шестью часами утра, и Луис подгадывал свой уход под эти водные процедуры...

Дверь номера 322 шумно распахнулась, прервав течение его мыслей, и в комнату вошла Рита. Джимми не сразу удалось сфокусировать на ней взгляд – так он был поглощен своей историей. Покоившийся на его груди кольт был тяжелым и теплым, как брикет полурастаявшего сливочного масла. Рита швырнула ключ на стол, опустилась в кресло и приступила к процедуре снятия обуви. По осторожной сосредоточенности ее движений Джимми сразу определил, что его напарница сильно пьяна.

– Каково оттянулась? – спросил он.

Рита издала звук, отдаленно похожий на саркастическое хмыканье:

– Лучше не бывает! «Брэндивайнз»... это типа масленичного карнавала.

– Я сделал «беретту», – сказал Джимми.

Она подняла голову:

– В свою цену?

– Со скидкой на оплату налом. Десять процентов.

– Он заплатил налом? Без дураков?

– И до кучи прикупил футляр – тот, с бархатной подкладкой. Кроме того, я закинул удочку насчет кольта.

– Это как?

– Взял у Боба Очада лэптоп и связался по электронке с профессором в Пулмене – тем самым, что купил у нас винтовку из Уэйко[4]. Я написал, что располагаю личным оружием Боба Чэмпиона, и парень прямо загорелся. Хочет встретиться с нами в Норт-Бенде. – Джимми отложил кольт в сторону. – Пора бы нам завести свой лэптоп. Надоело всякий раз клянчить его у Боба.

Рита совладала с правым ботинком, который отлетел к кровати, а вынутый из него охотничий нож лег на стол рядом с ключом, после чего настала очередь левого.

– Да ты и впрямь ловкий бледнолицый торгаш, Джимми! Я должна научиться тебе доверять.

– Ты все время так говоришь, – заметил Джимми, – и по большей части впустую.

Она рассмеялась, и это был первый искренний смех, который Джимми услышал от нее за многие дни.

– Ну, дела! – сказала Рита. – Не успела я напиться, чтобы утопить печали, как пришла пора пить за успех.

Он кивком указал на туалетный столик:

– В правом верхнем ящике.

Все еще в одном ботинке, она шагнула к столику, извлекла на свет пинту «Блэк Джека», после чего исчезла в ванной и появилась спустя несколько секунд со стаканчиком для полосканья рта, до половины налитым виски. Привалившись к дверному косяку, она сделала добрый глоток.

– Чертовски мило с твоей стороны, Джимми. Ты и обо мне подумал.

– На думы о тебе уходит все мое свободное время. Она вернулась в кресло, поставила стакан на стол и вновь принялась за ботинок.

– Кого видела в «Брэндивайнз»?

– Поболтала с Дугом Линдсеем и его Мамулей. Он все твердил, что нам с тобой надо подобрать к этим старинным фиговинам их родные припасы. Не уверена, что он так уж не прав.

– Особой нужды в этом нет. Оно, конечно, не помешает иметь под рукой пару коробок патронов для старых стволов, но дела идут неплохо и без этого.

Рита наконец-то стряхнула с ноги ботинок, который при этом улетел в ванную.

– Ты когда-нибудь видел Дугову мамашу за едой? Эта тощая карга в один присест умяла пару тарелок, каждая с полуфунтовым чизбургером, бифштексом и жареной картошкой. У старой клячи обмен веществ как у скаковой лошади. – Она начала расстегивать рубашку. – И еще я встретила майора, о котором сегодня говорила та дамочка, как ее... Сноу.

– У меня был с ним разговор на выставке. Предложил мне пять штук за кольт.

Джимми хмыкнул:

– Мне он давал шесть.

– Ха! Он, видать, решил, что огненная вода сделает меня сговорчивей. У таких улыбчивых ублюдков за пазухой всегда сидит змея. – Она сделала еще глоток. – Может, сдадим ему кольт за шесть и наварим пару кусков?

– Оставь, не по делу треп.

– Не продай ты «беретту», это не было бы пустым трепом. – Она осушила стакан и плеснула в него еще на два пальца. – Как идет твоя история?

– Вроде неплохо. Хочешь послушать?

– Само собой.

Он начал рассказывать, а между тем Рита, рывком приподнявшись в кресле, спустила джинсы до колен, затем избавилась от них окончательно и, оставшись только в рубашке и трусиках, вновь принялась за свое виски. Ее тело цвета марсианской пустыни тотчас заполонило его взор, и даже воздух в комнате, казалось, приобрел красноватый оттенок. Теперь придуманная им история была уже неотделима от этой женщины, подпитываясь исходящей от нее жаркой энергией. В этом и заключалась самая суть, плоть и кровь их с Ритой связи; это и был тот самый лунатический свет, что озарял их совместное существование. Он ведет историю, она слушает и дает советы. Духовное единение, возникающее в процессе. Он физически ощущал связавший их энергетический мост, ослепительную дугу тропической молнии, вспышки выстрелов, переходящие в барабанную дробь, сперва рассеянную, но быстро набирающую темп и силу. Слова мерцали в воздухе над нею, как отблески далеких фейерверков.

– Где ты нахватался всей этой кубинской фигни? – спросила она, когда он остановился.

– Кое-что из книг, а кое-что слышал от отца. Он служил морпехом в Гуантанамо.

– Выходит, старый черт все же принес тебе какую-то пользу, прежде чем откинуть копыта.

На стоянке перед мотелем завелся грузовик, недовольно урча мотором, как потревоженный дракон, затем раздался короткий вскрик, словно кто-то сильно испугался, застигнутый врасплох этим пробуждением.

– Далеко ты зашел после этого места? – спросила она.

– Все продумано, кроме финала. Ты же знаешь, концовки даются мне тяжелее всего.

– Ты бы добавил еще что-нибудь про майора.

– Полковника, – поправил Джимми. – Он полковник, а не майор.

– Сделай так, чтобы он был более живым и реальным, а не как те двое других.

– Сьюзен получилась достаточно живой, – вступился он за свою героиню.

– Ты описал ее мучения, только и всего. Но ты не показал, как сама она меняется изнутри. А в главные герои здесь явно просится полковник.

– Может быть... Не знаю.

– Я тебе говорю. Его надо поставить в центр сюжета... или хотя бы рассказать о нем подробнее. Да и Сьюзен у тебя какая-то недоделанная.

Джимми выглядел подавленным.

– Я вижу, тебе не особо понравилось, – сказал он.

– Пока еще рано восхищаться. Ну сделал пару персонажей. Хотя в этой вещи что-то есть... и ты классно ее рассказываешь.

Слово «классно» взбодрило Джимми – примерно так радует слепого нищего звяканье гайки, брошенной кем-то в его миску для пожертвований.

Рита добралась до бутылки на туалетном столике и плеснула себе еще на три пальца. Затем уселась на столик и одарила Джимми нежным взглядом, в то время как он не сводил глаз с ее голых ног.

– Это похоже на один из тех романов, что целыми днями читает моя тетя, – сказала она. – Тебе надо сделать историю более злой. И чтобы в ней были коварство и подлость.

– Я думал, это будет рассказ о любви.

– В рассказах о любви всегда есть место подлости.

– Пожалуй, – сказал он угрюмо.

– Взгляни на полковника – чем не злодей и подлец? – Рита сделала большой глоток и выдержала паузу, давая виски достигнуть места назначения. – А злоба рождает злобу, вот и Сьюзен должна хоть немного ожесточиться. Если ты хочешь выставить ее только бедной забитой овцой, будет лажа. Даже у слабых женщин есть зубы.

Он попытался как-то совместить пожелания Риты с уже оформившимся в его голове сюжетом, но с ходу ничего не получалось.

– Я, между прочим, твоя публика, – напомнила Рита. – Это мне ты рассказываешь историю, и вот что я хочу сказать: меня абсолютно не интересуют бесхребетные героини. Мужчина поступает с ней дурно – она должна дать сдачи. Никогда не уважала всех этих подставлятелей другой щеки.

Изменив всего одну деталь, меняешь всю конструкцию. Сюжет рассказа начал расползаться по швам, его составные элементы теряли связь друг с другом, как обрывки сна, общий смысл которого так и остался неясным. Рита смотрела на него выжидающе, но Джимми никак не удавалось поймать нить и облечь свои мысли в слова.

– Ладно, делай как хочешь, – сказала она, направляясь в ванную, – а я приму душ.

Джимми какое-то время лежал, прикрыв глаза и поглаживая пальцем ствол кольта, который уже остыл и утратил сходство с нагретым точильным камнем – или чем там еще он казался Джимми в процессе развития темы. История перетекала в реальную жизнь.

– Проснись! – окликнула его Рита. Обнаженная, она стояла в ногах постели, словно женщина-призрак, вошедшая в его сон прямиком из древних легенд. Ее небольшая высокая грудь и длинные мускулистые бедра казались сделанными из обожженной и отполированной до блеска гончарной глины. Правая грудь и часть грудной клетки были покрыты татуировкой, изображавшей красно-фиолетового змия с человеческими руками, который, стоя на хвосте, протягивал вверх яблоко. Исполнено было мастерски, в несколько старомодном стиле, как на гравюрах девятнадцатого века, но цвета были яркие и свежие. Лобок ее был гладко выбрит.

– О-ох... – вздохнул он. – Похоже, у меня нет выхода?

Она приподняла свою левую грудь, сжав ее в ладони:

– Зато есть неплохой вход.

Минувшая ночь была неблагосклонна к Лоретте Сноу. В десять часов утра, спустя всего минуту-две после начала работы выставки, она приблизилась к стенду «Оружие Гая», нервно теребя ремень сумочки и озираясь по сторонам с видом еще более затравленным, чем накануне. Мешки под глазами стали темнее и набухли, молочно-белая кожа лица обрела сероватый оттенок, но даже сейчас Джимми нашел ее очень милой, а ее длинное ситцевое платье с высокой талией – на редкость элегантным. Рита, страдавшая с тяжелого похмелья, при виде мисс Сноу застонала и опустила голову на стекло стенда. Джимми встал со стула, улыбнулся и сказал: «Здравствуйте».

В ответ, без приветствий и предисловий, прозвучало:

– Отдайте мне мой пистолет.

Эти слова она сопроводила полусознательным жестом, протянув руку ладонью вверх, как это делают дети, прося у папы четвертак на жвачку.

– Но я только начал им заниматься, – сказал Джимми в замешательстве.

– Извините, – сказала мисс Сноу, – я хочу забрать его прямо сейчас.

– Это, конечно, ваше право, но к чему такая спешка? – Джимми вышел из-за стола, держа большие пальцы рук засунутыми в задние карманы. – На следующей неделе приезжает человек из Пулмена специально ради этого пистолета. С него вы сможете получить те же четыре тысячи, а то и больше.

Она на секунду вскинула голову, услышав эту новость, но затем снова замкнулась в себе.

– Я не могу ждать так долго.

– Тогда я дам вам эти деньги, нет проблем, – сказал Джимми. – Но сперва я хотел бы рассказать вам об этом покупателе. Может, побеседуем за чашечкой кофе? Если и после этого вы будете настаивать, я верну вам кольт.

Она замялась:

– Хорошо. Но вряд ли что-нибудь заставит меня передумать.

Рита все так же лежала щекой на стекле. Джимми наклонился к ней и понизил голос:

– Последишь полчасика за стендами, о'кей?

– Да отдай ты ей эту проклятую пушку, и дело с концом, – глухо простонала Рита.

Он приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Я еще не закончил со своей историей. Тебя здесь в эту рань никто не потревожит.

Она вяло похлопала его по руке:

– Ладно, сваливай.

– Тебе что-нибудь принести?

– Таблеток от головы, – сказала она.

Джимми провел мисс Сноу через зал, в котором еще не было посетителей, а торговцы клевали носами в складных креслах за грудами фирменных маек, тупо таращились в стену, апатично сортировали мелкие купюры, что-то мычали в мобильник или копались в ящиках с товаром. Все они были примерно в той же кондиции, что и Рита, исключая Харди и Розалию Кэстин – семейство непьющих христианских праведников, которые вытянулись на изготовку за своим стендом с огнестрельными новинками, как два стойких солдатика посреди совершенно деморализованной и потерявшей боеспособность армии. После того как Джимми расплатился за кофе, они с мисс Сноу уселись на свободную скамью рядом с автостоянкой. Отсюда открывался прекрасный вид на реку, за которой вечнозелеными волнами уходили к западному горизонту Каскадные горы, искрясь в лучах солнца серебряной дымкой дальних вершин.

– Человек, о котором я вам говорил, преподает в университете штата Вашингтон и пишет книги о движении «Власть белым» и всяких полувоенных организациях. Несколько лет назад он подбил университетское начальство на создание музея оружейных реликвий. У меня в ту пору как раз зависла одна винтовка, которую я никак не мог сбыть. Она в свое время принадлежала Ветви Давидовой – слыхали про побоище в Уэйко? Дело тормозилось из-за сомнительной подлинности. Из доказательств я имел только письмо от одного члена секты, который пару раз видел эту винтовку в руках Кореша, но коллекционеры... они хотели получить именно то оружие, из которого он стрелял по федералам во время осады, а подтверждения этому я найти не мог.

– Больные люди, – пропела мисс Сноу своим сливочно-кремовым голосом.

– Не без этого, отрицать не буду. Занявшись этим бизнесом, я первое время не брал оружие с преступным прошлым, но потом понял, что этого не избежать, если хочешь удержаться на рынке. – Он отхлебнул кофе, нашел его чересчур сладким и поставил чашку на скамью. – Но этого человека, доктора Уайли, вряд ли можно назвать больным. Просто музей стал его хобби, любимым детищем. Думаю, вы можете рассчитывать на свои четыре тысячи. За ту сектантскую винтовку он отвалил гораздо больше, чем я рассчитывал получить. Судя же по его реакции на мое письмо, он спит и видит ваш кольт в своей коллекции. О цене пока речи не было, но, поскольку подлинность вне сомнений, четыре штуки отнюдь не предел. – Он с досадой хлопнул себя по лбу. – Черт, я должен был в первую очередь подумать о нем, но вспомнил уже после вашего ухода, только под вечер.

Мисс Сноу глядела мимо него на улицу, автомобильное движение на которой достигло пика интенсивности; парковка быстро заполнялась машинами.

– Послушайте, – сказал Джимми, – я могу сказать ему, что Борчард предлагал мне шесть тысяч, и он наверняка поднимет цену.

Имя майора мигом вывело мисс Сноу из оцепенения.

– Я хочу получить обратно свой пистолет, – сказала она раздраженно. – Мне очень жаль, но...

Она хотела встать, но Джимми поймал ее за руку.

– В чем, собственно, дело? – спросил он.

Мисс Сноу опустила голову и тихонько всхлипнула. Это сразу выбило Джимми из колеи, у него даже сдавило грудь; то же самое случалось всякий раз, когда он смотрел по телевизору благотворительные программы о голодающих детях, которых вы можете спасти, высылая фонду по двадцать долларов в месяц, причем жаль ему было вовсе не этих детей, а самого себя – за то, что ему довелось быть частицей столь дурно устроенного мира.

– Будет вам, – сказал он, – все можно уладить. Что там стряслось?

– Вы не можете мне помочь, – сказала она, однако уже с ноткой надежды в голосе.

– Вам надо выговориться, станет полегче.

Она подняла на Джимми глаза, полные холодной синевы, как воды пролива Сан-Хуан в ясный безветренный день, и не сделала попытки высвободить свою руку.

– Он приходил ко мне прошлой ночью, – сказала она.

– Борчард?

Она кивнула:

– Он был взбешен. Потребовал, чтобы я забрала у вас кольт, потому что вы отказались иметь с ним дело. Он сказал, что оружие Боба Чэмпиона не должно попасть к человеку, не сознающему его истинной ценности.

– Пошлите его к черту! – посоветовал Джимми.

– Вы не понимаете! Он мне угрожал!

– Позвоните в полицию, пусть им займутся.

– Полиция не поможет. Борчард с ними на короткой ноге. Многие там считают его новоявленным Спасителем.

Джимми хотел что-то сказать, но она оборвала его на полуслове новым всхлипом:

– Вы не понимаете!

На стоянку въехал старенький фургон «додж», затормозил и, открыв дверцу, выбросил из своих недр с полдюжины мрачных тинейджеров, которые в порядке разминки, пока водитель запирал машину, без лишнего шума и гама обменялись несколькими тычками и затрещинами. Все с землистого цвета лицами, копнами нечесаных волос, в джинсах и обтягивающих свитерах, они колонной по два умотали в направлении выставочного центра, – отряд самовольщиков, каким-то чудом сохранивших остатки дисциплины и теперь, возможно, намеренных вооружиться для борьбы с тиранией интернатских воспитателей. Мисс Сноу настороженно следила за их маршем.

– И не смогу понять, пока вы мне не объясните, – сказал Джимми.

Она вздохнула и повернулась лицом к реке:

– Мы с майором одно время были близки. Я повстречала его в церкви, он держался мило и вежливо. У меня не было никого после смерти Боба, и я чувствовала себя очень одинокой. Мы с ним встречались четыре раза. Никаких серьезных намерений и планов на будущее – просто мне было необходимо развеяться, отдохнуть от бесконечной возни с детьми. Но однажды я случайно узнала, что он состоит в этом движении. С людьми такого сорта я больше не хотела иметь ничего общего. Так я ему и сказала, когда он пришел ко мне тем же вечером. Он сразу стал орать и крушить мебель. Из отдельных его слов я поняла, что он связался со мной только потому, что раньше я принадлежала Бобу Чэмпиону. Он так и сказал: «принадлежала Бобу». То есть я интересовала его не сама по себе, а как вещь Боба, вроде того же кольта. – Ее пальцы беспрерывно теребили застежку сумочки. – В конце концов, он совсем озверел и взял меня силой. – Тут она взглянула Джимми прямо в глаза, как бы давая понять, что здесь ей нечего стыдиться.

– Вы заявили в полицию?

– Да. Тогда-то я и поняла, что помощи от копов мне не будет. Он сказал им, что я просто истеричка, которая клевещет на него потому, что он меня бросил. Если уж копы замяли дело об изнасиловании, то по заявлению об угрозах они и вовсе не двинут пальцем.

Джимми только начал осмысливать ситуацию, когда его отвлек древний – модель начала пятидесятых – черный «крайслер», припарковавшийся непосредственно позади их скамьи; несколько секунд мотор его натужно кашлял с уже выключенным зажиганием. Из-за руля выкарабкалась особа женского пола с фигурой борца сумо – нагромождение мощных жировых складок, увенчанное головой крашеной кучерявой брюнетки. Упакована дама была в обтягивающие брюки и необъятный цветастый балахон. Немного отдышавшись, она потянула из кузова дробовик, обернутый куском брезента.

– Как поживаешь, Шелли? – окликнул ее Джимми. Круглое лицо женщины расплылось в улыбке, и его очертания приобрели законченную тыквообразность.

– Привет, Джимми! – Она сделала пару шагов в сторону скамейки, держа дробовик на плече. – Думала, уже не увидимся до Якимы.

Джимми поднял руку на уровень глаз и потер друг о друга большой и указательный пальцы, демонстрируя нужду в деньгах.

– Понятно. – Толстуха испытующе взглянула на мисс Сноу. – Поговорим попозже, идет?

Он помахал рукой в знак согласия и вернулся к прерванным размышлениям. Наконец взглянул на мисс Сноу:

– Что вы рассказали Борчарду о нашей сделке?

– Почти ничего. Я только сказала, что передала вам пистолет для продажи.

– Скажите ему, что вы неточно выразились. Скажите, что вы его мне продали.

– Его это не остановит.

Во время рассказа она более-менее владела собой, а теперь снова раскисла; беспокойным пальцам нашлось новое занятие – на сей раз они теребили кайму ее платья. Джимми вообразил ее пытающейся прикрыться остатками разорванной блузки, в то время как полковник стоит над ней, скрестив на груди руки, непреклонный и грозный, как статуя викинга, но по сути своей слабак, не имеющий твердого стержня.

– Мы можем это уладить, – сказал Джимми.

– Не вижу способа.

– Его главная цель не вы, а кольт, так?

– Думаю, да.

– Получив деньги, как скоро вы сможете выехать в Сиэтл?

– Хоть завтра... если я их получу. На время, пока я не подыщу жилье, мы сможем поселиться у моего кузена в Бэлларде.

– Тогда все просто. Мы составим купчую на кольт, а потом пойдем к нотариусу и отдельным документом заверим, что сделка является фиктивной. Она нужна вам как защита. Я покажу купчую полковнику, когда он объявится, и скажу, что готов нарушить свое обещание не продавать кольт ему при условии, что он оставит вас в покое. Однако у меня есть еще один покупатель, так что речь идет о маленьком аукционе. Пусть набавляет цену.

– А если он скажет «нет»?

– И что он может сделать? Убить меня? Но это не сделает его владельцем кольта. По правде говоря, я не думаю, что он вообще способен на убийство. Он, конечно, задирист, но такие псы редко задирают котов, у которых есть когти.

– Майор, – сказала мисс Сноу.

Он замолчал, ожидая продолжения.

– Перед тем... вы сказали «полковник». Он майор.

– Невелика разница, – сказал Джимми. Солнечные блики играли на стекле часов над входом в банк; Джимми прищурился, чтобы разглядеть стрелки. Без малого одиннадцать. Рита уже наверняка психует, а к тому времени, как он вернется от нотариуса, она будет готова съесть его печенку сырой даже без соли и перца. Но с этим уже ничего не поделаешь.

– Я позвоню профессору, – сказал он, – и скажу, что у него объявился конкурент. Можно будет устроить торги по телефону. На вашем месте я бы поехал домой упаковывать вещи. Мы провернем все дело в ближайшие дни.

– А какой вам резон так обо мне заботиться? – с подозрением спросила она.

– Я забочусь не о вас, а о своем кармане. На этой сделке я надеюсь сорвать приличный куш. Если я столкну их лбами, цена кольта в финале может стать пятизначной. Когда такие люди упрутся во что-нибудь, они становятся крайне непрактичными.

Он не смог прочесть выражение ее лица.

– Спасибо, – сказала она и положила руки ему на плечи.

Тело ее потянулось ему навстречу и замерло, оставаясь в этой позе слишком долго, чтобы – как подумалось Джимми – это можно было классифицировать как обычное проявление благодарности. Скорей уж полноценное и обещающее объятие. В тот же самый момент на заднем плане его истории возник новый персонаж из числа тех, кто способен разом изменить весь ход повествования. Это был мужчина. Образ промелькнул так быстро, что Джимми не смог уловить его черты, но его появление сняло неловкость, вызванную этим внезапным объятием, и побудило Джимми к ответным действиям. Он склонил голову, вдыхая запах волос мисс Сноу, и охватил правой рукой ее талию. Ее губы легонько коснулись его щеки и приблизились к уху.

– Я вам не верю, – прошептала она.

Вопреки опасениям Джимми Рита оказалась настроенной не так уж агрессивно. В его отсутствие она продала один ствол (правда, не из самых дорогих) и вдобавок договорилась с клиентом, что тот попозже подойдет взглянуть на «томпсон», который они оставили в фургоне. Рита не так уж часто сама проводила сделки, и эта удача подняла ей настроение. Вот почему при виде Джимми ее чувства выразились всего лишь в неодобрительном покачивании головой. Но когда он сказал, что хочет вечером взять фургон, чтобы съездить к Борчарду, она приняла боевую стойку.

– Завел шашни с этой белой сучкой? – спросила она. – Что, разве не так?

– Господи, Рита! – Он смахнул со стенда рваную обертку от шоколадного батончика.

Она перегнулась через стол и ткнула его кулаком в плечо:

– Я же видела, как ты на нее пялился. Или ты просто пытался на глаз прикинуть ее рост и вес?

На углу стола лежала кем-то забытая книга «Золотой век помповых ружей». Интересно, когда же он был, этот золотой век? Скорее всего, в разных местах и странах эти периоды не совпадают.

Рита повторила удар, на этот раз сильнее, и он ощутил, как гнев, подобно гигантскому воздушному пузырю, поднимается из глубин его существа, словно где-то там продувались балластные цистерны, и нечто пока неизвестное готовилось к всплытию.

– Какого беса тебе от меня надо? – спросил он. – Я пытаюсь толкнуть эту пушку, и я работаю над историей. Ты же знаешь, как это бывает. Так оставь меня, черт побери, в покое!

Ее зрачки сузились в кинжальные острия, но на сей раз энергия его гнева пересилила; а может, в ее теперешнем состоянии она была просто не готова к схватке. Рита медленно опустилась на стул и попыталась разглядеть свое отражение в стекле витрины.

– Нынче с бодуна я стерва стервой, – пробормотала она. – Ладно, малыш, проехали.

– Ты стерва стервой каждый божий день, – сказал Джимми, – и порой мне это даже нравится. Но я не буду против, если ты для разнообразия немного сбавишь обороты.

– Извини. – Она протянула руку, как будто хотела до него дотронуться, но жест остался незавершенным. – Ты с ней не путаешься, правда?

– Думаешь, я собрался прикрыть нашу с тобой лавочку?

– Нет, но ты очень легко поддаешься соблазнам, когда сочиняешь истории. Я знаю, что это всего лишь часть твоего сюжета, но все равно меня она напрягает.

– Ничего не случится. – Гнев его начал ослабевать, хотя для восстановления душевного равновесия еще требовалось время.

– Мне бы вернуться в мотель и часок вздремнуть, – сказала она.

– О'кей.

– Ты уверен, что справишься?

– Если вдруг подвалит богатенький говнюк и спросит, – он заговорил визгливым мультяшным голоском, – «Неужто из этой самой хреновины пулял старина Тедди Рузвельт?», я уж как-нибудь с ним управлюсь. А если пойдет большой гон, я тебя вызвоню.

– Заметано.

Она встала и двинулась было в проход, но вдруг вернулась и, перегнувшись через стол, взасос – дав волю языку – поцеловала Джимми.

Поцелуй окончательно привел его в норму.

– Это обещание? – спросил он.

– Бери выше, милый. Это бессрочный абонемент.

К часу дня в зале началась давка, самыми деятельными участниками которой были воры-малолетки и случайные ротозеи, не знающие толком, зачем они сюда пришли. Джимми выставил на стенд табличку «ОБРАЩАТЬСЯ ТОЛЬКО ПО ДЕЛУ» – и сел спиной к толпе, держа кольт на коленях. Многоголосый выставочный гул создавал помехи, но гладкий металл пистолета действовал успокаивающе, и вскоре перед его взором возник полковник Хоуз Резерфорд – крупный мужчина с холодным выражением лица и темной бородкой, подстриженной так ровно, что она казалась перенесенной на его лицо с карандашного рисунка. В мундире, туго обтягивавшем широкие плечи, он стоял перед накрытым к завтраку столом, глядя сверху вниз на груди своей жены, уютно покоившиеся в кружевном вырезе пеньюара. Зрелище, надо признать, было соблазнительным (прошло уже несколько недель с той поры, как он в последний раз посещал супружескую спальню) и одновременно вызывало в нем чувство презрения к этой демонстрации женских прелестей, приводившей его в возбуждение. Он чувствовал себя гораздо увереннее вне семейной обстановки, когда был занят делом, будь то переговоры с кубинским чиновным жульем или разного рода торговые операции. Он ощущал себя солдатом на службе в первую очередь порядка как такового и лишь во вторую очередь – Соединенных Штатов, но порой его посещали опасения, что незыблемость его мировосприятия может быть нарушена привязанностью к женщине с неизбежно сопутствующими этому тайными переживаниями и расстройствами. Не беря в расчет эту черту его характера, можно было смело утверждать, что полковник любит свою жену и даже испытывает к ней нечто вроде уважения. Женщины, он полагал, заслуживают уважения по той же причине, по какой они нуждаются в защите. Именно их очевидная слабость наряду с врожденным стремлением к господству над мужчинами гарантировали им прочные позиции в обществе. Что до любви, то в голове полковника сложилась на сей счет целая теория, согласно которой он сознательно уступал некую часть своей душевной энергии на поддержание огонька страсти – пускай скромного по размерам, но горящего надежно и ровно. Каждый раз перед возвращением домой со службы или из дальней поездки он заставлял себя думать о вещах, которые, по его мнению, должны были способствовать поддержанию этого огня на должном уровне: о красоте Сьюзен и безупречности ее вкуса, об ее умении с достоинством держаться на светских раутах, о том, как хорошо она справляется с ролью хозяйки дома, о ее верности и преданности. В процессе этого мыслительного упражнения полковнику обычно удавалось на время вытеснить из памяти некоторые раздражавшие его черты личности Сьюзен. Попутно он легко оправдывал свое собственническое отношение к жене и связанные с этим эксцессы, представляя их как нечто, способствующее тепличному расцвету ее женственности, а в тех редких случаях, когда он, преодолев ее пассивное сопротивление, все же сознавал свою неправоту, полковник умел себя прощать, – по его мнению, когда зрелый и опытный мужчина выступает наставником молодой женщины, наставления как таковые не могут не порождать определенные, пусть примитивно-животные, но в целом угодные Богу желания; в конце концов, он ведь не святой, а самый обыкновенный мужчина, каким его создала мать-природа. В результате полковнику удавалось сохранять представление о самом себе как о достойном, благородном и любящем супруге – образ, крайне далекий от образа бесчувственного и грубого чудовища, который давно уже сформировался в сознании Сьюзен.

В то утро, свысока озирая соблазнительно полуоткрытую грудь жены, полковник позволил прекрасному самообману взять верх над предчувствием того, что Сьюзен едва ли будет рада услышать его заявление.

– Дорогая, – сказал он, – завтра я уезжаю в Гуантанамо.

Сьюзен, в тот момент читавшая письмо от матери, не подняла глаз от бумаги и лишь пробормотала что-то в подтверждение, что она его слышит.

– Я рассчитываю, – продолжил полковник, – что сегодня вечером вы допустите меня к себе.

Ему показалось, что Сьюзен слегка вздрогнула, прежде чем еле внятным шепотом выразить согласие, однако она не попыталась возражать или найти предлог для отказа, как это случалось ранее. С удовлетворением подумав, что он делает успехи в ее воспитании, полковник взял шляпу, пожелал ей удачного дня и отправился на службу.

Спустя несколько дней, возвращаясь из Гуантанамо, где он счастливо разрешил запутанный конфликт между комендантом базы и местным рыбацким сообществом, полковник сделал остановку в Сантьяго и провел ночь в веселом доме, принадлежавшем некой Амалии Савон и более известном в этих краях под названием «Тиа Мария». Полковник крайне редко посещал подобные заведения и в таких исключительных случаях всегда оправдывал свои действия тем, что общение с профессиональными жрицами любви будет ему полезно для последующей передачи опыта неискушенной в этих вещах супруге. В тот вечер, проведя несколько приятных часов с юной особой по имени Серафина, он спустился в бар на первом этаже дома, дабы подкрепить силы доброй порцией бренди и хорошей сигарой. Полковник удобно расположился в красном бархатном кресле, смакуя бренди и оценивая качество только что полученного удовлетворения, когда к нему, небрежно помахивая ротанговой тросточкой, приблизился почтенного вида седовласый господин в костюме кремового цвета; его сопровождал тщедушный, болезненно-бледный молодой человек, одетый в широкие коричневые брюки и желтую куртку.

– Прошу прощения, полковник Резерфорд. – Старший из двоих отвесил учтивый поклон. – Я доктор Эдуардо Ленс-и-Ривера. Если помните, мы с вами встречались прошлой весной в американском посольстве в Гаване. Мы тогда имели короткий, но очень содержательный разговор по поводу государственных органов, регулирующих ввоз товаров в вашу великую страну.

– Ну конечно! Доктор Ленс! – Полковник был искренне рад встрече. В прошлый раз Ленс произвел на него впечатление здравомыслящего политика, что само по себе уже было аномальным явлением в среде его алчных и недальновидных коллег.

– Разрешите представить вам кузена моей жены, – доктор Ленс указал на молодого человека, – Одиберто Саенс-и-Фигероа.

– Mucho gusto[5], – сказал Одиберто, пожимая руку полковнику.

Когда они уселись в кресла по соседству, полковник сказал:

– Извините, что не узнал вас сразу, доктор. Я был...

– Что вы, не стоит! – Доктор Ленс остановил его движением руки. – В объяснениях нет ни малейшей нужды. Я вас понимаю: после вечера, проведенного в «Тиа Марии», мужчина смотрит на все вокруг другими глазами.

Последовал дежурный обмен любезностями, не обошлось без комплиментов в адрес кубинских красавиц и женщин Америки, а равно жительниц других стран Карибского бассейна. Наконец доктор Ленс подвинулся на край своего кресла и наклонился вперед, опершись на золотой набалдашник трости, имевший форму головы попугая.

– Полковник, – сказал он, – я хотел бы обсудить с вами один вопрос, но затрудняюсь начать, поскольку это дело сугубо личного и щекотливого свойства.

– Личного? – Полковник поставил бокал на столик. – В каком смысле личного?

– В самом прямом, первейшем смысле. Это касается вашей семьи.

– Да у меня и семьи-то как таковой нет, – заметил полковник. – Родители и единственная сестра умерли, так что вся моя семья, это жена и...

– Вот именно, – прервал его доктор Ленс и после паузы продолжил: – Честное слово, полковник, у меня и в мыслях нет вас обидеть или как-то задеть. Я позволил себе поднять эту тему только потому, что сам хотел бы встретиться с подобной откровенностью, когда окажусь в вашем положении.

– Говорите прямо, в чем дело. У вас есть сведения о моей жене?

– Слово «сведения» слишком конкретно и не допускает толкований. Я же располагаю всего лишь историей, которую один молодой человек рассказал своему приятелю. Молодые люди склонны к бахвальству. Все, что я могу, – это пересказать вам историю, как я ее слышал, а верить этому или нет, решайте сами. Если вас это не интересует, я попрошу меня извинить и откланяюсь.

Глубоко потрясенный, полковник сжал пальцы на бокале, но почувствовал, что не в силах оторвать его от столика. Мысль о том, что Сьюзен ему неверна – а что иное могло скрываться за туманными намеками доктора Ленса? – была невероятной, непостижимой, невыносимой. Разумеется, она оказалась бы далеко не первой женой американца, сошедшейся с кубинским любовником, но при той изоляции от внешнего мира, в которой он ее содержал, при наличии вездесущих и преданных ему слуг он просто не мог вообразить, как бы ей это удалось.

– Продолжайте, – сказал он довольно твердым голосом.

– Вам знаком человек по имени Луис Карраскел? Он приходится племянником генералу Руэласу.

– Я о нем слышал. Возможно, мы где-нибудь встречались... но я в этом не уверен.

– Одиберто – служащий Национального банка, там же работает и Карраскел. Однако их связывает не только это. Они дружили с детства, наши семьи часто вместе проводили отпуск. Примерно неделю назад Карраскел по окончании рабочего дня позвал Одиберто пропустить по стаканчику. Он выглядел очень расстроенным и в ходе беседы признался, что завязал роман с красивой замужней американкой, которая также его любит – в этом он был уверен. И, тем не менее, по какой-то непонятной ему причине она отказывается оставить своего мужа, которого она сама описывает как... – доктор Ленс запнулся и взглядом попросил у полковника прощения, – как настоящее чудовище.

Полковник внешне никак не прореагировал на эти слова. Но онемение, охватившее его конечности, начало расползаться дальше по телу, и вместе с этим – хотя он с ходу отверг возможность того, что Сьюзен, какими бы ни были их семейные проблемы, могла думать о нем как о чудовище, – вместе с этим пришло осознание, что рассказанная история не была пустой юношеской похвальбой.

– Думаю, будет лучше, если за меня продолжит Одиберто, – сказал доктор Ленс. – Я слышал эту историю лишь один раз и не могу припомнить все детали... а именно на основании деталей, как мне кажется, вы могли бы составить представление о ее правдивости. Поскольку Одиберто не говорит по-английски, я, с вашего позволения, буду переводить.

– Отлично, – сказал полковник и взглянул на молодого человека с гримасой, долженствовавшей означать поощрительную улыбку.

Процесс повествования являл собой занятную картину: бурные монологи Одиберто, сопровождаемые красочной жестикуляцией и сочувственно-удрученной мимикой, перемежались спокойными, по-лекторски бесстрастными переводами доктора Ленса. Эмоциональный контраст этих двух манер изложения внес дополнительную путаницу в мысли полковника, – казалось, он воспринимает ложь и истину одновременно, при том что между первой и второй, по сути, не наблюдалось существенной разницы.

– «Я никогда прежде не видел Луиса в таком смятении, – переводил доктор Ленс. – Когда мы вошли в бар, он ни с того ни с сего разрыдался. Я спросил его, в чем дело, но он отказался дать объяснение. Он ни с кем не мог поделиться своими чувствами и от этого страдал еще больше. В конце концов, я уговорил его открыть мне свою тайну и поклялся, что никому ее не выдам».

– Судя по всему, эта клятва не относилась к разряду нерушимых, – с мрачным сарказмом заметил полковник.

Доктор Ленс испустил тяжкий вздох:

– Это постыдно, я знаю. В данном случае Одиберто действует, увы, не из самых благородных побуждений. Он был обойден при назначении на новую должность в банке и винит в этом Луиса, который, вероятно, мог бы, но не стал ему содействовать. А поскольку история уже получила огласку, я посчитал, что вы должны быть в курсе.

– Говоря об огласке, что вы имеете в виду? Он рассказал ее кому-то еще кроме вас?

– Только моей жене, – сказал доктор Ленс. – Одиберто рассказал ее нам обоим. За свое молчание я ручаюсь, но жена... – Он передернул плечами. – Я могу худо-бедно контролировать суммы, которые она тратит, но не ее болтливый язык.

– Понятно, – сказал полковник. – Пожалуйста, продолжайте.

И Одиберто, при посредничестве доктора Ленса, рассказал о колебаниях молодой женщины, из-за которых так страдал Луис.

– «Он не может понять, чего хочет эта женщина, – вещал доктор. – То она говорит, что готова на все ради его счастья и спокойствия, то вдруг разом отдаляется и замыкается в себе. Он спросил меня, как ему быть в этой ситуации, и я посоветовал порвать с этой женщиной, как бы сильно он ее ни любил. Я сказал, что глупо губить себя ради безнадежной страсти». Но Луис покачал головой и сказал: «Нет, нет! Должен быть способ ее убедить... открыть ей глаза...» Он влюблен в эту женщину до безумия. Он одержим ею. Я не смог втолковать ему, что он стал на гибельный путь, что такое невыносимое напряжение в конце концов сведет его с ума. Надеясь отыскать новые, более убедительные аргументы, я попросил его рассказать мне еще какие-нибудь подробности их связи». – Доктор Ленс наклонился к полковнику и понизил голос: – Если хотите, я избавлю вас от подробностей.

– Нет, – сказал полковник, который чувствовал себя так, будто его целиком замуровали в огромном блоке цемента. – Нет, я хочу знать все.

Слушая, как доктор Ленс описывает страстную натуру этой женщины и то, как охотно она предоставляет свое тело в полное распоряжение любовника, полковник Резерфорд начал понемногу отходить. Эта женщина с ее ненасытностью и изобретательностью в любовных утехах... Это не могла быть Сьюзен. Одно из двух: либо Карраскел лжет, либо речь идет о какой-то другой женщине. Но затем доктор описал, каким путем Карраскел обычно проникает в дом своей возлюбленной. Огромное дерево у ограды, навес, молодая пальма перед черным ходом, ведущим в комнату экономки, виноградные лозы на желтой стене. У полковника оставалась лишь одна, последняя, крупица сомнений.

– Карраскел назвал имя этой женщины? – спросил он.

Перебросившись серией фраз с Одиберто, доктор Ленс передал следующее:

– «Через несколько дней после того разговора мы с Луисом пришли на городской рынок, чтобы позавтракать al fresco[6], и вдруг он застыл на месте, не отрывая взгляда от бледной красивой женщины, делавшей покупки в десятке шагов от нас. Женщину сопровождал слуга. На Луиса будто столбняк на шел, а через мгновение женщина подняла голову, и их глаза встретились. Это не был, что называется, случайный обмен взглядами. Казалось, они никак не могут оторваться друг от друга, но потом женщина повернулась и быстро пошла прочь. Чуть ли не побежала. Когда она исчезла в толпе, Луис сделался сам не свой. Весь трясется, в глазах слезы. Он отказался от завтрака и настоял, чтобы мы тотчас вернулись в банк. Позднее я узнал имя той женщины: Сьюзен Резерфорд».

Взор полковника был прикован к ковру на полу.

– Что-нибудь еще? – спросил он мрачно.

– Только одно, – сказал доктор Ленс. – Сейчас я говорю уже от своего имени. Надеюсь, вы поймете, что я ваш искренний друг и желаю вам только добра. – Он сжал пальцами клюв золотого попугая на своей трости. – Никто на свете, даже генерал Руэлас, не станет вас осуждать, если вы решитесь на месть. Однако я призываю вас к сдержанности. На карту поставлены не только жизни Карраскела и вашей супруги. Если дело не обойдется без крови, пострадает и ваша карьера, а Куба нуждается в своих американских друзьях, особенно таких, как полковник Хоуз Резерфорд.

Последние слова, произнесенные с угодливой интонацией, не оставляли сомнений в том, что побуждения доктора Ленса, поведавшего ему эту историю, были благородными примерно в той же степени, что и побуждения его юного родственника. Доктор хотел от него что-то получить и, соответственно, имел, что предложить взамен. До полковника наконец-то дошло, что его осторожно и ненавязчиво шантажируют, в сущности, ему предлагают карт-бланш при разбирательстве с неверной женой и ее любовником в обмен на какую-то пока еще не названную услугу.

– Значит, вы не в состоянии контролировать болтливый язык своей супруги? – спросил он.

– Во всяком случае, сделать это крайне сложно, – сказал доктор, – но можно, если приложить максимум старания.

– А вы можете гарантировать молчание Одиберто?

– Одиберто понимает, что его нынешняя откровенность, как и последующее молчание, могли бы принести ему определенную выгоду, если... – доктор сделал паузу, тщательно подбирая слова, а затем расплылся в улыбке, – если только он не ошибается.

Полковник, которого душила ярость, с огромным трудом подавил в себе желание свалить его на пол ударом кулака. Его бесило самодовольство этих изнеженных недоносков, этих тщедушных полукровок с их щегольскими нарядами и сердцами ростовщиков. Однако речь его была сдержанно-вежливой:

– Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы все-таки найдете способ ограничить словоохотливость вашей супруги.

Доктор кивнул и сказал: «Разумеется», всем своим видом давая понять, что ему и в голову не могла прийти иная мысль на сей счет.

– Мы можем продолжить этот разговор, – сказал полковник, – если вы как-нибудь заглянете ко мне в офис.

– С великим удовольствием, – откликнулся доктор.

Когда эти двое удалились, полковник залпом допил бренди и вышел на лужайку перед «Тиа Марией». Остановившись под кокосовой пальмой, он задрал голову к ясному ночному небу.

Теперь все его чувства, сдерживаемые во время беседы, вырвались на свободу, как злобные демоны из заколдованного кувшина. Первой была Ярость, а за ней следовали Ненависть, Горечь, Отвращение, Зависть, Отчаяние. Завершало эту процессию нечто гадкое, вертляво-скользкое, стремительно разбухающее, чему он не мог подобрать название, хотя и угадал в нем символ той самой подавленной, нездоровой чувственности, которую пробудило в нем сообщение об измене Сьюзен. Демоны овладели его существом, отравили воздух своим ядовитым дыханием, заставили его неимоверно разрастаться под давлением изнутри, так что казалось, протянув руку, он легко сможет выдернуть звезды из их гнезд в черной панели небосвода и переписать на свой лад алмазные скрижали небес, сложив новую повесть – повесть обмана и смерти.

Полковник не был мужественным человеком. Благодаря семейным связям он получил тыловую должность; те же связи, а равно открывшийся у него талант к политическим интригам обеспечили ему нынешнее высокое положение в свете. Однако в этот миг он видел себя воином – свирепым, торжествующим, запятнанным кровью своих врагов. Впрочем, даже в этом новом образе он не был необдуманно кровожаден. Ничего подобного. Он лично во всем удостоверится, прежде чем начать действовать. Он тщательно взвесит свои шансы и сделает правильный выбор. И только после этого он...

– Эй, мистер!

Парень и девчонка, оба лет пятнадцати-шестнадцати, маячили перед столом Джимми. Тощий юнец с крысиным личиком и дикобразистой прической носил майку, украшенную аляповатым – набрызг красным по белому – вопросом: «БОЖЕ, ТЫ ПРАВЫЙ?». Наряд его спутницы, рыжеватой блондинки без явных намеков на привлекательность, был менее затейлив: простые джинсы и свитер с вырезом лодочкой. Шум вокруг казался каким-то нарочитым, словно тысяча человек безостановочно и не совсем в унисон повторяла одну и ту же фразу.

– Вы несли дикую бредятину во сне, – сказал парень; девица хихикнула.

Джимми еще не успел избавиться от засевшего в голове полковника и потому уставился на парочку с видом человека, который совсем недавно получил очень важное известие и сейчас не настроен болтать по пустякам. Он встретился глазами с юнцом, и взгляд этот походил на выстрел дуплетом, поданный в замедленной съемке.

– Обширялся и ловит кайф. Без вариантов, – сказал парень вполголоса, напомнив Джимми комментатора игры в гольф, объясняющего зрителям нюансы исполнения сложного удара. Девица прильнула к дружку, восхищенная его умом и проницательностью.

Джимми взял кольт, еще хранивший тепло прерванной истории, и переместил его со своих коленей на стенд. Потом он встал со стула и широко зевнул.

– Что это за пушка? – спросила девчонка. – Стоит офигенных бабок, да?

– Автоматический пистолет сорок пятого калибра, – сказал Джимми. – Модель одиннадцатого года, конструктор Джон Браунинг. Такие или почти такие же кольты были стандартным армейским оружием в течение последних девяноста лет. Но вот этот конкретно не из дешевых.

– Ну вот, погнал туфту по-новой, – заметил юный комментатор.

– А ты, кстати, знаешь свое место? – спросил его Джимми.

Парнишка растерялся и даже отчасти утратил присущий ему дебильный апломб.

– Не-а... И где оно, по-вашему?

– В жизни главное: знать свое место, – объяснил Джимми. – Иначе ты не окажешься там в нужный момент и все упустишь.

– Это типа такой прикол? – спросил парень. – Решил нас поиметь?

– Пока не решил... но искушение сильное. Девчонка с видом оскорбленной добродетели отпихнула его ладошкой и показала язык. Джимми ухмыльнулся, сделал шаг назад и прижал руку к груди, как будто был поражен в самое сердце. Она хихикнула, а парень – возможно, почуяв в Джимми соперника – обхватил рукой свое сокровище и увлек его прочь, подальше от опасностей и соблазнов.

Джимми проследил за тем, как они вливаются в неторопливый поток оружейных ценителей, коллекционеров и потенциальных убийц, двигавшийся меж рядами стендов. Поблизости от стола Дуга Линдсея развернулась бригада с местной телестудии, и в жарком свете ламп преисполненная энтузиазма брюнетка вещала, насколько он мог догадаться, примерно следующее: «... продолжают бурно обсуждать вопрос о запрете на свободную продажу оружия этого типа. Однако для людей, собравшихся здесь, все вопросы давно решены – они сделали свой выбор и, похоже, прекрасно проводят время. Фрэнк?..»

Едва Джимми занял свое место, как перед ним возник пожилой коренастый мужчина с венчиком седых волос у основания голого черепа. В руке он держал сумку с рекламой фирмы «Оружие Барни».

– Вы это взаправду? – спросил мужчина, тыча пальцем в табличку на стенде. – «Только по делу»?

– Так здесь написано.

– Ладно, тогда я буду по делу.

Он расправил плечи и попытался придать своему лицу выражение деловой сосредоточенности, отчего стал похож на штангиста, готовящегося поднять рекордный вес.

– Что все это может означать? – спросил он, строго глядя на Джимми сквозь прорези этой воображаемой маски, а затем вдруг расхохотался и не умолкал, пока лицо и лысина его не сделались багрово-красными. – Ну как, разве вопрос не по делу? «Работник почтовой службы, – подумал Джимми, – давно разведен, привык напиваться в одиночку. Любимый телесериал – “Копы”».

– Что все это может означать? – повторил мужчина и радостно затряс головой.

Джимми поймал себя на том, что всерьез обдумывает ответ, причем в терминах, вряд ли способных дойти до сознания собеседника.

– Честно говоря, то же самое я хотел спросить у вас, – сказал он.

Отоспавшись в мотеле, Рита на обратном пути заехала в супермаркет за «алка-зельцером». Она бродила вдоль стеллажей, с удовольствием вдыхая запах антисептиков, перебирая баночки с лосьонами, транзисторные приемники и наборы карандашей без намерения что-либо приобрести, но всюду норовя сунуть нос на манер кошки, обследующей незнакомое помещение. В голове лениво ворочались обрывки случайных мыслей. Под сводами плыла инструментальная обработка старой песни «Роллингов» – «Two Thousand Light Years from Home»[7]. Мимо дрейфовали люди с пластмассовыми корзинами для покупок. Проведя в магазине минуты две или три, Рита обнаружила, что за ней внимательно наблюдает худощавый парень в белой рубашке с фирменной эмблемой на нагрудном кармане. Она быстро обогнула стеллаж и притаилась за стеклянным шкафом с солнцезащитными очками. Когда парень приблизился, она шагнула ему навстречу из своего укрытия.

– Вы меня раскусили, – сказала она. – Да, я задумала ограбить и разорить к чертовой матери вашу контору. Конкретно работаю по почтовым открыткам, тетрадям в линейку и аспирину – товар самый ходовой, на черном рынке отобьется втрое.

Сотрудник притворился глубоко уязвленным:

– Мэм, я...

– Все в порядке, я вас понимаю, – улыбнулась ему Рита. – Издали вы, наверное, приняли меня за негритянку.

– Я просто делаю свою работу. – Сотрудник бросил взгляд в дальний конец зала, словно надеялся на прибытие подкреплений.

– Нет вопросов. Но теперь-то, имея дело с краснокожей, вы понимаете, что я чихать хотела на эту мишуру: мне нужна огненная вода. – Она пытливо оглядела полки. – Где здесь выпивка?

– У нас есть пиво, – скучным голосом сообщил сотрудник.

– Будьте бдительны и впредь не путайте красное с черным, – посоветовала ему Рита. – Это разные стереотипы.

Как только страж исчез из виду, она вскрыла коробку «алка-зельцера» и переправила несколько пакетов в карманы рубашки. Уже идя к выходу, она неожиданно увидела Лоретту Сноу, которая тихо паслась у полок с медицинскими препаратами. Следуя примеру того же сотрудника, но с гораздо большим успехом, Рита проследила весь ее славный путь – от двух бутылочек детских витаминов и пары зубных щеток до фигурки покемона и мотоцикла для куклы Барби, поочередно канувших в недра ее сумки. То, что эта дамочка крадет вещи для своих детей, пришлось по душе Рите, которая вспомнила собственные походы за рождественскими подарками в первый год после того, как ее оставил муж. А милашка Лоретта, похоже, не такая уж квелая курица, подумала она. Одно было очевидно: работает она по-дилетантски. Уже занеся руку над облюбованной вещью, она замирала и несколько секунд тревожно озиралась по сторонам, а, завладев добычей, поспешно покидала место преступления с опущенной головой и прижатой к груди сумкой, как будто ожидая вот-вот услышать крик «Держи вора!». Если это был не первый ее набег на супермаркет, оставалось только удивляться, как она до сих пор не попалась с поличным, – а, на взгляд Риты, мисс Сноу не производила впечатление человека, которого хотя бы раз ловили на воровстве. Когда мисс Сноу переместилась в кондитерскую секцию и вплотную занялась импортными шоколадными конфетами, Рита заметила Мистера Бдительность, который крадучись приближался к ней по боковому проходу. Моментально оценив ситуацию, она промчалась вдоль стеллажей, отделявших ее от Лоретты, и на повороте в боковой проход пнула пирамиду жестянок с орехами кешью. Пирамида рухнула, банки с грохотом посыпались на пол, раскатываясь во всех направлениях. Мисс Сноу, вздрогнув, оглянулась на шум и поспешила к выходу. А страж, руки в боки, уже стоял перед Ритой.

– Консервный обвал в секции номер четыре, – констатировала она. – Жертв нет, виновник задержан на месте. – Подняв с пола одну из банок, она взглянула на цену: – Черт возьми, да это дешево! Надо бы взять несколько штук для моего мужа.

Мисс Сноу она настигла на автостоянке – та искала в сумке ключи от старой «тойоты», многочисленные шрамы на кузове которой очень недурно смотрелись при ярком солнце.

– Эй, Лоретта! – окликнула ее Рита.

По испуганной реакции мисс Сноу можно было подумать, что она видит перед собой не Риту, а представителя всевидящего и неумолимого Закона.

– Без паники, – сказала, подходя к ней, Рита, – погоня отстала. Суперагенту не до вас, у него сезон сбора орехов.

Теперь лицо женщины вместо испуга выражало недоумение.

– Вы разве его не заметили? – Рита присела на капот «форда», припаркованного по соседству с «тойотой». – Такой маленький тощий засранец в форменной рубашке – он вас выследил и уже хотел взять в оборот, но я его вовремя отвлекла, учинив этот ореховый погром.

– Я... Но я не... – Мисс Сноу была настроена все отрицать, но затем, похоже, передумала.

– Не берите в голову, – успокоила ее Рита. – Мне тоже случалось подтянуть кое-что для моей малышни. Но раз уж вы засветились, лучше в ближайшее время здесь не появляться. Кроме того, вам не мешает поработать над техникой стибри-шоппинга. – Она постучала пальцем по сумке мисс Сноу. – Это надо делать спокойно и с достоинством. Возьмите нужную вещь, повертите в руках как бы в раздумье... можете пройтись с нею вдоль полок, а когда убедитесь, что на вас никто не смотрит, опустите ее в сумку. Эти магазинные пинкертоны обычно держат на прицеле тех, кто ведет себя подозрительно, ошивается по закоулкам, а если крадете прямо у них под носом, они как слепые кроты. Вот, например... – Рита продемонстрировала банку орехов кешью, которую до того держала за спиной. – Ваши детишки любят орехи?

Мисс Сноу растерянно кивнула. Рита вручила ей банку и указала на передвижную кофейню через дорогу.

– Выпьем кофе, – предложила она. – Я плачу. Они перешли на другую сторону улицы и взяли «американо» (Рита) и «латте» (мисс Сноу).

– Самый надежный вариант, – продолжила Рита, – это сразу на месте избавиться от упаковки и взять товар чистым. Тогда, если вас остановят на выходе, они не смогут доказать, что эта вещь из их магазина.

Мисс Сноу отхлебнула кофе, взглянув на нее поверх чашки.

– А вы не слишком разговорчивы, – заметила Рита.

– Мне очень стыдно. Обычно... я так не поступаю.

– Когда сидишь на мели, надо как-то выкручиваться. – Рита поставила свою чашку на край прилавка.

Продавец, этакий симпатяга с шевелюрой до плеч и жидковатыми усами, излучился улыбкой, но она его проигнорировала.

– Все наладится, – сказала она мисс Сноу. – Вы правильно сделали, что обратились к Джимми. Уж он-то сумеет пристроить ваш кольт.

– Надеюсь, что так.

– Дело на мази, он уже нашел покупателя.

– Да... Он мне говорил.

Рита, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, посмотрела вверх на реактивный лайнер, который дюйм за дюймом неторопливо перечеркивал безоблачный небосвод.

– Я ничего против вас не имею, Лоретта, – сказала она. – Если честно, сперва вы мне не понравились, но я была тогда сильно не в духе и даже не попыталась войти в ваше положение. А сегодня, увидев, как вы заботитесь о своих детях, правда сноровки пока маловато...

Это замечание вызвало у мисс Сноу нервный смешок.

– ... я взглянула на вас другими глазами. Однако меня тревожит одна вещь. Вы ищете своего героя, Лоретта, и, сдается мне, нацелились в этом смысле на Джимми.

Улыбка погасла на лице мисс Сноу.

– Нет, я вас прекрасно понимаю, – продолжила Рита. – Было время, я занималась такими же поисками, но героический сукин сын так и не появился на моем горизонте.

Двое мужчин средних лет вышли из расположенной неподалеку парикмахерской и двинулись в их сторону. Симпатяга продавец вступил с ними в беседу, называя обоих по именам и интересуясь, как идут дела.

– Насчет меня вы, безусловно, ошибаетесь, – с вежливой категоричностью произнесла мисс Сноу, как бы не желая обидеть собеседницу, но, считая необходимым сразу расставить точки над «i».

– Поверьте, милочка, я в состоянии видеть вещи, о которых вы даже не догадываетесь. Проблема совсем не в вас. Возможно, Джимми окажется именно тем героем, которого вы ищете. Но он не ваш герой. Чувствуете разницу?

Мисс Сноу также поставила чашку на прилавок.

– Мне пора домой.

– Не сердитесь. Я это не к тому, что хочу защитить свою территорию от соперниц. Это вообще не мой стиль.

– Тогда о чем весь этот разговор? – Сухо поинтересовалась мисс Сноу; эта фраза и сама интонация была как два дюйма острой стали, на мгновение показавшихся из безобидных с виду, красивых и мягких ножен.

– Все, что вам нужно, – это продать кольт, – сказала Рита. – Как получите свои деньги, уезжайте в Сиэтл и не пытайтесь влезть в эту историю глубже, чем следует.

– Это звучит так, словно вы мне угрожаете, – сказала мисс Сноу.

Черный «файерберд» вырулил на улицу с заправочной станции и погнал с места в карьер, нещадно паля резину. Проезжая мимо них, сидевший рядом с водителем лохматый юнец высунул голову из машины и проорал что-то насчет «траханья во все дырки». Эта глупая выходка заметно встревожила мисс Сноу.

– Я вас всего лишь предупреждаю, – сказала Рита. – Речь идет не обо мне. Речь идет о вас. Джимми на вас вроде как запал, а вы... вы женщина уязвимая и легко ранимая. – Она фыркнула. – Ненавижу эти слюнявые словечки в духе Опры Уинфри[8], но здесь точнее не скажешь. Вы легко ранимы, и ваша связь с Джимми может обернуться психическими травмами для вас обоих. Я от этого, понятно, не в восторге, но поднимать волну не собираюсь, будьте спокойны. А к вам только одна просьба: держите мои слова в уме на тот случай, если дело начнет заходить далеко.

Мисс Сноу плотно сжала губы и промокнула их бумажной салфеткой.

– Я вам очень признательна за то, что вы сделали там, – она качнула головой в сторону супермаркета, – но никак не пойму, к чему вы клоните.

– И не пытайтесь понять, – сказала Рита. – Вы слишком многого не знаете. Просто будьте осторожны.

Мисс Сноу глядела на нее из-под полуопущенных век. Продавец спросил, не хотят ли они повторить; Рита сказала: «Нет».

– Мне пора домой, – вновь сказала мисс Сноу, но не двинулась с места. – Значит, все идет нормально? Я имею в виду – с пистолетом?

– Я же сказала, дело на мази. – Рита дотронулась до ее сумки. – На вашем месте я бы распаковала товар и выбросила обертки до того, как садиться в машину. От греха подальше.

«Файерберд» вернулся и затормозил перед кофейней, подрагивая сверкающим на солнце телом. Водитель показал женщинам язык, проделав им серию псевдоэротических манипуляций под одобрительный хохот пассажира. Рита невольно позавидовала школьникам: они были счастливы в своем безбрежном идиотизме и не сомневались, что сохранят это чудесное ощущение на всю оставшуюся жизнь, избегнув неурядиц и головных болей большого мира. Мисс Сноу повернулась к машине спиной и начала нервно теребить ремешок своей сумки.