Комната утешения

✳

(Количество слов в минуту падает в неизвестность)

Аля встает с кровати,

бредет босиком до ванной, чистит зубы, принимает душ,

шагает на кухню, наливает стакан воды.

Аля вываливает все вещи из шкафа, меняет один, три, шесть нарядов и все же выбирает то, что висело на стуле со вчерашнего дня.

Аля хватает хлопья, заливает их некоровьим молоком, пялится в телефон и жует.

Спешит в метро, безуспешно уворачивается от толчков чужими плечами-портфелями, опаздывает на работу.

Бьет целый день по клавишам, бегает по кабинетам, иногда злится, иногда выходит в туалет поплакать.

По дороге домой прикладывает к турникету карточку-ключ, а дверь подъезда пытается открыть проездным.

Время делает кувырок.

Все повторяется.

Дни катятся кубарем.

Понедельник, четверг, среда, пятница, вторник, четверг, пятница, пятница, понедельник, четверг, вторник.

Месяцы кружат снежинками во вьюге.

Август, октябрь, январь, май, апрель, июль, декабрь, март, сентябрь, июнь, ноябрь, февраль.

Время делает новый кувырок и вдруг останавливается.

Одним вечером февральской среды Аля говорит мне:

– Я так больше не могу. Работа – какой-то отстой, все силы из меня тянет. А кроме работы как будто ничего и нет. Я делаю с моей жизнью что-то не то.

Я не возражаю:

Так увольняйся, если это поможет.

– Серьезно? И ты поддержишь эту безумную идею?

Любую поддержу. Ну, почти.

– И что потом?

Я делаю вид, будто задумалась, хотя знаю, что она хочет от меня услышать, поэтому говорю:

Мы давно хотели сдать шведский и податься на стажировку. TISUS[1] в июне. Если сказать, что уходишь, в эту пятницу и отработать две недели, будет целых три месяца на подготовку. Кажется, должно хватить. В самый раз. Так что вперед.

Аля делает якобы удивленное лицо и спрашивает:

– Правда думаешь, что у нас выйдет?

Как бы она ни старалась, через маску изумления проступает хитрый взгляд – значит, и без моего ответа уже все решила.

Следующим – четверговым – утром Аля решает нарядно одеться, вкусно позавтракать, не смотреть в телефон. Берет фисташковый тортик и овсяное капучино в местечке у дома, девушка-бариста смотрит на нее, неприлично довольную, странно. Я изо всех сил ненавязчиво пытаюсь выразить солидарность взглядом: мне тоже слабо верится в весеннее настроение в конце февраля.

Аля заходит в вагон, встает в проходе, впервые за день достает телефон.

Аля смотрит на экран.

Аля столбенеет.

Аля перестает дышать.

Я трясу ее за плечо и повторяю:

Аля, что случилось?

Аля только и делает, что мотает головой из стороны в сторону.

Голосовые связки придавило грузом чужих слов.

Я вывожу ее из вагона, легонько бью по щекам (никакой реакции), продолжаю повторять набор из трех слов, спрашиваю:

Аля, может, воды?

Мы поднимаемся на поверхность, я зачем-то набираю какие-то буквы на экране, я ловлю такси, я держу за локти парализованное ужасом Алино тело.

Что случилось?

Как это возможно-то?

Я не понимаю.

Что же нам теперь делать?