Концессионер

Глава 16

Глава 16

Я закончил говорить. Великий князь не ответил. Он молча взял со стола одну из английских карт. В наступившей тишине было слышно лишь, как потрескивают дрова в камине да как где-то далеко, на улице, цокают копыта по мерзлой брусчатке.

Он изучал бумаги долго, внимательно, с той профессиональной дотошностью, с какой адмирал изучает лоцию незнакомого пролива. Его палец скользил по линиям рек, останавливался на цифрах, обозначавших глубину залегания породы, на аккуратно выведенных английских словах. Он был инженером и государственником, и я видел, как он читает не просто карту, а целый стратегический замысел. Он видел не золото. Он видел логистику, транспортные артерии, экономический потенциал и — угрозу.

Я стоял и ждал, стараясь даже не дышать. Вся моя судьба, все мои грандиозные планы, вся моя Желтороссия — все это сейчас лежало на этом полированном столе и решалось в голове этого одного, невысокого, но полного властной энергии человека. Я сделал все, что мог. Я выложил на стол свои главные козыри. Теперь слово было за представителем дома Романовых.

Наконец, он медленно, очень медленно, отложил карту в сторону. И поднял на меня свои пронзительные, светлые, не мигающие глаза.

— Хорошо, — произнес он, и голос его был холоден, как невский лед. — Допустим, вы правы. Допустим, угроза реальна, а выгода — огромна. Но почему именно вы, Тара’новский?

Он встал из-за стола и подошел ко мне вплотную.

— Почему я должен доложить Государю, что судьбу целой провинции, судьбу наших отношений с Китаем и Англией, я собираюсь доверить… Авантюристу. Удачливому дельцу. Человеку без роду, без племени?

Я почувствовал, как внутри все холодеет, но не опустил взгляда.

— Потому что, Ваше Высочество, — ответил я так же ровно, — у вас нет другого.

Он вопросительно вскинул бровь.

— Ни один ваш генерал, ни один ваш дипломат не сможет сделать того, что смогу я. Они связаны приказами, инструкциями, страхом перед Лондоном и мнением света. А я — свободен. У меня нет чинов, нет репутации, которую можно потерять. — тут я позволил себе ироничную усмешку. — Мне нечего терять, кроме собственной головы. Но у меня там, за Амуром, есть то, чего нет ни у одного вашего генерала. Армия. Небольшая, дикая, но верная мне и злая. Армия, которая уже доказала, что умеет побеждать на той земле и по ее законам. Связи. Разведывательная сеть. И, самое главное — я знаю тамошнюю обстановку: с кем договариваться, куда бить, на какие рычаги нажать.

Константин с интересом рассматривал меня через пенсне. Я видел, что мои слова попали в цель.

— Генерал Игнатьев добился своего умом и хитростью, он действовал, как дипломат. Но его время прошло. Сейчас, — я понизил голос, — пришло время силы. Успех Игнатьева говорит о том, что отнять у Китая землю возможно. А я говорю, что обладаю силой и возможностью, чтобы это сделать.

Великий князь долго молчал, барабаня пальцами по крышке стола. Он ходил по кабинету, от окна к камину, и я видел, как в его голове идет напряженная борьба. Риск был огромен. Но и ставка в этой игре была колоссальной. Наконец, он резко остановился.

— Хорошо, Тараг’новский, — произнес он по-военному отрывисто. — Я вам верю. И я готов рискнуть. Но запомните, — он поднял палец, и его взгляд стал стальным, — официально Россия в этом не участвует. Ни одного солдата, ни одного патрона из казенных арсеналов вы не получите. Все — на ваш страх и риск. Вашими личными средствами и вашей личной кровью.

— Я понимаю, Ваше Высочество.

— Если вы провалитесь, — продолжал он безжалостно, — если ваше предприятие закончится скандалом, я буду первым, кто от вас отречется. Вас повесят в Мукдене как простого разбойника, и никто в Петербурге о вас даже не вспомнит. Вы — призрак. Призрак, которого никогда не было.

Я молча кивнул, принимая эти страшные условия.

— Но, — его голос неуловимо изменился, — если у вас получится… если вы сможете создать там, в Маньчжурии, дружественную нам силу, которая вышвырнет англичан и сама, добровольно, попросит покровительства Белого Царя… тогда Империя этого не забудет. И я — тоже.

Он подошел к столу и на чистом листе бумаги написал несколько слов.

— Я сообщу канцлеру, что вопрос изучен и угроза преувеличена. Господину Корсакову в Иркутск уйдет депеша с приказом… не замечать вашей деятельности. А я — доложу о деле Государю. Теперь идите!

На следующее утро я проснулся от запаха кофе и тихого смеха. Ольга уже сидела в кресле у окна наших апартаментов, выходившего на Невский, а гостиничный лакей вносил в комнату поднос с завтраком. Супруга была в простом шелковом пеньюаре, волосы рассыпались по плечам, и в утреннем свете, пробивавшемся сквозь тяжелые портьеры, она казалась почти нереальной.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась она. — Кажется, кто-то вчера слишком увлекся празднованием.

— Доброе утро, — улыбнулся я ей потягиваясь.

Мы завтракали, сидя на кровати, как дети, — горячий, ароматный кофе, свежие булочки, масло и густой земляничный джем. И строили планы. Ольга, воодушевленная, щебетала без умолку

— Ты знаешь, — прошептала она, гладя меня по щеке. — После того как ты вчера обставил всех этих почтенных сановников на собрании ГОРЖД, тебе можно смело именоваться железнодорожным генералом.

— Или, по крайней мере, «Тарановский — Сибирский Управитель Железных дорог», — подхватил я, обнимая ее. — А ты, стало быть, теперь — моя «княгиня Амурская».

— Нет, — она игриво ущипнула меня за ухо. — Я теперь жена самого богатого разбойника в Сибири. Мы вчера с Мишей обсуждали. Ты ведь теперь ворочаешь такими суммами… Боюсь, мы с тобой, мой милый, попадем на самый верх списка всех заимодавцев, мошенников и охотников за чужим капиталом. Мы — просто идеальная, очень сладкая мишень.

— Зато мы богаты, — рассмеялся я. — Подумай, Ольга. Еще несколько лет назад я не имел, ни копейки, а сейчас мое имя звучит среди имен владельцев самых рисковых и самых быстрорастущих состояний Империи. Меня пытаются свергнуть с поста, хотят убить и мечтают выйти за меня замуж — ну не славно ли?

— Не смей шутить о последнем, — пригрозила она пальцем. — А вот о богатстве — шути, сколько угодно… Идем, надо решить, что сегодня покупаем: пол-Екатеринбурга или всю Мойку?

— К черту и то и другое! Сегодня — непременно в балет! Говорят, Петипа поставил новую феерию! А завтра — нужно заказать тебе новый фрак.

— А потом — подхватила супруга — поедем на острова, там сейчас чудесно… А еще нужно купить мне новой веер и уйму белья…

Я слушал ее, улыбаясь, и ловил себя на мысли, что готов слушать этот беззаботный щебет вечно. Но идиллия была прервана деликатным стуком в дверь.

— Василий Александрович Кокорев к вам, — доложил лакей. — По делу, говорят, срочному.

Вздохнув, я накинул халат и вышел в гостиную. Кокорев стоял посреди комнаты, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был слегка сконфуженный.

— Владислав Антонович, голубчик, прости, что так рано, — гулко пророкотал он, страшно похожий в этот момент на медведя, застигнутого в чужом малиннике. — Знаю, не до меня тебе сейчас… Ты уж извини, что похищаю тебя в медовый месяц… Но дело не ждет!

Он уже раскладывал на столе какие-то бумаги и чертежи.

— Я всю ночь не спал! Думал! Считал! Твои идеи — они, конечно, гениальны… Но как, скажи на милость, как все это осуществить⁈

Я сел напротив. Праздник кончился. Началась работа.

— Главная проблема, как всегда, — деньги, — Кокорев ткнул толстым пальцем в столбец цифр. — Расходы на изыскания, на рабочих, на саму прокладку пути… А рельсы⁈ Бельгийских мы не хотим. А уральские наши заводчики дерут за них такую цену, что дорога наша станет не чугунной, а чисто золотой!

Я взял его смету. Цифры действительно выглядели устрашающе.

— Цену на рельсы можно сбить, — сказал я спокойно. — Если дать заводам крупный, долгосрочный заказ. И вложиться в них. Я этим уже занялся в Екатеринбурге. До сорока процентов собьем!

— Ну хорошо, ухарь, — одобрительно кивнул Василий Александрович. Но и это не все! — он махнул рукой. — Где взять деньги на начало? От Казани до Екатеринбурга, почитай, 800 верст. Даже если цену дороги по пятьдесят тысяч за версту считать — нам миллионов сорок понадобится. И где мы их возьмем? Займы? Банки дадут, но под такой процент, что мы вовек не расплатимся!

— А мы не будем брать в долг, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Мы будем продавать.

Кокорев понятно е дело, меня не понял.

— Что продавать? Дорогу, которой еще нет?

— Именно. Мы будем продавать версты. Будущие версты нашей будущей дороги.

Я рассказал ему свой план. Идея была простой и дерзкой, вывезенной мной из будущего, где она называлась фьючерсными контрактами.

— Смотри, Василий Александрович, — я взял карандаш. — Кому в первую очередь нужна эта дорога? Уральским заводчикам. Чтобы вывозить свой металл. Вот к ним мы и пойдем. Мы не будем просить у них денег. Мы предложим им сделку.

Кокорев слушал, и его купеческое недоверие боролось с природным азартом.

— Мы выпустим специальные облигации нашего Общества. Долговые обязательства. Каждая — на провоз определенного количества груза по определенной цене. Например, одна облигация — на провоз тысячи пудов чугуна от Екатеринбурга до Казани. И продадим им эти бумаги сейчас. Но со скидкой. Огромной скидкой.

— Постой, постой… — он потер лоб. — Как это, продавать то, чего еще нет? Да это же чистое мошенничество! Нас же в долговую яму посадят за такие аферы!

— Не мошенничество, а инвестиция! — я стукнул карандашом по столу. — Ты пойми! Заводчики получают возможность заранее оплатить перевозку своих грузов по цене, которая будет вдвое, втрое ниже той, что они платят сейчас! А мы — получаем «живые» деньги на строительство прямо сейчас! Мы продаем им будущее! Мы продаем им версты грузоперевозки!

— Но ведь это страшный риск! — возразил Кокорев, все еще не до конца приняв идею. — Мы берем деньги сегодня под обещание услуги, которую сможем оказать только через три-четыре года! А если не построим? Что тогда? Это же крах!

— Василий Александрович, а чем это отличается от обычной банковской деятельности? — спросил я. — От того же дела, которым тот же барон Штиглиц заработал свои миллионы? Банк берет у вкладчика деньги и обещает ему заплатить шесть процентов годовых. Но ведь банк еще не знает, сможет ли он выдать эти деньги в кредит под семь процентов, чтобы эту разницу заработать! Он тоже продает будущую, еще не полученную прибыль. Вся наша экономика держится на одном — на вере. На уверенности в том, что завтра будет не хуже, чем вчера. А я даю уральским заводчикам не просто веру. Я даю им расчет. Расчет, основанный на том, что дорога будет построена, потому что она нужна всем. И государству, и нам, и им самим. И, в конце концов, если вдруг чего-то с дорогой не выйдет — значит, конвертируем облигации в обычный заём. Неприятно, но не смертельно.

Такой аргумент Кокорева удовлетворил.

— И правда, что-то в твоих рассуждениях есть… Но все равно, расходы будут неимоверные. Не хватит нам этих денег. Навряд ли мы продадим облигаций на сорок миллионов!

— Будем изыскивать иные доходы. Будем думать, как сэкономить при строительстве. Про рельсы я уже сказал. А чтобы шпалы нам обошлись дешевле, — добил я его, — мы не будем возить лес за тридевять земель. Вдоль всего пути — прекрасная, строевая лиственница. Дерево вечное, не гниет. Будем ставить прямо по ходу строительства паровые лесопилки и брать материал на месте.

Кокорев откинулся на спинку кресла. Он молчал, глядя в потолок. А я знал, что в его голове сейчас крутятся невидимые счеты, складывая и вычитая, оценивая риски и баснословные прибыли.

— Ты… — выдохнул он наконец. — Ты не просто гений, Тарановский. Ты — сам дьявол. И я, кажется, готов продать тебе душу!

— К тому же часть заработанного с золотых приисков пойдет как раз на железную дорогу, я помню о своем слове данное великому князю.

Масса поданных мою идей захватила экспансивного негоцианта. Вскочив, Кокорев быстро зашагал по комнате, возбужденный, взбудораженный, как будто только что выиграл миллион в лотерею.

— Решено! Сделаем! Облигации… паровые лесопилки… черт возьми, это сработает! — бормотал он. Но затем остановился, и его лицо снова стало озабоченным. — Только… есть еще одно «но», Владислав. Главное. Руки. Где мы возьмем столько рабочих рук?

Он был прав: дефицит рабочих — это была ахиллесова пята любого большого строительства в России. А на Урале — особенно.

— Предуралье ведь — не Сибирь, — продолжал он, — там свободных мужиков днем с огнем не сыщешь. Все либо на заводах горбатятся, либо в лесах уголь жгут для тех же заводов. Свободных рук нет. Нанять некого. Кто нам дорогу строить будет?

— Есть несколько вариантов, — ответил я, заранее продумав и этот вопрос. — Можно нанимать сезонных. Крестьян из центральных губерний, после страды. Можно организовать вербовку в Малороссии, там народ работящий и бедный. Опять же, вскрышные работы можно подрывом делать — динамит у Нобеля возьмем. Я Путилова насчет локомобиля озадачил — тоже будет полезная машина — пни корчевать, грунт двигать.

— Дорого! — тут же отрезал он. — Рабочих издали везти — дорого будет. Привези их за тысячи верст, кормить, размещать… Все барыши на это и уйдут.А машины и динамит — дай бог, помогут, только на них одних дороги не сделать.

— Есть и другой путь, — сказал я медленно. — Дешевый. Но… непростой.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Каторжане, — произнес я, и это слово в роскошной гостиной прозвучало дико и неуместно.

Кокорев замер. На его лице отразился неподдельный ужас.

— Что⁈ Каторжан⁈ На стройку⁈ Да ты с ума сошел! Да это же бунт! Они перережут охрану и разбегутся по лесам при первой же возможности! Поднимут на вилы всю округу!

— А куда их сейчас гонят? — спросил я спокойно. — В Сибирь! Тысячи верст пешком, по этапу. Половина по дороге помирает от цинги и чахотки. Чтобы потом гнить заживо на Карийских приисках. Они там с приисков бегут, сбиваются в шайки, грабят, убивают. Это, по-твоему, лучше? Объясним им по-хорошему, что вот, мол, господа каторжники: строите дорогу — вам амнистия выйдет. С властями, думаю, договоримся. Уж наверно они после этого в Сибирь не захотят!

Кокорев крепко задумался. Я поднялся и подошел к нему.

— Василий Александрович, пойми. Я не предлагаю устроить ад на земле! Это будет взаимовыгодная сделка — и для нас, и для них, и для государства. Вместо того чтобы тратить миллионы на конвоирование этих несчастных через всю страну, мы поставим их на работу здесь. Мы дадим им не только пайку и крышу над головой. Мы дадим им шанс сократить свой срок за ударный, честный труд. Для многих из них это будет единственная возможность вернуться домой, к семьям, да еще и профессию приобрести. Мы дадим им не каторгу, а надежду!

Он все еще качал головой, не в силах принять эту чудовищную, но по-своему логичную идею.

— А еще, Василий Александрович, есть… поляки! — видя его колебания, добавил я. — Сейчас, после подавления мятежа, тюрьмы и крепости битком набиты пленными инсургентами. Молодые, здоровые, многие — образованные. Инженеры, студенты. Их тоже всех — в Сибирь? Гноить в снегах? Или можно использовать их знания и руки здесь, на благо России?

— Но охрана… — пролепетал он. — Они же…

— А охранять их будут не сонные солдаты из инвалидной команды, — отрезал я. — Охранять их будут мои люди. Казаки. Там есть Башкирское казачье войско — то, что надо для охраны этой польской сволочи. Они знают, что такое настоящая дисциплина, и что бывает за ее нарушение.

Кокорев молчал. Я видел, как в его голове купеческая расчетливость борется с человеческим страхом и состраданием. Мой план был циничен, жесток…. Но он, как ни крути, был эффективен и сулил такие выгоды, перед которыми не мог устоять даже такой человек, как он.

Кокорев ушел, ошеломленный и убежденный, пообещав немедленно начать через свои связи «прощупывать почву» в министерствах по поводу использования труда арестантов.

Наконец-то я был свободен. Ольга ждала меня, и мы, счастливые, как дети, сбежавшие с уроков, отправились наверстывать упущенное.

День был на удивление солнечным, и Петербург, умытый вчерашним дождем, казался праздничным. Мы гуляли по Невскому, и Ольга, забыв о светских условностях, держала меня под руку, с восторгом глядя на блестящие витрины магазинов, на проносящиеся мимо кареты, на пеструю, нарядную толпу. Я почти не смотрел по сторонам. Я смотрел только на нее. На то, как смешно морщится ее нос, когда она смеется, на то, как весенний ветер играет прядью ее каштановых волос, выбившейся из-под модной шляпки.

Потом мы поехали к Неве. Стоя на набережной и глядя на холодные, свинцовые воды, укутанные белесой дымкой белой ночи, мы говорили обо всем — о прошлом, о будущем. О Сибири, о нашем будущем доме, о детях, которые у нас будут.

Она прижалась головой к моему плечу.

— Влад, — сказала она тихо, — если тебе и вправду так по нраву эта твоя Сибирь… я поеду с тобой. Куда угодно. Это мой долг, как жены. А еще… — она подняла на меня свои сияющие глаза, — я буду рада исполнять твои желания. Какие бы они ни были.

Я поцеловал ее в волосы.

— Дорогая, возможно, это не навсега. Я не знаю, как повернется жизнь. Но сейчас, в ближайшие годы, все мои дела, вся моя судьба — там, на Востоке. На Амуре. В той дикой, но полной силы Маньчжурии.

— Значит, мы будем жить там? В лесу? В крепости? — спросила она без тени страха, с одним лишь любопытством.

— Нет, — я усмехнулся. — Я построю для тебя самый лучший дом в Иркутске. Каменный, с садом, с видом на Ангару. Ты будешь царицей сибирского света, принимать у себя губернаторов и купцов. А я буду приезжать к тебе с моих… промыслов. Обещаю, ты полюбишь этот город и этот край. Он суровый, но честный. И он будет наш.

Вечером, уставшие, но счастливые, мы вернулись в свои апартаменты в гостинице. Ольга, смеясь, рассказывала мне о каком-то светском анекдоте, который услышала накануне. Я зажег камин, и в комнате стало уютно от треска дров и пляшущих на стенах теней. Казалось, этот день никогда не кончится.

Мы вошли в гостиную, и смех замер на ее губах. Комната была не пуста.

В кресле у камина, спиной к нам, сидел человек в темно-синем жандармском мундире. У окна, неподвижно, как изваяние, стояла женская фигура в строгом черном платье и густой вуали, полностью скрывавшей лицо.

Жандармский офицер медленно, очень медленно, повернулся. Это был полковник Липранди. Его холодные, бесцветные глаза окинули нас с супругой быстрым взглядом.

— Добрый вечер, господин Тарановский, — таким же бесцветным, как и глаза голосом произнес он. — Прошу прощения за вторжение в ваш медовый месяц. Но у нас к вам… и к вашей супруге… неотложный разговор.

Дама под вуалью, услышав его слова, медленно повернулась в нашу сторону. Я не видел ее лица. Но я увидел, как Ольга, стоявшая за моей спиной, вдруг сдавленно ахнула. Я обернулся. Она смотрела на незнакомку с выражением такого ужаса, будто увидела призрак.

Похоже, она ее знала. И эта встреча не сулила ничего хорошего.