Корни

Алесь КОЖЕДУБ

КОРНИ

Повесть

Алесь (Александр Константинович) Кожедуб родился в 1952 го­ду в г. Ганцевичи Брестской области. Окончил Белорусский государственный университет и Высшие лите­ратурные курсы при Литератур­ном институте имени А.М. Горь­кого в Москве. Работал учителем, научным сотрудником, редактором на телевидении, главным редактором издательства «Советский писатель» и заместителем главного редактора «Литературной газеты». Печатается с 1976 года. Автор многих книг прозы на белорусском и русском языках, а также книг по истории «Иная Русь» и «Русь и Литва». Лауреат литературных премий имени Михаила Шолохова, Ивана Бунина, дипломант премии имени Антона Дельвига. Живет в Москве.

1

Не прошло и полувека, как я понял, что нужно заняться поиском корней.

Нет, о своих корнях я кое-что знал. По отцу я днепровский, дед Александр из деревни Радуль, что на Черниговщине. Во время Гражданской войны он пришел в деревню Велин под Речицей. С двумя товарищами, тоже бывшими солдатами, они пилили бревна на доски. Устанавливали над бревном козлы, один сверху, второй снизу, и пилили особой пилой. Третий, видимо, следил за бревном или направлял пилу. Сам я бревен не пилил и тонкостей ремесла не знаю. Но в том, что пильщики тогда были востребованы, уверен. Доски в каждом хозяйстве нужны, тем более во времена разрухи.

В Велине, как рассказывал отец, из всей артели остался один дед.

— Женился, построил хату над рекой, — сказал он. — Трех сынов родил: Макара, Диму и меня. Макар в Финскую войну стал Василием.

Отца звали Константином.

— Родила, наверное, Анна, — поправил я его.

— У нас говорят — родил, — стоял на своем отец. — Единоличником до самой смерти был, в сорок втором году его бугай убил. Большевики с немцами не смогли, бык убил. Он ведь колдун, обычная смерть его не брала.

Эту историю я слышал.

— А золото откуда? — спросил я.

— С войны, — пожал плечами отец. — Говорят, где-то в Румынии раздобыл. Мы не спрашивали.

— А откуда про Румынию знаете?

— Рассказывали, — снова пожал плечами отец. — Ему и в Велине платили золотом, когда утопленника отшептывал или калеку ставил на ноги. Знаменитый был знахарь!

— А убил, значит, бык?

— Колхозный бугай, — кивнул отец. — Колхоза уже не было, бугая в сарае держали. К нему коров водили. Батька тоже повел соседскую корову, а бугай с цепи сорвался и убил. Под рубахой вся спина была черная.

— Сам видел?

— Я уже большой был, тринадцать лет. Его привезли на телеге, всю ночь бредил, под утро помер.

— В больницу надо было везти.

— Какая больница? Мы же тогда под немцами были. В сорок четвертом мама от тифа умерла. Сиротой остался. Жил у Хадоски.

— У тетки?

— Сестра отца. Первая красавица в Велине. После войны вышла замуж за Ефима, тоже Кожедуба, и уехала в Речицу.

— А ты?

— Я экстерном окончил школу и поступил на бухгалтерские курсы. В Велин больше не возвращался.

Много позже я узнал, что велином называлось большое балтское племя, жившее от Днепра до Оки. Стало быть, название деревни было исконным. Тем более лингвисты писали, что две с половиной тысячи лет назад существовало балтославянское языковое единство.

Но искать среди балтов свою прародину мне не хотелось. Слишком уж я от них отличался. Те же литовцы были на голову, а то и на две выше меня.

— Не там ищешь, — сказал поэт Иван Бензенюк, с которым я иногда беседовал о политике. — Умные люди израильские паспорта покупают.

— Так это умные, — вздохнул я.

— А я подумываю.

Мы с ним не чурались острых тем, и Ближний Восток, как и Украина, время от времени в разговоре всплывали.

— Хочешь сказать, и ты тоже? — хмыкнул я.

— Что? — насторожился Иван.

— По материнской линии причастен?

— Ничего не причастен, — нахмурился Бензенюк. — Мать, как и твоя, украинка.

— Моя белоруска. Но Украина, как и Белоруссия, черта оседлости. А там всякое могло быть. «Тараса Бульбу» читал?

— Читал, — сказал Бензенюк. — Нет у меня корней. Но если заплатить, найдутся. Это же бизнес.

Да, бизнес. Последние лет тридцать этим словом в России можно было оправдать любое несчастье. Или счастье. С последним, правда, мне сталкиваться не доводилось.

— Мне тоже, — сказал Бензенюк. — Хотя здесь правильная мама не помешала бы.

Итак, дело было в маме. Недаром евреи именно маму считают своей прародительницей. На отцов надежды у них было мало. Впрочем, как и у нас. Гулёны.

— Мамы тоже иногда гуляют, — кивнул Бензенюк, — но реже, чем мы. Себя молодого помнишь?

— Еще бы! — хмыкнул я. — Лучше и не вспоминать.

— Почему, вспоминай, но с осторожностью, — поднял вверх указательный палец Иван.

Назидательность пришла к нему лет двадцать назад, именно тогда, когда я с ним познакомился. Грех, конечно.

— Грех в другом, — сказал Бензенюк. — Слишком уж много стали знать. Как только вошли в Интернет, так и поехали. Кто в лес, кто по дрова. И особенно наш брат гуманитарий. Чем несусветнее дичь блогеров, тем больше в нее верим. Ты веришь?

— Конечно, — ответил я. — Особенно про Рокфеллеров с Ротшильдами. Ты, кстати, за кого?

— Пожалуй, за Ротшильдов, — подумав, сказал Бензенюк. — Они к Европе ближе. Хотя, если разобраться, это ведь Всемирная паутина. Каждого из нас опутала.

Мне нравились разговоры о современном мироустройстве. Давно пора успокоиться, а тебе свербит в одном месте. И даже не в одном.

Итак, всем нам надо было разобраться с мамой.

2

Моя мама родилась в поселке Вишенском под Гомелем.

Надо сказать, Гомельщина была красивейшим местом из всех, что я видел. Именно здесь одна за другой в Днепр впадают Березина, Сож и Припять. Не самые маленькие реки в Беларуси. Припять, правда, вливается в Днепр на Украине, но течет она большей частью по Беларуси. А реки — это обширные поймы с заливными лугами и озерами, остающимися после паводков. Густые лозняки, в которых верещат бесчисленные птицы. Дубняки, березняки и сосняки на высоких берегах. В их моховой подстилке грибы, от боровиков до подосиновиков. О маслятах и подберезовиках и говорить нечего, их здесь бессчетно.

Ну и вишня, сорное, скажем так, дерево. Однако любили эту ягоду и стар и млад. Женщинам больше нравилась вишневая настойка. Мужчины, конечно, предпочитали серьезные напитки, вроде житнёвой, но и наливкой не брезговали. «Вишня — земля лишня», — говорили здесь. Однако над каждой хатой плыли белые облака цветущих вишен в мае. Впрочем, и розовые яблоневые. «Один раз в год сады цветут...» Зато — ежегодно.

У нас в Речице самыми распространенными яблонями были пепенки. Но и груш было полно, и слив, смородины с крыжовником. А клубника? В иных хозяйствах девать было некуда, делали варенье и раздавали соседям.

Вишенский, откуда мама родом, полностью соответствовал названию. Но сама она называла поселок хутором. А я уже знал, что хутор состоит из дома с пристройками.

— У вас в Вишенском сколько хат было? — спросил я.

— Несколько, — пожала она плечами. — На следующей неделе поедем к Нине в гости, увидишь.

Нина была младшая сестра мамы. У них была еще одна сестра, Зоя, но о ней мы говорили шепотом.

Надо сказать, все три сестры были красавицы, но Зоя выделялась и на их фоне. Однажды ее на улице увидел москвич Боря, по уши влюбился и увез с собой в Москву. Там они расписались, Зоя поселилась в какой-то умопомрачительной квартире. На фотографиях я видел Зою с Борисом в день свадьбы, на ВДНХ, где она позировала на фоне машин, на улице в модном плаще, в квартире за столом, заставленным яствами.

Все говорили, она была похожа на какую-то знаменитую иностранную актрису. Единственное, что меня удивляло, — это страдальческое выражение лица. Казалось, ей хочется бежать не только из кадра, но и вообще из Москвы. Но разве может человеку не нравиться столица нашей родины? Мне в Ганцевичах, где мы тогда жили, это представлялось невообразимым.

И вдруг мама получила телеграмму, в которой сообщалось, что ее сестра умерла, похороны такого-то. Мама боялась ехать куда-либо одна, но и деваться некуда. Она оставила меня и младшую сестру на отца и поехала.

А дальше взрослые говорили об этой поездке шепотом. Я не особо подслушивал, но понял — Зоя умерла от алкоголя. Причем в наших Ганцевичах этот самый алкоголь не считался пороком, здесь выпивали практически все, за исключением, может быть, наших соседей, директора школы с женой — моей первой учительницей. Вероятно, в случае с Зоей к алкоголю примешалось еще что-то.

Впрочем, я о подобных мелочах не задумывался, у меня была своя жизнь. К футболу, главному занятию в той жизни, уже добавились девочки. Но я не об этом.

Саму поездку мамы в Москву тогда затмило другое событие, и о нем взрослые говорили уже в полный голос. Когда мама вернулась с похорон, она узнала, что все эти дни папа кормил нас с сестрой манной кашей, сваренной с мясом.

— А что такого? — таращил глаза отец.

Оправдываясь, он всегда таращил глаза.

— Так ведь манная каша, — недоумевала мама.

— Ну и что? Не отравились же. Шурик даже поправился.

Меня в нашей семье звали Шуриком. Я, конечно, от манной каши с мясом ничуть не поправился, но помалкивал. Мне тогда не нравилась любая еда, и я предпочитал лишний раз о ней не вспоминать.

— Аня, ты ела кашу? — спросила мама.

— Мы ее вместе с Шуркой выкинули, — предала меня Анька.

Но это тоже не выходило за рамки моих с ней отношений.

— А что же вы ели?

— Хлеб, — сказала Аня.

— И колбасу, — добавил я.

Колбасы, впрочем, в доме не было, но моего вранья никто не заметил. Маму, как и соседей, поразило сочетание манной каши и мяса, и они говорили только об этом. А похороны тети Зои, на которые ездила мама, отошли на задний план, причем далеко.

Итак, Вишенский. Поселок мне запомнился тем, что все, кто в нем жил, были моей родней. Тетки, дядьки, сестры, братья. Дедов и бабок, правда, почти не было, их прибрала война. В моей семье вообще в войну выжил один дед Адам, отец мамы, но и он жил с другой семьей. Об этом тоже говорили глухо.

— Но он ведь родной отец? — приставал я к маме.

— Родной.

— А почему отдельно живет?

Мама пожала плечами.

— Вечно ты стесняешься, — сказала тетя Нина. — В нашей Костюковке не выжила бы. Здесь надо уметь давать сдачи. Недаром нам кличку дали...

Она замолчала.

— Какую кличку? — заинтересовался я.

— Целкуны. Мы же Целковиковы.

— Нина, перестань, — сказала мама.

— А что такого? — посмотрела на нее сестра. — Целкуны и есть. Не то что мои мужики.

— Дерутся? — спросил я.

Тетя Нина вздохнула и ничего не ответила. Ее муж, Николай, уже несколько раз лишь чудом ускользнул от тюрьмы. Туда же рвался старший сын, тоже Коля. Нормальный был один Витька. И фамилия у всех, как ни смешно, Николаенко.

А вот мои двоюродные, троюродные и четвероюродные сестры почти все были хорошенькие, и я на них смотрел с восторгом, смешанным с ужасом.

— Жениться не хочешь? — спросила меня как-то Валя, двоюродная сестра. — Ты Зинке нравишься.

— Нет, — сказал я.

Жениться на одной из своих кузин было еще хуже, чем уехать в Москву, как Зоя. Я это хорошо понимал.

— Красивая! — подмигнула мне Валя.

Я покраснел и отвернулся от нее. Женитьба в мои планы еще не входила.

— А я? — снова подмигнула мне Валя.

Она была почти такая же красивая, как тетя Зоя на фотографиях.

Я покраснел еще гуще. Валя рассмеялась. На язык она была такая же острая, как и Нина, ее мама. Обеих я побаивался в равной степени.

— Ничего, кончишь школу и женишься, — сказала Валя. — Мы тебя речицким не отдадим.

Я догадался, что речь шла о речицких девушках. Между прочим, ни одной из них Валя не видела.

Каким-то шестым чувством я сообразил, что мой дед Адам был прямым потомком того самого Адама, первочеловека. И я своего Адама еще не видел.

3

С дедом я познакомился на Валиной свадьбе.

— А ты вылитый Адам, — сказала мне тетя Нина. — Такой же лупоглазый. Откуда это у вас?

— Оттуда, — буркнул я.

Мне не нравилось, когда меня обзывали лупоглазым. А это случалось, и не раз.

— Тоже пойдешь по бабам строгать девок! — засмеялась тетка. — Не самое худшее занятие.

— Замолчи! — толкнула ее в бок мама. — Что ты пристала к ребенку?

— Нашла ребенка! — фыркнула Нина. — Ты где учишься?

— В университете, — сказал я.

— Видишь? — повернулась к маме сестра. — Давно жениться пора. Мы тебе в Костюковке найдем. Наши самые лучшие.

В принципе я с этим был согласен. Куда ни поверну голову, всюду красотки, и все улыбаются. Не хуже однокурсниц.

— Вишенки! — кивнула тетка. — Иди к деду, он про тебя спрашивал.

Я сел рядом с дедом Адамом, и мы выпили по чарке.

— Учишься? — спросил дед.

— Учусь, — кивнул я.

— А я в Днепровском живу. Хочешь, приезжай.

— Приеду, — снова кивнул я.

Ни в какой Днепровский я, конечно, не собирался. Мне и Речицы с Костюковкой хватало.

Я почувствовал, что меня под столом толкнула коленом соседка. Судя по отсутствующему выражению лица, она это сделала не случайно.

— Надо выйти на минутку, — сказал я деду. — Мать спрашивает.

— Иди, — разрешил дед.

Соседка сразу же подалась из-за стола следом за мной.

— Меня Таней зовут, — прижалась она ко мне в сенях. — Ты в Минске учишься?

— В Минске.

— Я тоже хочу.

Мы поцеловались.

— Увидят, — сказал я.

— И пусть, — засмеялась Таня.

Я понял, что она прижимается ко мне как раз для того, чтобы нас вместе увидели.

— Вечером пойдем гулять, — отодвинул я девушку от себя. — Ты здесь живешь?

— Здесь.

Я снова вернулся за стол к деду.

— Ты Лидин? — спросил он. — Сколько вас у нее?

— Двое, — сказал я. — Вон сестра сидит.

— У меня в Днепровском тоже внуки.

Дед Адам не уточнил, сколько их. А я и не спрашивал.

Таня примостилась рядом со мной и снова толкнула коленкой.

— Вечером, — сказал я.

Я хотел было отодвинуться от нее, но люди за столом сидели плотно.

— Надо жениться, — сказал мне в ухо дед. — Видишь, сколько девок вокруг? Женишься — и приезжай в гости. У нас в Днепровском сады!

«Где их нет, — подумал я. — Почему он не вернулся в Вишенский?»

— Война все попутала, — вздохнул дед. — Давай лучше выпьем.

— И я с вами! — встряла Таня. — Дед правильно говорит: жениться надо!

— На тебе?

— А что, хорошая девка, — сказал дед. — Я бы женился.

Он маленькими глотками опорожнил свою чарку. Мне пить не захотелось.

— Вы без дочек уехали в эвакуацию? — спросил я.

— Они на Вишенском остались. Большие уже.

Я прикинул, что маме было лет тринадцать-четырнадцать. Нина на год младше. Сколько было Зое?

— Девки всегда разберутся лучше хлопцев, — дохнул мне в ухо дед. — А мы с Маней уехали, чтоб не убили. В войну, правда, всюду убить могут. Вот и Маня...

Он замолчал.

На следующий день я спросил тетю Нину, как они жили в оккупации.

— Плохо жили, — ответила она. — Голодали, лицо сажей мазали.

— Зачем? — удивился я.

— А чтоб не смотрели, — усмехнулась она. — У нас здесь финны стояли. Очень уж лютовали. Потом итальянцев пригнали. Эти были веселые.

— А немцы?

— Немцы были в Гомеле. Там ведь большая станция, эшелоны один за другим шли. А мы прятались. Вера немой стала...

Вера была тетка с Вишенского. В войну онемела, испугавшись чего-то. Когда я приходил к ней, она радостно мычала и гладила по голове. Я старался побыстрее сбежать на улицу.

— А Зоя? — спросил я тетю Нину.

— Что Зоя?

— Она ведь старше вас?

— Старше, — вздохнула тетка. — Самая красивая у нас. И самая несчастливая. Здесь, в Костюковке, вообще счастливых нет. Заводские...

Почти все жители Костюковки работали на стеклозаводе, тетя Нина со своим Николаем тоже. И жили они в заводской малосемейке, по-здешнему — в Кильдыме.

— Что такое Кильдым? — спросил я как-то Колю, своего двоюродного брата. Он был на пару лет меня старше.

— Напихано, как килек в банке! — засмеялся Коля. — Нас еще Шанхаем называют. Знаешь Шанхай?

— Знаю, — кивнул я.

Больше мы проблемы жизни в Костюковке не обсуждали. Да и что обсуждать? Она была как на ладони.

4

Прошло много лет, и я снова вспомнил Костюковку.

Мы с Бензенюком сидели у меня на даче и пили сухое вино. С некоторых пор оно вытеснило с нашего стола водку.

— Вся мамина родня из-под Гомеля, — сказал я Ивану. — Давно, правда, не бывал там. Ты к своей родне ездишь?

— Нет, — ответил Бензенюк. — Мои с Волыни. Папа из того же села, что и отец Достоевского. Говорят, его крестьяне убили, больно свирепствовал.

— По неподтвержденным сведениям.

— Конечно, заплатили кому надо, и нет сведений. Я об этом читал.

— В Интернете?

— Где же еще? Мы теперь все из Интернета, как из «Шинели» Гоголя.

— Там полно вранья.

— Само собой. Так что ты говоришь о своей родне? Евреи есть?

— Нету, — сказал я. — Какие в Костюковке евреи? А вот в Ганцевичах, где я родился, было полно. Слышал про Ганцевичи?

— Нет.

— Местечко между Пинском и Барановичами. Перед войной из десяти тысяч жителей восемь были евреи.

— Что они там делали? — удивился Бензенюк. — Евреи в основном торговцы. Кому они там шмотки продавали? Себе, что ли?

— Крестьянам из окружающих деревень. Я про это тоже в Интернете вычитал. Портные, сапожники, шорники — всё евреи. Аптекари и парикмахеры, само собой.

— Плюс лекари и учителя. Пахарей только не было.

— А там и земли немного, сплошь болота. Клюкву собирали. Но я не об этом.

— О чем же?

— О названии. У одного из военных начальников в нынешней израильской армии фамилия Ганц. А я из Ганцевичей.

Бензенюк уставился на меня. На его челе отобразилась усиленная работа мысли.

— Я это всегда знал, — наконец сказал он. — У тебя и глаза навыкате. Прямая линия.

— Какая линия? — не понял я.

— Генетическая. У одних вылезают неандертальские корни, у других ближневосточные. Тест на ДНК сдавал?

— Нет.

— Обязательно сдай, платить за израильский паспорт придется гораздо меньше, чем другим. Везунчик!

— Не нужен мне их паспорт! — сказал я. — Сам сдавай. У тебя меркантильный интерес преобладает над любым другим, недаром в Дрездене родился.

Бензенюк действительно родился в семье советского офицера в Дрездене. А я по опыту знал, что иногда место рождения имеет исключительное значение. Например, комсорг моей группы в университете Светка Иванова, родившаяся в Узбекистане, выглядела как чистая китаянка: узкие глазки, губки бантиком, нос кнопкой. При этом ее родители, которым она представила меня как своего избранника, с виду были абсолютные славяне.

— Откуда в Узбекистане китайцы? — спросил я ее.

— Дурак! — обиделась Светка.

Больше родителям она меня не показывала.

Много позже одна из писательских жен, которых сами писатели ласково называли жёписами, пышнотелая блондинка с голубыми глазами, познакомила меня со своим братом, живущим в Баку. Был он высок, худ, черняв, носат и говорил с чудовищным азербайджанским акцентом.

— Родной брат? — спросил я Людмилу.

— Родной, — подтвердила женщина. — Как и я, из Новгорода.

— Из Великого? — не поверил я.

— Да.

— Откуда в Новгороде азербайджанский акцент?

— У него жена азербайджанка.

Жена, конечно, любому поставит нужный акцент, но я сомневался.

— Вы не похожи, — сказал я.

— Оба высокие, — усмехнулась Людмила. — В детстве Миша говорил без акцента. Тебя бы отправили на сорок лет в Баку, тоже заговорил бы.

Людмилу, как и Бензенюка, нельзя было переспорить.

— Бывал я в твоем Дрездене, — сказал я. — На пивной фестиваль попал. Оказывается, женщины у них напиваются хуже мужиков.

— Мужики тоже напиваются, — ответил Бензенюк. — Пивная нация. Видел, какие у них животы?

— Видел.

У нас с ним тоже были животы, но все же поменьше.

— Немцы похожи на нас больше других, — сказал Бензенюк. — У нас и цари были одни, и военачальники. Им только имперской нацией не удалось стать.

— А кому удалось?

— Немногим. Англосаксы морская держава, мы земная, евреи богоизбранные. Еще поляки...

— Что поляки?

— В любой драке они люлей получают больше других. Тоже избранные.

— Ты только им об этом не скажи.

— Говорил. Когда трезвые — смеются, пьяные — в драку лезут. Как дети.

Я знал любимый конек Бензенюка. Хлебом не корми, дай порассуждать о мировом порядке. Откуда это у него?

— От предков, — пожал плечами Иван. — Ты же не с Кассиопеи сюда прилетел. От кроманьонцев одно взял, от неандертальцев другое. От гориллы и шимпанзе тоже кое-что зацепил. На земле все взаимосвязано.

Как ни странно, в этих бредовых умозаключениях Бензенюка было зерно истины. Выковырять его непросто, но оно существовало.

— У поэтов всегда есть зерно, — сказал Бензенюк. — А ты прозаик.

Ему нравилось ставить меня на место. А я и не сопротивлялся.

— По-прежнему книги не читаешь? — спросил я.

Как истинный поэт, Бензенюк очень редко читал других поэтов, не говоря уж о прозаиках. Раскрыть чужую книгу он мог только за хорошие деньги, но сейчас почти нигде писателям не платили. Бензенюк очень сокрушался по этому поводу. Я, кстати, тоже.

— А кого читать? — посмотрел на меня Иван. — Иной раз Достоевского перед сном открою.

Он врал, но я не стал его ловить на этом. Хороший мужик, пусть врет дальше.

— Да, так на чем мы остановились? — отпил из бокала Бензенюк.

— На евреях, — сказал я. — До войны их в Ганцевичах была тьма-тьмущая, а после войны в моем классе всего лишь один. Папа адвокат, фамилия Цирюльник.

— Как Жириновский, — кивнул Бензенюк. — У того папа тоже юрист. Но это в твоих Ганцах произошло из-за юдофобии Гитлера. Западная Белоруссия была включена в состав рейха, и там начались этнические чистки. Обыкновенный фашизм.

— Ты прав, — кивнул я. — Во время войны немцы сделали Ганцевичи центром гебита, округа, а это почти областной центр. Гебитскомиссар там сидел. Евреев, естественно, согнали в гетто. Типичная для тех мест история.

5

В школу я пошел в Ганцевичах, а заканчивал ее в Новогрудке, том самом, воспетом Адамом Мицкевичем. И в обоих случаях в моем классе было по одному еврею.

Иное дело Речица в Гомельской области, где я учился с пятого по восьмой класс. Там евреями была половина моих одноклассников. Учителя сплошь евреи, русский один физрук. Да и тот черноглазый и с пижонскими усиками. Мне он запомнился тем, что Вовка Сорока, уже в седьмом классе вымахавший под потолок, на уроке физкультуры толкнул ядро и попал физруку в ступню. Того увезли в больницу, а Вовке запретили брать в руки ядро.

Из Речицы наша семья уехала в Новогрудок, там я окончил школу и поступил на филфак университета. После четвертого курса нас отправили на двухмесячные военные сборы, после которых присвоили звание лейтенанта. Замкомвзвода у нас был выпускник общевойскового училища из Орджоникидзе, двухметровый амбал. Во время знакомства с нами он скороговоркой представился и отдал команду:

— Взвод, разойтись! Курсант Кожедуб, ко мне.

Это оказался Вовка Сорока. Сейчас он стал еще здоровее, чем в Речице.

— Физрука помнишь? — спросил я.

— Он давно не физрук, — хмыкнул Вовка. — Ступню раздробило. А не надо было ворон ловить.

Я посмотрел на плечи Вовки. Да, рядом с этими плечами ворон ловить не стоило. И вообще лучше держаться от них подальше.

— После училища служить пойдешь? — на всякий случай спросил я.

— Куда же еще? — удивился Вовка. — А ты после университета в школу?

— Наверно, — пожал я плечами.

Я был кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, но мои плечи не шли ни в какое сравнение с Вовкиными.

— В Речице бываешь?

— Конечно! — сказал Вовка. — После окончания училища женюсь на Таньке, нашей соседке. Помнишь ее?

Я кивнул, хотя никакой Таньки не помнил. Слишком много воды утекло в нашем с Вовкой Днепре.

Так вот Речица. Евреи жили в центре города, на улицах Ленина, Розы Люксембург, Карла Маркса и Советской. Они и учились в школе номер четыре, что возле базара, в нашей шестой, как я уже говорил, их была половина.

Уже взрослым я узнал, что в Речице, на улице Карла Маркса, родился и вырос Фима Каплан. Его отец был лесозаготовитель, а дед по маме владельцем лесопильного завода. Фима окончил в Речице трудовую школу, год или два поработал в городском кинотеатре художником и уехал в Ленинград учиться на актера. Именно там Фима Каплан стал знаменитым артистом Ефимом Копеляном. Мне особенно льстило, что и мой отец работал в речицкой кинофикации — бухгалтером, как раз в этом кинотеатре, то есть мы с Копеляном практически были людьми кино, в разное, правда, время. И уехали в разные города — он в Ленинград, я в Новогрудок.

Мои одноклассники-евреи почти все жили на улице Розы Люксембург. Эта улица была во всех городах Белоруссии, и на ней всегда жили евреи. Не скажу, что они сильно отличались от нас по уровню благосостояния. Во всяком случае, машин «Волга» или «Победа» у них не было. Да и одеты все мы были в советский ширпотреб.

С одним мальчиком, Мишей Финкельштейном, я дружил. Мы ходили в изостудию Дома пионеров, рисовали пейзажи и натюрморты, и тяготы на пути в знаменитые художники нас сблизили.

— Станешь художником? — спросил Миша, когда мы, возвращаясь из студии, остановились возле его дома.

На лавочке, подставив лицо солнцу, дремал дедушка Миши. Мы на него не обратили внимания.

— На следующий год в шахматную секцию перейду, — ответил я. — Или в авиамодельный кружок.

— А у меня еще музыкальная школа! — плачущим голосом сказал Миша.

Я сочувственно покивал. Разница между рыбалкой на Днепре и освоением гамм в музыкалке была гигантская.

— Мальчик! — вдруг услышал я.

Дедушка жестами подзывал меня к себе. Я недоуменно пожал плечами и подошел. Дедушка с трудом поднялся с лавочки.

— Мальчик! — положил он мне на голову негнущуюся ладонь. — Может быть, все еще будет и хорошо!

Я понял, что меня жалеют, а этого я не любил больше всего.

— Пока! — сказал я Мише. — Завтра увидимся.

Тот засмеялся.

«Предатель!» — подумал я.

На следующий день мы подрались. На областную выставку взяли мой пейзаж, а не Мишин. Я, надо сказать, долго корпел, изображая Днепр во время паводка. Вынести этого Миша не смог и обозвал меня дураком. Я забросил его папку с ватманскими листами за забор. Через день мы снова помирились. Драться из-за каждого рисунка было все-таки глупо. Тем более мы обменивались марками, и у него частенько бывали израильские. На одной из них было написано: «Палестина». Ее менять Миша категорически отказывался.

— Я тебе за нее своего Гитлера отдам, — предложил я.

В моей коллекции действительно была марка с изображением фюрера, и я ее берег как зеницу ока.

— Не буду! — уперся Миша.

— Еще королеву добавлю.

У меня была марка и с английской королевой, кажется Викторией.

— На ночную рыбалку с собой возьмешь?

Вот этого я не мог. На ночную рыбалку с донками у костра Мишу не отпустили бы ни за какие коврижки. Я, конечно, безбожно врал, показывая, какая щука попалась на донку в прошлый раз, но Миша верил и страшно завидовал.

— Играй лучше на рояле, — сказал я.

— На фортепиано, — поправил Миша.

И мы разошлись, он с Палестиной, я с королевой. С маркой Гитлера, боюсь, Мишу в дом не впустили бы, пришлось бы его вести на ночевку к себе. А у нас было мало места.

6

В классе за одной партой я сидел с Беллой Каганович. В шестом классе я уже понимал, что Белла не та девочка, ради которой можно, предположим, стать предателем родины. Мы как раз по литературе проходили «Тараса Бульбу».

У Беллы был большой горбатый нос — по-нашему шнобель, — и она густо краснела, когда учителя ей делали замечания. При этом девочка ходила с большим бантом в густых черных волосах и белом фартуке. Фартук был до скрипа накрахмален, во всяком случае, мне так казалось.

Она жила в многоквартирном доме на улице Розы Люксембург.

— Сколько у вас комнат? — спросил я Беллу.

— Четыре.

У нас было всего лишь две.

— А детей сколько?

— Каких детей? — удивилась Белла.

— Ну, сестер, братьев.

— Одна, — пожала плечами Белла.

— Зачем тогда столько комнат?

Белла снова пожала плечами.

«А с ней не договоришься», — подумал я.

Впрочем, я и не собирался о чем-либо с ней договариваться. У нее даже марок не было.

Много лет спустя мне пришло в голову, что Беллу надо было бы расспросить про фамилию. Вдруг она родственница того самого Кагановича? Но, как говорили в Речице, хорошая мысля приходит опосля. Я тогда не интересовался ни наркомом путей сообщения, ни тем, как люди при помощи женитьбы исправляют свою родословную.

Белла, повторяю, на роль привратницы, впускающей тебя в землю обетованную, не годилась. Но так я думал тогда. Сейчас она представлялась идеальным вариантом для этого.

Итак, мы в Речице занимались каждый своим делом. Я с утра до вечера ловил на Днепре рыбу. Миша играл на фортепиано. Белла, наверное, читала книжки. В моем классе было полно девочек и мальчиков, и у всех были свои интересы. Национальность для нас не имела значения.

— Я русский, я русский! — кричал Миша, когда мы играли в войну.

Он действительно был русским, а я немцем. В следующий раз мы менялись окопами, и никого это не удивляло.

Другое дело, мы не ходили друг к другу в гости. Не знаю, что нас останавливало, но ни я к Мише, ни он ко мне не захаживали. Что уж говорить про Беллу.

Как-то летом я оказался в центре города и спустился по дорожке из парка на городской пляж. Мы здесь бывали редко. Наши места — Почтовая улица, льнозавод, речка Ведричь, впадающая за ним в Днепр. Устье Ведричи, кстати, было лучшим местом для рыбалки. На городском пляже загорали и купались те, кто жил в центре.

Я брел в сторону льнозавода — и вдруг натолкнулся на Беллу. Она, как всегда, была одна, но это была не та Белла, которую я знал. Белая кожа, тяжелые шары груди, узкая талия и широкие бедра — словом, уже вполне оформившаяся девушка.

«И совсем не обязательно смотреть на нос, — подумал я. — Вон какие глазищи!»

Белла улыбнулась и помахала рукой. Я залился густой краской и пошел вдоль берега дальше. Жизнь шла своим чередом, абсолютно не сообразуясь с твоими намерениями или устремлениями.

Наша семья уехала в Новогрудок, я забыл своих речицких друзей и вспомнил о них лишь недавно.

— Наверное, все твои одноклассники давно в Израиле, — сказал Бензенюк. — Все ведь идет по плану.

— Какому плану? — не понял я.

— Переселения на историческую родину. Под это выделены гигантские деньги. Мировое правительство только им и занимается.

О плане я ничего не знал, но в том, что Миша и Белла уехали в Израиль, не сомневался. Впрочем, евреи уехали почти из всех городов и местечек Беларуси, даже из Бобруйска. Однажды я попал в город, ставший знаменитым после «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Все знали эту фразу: «При слове “Бобруйск” собрание болезненно застонало».

На банкете я совершенно случайно оказался рядом с главой местной администрации.

— Как здесь живут аборигены? — спросил я главу, оглядываясь по сторонам. — Не обижаете?

— Нету, — вздохнул глава. — Даже Рабинович недавно уехал. А так звонят, расспрашивают.

— Из Израиля? — уточнил я.

— Большей частью из Германии, Америки. Но есть и израильские. Разметало людей по свету, как пыль.

Это было хорошее сравнение.

В моей Речице, как мне говорили, тоже никого не осталось. Одной из последних уехала Зинка Рувимская, подруга моей сестры. Она, кстати, чем-то была похожа на Беллу, нос только меньше.

— Чем там занимается? — спросил я при встрече сестру. — По-прежнему электричеством?

Зинка окончила ПТУ по специальности «электрик» и однажды отремонтировала в нашей квартире электропроводку.

— Разводит свиней, — ответила сестра. — Говорит, хорошо бизнес идет.

— Какие свиньи? — удивился я. — Там же одни иудеи с мусульманами.

— Наших евреев полно, — пожала плечами сестра. — Они без корейки на гриле не могут.

Утверждение было спорное, однако я не стал на нем заострять внимание. Каждый волен заниматься бизнесом по душе.

Я вспомнил, как еще студентом приехал на каникулы к родителям и Зинка попросила меня показать приемчик. Тогда я занимался борьбой и хвастался этим направо-налево. Мы были в квартире вдвоем, и я продемонстрировал ей «Мельницу». Зинка шарахнулась о мебельную стенку головой, я попытался остудить вспухающую шишку губами, и мы целовались с ней до тех пор, пока не пришла из магазина сестра.

— Стенку не сломали? — обеспокоилась Галя. — У Зинки голова крепкая.

Наши поцелуи ее не волновали. Мы же с Зинкой еще долго не могли прийти в себя. Хорошее было время...

— Сейчас наши пути разошлись, — перебил мои воспоминания Бензенюк. — Они там, а мы здесь. О спасении надо думать.

Это была здравая мысль. О спасении надо думать не только нам, но даже и тем, кто живет за океаном. Во всяком случае, мы с Бензенюком о нем думали, сидя у меня на даче.

7

— Так ты говоришь, по маминой линии у тебя ничего нет? — спросил Бензенюк, пожевав губами.

У него была привычка жевать губами, говоря о серьезных вещах. Я к ней привык, а некоторых воротило. В основном это были собратья по перу. Бензенюк о них знал, но не обижался.

— Если у тебя есть друг венгр, тебе не надо искать врага, — говорил он. — Это сербская поговорка, но и нам подходит. У писателей, как и у венгров, друзей нет.

Все сентенции Бензенюка были спорны, однако я привык и к этому. Пусть говорит.

— И скажу! — задрал подбородок Бензенюк. — Евреи разъехались из России по всему свету, а без нас не могут. Даже сионисты.

— Они уехали из Союза, — сказал я. — По большей части они ведь жили на Украине и в Беларуси.

— И в других союзных республиках! — с вызовом посмотрел на меня Иван. — Та из Ташкента, этот из Таллина.

Он, конечно, имел в виду знакомых нам писателей. Но тут и не поспоришь. Евреи уезжали из любых городов и весей необъятной страны. О Речице я уже говорил. Но они уезжали и из Минска, и из Москвы, и даже из Жмеринки.

— Отовсюду! — кивнул Бензенюк. — А все потому, что существует программа по отъезду. Хорошо бы к ней присоединиться, но не возьмут. Заплатить надо.

Он вздохнул. Я знал, что Бензенюк мужичок прижимистый, даже скупой. Но кто из нас без недостатков?

— Никто, — согласился Бензенюк. — У тебя небось деньжат поболе моего?

— Откуда?! — изумился я.

— От верблюда. Сколько ты женат?

— Лет сорок.

— А говоришь — денег нету. Есть!

— Считал?

— Не считал, но знаю. Вас, кореек, издалека видно.

Опять наступил на любимую мою мозоль. Знает, подлец, что Ильфа и Петрова я люблю больше других.

— Я тоже люблю, но сейчас не об этом. Что делать-то будем? — Он выжидательно уставился на меня.

Я пожал плечами. Никаких свежих идей в моей голове не было. Да и несвежих тоже. «Отцвели уж давно хризантемы в саду...» Был бы голос, спел. Но, как говорит Бензенюк, нету.

— Не до песен, — откашлялся Иван. — Писателям теперь совсем некуда деваться, окончательно скинули с корабля современности.

— Неужели окончательно? — Я невольно передернул плечами.

— Конечно! — посмотрел на меня Бензенюк. — Разве не видишь, что литературы на нашем лайнере современности нет совсем? Детектив запихнули в подсобку, между прочим, самую маленькую на корабле, остальных за борт. На палубе голосят певцы-эстрадники, актрисульки дрыгают ногами в танцхолле, кураторы сидят в баре. А нас нигде нету. И не будет!

«Умеет, гад, формулировать, — подумал я. — Где научился?»

— Где-где? В Интернете! — нахмурился Бензенюк. — Ты вон Бунина читаешь, а я давно понял, что это лишнее. Аналитика нужна. А ее мало.

— Почему?

— По капусте и по кочану! Сказали же тебе — выживет один золотой миллиард. А он целиком связан с еврейским вопросом.

Не сговариваясь, мы вздохнули. Причем мой вздох был тяжелее.

— Если мы уже за бортом — потонем, — сказал я. — Без специальных плавсредств долго не протянешь.

— А я о чем? Израильское гражданство и есть плавсредство. Стоит только дорого... — Он закряхтел.

Я знал, что на израильский паспорт у Бензенюка деньги найдутся. В отличие от меня, он умел шустрить на финансовой ниве. Но и здесь были свои тонкости. В Израиле, например, финансовая нива отличалась от нашей.

— Да знаю! — махнул рукой Бензенюк. — Меня к ней на пушечный выстрел не подпустят. А сейчас эти пушки бьют от материка до материка. Тут надо заходить с другого бока.

— С китайского?

— А ты что, китайский язык выучил?

Мы засмеялись. И я, и Иван даже английского не знали. Впрочем, Бензенюк мог на английском спросить, сколько стоит чашка кофе. Я нет.

— Припрёт, и ты спросишь, — сказал Бензенюк. — Но до этого еще далеко. Пока здесь помучаемся.

Я достал из бара вторую бутылку вина. Кстати, со своим вином Бензенюк ко мне на дачу никогда не приходил. Глупых поступков он не совершал. Впрочем, как и не делал лишних телодвижений. Немец!

— Не немец, а всего лишь человек, родившийся в Германии, — хмыкнул Иван. — Между прочим, впитал там в себя много полезного.

— С молоком матери?

— С воздухом. Ты хоть знаешь, где наша прародина?

— Между Вислой и Одером, — согласился я. — Мне и Сикстинская Мадонна нравится.

— Она выставлена неподалеку от дома, в котором я родился, — небрежно сказал Бензенюк. — Ты почему не наливаешь?

Я налил.

— Другое вино? — посмотрел на меня Бензенюк, отхлебнув из бокала.

Он был внимателен к мелочам, потому и вылавливал в Сети детали, которые ускользали от моего внимания.

— Другое, — сказал я.

— Лучше, чем из первой бутылки?

— Лучше.

Вино отличалось сортом винограда, но по качеству приблизительно одинаковое. Иван различал вино по цвету — красное оно или белое.

— Могу сухое отличить от сладкого, — сказал Бензенюк.

Я в этом не был уверен.

— Нет, говоришь, у тебя матери? — почесал затылок Бензенюк. — Надо придумать.

— Мы только этим и занимаемся, — хмыкнул я.

— А друзья?

Да, это было гораздо более перспективное направление.

8

С друзьями-евреями у нас с Бензенюком был полный порядок. По жизни они всегда были рядом, более того — занимали доминирующее положение.

— Особенно у тебя, — кивнул Бензенюк.

— Почему?

— Ты же из Белоруссии.

Что правда, то правда. У нас без евреев не обходилось ничего. На что уж мой отец был далек от национального вопроса, и тот говорил: «Для Калмановича сделаю все». Зяма Калманович помог ему, когда отца в Ганцевичах выгнали из партии и он какое-то время сидел без работы, стало быть, и без денег.

— Дети малые, жена не работает, в хлеву порося визжит с голоду, — рассказывал он. — Тогда с этим было строго.

— С чем? — спросил я.

— С инакомыслием. Бухгалтер всюду нужен, а не берут. Райком запрещает.

— И как ты выкрутился?

— Зяма помог. Привез два мешка комбикорма, дал денег. «Потом рассчитаешься», — говорит.

— Кем работал?

— Заготовитель в райпотребсоюзе. Я там был бухгалтер, потом перешел в межколхозстрой. Единственный, кто мне помог. Остальные по хатам попрятались.

— Долго так продолжалось?

— Уехал в колхоз бухгалтером, вас только в выходные видел. Кое-как перебились... Через год все наладилось, но поначалу было трудно. Без Калмановича с голоду померли бы. Так вот, если бы Зяма пришел и сказал: «Костя, нужны деньги», — последнее продал бы и отдал ему. Таких, как он, мало.

— Куда он уехал из Ганцевичей?

— В Свердловск. Больше никогда не виделись. Но я его помню.

Это был единственный случай, когда отец говорил о евреях. Больше он с ними не сталкивался.

Иное дело я. У меня знакомых евреев было полно. Начнем с того, что самой красивой девушкой на моем курсе была Ленка Кофман, во всяком случае, мне так казалось. Но мы с ней не подходили друг другу, она была значительно выше ростом. При этом не прочь была приобнять мягкими руками и чмокнуть в макушку. Я не вырывался.

Позже я работал на телевидении, и там каждый второй был евреем. Особенно чтимой профессией у них считалась режиссерская. Но это и понятно — руководитель: пойди туда, принеси то, сядь там. В принципе режиссер и редактор обладали равными правами, но в режиссерской армии было больше народу: ассистенты, помощники, звукорежиссеры, осветители, актеры, в конце концов. У редактора армии не было. Актеры и те отмахивались, когда ты указывал им на неправильно произнесенное слово. «Подумаешь!» — отвечали они. Я за непослушание мог понизить актерскую ставку, но кому от этого лучше? Актер отказывался с тобой работать, и ты вынужден был искать другого. А у них круговая порука. Приходилось все отдавать на откуп режиссеру. Кроме собственной зарплаты, конечно. У меня и режиссера она была приблизительно одинаковая. Существовал еще гонорар, но это отдельная тема разговора.

— А я гонорары почти не застал, — сказал Бензенюк. — Вступил в Союз писателей, когда их уже не было.

Он был на десять лет младше и многого из прежней жизни не знал.

— Про гонорары лучше забыть, — согласился я. — Их нам уже никто не вернет. Страна не та.

— Если власти понадобится идеология, заплатят, — взбил чуб на голове Бензенюк. — Тебя, правда, спасать родину не позовут, староват.

— Но и ты не юноша бледный со взором горящим, — фыркнул я. — Рядом будем стоять с протянутой рукой на паперти.

— Не будем! — помотал головой Иван.

Пожалуй, с папертью я погорячился. Бензенюк в церковь заходил не чаще раза в год, какая паперть?

— Расскажи лучше о своих дружках, — снова отхлебнул он из бокала. — Девиц много было?

— Случались, — посмотрел я на елку за окном. — Ветрено сегодня, ишь, раскачивается. Хочешь сказать, у тебя не было ни одной пассии-еврейки?

— Жен не было, — поставил на стол пустой бокал Бензенюк. — А так они у всех были. Среди нашей элиты это распространенное явление.

Иван себя причислял к элите и при случае не забывал напомнить об этом.

— А мои все уехали, — сказал я. — Состарились, наверное. Там ведь жара, пустыня, кожа плохо сохраняется.

— Не только кожа, — кивнул Бензенюк. — Жизнь быстро проходит. Некоторые даже не успели увидеть, как зима катит в глаза.

В этом он был прав, многие из моих друзей эту самую зиму не успели увидеть.

Первым ушел Миша Бергер. Он был красавец — высокий, с пышной шевелюрой рано поседевших волос, умными глазами и доброй улыбкой. Все три жены его, кстати, были славянки. Но при всех достоинствах у Миши были и недостатки. Во-первых, его мама была белоруска, а во-вторых, он пил.

— Ведро водки может выдуть! — уважительно качал головой Алесь Гайворон, тоже из породы моих друзей-красавцев. — Пишет, правда, мало, но говорит хорошо, любую уболтает.

— И твою жену? — уточнял я.

Алесь умолкал. Представлять свою жену в качестве подопытного кролика ему не хотелось. А кролик, надо сказать, был хорош.

— Пропащий я человек! — говорил Миша, когда мы собирались тесной компанией. — Евреи не считают меня своим из-за мамы, вы обзываете жидом. А я даже не обрезан.

— Никто тебя не обзывает! — возмутился Алесь.

— Вслух не говорите, а думать думаете.

— И не думаем, — поддержал я Алеся.

— Знаю я вас! — отмахнулся Михаил. — Подлецы и прохиндеи. — Это он сказал, конечно, любя.

На днях Миша повздорил с отцом, Моисеем Лазаревичем. Видимо, не сошлись на каком-то политическом вопросе, скорее всего ближневосточном. Отец сорвал со стены ружье, Миша перехватил его, какое-то время они боролись, и ружье выстрелило. Всякое ружье, висящее на стене, когда-нибудь да стреляет, мы это знаем из классики. А Моисей Лазаревич, между прочим, фронтовик, орденоносец, плюс награжден медалью «За отвагу». Мама Миши, Марья Николаевна, за другого замуж и не пошла бы.

Короче, прибежали соседи сверху, пуля попала в потолок квартиры, а это уже пол для тех, кто вверху, развели спорщиков по углам.

— И вот сижу с вами и пью, — разглагольствовал Миша у меня на кухне, — а чего, собственно, я добился? Батька сказал, чтобы домой не приходил. А мне жить негде, с Нинкой недавно развелся.

Нинка была третья жена Миши.

— Поживи у меня, — сказал я.

— С тобой неинтересно, ты каждый день на работу ходишь.

Сам Миша, как журналист-международник, на работе появлялся далеко не каждый день.

— По новой женись, — предложил Алесь.

— Новую еще не подобрал.

Как всякий журналист-международник, Миша, во-первых, был разборчив, а во-вторых, капризен. Ну и требователен, само собой.

Стрельбой в квартире дело не кончилось. Наоборот, все только начиналось.

9

У Володи, еще одного моего приятеля-красавца, умерла бабушка Христя. Была она древняя старушка, и ее уход не представлялся чем-то невообразимым. Как говорится, естественный ход бытия.

— Похоронить надо, — сказал Володя, собрав нас в баре.

Других мест для обсуждения важных дел у нас не было.

— Где? — спросил Алесь. Как всякий куркуль, он был дотошен в мелочах.

— Отвезем на родину, в Столбцовский район.

— Далеко, — покачал головой Алесь.

— Я три литра водки возьму, тебе хватит.

— Может и не хватить, — сказал Миша.

Да, как это мы забыли про Бергера. Тем более в данный момент холостого мужчину.

— Ну, пять, — посмотрел на него Володя.

Вот он мелочиться не любил, наполовину грузин. Его мама, дочка новопреставленной Христи, была белоруской из-под Столбцов. А папа грузином. В Белоруссии он в войну партизанил, считался лучшим подрывником в отряде. На одной из подрывных операций его тяжело ранило, и выхаживала героя Мария, дочка Степана и Христи. Как только Георгий пришел в себя, он, конечно, сразу влюбился. Да и как тут не влюбиться? Рослая, статная, с пшеничной косой толщиной в руку. Ну и все остальное, естественно.

Сразу после войны Георгий и Мария расписались. Георгий попытался увезти молодую жену в Грузию, но стеной встала родня. Уж на что Христя была молчаливая скромница, а тут расшумелась, как ручей в паводок. И не отпустила дочку. Вскоре родился Володя. Георгий хворал, давали о себе знать раны, и Грузия отошла сначала на второй план, а потом и на третий. Через год с небольшим Георгий отошел к праотцам, так и не успев насладиться мирной жизнью.

— Наверное, ему грузинского солнца не хватило, — говорил нам Володя.

— И вина, — добавлял Миша.

Володя лишь однажды побывал у родственников в Грузии. Вернувшись, он купил в магазине «Мелодия» виниловые пластинки с грузинским хоровым пением. Теперь любое застолье с его участием заканчивалось одинаково: Володя включал радиолу, ставил на допотопный проигрыватель пластинку и лил слезы, причем слезы были настоящие, обильные.

— Потеряли товарища, — вздыхал Алесь. — Не надо было его отпускать в Грузию.

— А как не отпустишь? — тоже вздыхал я. — Прародина.

Мы над другом посмеивались, но осторожно. Как истинный грузин, Володя мог и радиолой по голове шарахнуть.

Кроме песен, Володя привез из Грузии саблю.

— Подарок родственников, — сказал он нам. — Там без сабли нельзя.

Мы с Алесем уважительно покивали. Миша не обратил на саблю внимания, но это и понятно — Бергер.

Однажды после застолья я остался у Володи ночевать. Мне выделили комнату с диваном, стоящим у стены, на которой красовался ковер с саблей.

«Хорошее место», — подумал я, устраиваясь на диване.

Но заснуть я не успел. В комнату ворвался Володя, включил свет и сорвал со стены саблю.

— У нас водка кончилась, а он тут спит! — закричал он и изо всех сил рубанул саблей по валику дивана. — Вставай!

Я сделал вид, что глубоко сплю.

Володя некоторое время постоял надо мной. Наверное, вид спящего человека его все-таки отрезвил. Пробормотав что-то по-грузински, он удалился на кухню.

«Чудо! — подумал я. — До сих пор на грузинском он не говорил».

Больше ночевать у Володи я не оставался: все-таки хотелось еще немного пожить. Володя, кстати, на этом и не настаивал. Он предпочитал оставлять у себя на ночь барышень.

Итак, хоронить бабу Христю поехали в деревню все друзья Володи. Из хаты на погост гроб несли Алесь, Миша, Алексей и сам Володя.

— Повезло Христе, — услышал я за спиной. — Вон какие молодцы несут, один выше другого. Меня б так...

Ребята и вправду были за метр девяносто каждый.

Я, самый мелкий из них, тащил крышку гроба.

Подошли к яме, выкопанной соседскими мужиками. Уже у самой ямы Бергер поскользнулся на глине и съехал в нее, как на лыжах. Парни с трудом удержали в руках гроб.

— Хлопцы, а ведь я буду первым, — сказал Михаил, глядя на нас, задрав голову, из ямы. — Примета такая...

Мы помогли ему выбраться, отряхнули измазанные штаны и опустили на длинных веревках гроб в яму.

— Ничего страшного, — сказал Михаилу Алесь. — Случайность.

На поминках мы все выпили больше, чем обычно. Деревенские свои чарки поднимали, отводя глаза. Случай на кладбище все-таки выходил за рамки рядовых.

— Посмотрим, как действуют приметы, — сказал Володя, прощаясь со мной. — Кто писал о предрассудках белорусов?

— Фольклорист Никифоровский, — ответил я. — Книга называется «Приметы и поверья белорусов». Но это было больше ста лет назад.

— Баба Христя умерла в девяносто три. Не потащит же она Мишку за собой.

Об этом случае я вспомнил, когда Михаил скоропостижно скончался в сорок с небольшим лет. Причиной смерти был оторвавшийся тромб.

— Сработала примета, — сказал я Володе.

— Хочешь сказать — это я во всем виноват? — посмотрел тот на меня.

— Не ты, конечно. Но иной раз поплевать через левое плечо не мешает. Да и свечки в церкви надо ставить.

Володя хмыкнул. Он, во-первых, был партийным, во-вторых, главным редактором газеты и, в-третьих, наполовину грузин. Единственным слабым его местом были многочисленные любовницы. Впрочем, с годами этот недостаток проходит, во всяком случае, так считается.

А Мишку Бергера всем нам было жалко. Он ни на кого не был похож.

10

И вот я сижу с Бензенюком на подмосковной даче и вспоминаю своих друзей. И тех, кого уже нет рядом, и живых. Надо сказать, ковид сильно почистил наши ряды. Для этого его и придумали?

— Отчего-то мне кажется, что все пандемии не случайны, — сказал Иван. — Уж слишком все сходится.

— Да, многие пишут об этом. И у нас, и за бугром.

— Забугорью я не доверяю, а вот анализ текущих событий приводит к мысли, что без спецслужб здесь не обошлось. Слишком многое засекречено. И посвящать нас в суть происходящего никто не собирается.

— Больно ты кому-то нужен! — фыркнул я. — Власть вообще плебс в расчет не берет. Причем любая.

— Не надо кощунствовать, — вздохнул Бензенюк. — Тем более мы и не плебс.

Я снова фыркнул. Самомнение Бензенюка все-таки зашкаливало. Сказывается место рождения?

— И Дрезден тоже, — кивнул Иван. — Я специально туда ездил. Нашел дом, в котором родился, сходил в галерею. Она там одна из лучших в Европе. Больше всего канал понравился. Вода вообще мозги прочищает.

С этим я был полностью согласен. Любая вода, даже захудалый пруд, благотворно сказывается на физическом состоянии человека. Я плохо перенес последнюю зиму как раз потому, что давно не был на реке. А ведь в молодости мечтал, что на пенсии куплю домик у реки и буду рыбачить. Ничего нет, ни домика, ни реки, одна жена, которая далеко от себя не отпустит.

— Не прибедняйся, — сказал Бензенюк. — У меня, например, и жены нет. А нужна.

Мы помолчали. Как говорил один киношный персонаж, у каждого свои недостатки.

— Да, так что там с твоими евреями? — прервал молчание Бензенюк. — Отдыхают на исторической родине?

— Может быть. Хотя там сейчас не до отдыха. Война с Ираном начнется?

— Об этом надо спрашивать мировое правительство, — нахмурился Бензенюк. — Прямо скажем, ситуация непростая. Это ведь Сталин их туда отправил.

— Куда? — спросил я.

— В Палестину. С одной стороны пустыня, с другой арабы, в Иерусалиме тоже мечетей не меньше, чем синагог. Пускай, говорит, помучаются.

— Прямо так и сказал?

— Приблизительно. Израиль как государство после войны появился с разрешения СССР. А они хотели в Крыму обосноваться.

— И в Испании, — вспомнил я. — За пять тысяч лет где только они не жили.

— Да, я об этом у Солженицына читал. Но как только тот написал о совместной с евреями жизни, так и пропал из культурного пространства. У них это любимый прием — замалчивание.

Я пожал плечами. Опыт, приобретенный за долгие годы, подсказывал, что с евреями лучше дружить, причем молча.

— Дружи не дружи, но в свои они тебя не зачислят, — усмехнулся Бензенюк. — Даже меня не взяли.

— А тебя за какие заслуги?

— В Литинституте у меня руководитель диплома и рецензенты были евреями. Своим считался. А как только заикнулся о карьерной лестнице, развели руками: «Не наш».

— Так и сказали?

— Да, открытым текстом. Они вообще редкие циники.

«Может, так и надо? — подумал я. — Во всяком случае, это лучше, чем обещать и не делать. Любимое занятие многих моих друзей и знакомых».

— Правда, и не вредят особо, — сказал Бензенюк. — Свои больше гадили. А эти даже на телевидение иногда зовут.

Бензенюк гордился, что раз в полгода его приглашали в одну из литературных передач, которую вел как раз руководитель его диплома в Литинституте. У меня вот руководителей не было.

— Ты вообще приезжий, — кивнул Бензенюк. — Но у вас ведь свои были?

— Полно, — сказал я. — Одна критикесса перед отъездом в Израиль прошлась по моему адресу. Сначала я обиделся, а потом понял, что это лучшая реклама. Для определенной категории литераторов, конечно.

— Антисемитов?

— Ну, так бы их не назвал. Скажем, для людей с ограниченными умственными способностями. Их ведь большинство.

— Ну да, ну да...

Бензенюк повертел в руках бокал. Он снова был пуст.

«Так и третью открывать придется», — подумал я.

— Нет, больше не будем, — поставил на стол бокал Бензенюк. — Завтра надо ехать по делам, а меня уже останавливали гаишники после вчерашнего.

— Дорого обошлось?

— Да уж недешево! Права гаишник оставил у себя, а со мной в банкомат отправил напарника. Сам не захотел светиться. Башка после вчерашнего и так трещит, а ты свои кровные отдаешь. Нет, после выпивки за руль лучше не садиться.

С этим я был полностью согласен. От наших ментов вообще лучше держаться подальше, особенно если рыльце в пушку. До нитки разденут.

— Они здесь часто засады устраивают?

— Случается, — вздохнул я. — То возле церкви, то на кругу. У них все маршруты размечены.

— Работают люди, — согласился со мной Бензенюк. — Особенно перед Восьмым марта лютуют. Жены ведь подарков требуют.

— Не так жены, как любовницы. А ментам не только себе в карман положить надо, но и начальству отстегнуть. Короче, стригут нас, как овец.

Мы с Бензенюком были меньше всего похожи на овец, но я не стал на этом заострять внимание. Сегодня у нас с ним был серьезный разговор.

11

О своих одноклассниках из Речицы я практически ничего не знал. Но Речица была лишь эпизодом в моей школьной жизни, причем не самым продолжительным. В школе номер шесть я учился лишь три года. Но это были очень важные годы — с одиннадцати до четырнадцати лет. Может быть, они вообще самые главные в жизни человека. Именно тогда у меня открылись глаза на жизнь. А в ней, как оказалось, белые полосы строго чередовались с черными.

Кое-какие сведения о речицких ребятах до меня все же доходили. В университете я узнал, что утонул в Днепре Вовка Сакович, по-уличному Шлёп. Он не только был одноклассником, но и жил в соседнем доме, на улице Заслонова. Лично мне запомнился не сам Шлёп, а его брат Витька. В драке тот саданул мне кулаком по челюсти, щека распухла, и я пару дней полоскал рот раствором соды. Самое обидное, Витька был на год младше, а это не лезло ни в какие ворота. Я должен был расквасить ему физиономию, а не он мне. Но что было, то было.

У Вовки же во время ныряния разорвалось под водой сердце. Так мне сказали — «разорвалось».

Но в Речице каждый год кто-нибудь тонул в Днепре. Это была неотъемлемая часть жизни на реке.

Приблизительно в то же время погиб в армии Ёська Зайонц. Их было два брата-близнеца, Мишка и Ёська. Мишка хорошо учился, ни с кем не ссорился, его, впрочем, никто и не трогал ни в школе, ни на улице. А у Ёськи на затылке было большое белое пятно в черных волосах. Отвечая на уроке, он густо краснел, запинался, и тройки ему ставили из жалости. Но самое главное, он не умел дать сдачи, чем пользовалась мелкая шпана из младших классов. Мы, конечно, при случае ставили их на место, но за всеми не углядишь.

Мишка, кстати, брата защищал редко. Видимо, стеснялся.

Так вот, Ёську призвали в армию, и его задавил грузовик, сдавая назад.

Конечно, ни в какую армию Ёську призывать было нельзя, но в те времена об этом не спрашивали. Да и не думали. Служить шел каждый, кто не поступил в институт. Бывали, конечно, исключения в виде отсутствия ноги или руки, но их было мало.

Сам я сразу после школы поступил в университет и с одноногими или однорукими не сталкивался. Кстати, именно в семидесятых–восьмидесятых годах прошлого века евреи массово стали уезжать на историческую родину. Впрочем, по слухам, они охотнее ехали в Германию или Америку. Для меня все эти страны были одинаково далеки, и я не вникал в детали отъезда своих бывших товарищей. Хочется — делай, только потом не жалуйся на судьбу.

С этими примитивными убеждениями я и жил, пока не встретился с Бензенюком. А это был знающий господин. И ушлый.

— Говоришь, нет у тебя подходящей родни? — задумчиво посмотрел в окно Бензенюк. — И платить не хочешь?

— Нет, и не хочу, — сказал я. — Но, если и заплатишь, не факт, что тебе выдадут искомое. Сейчас ведь проходимцев больше, чем порядочных. Одни фейки в Интернете.

— Да, фейков хватает, — согласился Бензенюк. — Но ты анализируй, сопоставляй. Голова ведь есть на плечах.

— Голова была раньше, теперь просто деталь гардероба. Без головы и на люди не покажешься. Это у Гоголя носу можно было гулять по Невскому проспекту и никто не удивлялся. Сейчас обязательно спросят: что это он без головы расхаживает? Неприлично.

Мы засмеялись, Бензенюк даже закашлялся.

— Что, кстати, с твоим кашлем? — спросил я. — Анализы сдавал?

— И анализы, и УЗИ. А сказать толком ничего не могут. Врачи сейчас, должен тебе сказать...

Я покивал. Врачи, как и Восток, дело тонкое.

— К врачам надо в Израиль ехать, — сказал я. — Говорят, там медицина на высшем уровне.

— Все равно платить надо, — вздохнул Бензенюк. — Может, Мертвое море и вылечило бы, но до него ведь доехать надо.

— Заплатишь — доедешь, — хмыкнул я.

— А ХАМАС? — покосился на меня Бензенюк. — Поймают, и поминай как звали. Ты же за меня не заплатишь.

— Не я, так другие заплатят. Ты у нас человек известный.

Бензенюк скривился. Он не любил, когда о его персоне начинали говорить личности вроде меня. Что называется, не по Сеньке шапка.

Я понял, что беседу нужно уводить со скользкой дорожки.

— Все нынешние болезни от ковида, — сказал я. — Запустили в организм заразу, поди теперь разбери, как она действует. Говорят, как раз по генам она и бьет. И по ДНК.

— Что ты в этом понимаешь! — махнул рукой Бензенюк. — Никто не понимает. Но запустили его неспроста. Хотят в живых оставить один золотой миллиард, ну и миллиардов пять для обслуги. А ты и для обслуги не годишься.

— Почему? — обиделся я.

— Ничего делать не умеешь. Даже двор перед крыльцом не подметешь.

— Сейчас не подмету, а раньше мог. Случай только не представлялся.

— «Случай»! — фыркнул Бензенюк. — Мозгов нам не хватает! — Он постучал указательным пальцем по голове.

Мне показалось, что по дому пошел звук, как от стука по пустой бочке. Я оглянулся по сторонам. Никого. Нервы ни к черту, оттого и мерещится всякая хрень...

— Ждешь кого-нибудь? — с подозрением посмотрел на меня Бензенюк.

— Нет, — сказал я.

— И не надо, — кивнул Иван. — Мне сейчас даже Нинка не нужна.

— Где она, кстати?

— Лечится. Приехала из Крыма мамаша и отправила ее в диспансер. Но она ведь допилась до того, что гаишники права отобрали. Совсем крышу снесло у девицы.

Я Нинку видел один раз, и она мне понравилась. Длинноногая, складная, с тяжелой шапкой рыжих волос. Когда взяла меня за руку, чтобы погадать, сердце ёкнуло. И ведь знаешь, что от такой гадалки надо держаться подальше, а руку не отнял. Хорошо, Иван сразу все понял и увел девушку к себе. Она при этом упиралась.

Но сейчас речь не о Нинке. Своих школьных друзей вспоминаем. И не только школьных.

12

Как я уже говорил, в Ганцевичах, где я родился, и в Новогрудке, в котором оканчивал школу, из одноклассников у меня было по одному еврею. Мишка и Борька, фамилии Цирюльник и Рувимчик. В Речице, кстати, в моем классе были два Абрамовича: один белорус, второй еврей. Издержки, так сказать, черты оседлости.

Новогрудок был знаменит по двум причинам. Во-первых, он был первой столицей Великого княжества Литовского. Во-вторых, в нем родился великий поэт Адам Мицкевич. Точнее, он появился на свет на хуторе Заосье под Новогрудком, но крестился в фарном костеле Преображения Господня под Замковой горой, на которой двумя клыками вонзались в небо остатки замка, некогда самого большого в здешних местах. Да и о месте проживания Мицкевича говорил музей его имени неподалеку от школы, где я учился. Находилась она, конечно, на улице Адама Мицкевича.

С моей точки зрения, наряду с замком второй достопримечательностью нашего городка был пруд возле больницы. В нем водились караси и пиявки, причем вторых было значительно больше. Если я по неосторожности входил в воду, пиявки со всех сторон устремлялись ко мне. Двигались они толчками и все равно напоминали торпеды. Я вылезал из воды и брезгливо стряхивал с ноги особо шуструю пиявку. На суше, кстати, они были безвредны.

В фарном костеле в 1422 году польский король Ягайло венчался со своей четвертой женой Софьей Гольшанской, но меня это тогда не интересовало. Я ловил карасей и на танцах в школе или в городском парке присматривался к одноклассницам. Уже надо было выстраивать судьбу.

— Тебе кто больше нравится? — спросил Сашка, мой одноклассник и лучший друг.

— Танька Ивницкая.

— Она на голову выше! — удивился моему выбору Сашка.

— И что? — пожал я плечами. Отчего-то разница в росте не представлялась мне непреодолимым препятствием.

— На тебя Томка поглядывает.

Томка Гастило была на голову ниже меня.

— Ну и женись на ней, — сказал я.

— Я поеду поступать в институт.

— А я в университет.

На этом наши притязания на брак с одной из новогрудских панёнок закончились. Видимо, мы еще не были к ним готовы. Были бы прихожанами костела Преображения Господня — другое дело. Там династии, троны, перекраивание карты мира.

Костел Преображения Господня, кстати, заложил великий литовский князь Витовт. А сам Ягайло был сыном тверской княжны Юлиании — стало быть, наполовину русский.

Да и пример Адама Мицкевича говорил, что соответствовать новогрудским барышням сложно. Марыля Верещака отвергла его окончательно и бесповоротно. Вслух мы об этом не говорили, но помнили.

Кстати, место венчания польского короля тоже свидетельствовало о многом. Там, где венчаются короли, обычно собирается много людей — первые лица королевства, гофмейстеры и шталмейстеры, просто зеваки. Здесь можно было неплохо подзаработать. Значит, евреи здесь должны были быть, и они были.

Но Борька Рувимчик в моем десятом «Б» классе был один, и он не был похож на торговца. Бензенюк объяснил мне, чем отличаются территории, включенные в состав рейха, от не включенных. Холокост в Западной Белоруссии был намного более лютым. Однако Борька учился все-таки со мной, а не с ним. В больших черных глазах Борьки отражался не только ужас холокоста, пережитый его предками, но и еще что-то. Я в эти глаза боялся смотреть.

А так Борька параллельно с нашей школой учился в музыкальной, и, по заявлениям его родителей, его ждала слава Менухина. Или Когана. Борька о славе особо не распространялся, но многозначительно хрустел косточками пальцев на руках. Пальцы, надо сказать, были длинные.

После окончания школы мы разъехались по разным городам. В институт поступили почти все мои одноклассники, за исключением Барсука, Палкина и Дрозда, которые плохо представляли, для чего эти институты существуют, и нескольких девушек, по-настоящему озабоченных своей судьбой. Самая красивая из них была Томка Шабетник. Но при взгляде на нее любому становилось понятно, что брачный венец ее интересует в последнюю очередь. А может, и вовсе не интересует.

Борька же сразу после выпускных экзаменов загремел в дурдом.

— Наверное, перенапрягся, — сказал Саня, приехавший ко мне в Минск в гости. — У него и до этого были обострения, а здесь не выдержал.

— Неужели были? — удивился я.

— Конечно, — тоже удивился Саня. — Об этом все знали. Его и в Гродно на обследование возили. Если бы просто играл на фортепиано, может, и обошлось бы. Не нужно было израильские марки собирать.

— А он собирал?

— У него были самые лучшие, — вздохнул Саня. — Каждый месяц оттуда письма приходили. Кому они теперь достанутся?

Да, у каждого из нас были свои проблемы. Как раз в то время, когда ко мне приехал Саня, я стал чемпионом университета по вольной борьбе, и мне было не до Борьки, попавшего в сумасшедший дом. Передо мной открывались перспективы, при которых мировой триумф не представлялся чем-то недостижимым. Тем более его свидетелем был Саня, а уж он постарается, чтобы о моих претензиях на мировую славу узнало как можно больше людей, и в первую очередь новогрудских жителей.

— Ты сам каким видом спорта занимаешься? — спросил я.

В Новогрудке мы с Саней играли в настольный теннис.

— Парусным, — напыжился Саня. — У нас на Киевском море собственный яхт-клуб.

Саня учился в институте инженеров гражданской авиации, и летчики в нашей стране вполне могли себе позволить заниматься яхтингом. У меня самого фамилия Кожедуб. Более знаменитой летной фамилии в стране не было.

— Да, — согласился Саня, — ты борец, я яхтсмен. А Борька в дурдоме.

— Вылечат, — сказал я. — У нас сумасшедших хорошо лечат.

13

Итак, каждый из нас отправился торить собственный путь.

Из меня борца-чемпиона не вышло. Хоть я и стал призером республиканского первенства, после университета в инструкторы общества «Трудовые резервы» не пошел. Поломанные уши всех без исключения инструкторов этого общества на спортивные подвиги не вдохновляли.

«Останусь простым смертным, — сказал я себе. — Накачанные мышцы и приемы вроде “Кочерги” или “Мельницы” дело хорошее, но ведь и голова для чего-то нужна. Займусь ей».

По распределению я поехал учительствовать в сельскую школу, где, кстати, работал физруком, затем Институт языкознания в Академии наук, редакция литературно-драматических программ телевидения, журнал «Маладосць» и в конце концов Москва, столица нашей тогдашней родины. Когда я переезжал в Москву, мне как-то не приходило в голову, что в один прекрасный момент Белоруссия станет заграницей. А стала.

И вот я сижу в компании с Бензенюком и вспоминаю дела давно минувших дней. Хотя на самом деле гораздо интереснее сегодняшние события.

— Ты про американского президента Трампа что-нибудь слышал? — спросил я.

— Которого недострелили? Конечно, — хмыкнул Бензенюк. — Он нам еще покажет кузькину мать. Они с Хрущевым одного замеса.

Сравнение Трампа с Хрущевым было оригинально, однако сейчас я хотел заострить внимание своего собеседника на другом.

— Его зять, Джаред Кушнер, из ортодоксальной семьи Кушнеров, между прочим, новогрудских евреев. Во время войны его дед, Иосиф Беркович, бежал из гетто в партизанский отряд, познакомился там с Раей Кушнер, женился на ней и после войны уехал в Америку.

— Так этот дед Беркович или Кушнер? — перебил меня Бензенюк.

— Почему-то взял фамилию жены. Но дело не в фамилии. Чарльз, отец Джареда, до сих пор возит своих потомков в Новогрудок и рассказывает им про гетто и партизан. Проводит, так сказать, работу по патриотическому воспитанию.

— И правильно делает, — кивнул Бензенюк. — Евреи патриоты не меньше нашего. А может, и больше. У них пятитысячелетняя история за плечами. Сионизм, кстати, тоже у вас зародился?

— В черте оседлости, — сказал я. — Во всяком случае, Хаим Вейцман, Голда Меир и Бен-Иехуда наши. Не говоря уж о Марке Шагале и Хаиме Сутине. Между прочим, сейчас их картины одни из самых дорогих.

— Почти все знаменитые художники умерли в нищете, — поставил меня на место Бензенюк. — Ван Гог вообще сумасшедший, как и твой одноклассник. Что-нибудь знаешь о нем?

— Нет, — помотал я головой. — Как-то не до Борьки было. А вот про Саню знаю. Умер в Израиле.

— Где? — уставился на меня Иван.

— В Хайфе. Софья, его жена, киевская еврейка. Увезла после распада СССР в Хайфу, где он работал в торговом центре полотером. Ездил на машине ночами по залу и чистил полы. Говорят, ему нравилось.

— Кто говорит?

— Николай, его младший брат. Шел поздно вечером на работу, присел на скамейку возле автобусной остановки и умер. Видимо, климат не подошел.

— Да, климат у них не ахти. Привычка нужна. Но умереть мог и не от климата. Он ведь у тебя летчик?

— Бортпроводник или что-то вроде этого. Инженер гражданской авиации, одним словом.

— Да, а перешел в полотеры. Не каждый выдержит. Так что ты сказал про Трампа?

— Что с его зятем мы земляки. Я ведь в Новогрудке школу кончал. А дед его зятя там родился. Жалко, они в Америку переехали. Могли вместе в парк на танцы ходить, марки собирали бы.

— После войны евреев в Западной Белоруссии почти не осталось, — пресек мои фантазии Бензенюк. — Ты и сам оттуда уехал. Как, говоришь, в Москву попал?

— Женился на москвичке, — пожал я плечами. — В наше время это было обычное дело.

— Я тоже мог переехать, — сказал Бензенюк. — Во всех славянских странах были претендентки, даже в Польше.

— Польки считаются самыми привлекательными, — согласился я. — Но и стервы первостатейные.

— Про полячек отдельный разговор, — вздохнул Бензенюк. — Тебе, кстати, Тереза тоже понравилась. Помнишь ее?

— Конечно, помню, — теперь вздохнул я.

— Не будем о грустном, — посмотрел на меня Бензенюк. — Тебе не кажется, что третья мировая война начнется на Ближнем Востоке?

— Кажется, — сказал я. — Она вообще где хочешь может начаться. Чем хуже Корейский полуостров? Или Тайвань? Про славян я вообще молчу, тысячу лет друг с другом воюем.

Мы, не сговариваясь, потянулись к пустым бокалам.

— Налить? — спросил я.

Бензенюк кивнул. Сегодня он был на удивление сговорчив. Но и тема разговора тому способствовала. Договариваться надо. А это мы делаем хуже всего.

— Потому что плохо воспитаны, — повертел в руках бокал Бензенюк. — Ты вот Тору читал?

— Даже Талмуда не открывал. А мог бы на старости лет приобщиться.

— Разве на русском языке он есть? — оживился Бензенюк.

— Наверное, — неуверенно сказал я. — Должны же и они думать о расширении сферы влияния.

— В том-то и дело, что евреи никому ничего не должны. Как брали свой процент с каждой сделки, так и берут. На этом и разбогатели. Ты вот в нищете помрешь, а они в роскоши.

Я привык к шуточкам Бензенюка и не обратил на его слова внимания. Разговор был серьезный.

14

— Сейчас у них положение аховое, — сказал я. — Либо они палестинцев уничтожат, либо те их.

— Палестинцы — это филистимляне, — снова подчеркнул мою необразованность в вопросах мировой истории Иван. — Пять тысяч лет жили вместе. Сейчас у них очередное обострение, не больше. Как-нибудь договорятся.

— Не похоже, — засомневался я. — Нетаньяху прет как танк. У него, между прочим, тоже белорусские корни.

— Да ну?!

Бензенюк в изумлении уставился на меня. Я его удивлял редко.

— Дед Нетаньяху из поселка Крево в Гродненской области. Когда-то там был знаменитый замок. Именно в нем по приказу Ягайло удавили Кейстута, претендента на великокняжеский стол. А Витовт, двоюродный брат Ягайло, которого тоже должны были удавить, сбежал из этого замка, переодевшись служанкой. Знаменитая история.

— Все друг друга давят, — кивнул Бензенюк. — Иногда травят. Голову отрубают в исключительных случаях. Но это не наша традиция.

— Европейская, — вынужден был согласиться с ним я. — Но в данный момент мы говорим о другой традиции. Ты хочешь сказать, что евреи всегда воевали с филистимлянами?

— Всегда. И победителей в этой войне быть не может. Договорятся. Не эти правители, так другие. Заокеанский обком партии тоже не дремлет.

— Он-то не дремлет, — сказал я. — Ночами прямо не спит. Мы тут дрыхнем от зари до зари, а они работают. У них, наверное, и в трудовом договоре записано: не спать.

Мы засмеялись.

— Думаю, в истории с литовскими князьями без предков Нетаньяху тоже не обошлось, — вернул разговор в нужную колею Бензенюк. — Чтобы удавить или вывести человека из замка, нужны помощники. Евреи в этом деле лучшие.

— Удавить или вывести?

— Всюду. «Тараса Бульбу» Гоголя читал? Кто там Тараса на казнь Остапа доставил?

— Янкель, — согласился я.

— Вот именно! Всех купит и со всеми договорится. Дела лучше с ними обделывать, чем со своими. Наши, во-первых, продадут, во-вторых, не выполнят. Способности не те.

Кстати, с гоголевским Янкелем у меня в детстве случилась неприятность. На уроке литературы мы проходили «Тараса Бульбу» и по очереди читали вслух отрывки из повести. Мне достался кусок текста про Янкеля. На слове «жид» я споткнулся, мне захотелось заменить его словом «еврей».

— Читай, как написано! — побагровев, закричала учительница Мария Семеновна.

Она была еврейка и ставила мне хорошие отметки. Я в классе читал больше других, писал неплохие сочинения.

Конечно, я догадывался, что замена эта ничего не даст. Здесь как в пословице «Незваный гость хуже татарина». Поменяй «хуже» на «лучше», смысл тот же. Но слово «жид» у нас было ругательством, и мне не хотелось его произносить.

— Читай! — вышла из себя Мария Семеновна.

Я вынужден был покориться, хотя после урока старался не смотреть в глаза Белле, Фиме и даже Ёське.

Сейчас мы говорили о другом. В чем-то Иван Бензенюк был прав. Но не во всем.

— А чью сторону принимать нам? — осведомился я. — Защищать слабых, конечно, надо, но сильные и заплатят, и взаймы дадут. А нам еще долго придется одалживаться.

— Не придется, — сказал Бензенюк. — Неужели ты не понял, что меняется миропорядок?

Да, в мире что-то меняется, только слепец не видит этого. Но что от этого получу лично я?

— Лишнего метра на кладбище, конечно, не дадут, — отодвинул от себя пустой бокал Бензенюк, — но деньжат могут подкинуть. Ездить, правда, станем меньше.

— Куда ездить?

— В Европу, например. Но мне туда и не надо. Отдохнуть можно в Турции или Египте.

— В Таиланд многие едут.

— Там трансвеститы, — побарабанил пальцами по столу Иван. — Нам с тобой они не нужны. А в Турции море, еда хорошая. Сам говорил, что тебе в Стамбуле понравилось.

Я действительно говорил Бензенюку, что мне еще раз хочется съездить в Стамбул, сходить в Айя-Софию. Ее, правда, то ли закрыли на ремонт, то ли собираются закрыть. Но в Турции ведь есть и другие места для отдыха.

— Места-то есть, но кто будет работать? — сдвинул брови Бензенюк. — Ты новый роман настрочил?

— Строчу, — сказал я.

— И на хрена это тебе надо? При Советах хоть платили, а сейчас, чтобы издать, самому заплатить надо.

Бензенюк любил засунуть палец в разверстую рану, поковыряться в ней, а потом еще и посыпать солью. Добрый самаритянин.

— Я справедливый, — сказал Иван. — Ты когда за роман в последний раз гонорар получал?

— Давно, — согласился я. — Уже и не помню. Но ведь не одними гонорарами мы живы. Ты, например, фестивали проводишь.

— А сколько я на них сил трачу! — вскричал Бензенюк. — Тем более сейчас и не приезжает никто. Без Интернета совсем пропали бы.

Да, без Интернета сейчас как без рук. На прием к врачу не запишешься, одно спасение — скорая помощь. Ее можно вызвать по телефону. Но нужен человек, который будет рядом, когда с тобой приключится оказия. Однако не будем о грустном.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал я. — О ком мы до этого говорили?

— Как ты их назвал? — привстал с места Бензенюк — а при его весе нужно усилие, и немалое, чтоб привстать.

Мне стало не по себе.

— Я не тех баранов имею в виду, — сказал я. — Точнее, совсем не баранов.

— Молодец! — снова сел на стул Бензенюк. — Иногда можешь. Я вот так запросто про баранов не завернул бы. Скажу нашим, им понравится.

Только этого не хватало. Пойдет слух — не отмажусь. Дались мне эти бараны...

— Не дрейфь, — осклабился Бензенюк. — Пришло время сказать правду-матку. Ну, так о чем ты?

— О Державине.

— Об артисте? — удивился Иван.

— Гаврииле Романовиче.

Мы уставились друг на друга. Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно, он принял бы нас за полных идиотов.

15

Совсем недавно один мой хороший товарищ прислал мне статью о сенаторе Гаврииле Романове, который по поручению императора Павла I ездил в Белоруссию разбираться с евреями. История для того времени была типичная.

Державин, занимая пост сенатора, в Белоруссию приезжал дважды, и оба раза по еврейскому вопросу. В тысяча семьсот девяносто девятом году он разбирался с жалобой евреев на владельца города Шклов, бывшего фаворита Екатерины II генерал-лейтенанта Семена Зорича. Тот вел роскошную жизнь: устраивал пышные балы, в его придворном театре давали французские и итальянские оперы и балеты, о пирах и говорить нечего. Но на роскошную жизнь нужны деньги. Зорич обложил непомерными платежами не только крестьян, но и евреев. Они должны были в своих корчмах продавать по завышенной цене как можно больше водки и почти всю выручку отдавать Зоричу. Ослушников граф велел пороть, как простых крестьян, а самых упрямых выселять из местечек и отбирать у них дома. И то и другое далеко выходило за рамки установленных правил. Пороть евреев было нельзя, потому что они принадлежали к купеческому или мещанскому сословиям. Выселять из своих домов — тем более.

«Да столько ведер водки, да еще по такой высокой цене распродать невозможно!» — написали евреи в Петербург.

Павел фаворитов своей матушки не любил и отправил в Шклов наводить порядок наиболее авторитетного из сенаторов — Державина.

Положение инспектора было щекотливым. Зорича следовало примерно наказать, но у него оставалось много друзей в Петербурге. Да и сам Державин был помещиком, а не каким-то торговцем.

К счастью, Зорич скоропостижно скончался в том же, тысяча семьсот девяносто девятом году. После него осталось два миллиона рублей долга, однако для власти это уже была не такая большая неприятность. Главное — оставался непререкаемым авторитет высшего в стране сословия.

В следующем году новая напасть, и тоже из черты оседлости.

В Белоруссии случился сильный голод, причиной которого, как уверяла молва, были евреи-арендаторы, спаивавшие крестьян. Генерал-прокурор Сената Обольянинов снова направил в Белоруссию своего друга Державина, написав в поручении: «А как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание на промысел их в том и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение».

Державин пробыл в Белоруссии более трех месяцев. Он, конечно, понимал главную причину голода, но с предложениями по обузданию произвола помещиков не торопился. По распоряжению сенатора под опеку было взято имение только одного польского магната. Как ни странно, фамилия его была Огиньский.

В своем «Мнении об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и прочем» Державин написал: «Сии корчмы соблазн для народа, там крестьяне развращают нравы, там выманивают у них жиды не токмо хлеб, но и орудия, имущество, время, здоровье и саму жизнь».

В частном же письме Обольянинову он посетовал: «Трудно без прегрешения и по справедливости кого-либо обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. И жидов в полной мере обвинить также неможно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надо бы всем сохранить умеренность и через то воспользоваться общим благоденствием. Но где же и кто таков, кто в полной мере соблюдал оную? Всяк себе желает больше выгод».

Своими словами я поведал о мытарствах Державина в Белоруссии Бензенюку.

— Так вот откуда у него эта строчка, — сказал Иван.

— Какая?

— «Я царь — я раб — я червь — я Бог!» Познал всё и вся. Между прочим, он наш первый поэт, которого можно узнать по одной строке. До него таких не было.

— Может быть, все же Ломоносов? — усомнился я. — «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне — дна». До Державина написано.

— Ну-у, может быть... — нехотя согласился Бензенюк. — Приблизительно в одно время оба жили.

На самом деле первым поэтом, узнаваемым по одной строке, был автор «Слова о полку Игореве». «О Русская земля! Ты уже за холмом». Правда, его имя неизвестно. Да и сам текст неоднократно объявлялся подделкой. Хотя лично я в подлинности «Слова» не сомневаюсь. Как и в том, что его автор черниговский боярин. Наверное, потому, что мои предки по отцу из-под Чернигова.

— Говоришь, Державин первый, кто стал заниматься еврейским вопросом? — посмотрел на меня, прищурившись, Бензенюк.

Я пожал плечами. Была ведь еще и ересь жидовствующих, а это пятнадцатый век. Да и в Киеве евреи жили во времена Батыева нашествия. Может, и еще раньше.

— Не будем углубляться, — сказал Иван. — История штука сложная. Сегодня эти победили тех, завтра наоборот. На нашей с тобой памяти сколько непреложных истин сменилось?

— Много, — кивнул я. — Народное достояние и то приватизировали. Первыми, кстати, большевики крестьянина с землей кинули.

— Не они первые, не они последние. Еще и наших детей обманут. А уж эти себя считают умней ветхозаветных пророков. Откуда они такие взялись?

— Оттуда, — сказал я.

Выяснять, почему наши с Бензенюком сыновья ни в грош не ставят своих отцов, мне сейчас не хотелось.

— Не будем, — вздохнул Бензенюк. — Но не обращать на своих детей внимания — очень распространенная ошибка.

— Отцы и дети, — сказал я.

Бензенюк внимательно посмотрел на меня. Видимо, роман Тургенева он не читал. А если и читал, то очень давно.

— Я тоже его открывал студентом, — сказал я. — Даже не помню, как фамилия главного героя.

— Базаров, — пробурчал Бензенюк. — Ну так что будем делать?

— С кем?

— С евреями, с кем же еще.

— А что с ними сделаешь? Они с филистимлянами воюют.

Ни ему, ни мне не хотелось выступать в роли оракулов. Да и что мы знаем, сидельцы дачные? Источник информации у обоих — Всемирная паутина, а это помойка, причем зловонная.

— Помойки во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Думаешь, при Христе была другая?

Об этом мне тем более не хотелось говорить, недолго и в ересь впасть. К старости человек становится боязлив и суеверен.

— И труслив, — сказал Бензенюк. — Ты ведь не подпишешь письмо, которое я тебе вчера показывал?

Письмо было в защиту писательского поселка, в котором мы проживали. Сирые и убогие слезно молили власти предержащие о милости. По сути, в письме все излагалось правильно, мне не нравился лишь его тон.

— Подпишу, — сказал я и шевельнул плечами.

— Осмелел, — хмыкнул Бензенюк. — Что так?

— А сколько той жизни осталось? Не те, так эти, но конец одинаков.

Мысль была настолько очевидная, что стушевался даже мой собеседник. А это, повторяю, был ушлый товарищ.

16

За окном уже была непроглядная темень, а мы с Иваном сели за стол при солнечном свете. Затягиваются застолья.

— А что еще делать? — допил из своего бокала остатки вина Бензенюк. — Старики.

— Ты еще жениться собираешься.

— Вынужденный шаг. Здоровье ни к черту, сын раз в три месяца приезжает. Смотрящая нужна.

— Сиделку можно взять.

— Рано.

Заиметь хорошую сиделку никогда не бывает рано. Наоборот, они появляются слишком поздно. Но говорить об этом человеку, у которого нет даже жены, бессмысленно. Я прошел к бару и достал новую бутылку вина.

— Последняя, — сказал я.

— Совсем? — удивился Бензенюк.

— Сегодня, — поправился я.

— Много еще в баре?

— Тебе хватит.

— А я больше и не хочу. Не открывай.

Я, не говоря ни слова, достал из шкафчика стола штопор, аккуратно приставил его к пробке и вскрыл бутылку. Между прочим, «Гевюрцтраминер» из Эльзаса. Не самый распространенный сорт винограда даже в Европе.

— Пьем всякую дрянь, — пробурчал Бензенюк. — Потом сердце из груди выскакивает. До утра заснуть не могу.

— Такое случается от водки, — сказал я. — Ты бы ее пил поменьше.

— Совсем не пью!

С водкой, предположим, мы оба завязали. Но изменило ли это расклад в нашей сегодняшней партии?

— Конечно, нет, — хмыкнул Бензенюк. — Результат предопределен. Но сдаваться все равно не хочется. Вероятно, нас так запрограммировали.

— Кто? — спросил я.

— Ну кто... Тот, кто сидит вверху. — Он кивнул на потолок.

Да, хотелось бы знать, сидит ли там кто-нибудь или нет. Впрочем, и это знание ничего не изменит. Кто-то как пил вечерами вино, так и будет пить, некоторые с рыжеволосыми шалавами развлекаются.

— Кончились наши развлечения, — буркнул Бензенюк. — Кашель уже третий месяц не проходит. Может, действительно поехать в Израиль на лечение? В связи с последними событиями там сейчас посвободнее.

— Где? — спросил я.

— В больницах, — вздохнул Бензенюк. — И в ресторанах. Не хочешь вместе со мной смотаться?

— Нет, — сказал я. — У меня и кашля нет.

— Зато есть что-то другое.

Да, в нашем возрасте это «что-то» есть у каждого. Но я, как истинный страус, предпочитаю засовывать голову в песок, а не озираться по сторонам, подобно верблюду. Сам ведь говорил, что конец одинаков.

— Деньги нужны для того, чтобы этот конец оттянуть, — глотнул из бокала Иван. — Неужели не ясно?

— Ясно. — Я тоже сделал глоток. — А в Израиль не поеду. Жена не отпустит.

Это был железный аргумент. Бензенюк мою жену знал и не упускал случая отдать ей должное. Не отпустит.

— Жаль, — оглянулся по сторонам Иван. — Где, говоришь, ты ее нашел?

— Это было пятьдесят лет назад, — сказал я. — В той пропавшей стране не только девушки — евреи были другие.

— Евреи во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Но я бы не возражал, чтобы они к нам вернулись. На фестиваль с их участием дадут значительно больше денег.

— Даже сейчас?

— Сейчас тем более. Нам ведь, кроме них, дружить больше не с кем.

Это была интересная мысль.

— А с китайцами? — спросил я.

— Ты бы еще индусов вспомнил! — ухмыльнулся Бензенюк. — За все тысячелетия, что мы жили с ними рядом, так и не подружились. А почему?

Бензенюк, как всегда, был прав. Купец Афанасий Никитин хаживал к ним за три моря, а в друзья не попал. Рерих с Блаватской старались... Не наш размерчик.

— По цвету кожи не подходим, — сказал Бензенюк. — Ну и по тому, что в головах. Черт их разберет, этих кришнаитов.

— Там буддистов полно, — вспомнил я. — У этих вообще одна реинкарнация.

— Исламисты есть, но они отделились. В Пакистане и Индии один народ.

— Там народов как на дереве листьев. Недаром касты придумали именно в Индии.

— Касты есть всюду, — поморщился Бензенюк, — только по-другому называются. У нас что, сплошь равенство и справедливость?

Сегодня мой товарищ был не похож на себя. Выпьет еще бокал — и станет марксистом.

— Я бы стал, но поезд уже ушел, — тяжело вздохнул Бензенюк. — К евреям хорошо бы примкнуть, но из-за мамы не возьмут.

— А ты поищи. Сам же говорил — вопрос денег.

— Мало ли что я говорил... Сейчас, правда, дитя можно зачать в пробирке, но у евреев это не прокатит. Ортодоксы.

— Не все, — сказал я.

— На нас с тобой хватит, — искоса взглянул на меня Иван. — Итак, отказываешься со мной ехать?

— Куда? — удивился я.

— В Израиль. Я уже билет купил.

Умеет он все-таки удивлять, мой старинный друг. Полдня пьем вино, и только за полночь выясняется, что он уже купил билет.

— А виза? — по инерции спросил я.

— Не нужна.

— Братья, стало быть?

— Почти.

— О своем решении скажу завтра.

Сейчас мы с ним были похожи на министров иностранных дел независимых государств, решающих важные дела. Еще чуть-чуть — и заговорим на иностранном языке. Может быть, даже на английском.

— А я говорю на английском, — сказал Иван.

Как пишут в современных детективах — это был контрольный выстрел в голову.

«Неужели шпион? — подумал я. — Только нелегалов не хватало в моем доме».

17

Как всегда, меня спасла жена.

— Какой Израиль? — саркастически рассмеялась она. — Ты меня еще в Новый Иерусалим не свозил.

Действительно, я обещал съездить с ней в Новоиерусалимский монастырь и до сих пор не собрался. А этот монастырь мне и самому нравится, и в первую очередь потому, что его возводили белорусские мастера Петр Заборский, Степан Полубес и другие. И неважно, что основал его патриарх Никон, один из самых неоднозначных персонажей русской истории. Некоторые даже считают, что раскол, им учиненный, является самой большой трагедией на Руси.

Кстати, именно из-за этого монастыря я мог прославиться на всю страну. Лет десять назад я трудился в газете «Литературная жизнь», в которой, помимо прочего, занимался проблемами Подмосковья. Точнее, публиковал поэтов из подмосковных литобъединений, а им было несть числа. В каждом подмосковном городе было не меньше трех десятков стихотворцев, и среди них попадались даже хорошенькие поэтессы. Но я не об этом.

Однажды ко мне пришел гражданин преклонных годов, в руках он держал папку для бумаг. И я сразу понял, что в папке отнюдь не стихи.

Из разговора выяснилось, что в папочке содержались документы, посвященные реставрации Новоиерусалимского монастыря. Как раз недавно при пожаре сгорели строительные леса, возведенные вокруг монастыря, и докучливые обыватели активно обсуждали это событие. В первую очередь людей интересовало, сколько миллиардов сгорело при пожаре. И вот гражданин, в прошлом работник Министерства культуры, пришел ко мне с документами.

С первого же взгляда я почувствовал к этой папочке неприязнь. Больше того, мне не хотелось на нее смотреть. Я и отворачивался, и рылся в ящиках стола, включал и выключал компьютер, а взгляд все равно фокусировался на папке. У меня даже дыхание сбилось, а оно никак не связано с глазами.

— Изволите посмотреть? — спросил посетитель.

Я нехотя кивнул.

— Вот список членов благотворительного фонда, созданного для реставрации монастыря, — достал бумажку гражданин. — Его возглавляет...

Он назвал фамилию, от которой меня перекосило.

— А вот заявление в прокуратуру настоятеля...

Чем больше человек говорил, тем мрачнее я становился. В конце нашей беседы глас посетителя ничем не отличался от прокурорского. Я же походил на Акакия Акакиевича из гоголевской «Шинели» и, может быть, выглядел еще ничтожнее.

— Ну? — вопросил напоследок посетитель.

— Иду к главному редактору, — выдавил из себя я.

Человек кивнул, разрешая мне это сделать.

— Завтра, — добавил я. — Сейчас редактора нет на месте.

Человек встал со стула, раскланялся и удалился из кабинета, оставив папку на столе. Он был вежлив до тошноты, что только усугубляло ситуацию.

К редактору я попал лишь на третий день.

— Ну? — спросил он, уставившись из-под очков на папку.

Непостижимым образом она притягивала взгляды всех, кто находился с ней рядом. Даже Ольга, секретарь редактора, уставилась на нее как на гремучую змею, когда я проходил мимо.

Я вкратце изложил суть дела.

— Посмотришь?

Я попытался положить папку на край редакторского стола.

— Ни в коем случае! — отодвинулся от стола вместе с креслом редактор. — Положи ее в самый нижний ящик своего стола и никому не показывай. Даже заму, не говоря уж про отдел «Общество». Ты отдаешь себе отчет, с чем мы имеем дело?

— Отдаю, — сказал я и убрал со стола папку.

Она стала во много раз тяжелее.

— И вообще не нужно было ее брать, — мрачно посмотрел на меня редактор. — Хватит того, что ты забыл поздравить с юбилеем губернатора.

Я действительно проморгал юбилей, и редактор напоминал мне об этом на всех планерках. В приватных беседах тоже напоминал, хотя на самом деле я все же исхитрился заслать к губернатору журналиста. Интервью тот взял прямо на юбилейном банкете, и мы сразу поставили его в номер.

— Да, про нужные юбилеи мы не помним, — тяжело вздохнул редактор, — а пожар в монастыре в каждую дыру суем. Не действуй мне на нервы, и без тебя тошно. Вон с моих глаз!

С редактором мы были старинные приятели, и подобный тон в нашем общении был обычным делом.

Я повлекся к себе в комнату, явственно ощущая след пинка на одном месте.

Папка была засунута именно в нижний ящик стола. Посетитель по телефону периодически интересовался ее судьбой, но газетным работникам редко удается найти время для дружеской беседы с хорошим человеком. С плохими людьми они общаются сплошь и рядом, и даже собачатся с ними, — хорошие люди остаются на задворках как общественной, так и частной жизни.

— Оставьте папку на столе охранника, — сказал посетитель, позвонив в очередной раз. — Завтра я ее заберу.

Как человек, служивший в министерстве, он знал, когда и где нужно забирать папку с важными документами.

Я немедленно отнес папку туда, куда было велено.

— Статья? — спросил Роман, один из охранников.

— Не подошла по объему, — объяснил я. — Слишком большая.

— И охота им писать здоровенные статьи, — тоном знатока сказал Роман.

Проработав охранником в газете не меньше года, Роман считал себя вправе обсуждать редакционные дела не только с посетителями, но и с сотрудниками. Причем людей с улицы он любил значительно больше. Видимо, они представлялись ему не такими заносчивыми.

— Объяснить причину отказа? — спросил он.

— Не надо, — ответил я.

Роман придвинул папку к себе, собираясь ознакомиться со статьей.

— И этого не надо, — положил я руку на папку. — Редактор не разрешает.

Редактора в нашей газете побаивались даже охранники. Роман с недовольным видом отвернулся от меня.

Я не был уверен, что он не заглянет в папку перед сном. Как все охранники на посту, ночью он спал на раскладушке, хранившейся в комнатке у входа, и времени для ознакомления с рукописями у него было полно.

— Хозяин папки сказал, что проверит ее на отпечатки пальцев, — сказал я. — У тебя давно их брали?

Роман хмыкнул. Он любил шутки.

18

Бензенюк снова пришел ко мне на следующий день. В руках у него был батон колбасы, наши люди иногда говорят — палка.

Я насторожился. Во-первых, с колбасой ко мне он не приходил никогда. Во-вторых, очень уж воинственный был у него вид.

— Мы у тебя колбасу вчера ели? — спросил Иван. — В смысле — закусывали?

— Нет, — сказал я.

— На, прочитай, — сунул он мне в руки батон.

— Что прочитать? — спросил я.

— Прочитай, как она у них называется.

Я поднес батон близко к глазам. Буквы, оттиснутые на колбасной оболочке, виделись плохо.

— Сырокопченая, — по слогам проговорил я.

— А точнее?

— Конченая, — рассмеялся я.

— Ну? — поднял вверх указательный палец Бензенюк. — Сырокопченая колбаса. Зернистая. До ручки дошли!

— Подумаешь! — пожал я плечами. — Никто и не заметит, что вместо «п» стоит «н». Странно, что ты это увидел.

Бензенюк не носил очки, но зрение у него было хуже моего.

— А это невестка углядела. Вчера дала мне батон, сегодня позвонила. Глазастая девушка.

— И симпатичная, — сказал я.

Я не упускал случая напомнить об этом товарищу. Не у всякого старика жена сына симпатичная женщина, чаще наоборот.

— Она еще и не спорит, — согласился Иван. — Татарки не так воспитаны. Сыну ни в чем не возражает, а делает по-своему. Умная.

Я отдал батон Бензенюку. Он положил его в пакет.

— Но я пришел к тебе не из-за колбасы, — оглянулся по сторонам Иван. — Помнишь, я тебе книги давал? Рыбакова и Кожинова?

— Помню, — сказал я. — Вон на журнальном столике лежат. Можешь забрать, я прочитал обе.

— Даже Кожинова?! — удивился Бензенюк.

Это была толстая книга, страниц на восемьсот. Я прочел ее по диагонали. Исследование, кстати говоря, еврейского вопроса в России в первой половине двадцатого века. Много полезной информации, практически никому уже не нужной.

— Не скажи, — покачал головой Иван. — Чем дальше, тем больше она будет востребована. У нас много мам, о которых надо знать.

— Кому?

— Всем. Рыбаков в своем романе-воспоминании так и пишет: дедушка и бабушка евреи из-под Чернигова. Ты ведь тоже оттуда?

— Мои родители из-под Гомеля. Бабушка Рыбакова тоже гомельская. Я же тебе говорил — у нас много жило евреев.

Вторая книга была роман-воспоминание Анатолия Рыбакова, и я ее прочитал более внимательно. Дедушка Рыбакова по матери был родом из-под Чернигова, откуда и мои корни. В маленьком городке Сновске он владел лавкой скобяного и москательного товара, был старостой синагоги, и маленький Толя по выходным сопровождал дедушку в синагогу, неся в руках молитвенник и сумку с талесом. После революции дедушка обнищал, а Толя стал комсомольцем. Дедушку он любил, но вынужден был от него отказаться: эксплуататор. История для того времени типичная.

Меня в романе дедушка заинтересовал больше, чем автор знаменитого романа «Дети Арбата». От Арбата и его детей я был далек точно так же, как и они от меня. А когда я прочел, как Сталин стоял у окна и размышлял об уничтожении своих соратников по партии, верхушка которых состояла преимущественно как раз из евреев, я отложил роман в сторону.

Повторяю, я был далек от партии и ее верхушки. А вот дедушка Рыбакова был представителем той среды, в которой рос и я. У нас в Речице еще доживали свой век старики, бывшие когда-то лавочниками, мельниками, извозчиками, плотогонами, рыбаками... И у них были жены, дети, внуки, и с последними я занимался в Доме пионеров — в изостудии и шахматной секции.

Мне хотелось узнать об их жизни как можно больше, ведь это были не последние люди. Взять хотя бы банкира Парвуса, родившегося в местечке Березино. Именно он дал Ленину деньги, чтобы тот устроил революцию в России. Да, деньги были германского Генерального штаба, пломбированный вагон, в котором Ленин приехал в Петроград вместе с ними, тоже немецкий, но кто обстряпал дело? Парвус. Проходимец, авантюрист, агент, шпион — называйте как хотите, но родился и вырос он в Белоруссии. Человек исключительных способностей, сказали бы сейчас.

Но я не о Парвусе.

Евреи практически все уехали из Речицы. Нет их, видимо, и в Сновске. Я там никогда не был, но отчего-то уверен, что ни лавки дедушки Рыбакова, ни домика, в котором он умер, там нет. А хорошо ли это?

Вопрос был риторический. Что было, то было, и изменить ход времени земной человек не в силах. По миру был брошен клич, чтобы евреи возвращались на историческую родину, и они поехали. Я подозреваю, что в Израиль отправились наиболее простодушные из них, та же Зинка Рувимская, например. А в Советском Союзе простодушных людей было не так много. Как мне известно, некоторые бывшие наши граждане отправились в Германию, Швейцарию, Англию, Америку и даже Австралию. Сердцу, как говорится, не прикажешь, куда захотели, туда и поехали.

Я никого не осуждаю. Если бы мне самому предложили лет тридцать назад уехать, неизвестно, где бы я оказался. И так не в Минске доживаю свой век, а в Москве. И это без никаких предложений, по собственной воле.

С евреями другое дело. Там, где они жили, местечки и города приобретали иной вид. Лавочники, шинкари, учителя, врачи, старьевщики — все они меняли не только облик места обитания, но и саму среду. Я уж не говорю о еврейке-красавице, которая лишала сна многих хлопцев или парубков. А они были в каждом селении.

Даже у меня такая была. После школы я поступил в университет в Минске, Борька Гончаров, одноклассник, в мединститут, и родители сняли нам квартиру на Немиге. Мы занимали комнату в доме, принадлежавшем евреям. Это была большая семья — бабушки, дедушки, сыновья, дочки, внуки.

Одного из сыновей, Гришу, должны были призвать в армию, и бабушка Гриши сказала:

— Если пошлют на Арабскую войну, он может перебежать к нашим.

На нее зашикали. Бабушка не заметила, что в зал, где все они сидели, вошел я. Я сделал вид, что ничего не слышал.

Так вот, жена старшего сына, Миши, была Софа. И она поистине была прекрасна. Высокая, гибкая, волоокая, с тяжелой грудью и шапкой густых черных волос, она сразу положила глаз на Борьку, который тоже был высок и гибок. Я, конечно, смертельно ему завидовал, но что поделаешь. Софа прижимала Борьку к стене, когда он проходил мимо. Она как бы в шутку целовала его, но губы при этом у обоих припухали. Их возню слышал не только я в своей комнатке, но и все остальные в доме. Софочке на это было плевать.

— А Миша? — спросил я, когда Борька, весь красный, вошел в комнату.

Борька пожал плечами.

— Сессию завалишь, — сказал я. — У вас все кости в скелете знать надо.

Борька опять пожал плечами.

— У нас программа гораздо легче. — Я намекал Борьке, что Софочке надо бы тискаться у стены со мной, а не с ним.

— После Нового года перееду на другую квартиру, — пробурчал Борька.

Он тоже отдавал себе отчет, что над учебой в мединституте нависла серьезная опасность.

Но до Нового года было еще полтора месяца.

— Одна надежда на бабушку, — сказал я. — Ее все слушаются.

Борька тяжело вздохнул, в упор глядя на меня голубыми глазами. Они у него были самые красивые в классе, об этом говорили все наши девочки.

Не знаю, сказала ли что-нибудь Софе бабушка, но та почти перестала выходить из своей комнаты. Однажды из нее донесся отчетливый звук пощечины. Мне, правда, было непонятно, кто кому ее отвесил. Миша, кстати, волком смотрел не только на Борьку, но и на меня.

После Нового года мне выделили место в общежитии, а Борька переехал на другую квартиру. Больше мы с ним не виделись. А вот Софочку я помню до сих пор и все так же завидую Борьке.

Но все это дела давно минувших дней. Сейчас мы с Бензенюком выясняли, надо ли нам ехать в Израиль.

19

— Я знал, что тебя не отпустят, — сказал Бензенюк. — Была бы жена еврейкой, отпустила бы, а так придется сидеть на даче. А я поеду.

— Маму можно купить и здесь, — пожал я плечами. — Тем более там воюют.

— Всюду воюют, — усмехнулся Иван. — Но я еду прежде всего лечиться. Документы выправлю после поправки здоровья.

— Можешь опоздать.

— Туда как раз лучше опоздать.

Мы замолчали. В принципе я понимал, что означает «туда». Но уточнять не хотелось. На склоне лет становишься суеверным.

— А я и в молодости плевал через плечо, — кивнул Бензенюк. — И черных котов недолюбливал. У тебя были черные коты?

— Нет, — сказал я.

— И не надо. Собаку заведи. Зря ты тогда спаниеля не взял.

Пару лет назад Иван предлагал мне породистого спаниеля, их разводила одна из его знакомых. Сам он взял щенка, некоторое время погулял с ним, потом вернул назад. «Уезжаю часто, — объяснил он мне. — Собаки не любят, когда хозяин часто ездит в командировки». Точно так же этого не любили и кошки, но я не стал говорить об этом Бензенюку. Он был далек от собак и кошек еще больше, чем я от детей Арбата.

— Сейчас речь не о собаках, — сказал я. — Ну, выправишь ты документ о еврейских родственниках. И что — уедешь в Израиль? У тебя там ни кола ни двора, есть-пить тоже надо. Не такое простое дело — переезд в другую страну.

— Пока мы рассуждаем теоретически, — посмотрел в окно Бензенюк. — Подождем, когда все устаканится.

— У них или у нас?

— Всюду. Любая война рано или поздно заканчивается.

— Не любая, — хмыкнул я. — До ядерной мы еще не доходили.

Бензенюк тоже хмыкнул. Как и я, он был офицер запаса и кое-что в войнах понимал. Правда, не до конца.

— Уж лучше останемся писателями, — сказал я. — Мы шире смотрим на мир, чем те же вояки.

Бензенюк скривился. С его точки зрения, статус писателя сейчас значительно ниже, чем у военнослужащего. Я уж не говорю о чиновниках, те у нас вообще полубоги. Впрочем, таковыми они были во все времена, взять хотя бы Хлестакова. Как написал в сочинении один школьник, Хлестаков сел в бричку и крикнул: «Гони, голубчик, в аэропорт!»

Всем нам пора в аэропорт, Бензенюк вон уже и билет в Тель-Авив купил.

— Билет можно сдать, — вздохнул Бензенюк. — Вопрос еще не до конца проработан.

Стало быть, мой товарищ над вопросом работает давно. Это у тебя конь не валялся ни там, ни здесь. Но я всегда отличался безответственностью и безалаберностью. Люди вовсю закупают крупу, соль, спички, а я сижу в буфете Дома литераторов, пью водку и закусываю бутербродом с семгой. Вот и дозакусывался.

— Да ладно! — взглянул на меня Бензенюк. — Все хороши. Я до сих пор нужной премии не получил. У тебя хоть тощенькая премия, но есть. В каком году тебе ее дали?

— Давно, — сказал я.

Бензенюк все знал о премиях писателей, с которыми общался. И денно и нощно работал над тем, чтоб самому получить хоть какую. Может, в Израиле ему и пообещали премию?

— У них, как и у нас, премии хилые, — посмотрел в окно Бензенюк. — Нормальные деньги у одной Нобелевки.

Я с уважением посмотрел на него. Правильно, если уж мечтать, так о короне императора. Или о скипетре. Что из них главнее?

— Главнее доллар, — хмыкнул Бензенюк. — А им награждают не у нас.

«Что-то новенькое», — подумал я.

— Доллар, милок, и в Африке доллар, — усмехнулся Бензенюк. — Его еще долго отменять будут.

— Предположим, тебе дали премию в сто тысяч долларов, — сказал я. — И что ты с ней будешь делать? Здесь ты на доллар ничего не купишь, вывезти за границу не дадут. Обдерут, как Остапа Бендера на румынской границе.

С некоторых пор я стал воспринимать этот литературный персонаж как живого человека. Больше того, даже Паниковский был для меня живее, чем многие люди. С этим ощущением как-то легче жилось.

— Хороший персонаж и становится живым, — кивнул Бензенюк. — Мне, например, Наташа Ростова всегда нравилась.

— Какими данными — внешними или внутренними?

— Всякими, — ответил Бензенюк. — Но мы отвлеклись от темы. Что будем с евреями делать?

— Ничего, — пожал я плечами. — Живут себе и живут. Жениться на еврейке надо было лет пятьдесят назад. Тогда и маму не было бы причины искать.

— Да, все надо делать вовремя, — согласился Бензенюк. — Но это не наш путь. Илья Муромец сколько лет на печи лежал? Тридцать?

— Мы уже все пятьдесят на ней сидим.

Вновь всплыла эта красивая цифра — пятьдесят. Вроде и не сто, а впечатляет.

— Все надо было делать ровно пятьюдесятью годами раньше, — поднял вверх указательный палец правой руки Бензенюк. — А я решил жениться на Нинке. Она наполовину еврейка.

— На алкоголичке? — удивился я.

— А где взять нормальную? Они все как раз остались там, в полувековой давности. Ей, кстати, под пятьдесят. Через пять лет состарится.

— В пятьдесят пять баба ягодка опять, — согласился я. — В наше время возраст сдвинулся на десять лет.

— На двадцать, — поправил меня Иван. — Многие наши друзья успели умереть до шестидесяти, мы с тобой проскочили. Самое время жениться.

Я молча пошел к бару. Обстоятельства складывались таким образом, что не выпить было нельзя. И не сухого вина — водки.

Для поиска корней, как и для их удаления, надо было приложить немалые усилия.

Силы у нас еще были.