«Иногда ты словно нож, входящий в масло реальности, видишь круглую голову азиатки с чериочками глаз и свекольными волосами. Видишь голову мужика с папиросой, всю в щетине. Ребенка видишь, который весь из воздуха и смеха. И понимаешь каждого. Ты и есть каждый».

Далее мы вспоминаем старое. Я говорю ей, как она пришла раз пьяная на репетицию, сказав почему-то, что была в парикмахерской. Я говорю: «Ты пила что ли? А ты, так болтая ногами, на кресле: Да мне похуй» — «Вот это да! Это я понимаю!» — «А еще ты меня тонкими сигаретами угощала, и говорила: настоящей музыки мало. Я поддакивал, перечислял группы, и мы оба кивали друг другу: да, да, да».

— Жаль, что я помню мало, — говорит Вика.

— Еще мы дико с тобой срубались и ржали на сцене, где женщины встречают в военной композиции там кого-то, и какую-то горсть земли в мешке передают, — ты была как раз одной из этих женщин в платке. И все время там комично как-то выходило, а не трагично.

— Пиши, пиши все, а то забудешь.

— Не забуду. У меня память писательская.

— Не забудь все, что с нами было, что мы говорили, думали, когда были молодые. В старости воспоминаний ничего нет дороже.

— Не забуду.


(Утро не в Крыму)


— «Ой, Ленечка, ой, миленький! Как голова болит! Да что ж это делается, люди добрые?» — кричала Вика, а про себя думала: «ламбруско» — помню, мартини — помню, «лонг айлендов» несколько; потом «самбука» со льдом и кофейными зернами, — неограниченное количество. — «Но виски! Зачем ты, мать твою так, понты свои кривые колотила? — Виски обожаю, только чистый пью, односолодовый! — пижонка ссаная».

Денег в Вике не было. То есть, вообще. Еды и воды тоже. Квартплата была 15-ть, что не могло не ужасать.

Леонид продолжал настаивать. Вика еще раз про себя вспомнила весь ассортимент вчерашних напитков.

Она побежала, — то есть, ей так показалось, — на самом деле, — уныло поковыляла в душ на растертых неудобными, зато красивыми, туфлями, ногах.

Касаемо денег, — Леонид искал не их. Они ему и не нужны были в Вике. Он хотел плотнее разобраться, так сказать, в самой, в ней; прямо-таки, понимаете, в прямом смысле.

Сейчас она вернется из душа…

Он подумал, и решил сделать попытку проследовать за ней и подсмотреть.

Из душа доносилась песенка: «Мадам ла маркиза…»

— Туз ва трез бин, туз ва трез бин, — подпел зачем-то он, неумело и тихо. — Значит солодовый, говоришь, или какой там? — Я все равно ни хера не понимаю, — сказал он ей через дверь.

— А я понимаю, что ли? — жалобно заныла Вика, смывая вчерашнее убранство лица, — теперь больше похожее на синяки, какие бывают после прямого удара в нос.

— А если не понимаешь, то выходи немедленно! Ну! Голая!

Она вспомнила пляжи Крыма. О том, как мирно и счастливо лежат у берега абсолютно голые люди, говорят, играют друг с другом, ни мало не стесняясь и не разглядывая, только любуясь красотой подаренного, молодого гибкого как лоза тела. Потом посмотрела на себя: «даа уж… не Крым, не Крым».

Леонид Крыма никогда и близко не видел. Зато ему хотелось увидеть сейчас ее немедленно, голую, со вчерашними разводами косметики. Он затарабанил в дверь: «Выходи! Я тебя развлекал весь вечер и всю ночь своими басенками!» — нашел что сказать он.

Басенок Вика не помнила. Зато помнила, как устроила Лёне самую, что ни на есть обнаженную фотосессию. Он прыгал как безумный по двухкомнатной викиной квартире, полной бабушкиной рухляди, трехлитровых банок, сломанной мебели и прочей ерунды, прикрываясь то ли боа, то ли меховой горжеткой, дико орал и извивался. А какая-то присутствовавшая невнятная дама, не знала, куда себя деть от этого…

Настойчивый стук в дверь ванной был подобен отбойному молоту, в висках стучало, тело покрывалось липким холодным потом, руки и ноги не слушались, впрочем, голова тоже.

— Выходь уже! Хватит!

Он схватился за ручку двери. Ручка держалась прочно. — Когда ты там накупаешься? Вика! — ответа не следовало, а слышался только шум воды.

Теплые струи расслабляли, вводили в дрему, пели о чем-то неведомом и очень интересном. В памяти проносились лица вчерашних мужчин, которые танцевали, угощали, соблазняли, обещали что-то, клянчили номер, и, последний, который проводил на такси и долго восторженно говорил про глаза: «Ты такая необычная, таких в клубе не встретишь. Смотришь так по-детски, широко распахнув глаза… как Лилу в "Пятом элементе", помнишь?»

Тут Вике стало необычайно приятно, она заулыбалась и запела: «Понимаешь, твои глаза двух земных полушарий карта. Ты когда закрываешь их, погружается на ночь экватор».

Но, по-настоящему, ее интересовал только один вопрос: Почему она оказалась в квартире не с тем брюнетом из клуба, а с тем, который сейчас настойчиво стучал в дверь?

Время дискретно. А действительность вполне может оказаться сном, из которого ты просыпаешься в еще один сон. Это Вика знала по собственному опыту. Однако же, ситуация и впрямь была неоднозначная. Ну что ж. Если ничему не удивляться, незачем жить.

Она толкнула дверь, и увидела, что Леонид уже не требует ее выхода, а стоя на четвереньках что-то упорно ищет на полу взглядом.


(Еще случай в кафе)


Они сидели прямо напротив нас. Три женщины лет сорока-сорока пяти. Сидели близко. Сначала вроде бы тихо. Пили то ли чай, то ли кофе. Мы с товарищем сидели в этом кафе после работы, — нам нужно было скоротать какое-то время, и мы зашли сожрать пиццу. Вернее мы подумали, — а почему бы не зайти, и не взять себе пиццу.

Женщины были разодеты для своего возраста, у всех были такие накидки на шею, — что-то из французской моды, может. Я видел подобного типа на знакомых американках, еще много лет назад.

Долгий заказ. Официантка какое-то время вообще не появлялась. Я не люблю, признаться, заведения такого типа, — это не для меня, но для тех, кто никуда не спешит, для тех, кто идет сегодня вечером в кино с девушкой. У кого размеренная, и скорее всего комфортная жизнь.

Я не хожу в кино практически никогда. Мне неинтересно.

Кафе располагалось на третьем этаже всем известного развлекательного и торгового комплекса, там еще такие черно-белые фотографии в оформлении использованы с всякими звездами Голливуда прошлого. Приглушенный свет, — напротив — еще кафе. Наверху — кинотеатр с непонятными и неинтересными мне фильмами. С глянцевыми афишами, где изображены смешные парни и девушки, успешные и бравые. В кино.

Из разговора трех женщин стало понятно, что они из middle-class. Мы переглянулись с товарищем, сказали что-то друг другу и стали дальше устало ждать заказ.

Тут к женщинам этим вышли трое мужчин. Один огромный лысый и дико жирный. Вторые — так себе поменьше, обычные. Один — в черных очках. Они похабно поздоровались, и сели нарочито громко с хохотом и ором обсуждать свои дела. Смеялись они так, как я пьяный со своими друзьями никогда не засмеюсь. У меня не получится так. Они стали коллективно курить. Мы с товарищем стали их слушать, перебрасываясь, впрочем, фразами в их адрес.

— В Монако, нахуй, отличные дороги, и во Франции, ебать его в рот, охуенные, — ржал тот жирный мужчина, неумело давивший из себя то ли приблатненного, то ли развязного; однако и то и это в нем надо отметить, присутствовало.

Женщины поддакивали, затягиваясь, и попивая из чашек.

Разговаривали они про машины, про то, кто куда съездил, кто что купил. Возможно, они были бывшими одноклассниками или однокурсниками.

— За границей, охуенно, скажу я вам, девочки! Ну просто за-е-бись! И дороги, главное, дороги — едешь, вообще ничего не чувствуешь, — продолжал огромный мужик.

«Сейчас бы вскочить, бросить в них бокал с пивом, опрокинуть их стол, кому-нибудь успеть заехать, как придется, — и сбежать, — говорю я Саше»

— «Да, вот бляди, хозяева жизни!» — «И ведь их дети наверняка учатся в университетах, тоже ездят на дорогих машинах, и жизнь их обеспечена на годы вперед». Мы оба сидели уже чуть ли не наготове поступить именно так. Были бы мы пьяные, мы непременно выкинули бы что-нибудь в их сторону; бухло бы нас подогрело нужным градусом самосознания и ненависти.

Мужчины эти вскоре ушли. Лишь три женщины еще сидели и продолжали обсуждать, что одна из них купит дочке на свадьбу, и где они ее будут отмечать, и какой у жениха автомобиль и личный бизнес.

Мы расплатились с неторопливой официанткой и ушли. Нужно было забрать фотографии из отдела печати.


(На остановке)


Федя с Нафаней шли по улице, на остановке к ним подошла пожилая женщина, и, протягивая книгу, спросила: «Верите ли вы в конец света?» Федя и Нафаня, будучи в подпитии, остановились. Федя, улыбаясь, незамедлительно сказал: «Нет, не верю», — и взял книжечку в руки. А Нафаня, со свойственным ему скептицизмом, сложил руки внизу живота, и мрачновато сказал, блеснув очками: «А я верю. Скоро всем нам придет…», — и тихо добавил, — «пиздец». — «Да ладно, тебе, Нафань», — Федя обнял отца, — и повторил, как он это обычно делает: «Нафанька». После чего они пошли в магазин за следующей.

(На церемонии)


Бракосочетание охватило три пары: Костян женился на худой бабе, Андрей на некрасивой, а Саша не помню на ком.

Они все вышли в центр свадебного ринга, по задумке ведущей это должен был быть спарринг; с перчатками, с судьей. Вокруг собралась толпа ебанутых родственников и работников этого заведения.

Мы с Андреем сидели возле ринга, я соврал, сказав, что для меня это большая честь в третий раз быть свидетелем. Я собирался поуродствовать.

Ждать долго не пришлось, — появился откуда-то приглашенный купленный священнослужитель, "товарищ поп", — как я сказал; вышел с фотографиями почему-то вместо икон, — я еще подумал: не сектанты ли какие-нибудь эти родственники. "Поп" залез на возвышение сцены, такие стоят в клубах танцевальных (или раньше стояли, сейчас — не знаю), и с ним рядом встали какие-то тетки, особо приближенные, которые его привели. Внизу расположилась "паства". Женщина, стоявшая рядом со мной, стала петь: "Вставай, страна огромная…" и отбивать поклоны. Я ехидно порадовался: ну точно сектанты. Это хорошо. Можно угореть с них, с ними же. Я сделал верующее-преверующее лицо, как они, и встал между мужчиной, который бил поклоны и этой бабой.

Потом, вся церемония по длинной улице прошествовала через скотный двор, к усадьбе, к дому приемов некоего князя, или графа, который давно сдох, и оставил после себя неплохое наследство этим прихлебаям.

Я толкал в лужи шедших приятелей, они толкали меня. Вся процессия смотрела на нас с неодобрением, но воспитание не позволяло им нас выгнать.

Придя в "залы", я решил переодеть штаны, надеть сухие, но так как кроме "спортивок" у меня надеть было нечего, я надел их, тоже, кстати, мокрые.

В одной из комнат кто-то прикололся и пописал посредине ковра. То, что это был Андрей, я не сомневался. Больше нас никуда не приглашали.


(«Виталя, ты лох!»)


Макс решил досадить своему другу Виталику. Он покинул пределы своей деревни, и отправился в лес, за реку. Там, найдя высокое дерево, огромную елку, он залез на нее, — с дерева открывался замечательный обзор: была видна и деревня и поле, и здание сельсовета, и Виталик, стоящий возле своего дома.

— Виталя, ты лох! — крикнул Макс. — Виталя! Ты лооох! — орал Макс.

Виталик его естественно не мог услышать, поскольку звук растворялся в ширине воздушных потоков.

Макс слез с дерева, у него болело горло, он сильно охрип, и едва мог говорить. Придя в деревню, он подошел к Виталику и сказал: «Виталя, как я тебя круто на всю деревню опозорил!».


(Диалог с Николаем Ивановичем)


(Диалог состоялся весной этого года, после какого-то мероприятия, и следовавшего затем, типа вечернего банкета. Что предшествовало ему — не суть важно. Но в конце, вышел такой разговор почему-то…)


Николай Иванович:…Ну а как не русские себя ведут, когда выпьют, — я даже и говорить не хочу!

Я: (насмешливо чуть) Как себя ведут?

Николай Иванович: (несколько пьяно) Ну, даже говорить не хочу! Ну, честно слово, Леонид Васильч! Ну, честное слово.

Я: Да?!

Николай Иванович: Ну такие дураки! Ну такие! Особенно цыгане! Это вообще! Ну просто! (трясет головой)

Я: Так какие? И о чем вы…

Николай Иванович: Ой, видел я их однажды… доводилось. Или не однажды! Ну, короче, и не спрашивайте, Леонид Васильч, — я даже и говорить не хочу! Ну такие дураки! (машет руками) Как понапьются — такое вытворять начинают! Ну, никуда так просто делать не годится как они! Ну никак! Совсем!

Я: (еще более насмешливо, сдерживая смешки) Так что же вам приходилось с ними вместе бывать?!

Николай Иванович: Нет, не приходилось… То есть, приходилось, конечно… Особенно цыгане! В общем, даже и говорить про них не хочу. Ну такие они дураки когда выпьют! Ну такие!


(В итоге я ничего не добился, и не понял, что он имел в виду)

(И вот мы вошли…)


И вот мы вошли в загс. Молодожены — впереди, мы — позади.

Регистраторша заговорила выверенным голосом, масленым таким (ну, понимаю, это ее работа).

— Дорогие молодожены — (там что-то), — Михаил, — и она посмотрела на Мишку, — и Надежда, — и она посмотрела после секундной паузы на Надюшку. И далее продолжила по своей схеме.

Какими мы были по счету в этом заведении? Стотысячными?

Когда им нужно было отдать кольца, регистраторша сказала мне, как я сразу понял, плохо скрываемую заученную фразу: "Не волнуйтесь, свидетель, сегодня не вы женитесь".

Сзади послышался хохоток. Все по сценарию. Все как у людей.

Мне это не понравилось. Плохая актриса эта регистраторша, тупая сцена вся эта женитьба.

Потом, когда все коллективно пошли фотографироваться на ступеньки, вбежал Серега, опоздавший на торжественную часть регистрации; где он бегал — хуй его знает, хотя он при входе стоял вместе со всеми. Одет он был в мятые джинсы, кеды, белую рубашку и мятый красный галстук, который ему, вместе с рубашкой мы нашли у Мишки дома утром. Он захотел лечь на пол, когда фотографировали, вот так, — чтоб руку под голову, — это высший шик у русского человека зачем-то лечь на пол на коллективном фото. Но лечь на пол ему не дали, — сказали, чтоб стоял.

Фотографы отрабатывали свое.


(«Невеста» и «Курочка»)


У Андрея был позывной — "Невеста", а у Савина — "Курочка". Им выдали рации. Объяснили, на какой волне принимают, как работают, и отправили обоих на задание.

Савин ждал в секрете. И делал все, как ему объяснили.

— Эт-то Курочка, прием. Я — Курочка. Прием.

Андрей отзывался:

— Невеста, слышу хорошо, прием. И голосом киноактера сказал: "Мы выдвигаемся".

Задание они провалили, так как Савин все время невпопад и не вовремя выходил на связь, их глушили помехами, и вычисляли.

Тогда им решили поменять позывные. Точнее, Андрею оставили позывной "Невеста", но дали резервный позывной — "Одиннадцатый".

А Савину поменяли позывной на "Дьволёнок". И опять отправили обоих на задание.

— Это Дьяволёнок. То есть Курочка. Прием. То есть Дьяволёнок.

— Одиннадцатый слушает, — отзывался Андрей.

В этот раз они вроде бы выполнили задание.


(Ящик коньяка)


Андрею предложили сделку. Он напишет книгу. А ему заплатят.

Глупо было такое предлагать Андрею. Очевидно, что те, кто предложил, его совсем не знали. Ну совсем.

Андрей сказал: напишу, напишу. Хотя ничего писать он, конечно же, не собирался. Ему было не до этого. Он неусидчивый. Ленивый. Он уже и забыть успел, что пообещал.

Андрей сказал:

— Часть денег вперед.

— Вы хотите аванс? — спросили.

— Да, аванс.

— Хорошо, будет вам аванс.

Андрей встретился с очкастым мужчиной, и тот передал ему деньги.

Андрей, не считая их, пошел и взял себе ящик конька сразу. Поставил его у себя в комнате.

Через две недели ему позвонили и сказали, что пора бы сдать книгу.

— Я дописываю, дописываю, — говорил Андрей, допивая последнюю бутылку из ящика.

За книгу он так и не сел.


(«Три поросенка»)


В квартиру к нам влетала тетя Таня, мать Костика, с книжкой в руках. В другой руке у нее висел сам Костик.

Вернее, она сначала звонила моей матери: «Нина, я сейчас зайду!», — истерично прокричала. Мать Костика всегда отличалась временами повышенной нервозностью, внезапной.

Она влетела в уже открытую входную дверь (бежала с восьмого этажа на седьмой), промчалась в зал, села на диван, и чуть не плача, вопя (или почти плача) начала: «Нина, представляешь, я сейчас читаю ему сказку «Три поросенка», дочитала до конца, и спрашиваю его, — Костя, ты что-нибудь запомнил, из того, что я прочитала? — И он говорит, — да, запомнил, — и отвечает мне: — крышей. Я спрашиваю: что «крышей»? — а он говорит, запомнил — «крышей», — и все! Там написано в конце: «И они жили вместе дружно под теплой крышей что-то… И он больше ничего не запомнил. Скотина! Для кого я старалась? — и заревела».

Мы, с братом были рядом, и уже угорали со смеху, а Костику было не до смеха, он, во-первых, — не понимал, за что его ругают, а во-вторых, он, видимо, плакал, и лицо его было красным.

— Вот, смотри, — продемонстрировала Таня моей маме, — Костик, что ты запомнил?

Костик, оглядев всех нас, опустил голову, и тихо повторил: «крышей». Затем улыбнулся, глядя на нас с братом.

— Ты больной, я не знаю, как тебя еще назвать, — начинала кричать Таня.

Сколько она потом раз еще дома отлупила и обозвала Костика, — я не знаю. Но, уверен, что много. Терроризировала она его все время, за все. Можно сказать каждый день. За полученные тройки, четверки, двойки, за порванные джинсы, за все «прегрешения» явные и надуманные. Может поэтому, Костян рос и в итоге вырос инфантильно-невменяемым. Такой он и до сих пор.

Тетя Таня могла с ним сюсюкать, а через две минуты бешено орать на него. Называть «лапусиком», и тут же «паршивой собачонкой», которой она сейчас отрубит голову, если тот не напишет в прописи красиво, и не решит уравнение верно. Один раз она принесла топор с балкона, и поставила его возле стола. Я сам видел.

Костян недавно женился. Говорят, на своей свадьбе он громко мяукал, как раньше.


(Тракторный)


В каждом без исключения крупном городе есть район, типично рабочий, может местами уже переходящий в спальный. «Спальные» — его новостройки, — не сам район, которые успели налепить в 1990-е и уже в 2000-е годы, где-то по его окраинам. Обычно в таких районах царит безвременье. Стоит. Так дела обстоят и в Тракторозаводском районе, или, говоря по-народному — на Тракторном. ТЗР.

Каждый раз, приезжая сюда, я попадаю в свое прошлое, ну, скажем в середину 80-х — начало 90-х гг., прошлого века. И если углубиться во дворы его, района, в его пяти — и двухэтажки в стиле конструктивизма 30-х гг. ХХ века, то можно подумать, что где-то открылся временной портал, и ты попал в прошлое. (Может он и впрямь там где-то есть?! А?)

Запустение, нищета, и тут же элементы гипертрофированной богатой жизни — все это здесь особенно остро заметно. Здесь люди особого сорта, особой породы, с извращенным осовремененным чувством лоска и достатка. Даже лица здесь другие. Тоже из того времени лица, из моего прошлого.

Вышел на конечной трамвая, или выскочил из маршрутки — и лица, лица — смотрите на них. Типажи здесь не разнообразны: старый работяга, почти уже дед, всю жизнь отдавший заводу — глубокие морщины на землянистой физиономии; малолетний гопник, у которого родители местные жлобы, женившиеся через три недели, после того, как стали встречаться. Здесь люди спешат прожить по-быстрому, как их родители, прожившие здесь всю жизнь. Здесь жизнь заключена в неведомый простой ритм: детство с непутевыми друзьями, ничем не примечательная школа на отшибе, первые неурядицы, потом армия, или тюрьма; затем — работа водителем, грузчиком; если повезет, то стать мелким «офисником», освиневшим, толстым, или как вариант худым неудачником-работягой. Люди, того старого, советского образца напитали себя «этой», «новой» жизнью: стремление к наживе, к покупке машины, мебели и т д. Поэтому и заметны здесь вдруг кондиционеры на развалившихся балконах, очень даже недешевые иномарки возле подъездов. Жильцы — безжизненные человеки. На лицах — то недоумение, то — равнодушие, чаще всего — полная уверенность в своей правоте, и верном пути среди этих трущоб. («Да чтоб ты жил так, братуха! — скажет тебе кто-то, хвалясь там на остановке»).

Девочки, девушки здешние быстро стареют. После 20-ти лет это уже очень взрослые женщины. После 25-ти — спившиеся обрюзгшие тетки с двумя-тремя детьми. Это сейчас так. Раньше было также. Но не пили. Или пили меньше, и пили — единицы. Недавно, приехав на Тракторный, я наблюдал двух мам, лет по 16 — 18-ть. У них были малолетние дети, а из окна квартиры им что-то кричали их мужья — пропитые мужчины с синими от расплывшихся наколок руками. Это на улице Быкова, кажется было.

Здесь, на ТЗРе много кошек. Они так и валяются всюду лениво. Здесь особенно пахнет едой из форточек, что придает некоторый уют, и опять вспоминаешь детство где-то на улице Ополченской. Я подумал, — что этот запах еды, пищи совсем одинаков, и приятен мне. Хотя, на этих кухнях пахнет какими-то соленьями. Возможно, заплесневевшими.

О современности здесь напоминают только двери домофонов (раньше их, разумеется, не было), одежда разнообразная на людях (не столь уж, надо отдать должное, разнообразная в этих местах), телефоны мобильные, ну и, конечно, огромное количество машин-иномарок на узких дорогах возле домов. Во времена моего детства ничего этого еще не было. Совсем.


ОСТАЛЬНАЯ «ТЕРМИНОЛОГИЯ»


Государство — это организация имущего класса для защиты его от неимущего.


Патриот — это мужик, живущей в домике с соломенной крышей, истово гордящийся тем, что у его барина самый лучший и высокий дом в волости.


Банк — это опиум для народа


Съесть большого корожуя, как это сделал я с Парашютистом очень легко. Для этого надо найти сырое гнилое бревно или откопать корни неплодового дерева, и там должен быть хотя бы один корожуй. Хватаем его двумя пальцами и ГЛАВНОЕ — быстро без промедления съедаем, чтобы вас не успело охватить чувство отвращения. Если вы хотите съесть корожуя уже не в первый раз, то, после того, как достанете его из бревна, можете порезать его на несколько кусков и спокойно уже не торопясь съесть.


Миша проснулся на обоссаном матрасе, как в психдиспансере. А утром пришел директор турбазы, сел на стул, и спросил: Ничего не сломали-то? Оплачивать сейчас будете, или милицию вызывать?


Крутые герои превращаются в дряблых стариков-инвалидов, клевые красавицы превращаются в старых беззубых бабок. Кто из нас всех кончает хорошо? Никто. Все мы до единого кончим плохо.


У всех велосипедистов надо изъять велосипеды и пустить этот чертов металл на нужды АПК.


ИЗ САМОГО НАЧАЛА НУЛЕВЫХ


Андрею дали нести плакат: «Лишим соцреализма девственности и тем!». Он вряд ли понимал суть написанного, скорее не понимал вообще, но шел вместе со всеми. И принимал участие, так как среди собравшегося народа были его друзья. Он не был поэтом, но это было не главным, главное, что он был активным "рассерженным". А когда ему завязывали красную повязку с серпом и молотом на рукав черной кожаной куртки, он улыбался в своей манере, напрягал руку, и был очень доволен, когда это все снял кто-то на фотоаппарат. Сохранилось до сих пор пара фотографий. Фотоаппараты тогда были довольно плохого качества.

Так часто бывает, когда в разные времена подбираются совершенно разные рядом люди. Вот моя память достает из прошедшего десятилетия такой эпизод. В одном ряду идут Елена Бористова, 34-х лет, "пожилая" пьющая националистка, Вячеслав Горчев, 24-х лет, молодой рабочий, Борис Шевырев, 19-ти лет, студент, и другие. Вместе проходили их весны и зимы. Осенью, на верхнем этаже подъезда они стояли вместе, и пили дешевые спиртные напитки, курили дешевые, плохо тянувшиеся сигареты. Тогда еще курили такие марки как "Three Kings", "Дукат", еще какие-то, и вся одежда прилично ими воняла. Особенно помнится запах от байковых рубашек, которые и летом носили (девочки тоже!). Андрей ходил весь провонявший этими сигаретами, стоили они тогда около 4-х или 6-ти рублей. Ходил он тоже в байковой рубашке в крупную клетку, несмотря на жару, и в джинсах, застиранных до блеска, как от лосин, которые сейчас носят девки. Тогда разнообразия одежды не было, и все ходили почти одинаково, но и при этой одинаковости многие пытались соригинальничать. Штаны были узкими, рубашки — безразмерными. Или же наоборот — штаны были безразмерными, как у меня, а рубашки — узкими. Еще не существовало моды на узкие джинсы, она появится у молодежи на них только лет через пять; просто джинсы часто стирались и от этого они становились узкими и смотрелись не очень. Ботинки Андрею достались от старшего брата, — но их и ботинками-то нельзя было назвать, скорее — башмаки какие-то. Вот так и жили.


ВЕЛИКИЙ ВЕЛИМИР


«Хлебников не мог ошибаться» — это я сказал сам себе недавно, думая о предмете мысли и слова поэтики. Понял, сказав, что и мне нужно о нем написать, сказать, несмотря на то, что я уже в прочих темах наших разговоров затрагивал его неоднократно. (Не в этой книге, разумеется).

Это он вывел математическим путем сложения стран и народов, людей в этих странах живущих, и писателей сочиняющих. Хлебников вступает в спор с историей, говоря о том, что народная песнь всегда взывала, пропагандировала жизнь сквозь смерть, но никак не наоборот, тем временем как писатели русские пропагандируют смерть. Говорит ли это о том, что мы разные народы, живущие в одном? Однозначного ответа не дается. Но поддержать тот факт, что мы разные — стоит.

Хлебников — человек, поместивший в свою поэзию, казалось бы несовместимые вещи: наукообразность, литературные и математические расчеты, славянскую эпику, ряд мифологем.

Ни в какие школы, ни в какие течения не нужно зачислять этого человека. Поэзия его неповторима, но подражаема, — говорю я из двадцать первого века, возможно, тот самый будетлянин, о времени которых говорил и писал Велимир. Учиться на поэтике Хлебникова можно, но лишь проследив пути его развития, его отправные позиции, его литературный метод.


ТОПОР «ТРИДЦАТКА»


Близился тринадцатый год второго тысячелетия. Наступала (наступила?) зрелость. Пришла. Юность оставляла позади.

«— А знаешь, я бы сейчас вернулся, так, в год две тысячи…, - и здесь он задумался, но быстро нашел фразу, чтобы продолжить, — пятый, может, шестой…

— Да…

— Весна, начало наших выездов, — говорит Дима».

Только этот разговор состоялся у нас в прошлом, или позапрошлом году.

— А для меня позапрошлый год, — уже история, — говорит Антоха.

— Ничего не поменялось. Никто не знает. Вернее, все знают — что поменялось, но никто не знает — зачем.

Зрелость начинается, зрелость.

— Я не хочу быть зрелым. Это вроде бы, как и раньше, но уже ты не «тот», а — «этот», — в новом возрастном качестве.

— А что мы скажем потом? А ничего. Потому что уже многим есть и больше, — и ничего.

Как быстро! Как быстро! А ведь все — те же.

— Я не хочу работать. Все равно — один хуй — ничего не имеешь; что работаешь — что нет. Я не работал — когда у меня тоже ничего не было.

— «…а как же социальное обеспечение!?»

— Во-во! В точку!

— Нашему брату либо пахать, как вобле, — чтоб наследники все проебали, либо пьянствовать, чтобы самому все проебать. А поскольку проебывать нечего — то вот она и свобода.

Крестьянскую породу нужно выводить из генов долгие поколения в излишествах!

— Вся возня эта ничего не стоит.

— Есть продавцы, — вот пусть и продают.

— Ну, в критические моменты понимаешь, что все же проебывать есть еще что, — такие последние вещи, как здоровье, родители, общение — но это уже последнее, действительно, — после этого, уже точно — ничего.

— Да. Остальное, в целом можно пережить:


у каждого поколения своя литература,

своя правда,

спрятанная в контурах складок

контркультуры

и засаленных карманах

славных рабочих,

чьи грязные руки не со зла, а от невежества,

лапают нежную ткань поэзии

в дыме макулатурных братств.

куда податься?

к тем или этим?

или быстрый петтинг,

перебивающий аппетит?

только голодом измученный индивид,

бегущий от богатства,

может быть,

может называться

анархист!

ведь сытые лики не видят обид

за спинами режимной стражи -

стыда и жажды.


кто из вас чист!?

и кому из вас это еще важно?


— Стихи надо отбивать, как грязь с золотишка. Это обязательно!

— Только грязь сейчас все же ценнее в нашем случае, ибо золотишко — есть копия копии, ибо ничто.

— А юность нам вещает глазами поэтов школьного возраста! А по-другому как? Топор «тридцатка» уже вот-вот срубит несколько надежд и мечтаний.


ЕСТЬ ТАКИЕ ШТУКИ…


Есть такие штуки, которые, из года в год повторяются. (Повторялись).

Турбаза, лето, «Руки вверх» из магнитофона. Шашлык, бухло, и прочая вроде бы, поеботина.

Девушки, парни. Пляж, естественно. Ночной город с того берега, мечты о будущем. Какие-то откровения. Тела, брызгающиеся в ночной воде. Купальники в темноте мелькают. Нырнула с разбегу чья-то голая жопа в воду. Все, кто сидел у костра захохотали.

Потом сказали: «Давай еще». — Вить, передай водку.

— А девушкам вино, вино! — заверещала какая-то пизда из темноты, выбегая с мокрыми волосами.

Все опять захохотали.

А на следующий год другие парни и девушки, может и не в этом месте, а в другом. И так по кругу.

Атмосфера там такая, да. И я там, наверное, где-то среди всех сижу, лет восемь, может, назад, повторяя судьбу предыдущих, тех, на кого смотрел, когда был с родителями на турбазе в каком-то девяносто восьмом году. Они, та молодежь, казалась мне, подростку, удивительно свободной. Еще подумал, что, наверное, они все делают секс. И что им уже можно. Я вздохнул тогда, и посмотрел на удаляющихся к пляжу загорелых девушек и ребят.

Пошел ходить с фонариком по ночной турбазе, и сам себя пугать, заглядывая в темень. Веселил и устрашал.

Я вспомнил, что в какой-то книге, я читал, как пионеры отдыхали летом в лагере, не исключено, что на такой же турбазе. Сохранились душевые с идиотскими рисунками, беседки.

Всплыл кусок разговора из книги: «Они сидели в беседке, и рассказывали друг другу про свои подвиги: кто начал курить, а кто вчера целовал недоступную Светку».

Такая же атмосфера везде. В Тольятти, Самаре, Энгельсе, говорили мне.

Иногда жаль, что как пишущий человек, страдающий любовью к логосу, не могу охватить всех этих людей как бы воедино, и рассказать всецело о каждом, о каждой. Наверное, это задача для пишущего не выполнима. От этого дело писателя становится еще более трагическим. И это хорошо.

Много ли прошло, когда песок успел остыть под их ступнями ног? Пять, десять лет? Сколько их было там, на том берегу веселых пар. У кого-то счастливые новые семьи, у кого-то отношения сложились надолго, а у кого-то остались воспоминания.

Это было дачей, пляжем с палатками. «Руки вверх» пели из магнитофона. (Дурацкая надоедливая группа). Кто-то вернулся из армии. Обнялись.

Теперь я не переключаю МТV, когда там поет этот толстый мужик в красной рубашке из группы «Руки вверх». Я готов его послушать. Мне хочется его все же теперь вдруг послушать.


КАК В ОДНОМ МОЕМ СТИХОТВОРЕНИИ


Зимой безысходность места, в котором проживаешь, ощущается особенно. Но это добрая безысходность, переставшая ею быть, так как она стала тобою, в частности, и ты с ней сдружился; а может и полюбить успел ее. Поэтому не страшно. Нормально.

В моем случае — это родной микрорайон. Только вчера и позавчера проходил по нему из одного конца в другой. Ходил до единственного здесь банка ВТБ, снять денег. Денег не перечислили.

Ходил мимо детского садика. Меня в него водили. Несколько раз прошел мимо. (Детей не выводят в такую погоду?)

Дома приобретают почти что «первозданный» свой цвет. Это от сырости. Внешнее покрытие их становится ярче. Такими же дома я видел, когда стали мы здесь жить. Они были почти новыми. Таким же был детсад. Но другого цвета. Был выкрашен в розоватый. Зато забор тот же. Есть уродливая песенка: «За низеньким забором стоит мой детский сад. Мне с ним прощаться скоро, а я совсем не рад». Хера се, да? А я был очень рад! Ну, просто очень рад, что не увижу больше никого здесь, и что ходить сюда не надо будет.

Деревья не очень выросли на территории детсада, — замечаю неоднократно. Детские площадки — тоже нисколько не изменились. Я вот там бегал.

Словом, если окинуть взглядом все окружающее на этом пространстве тело Леонида Хлямина, то ничего не изменилось за последние лет двадцать. Да, двадцать.

Когда я из детского садика вышел? В 1992-м. Все правильно. (Как получается, да, — «вышел». Вышел из садика, вышел из больницы, вышел из тюрьмы человек… Ебена мать).

Детсад окружен, как ни сложно догадаться, девятиэтажками, как и любой другой детсад. (Тысячи их в нашей империи). Одна девятиэтажка равнодушнее рядом стоящей. Уж так положено. Так и должно быть. В той, что напротив садика, был когда-то один из первых коммерческих магазинов. В подвале. От него следа не осталось. Подвал остался да старая дверь.

Народ той зимой 1992-го года активно обсуждал события лета-осени 1991-го. Хотя, кому здесь какое дело было до всего этого. В магазине «Хопер» продавалась колбаса, бухло, шоколадки «вагон вилз». Помню, как на витрине стояла бутылка шампанского: стоимость — 101 рубль. Ценники тогда писали от руки, синими чернилами. Народ заметно осмелевший ходил от «даров демократии», свалившейся на улицы и в магазины в большом количестве. Однако же вся эта поебень никого ничему не научила, и советских тетенек и дяденек сменили их дети, унаследовавшие все черты «правильной» жизни: жажду к наживе, жизнь по принципу: «своя рубашка к телу ближе», «у нас тоже все как у людей», «и мы не хуже других».

Отцы моих друзей по детству, доживают свой век истинно русскими жлобами, что у них, в общем, именуется термином: «настоящий русский мужик».

Те, кто старше из нас был на порядок, из пацанов, — не обошли стороной увлечение наркотиками, и благополучно… Что? Известно что.

Ровесники мои упорно идут пока по стопам отцов. Туда им и дорога. Это значит пройти армию («будь мужиком, блять!» — как в том Интернет-меме всем известном), или как вариант — удачно откосить от нее. Далее, — работать на производстве (например, на алюминиевом заводе) так, чтоб платили хорошо, даже много, чтобы можно было ездить на хорошей машине. По вечерам бухают. Кто-то женился и превратился в полноправного «члена общества», в данном случае — моего микрорайона.

А я? А я пришел с улицы, и сижу, пишу всю эту ерунду.


ВОТ ЧТО ПИСАЛИ


В.В. Вересаев писал: "У настоящего художника никогда не найдешь никакого нравоучения". "Нравоучение" у него вытекает из самого описания жизни, из подхода его к ней. Ему не нужно писать: "Как это возмутительно!". Он так опишет, что читатель возмутится как будто сам, помимо автора. А равнодушный халтурщик — для него совершенно необходим в конце "закрученный хвостик нравоучения". — Охуенно написал Вересаев. В точку.

Еще он писал, что, много ли напишешь, если работать, и писать некогда? Много же не напишешь! — "И очень хорошо, что немного напишешь, отвечает нам Вересаев, — всё, что тогда напишется, будет полноценно нужно. А так, по совести сказать, взять почти у любого писателя полное собрание сочинений, — много ли потеряет литература, если выбросить из него три четверти написанного?" — Тоже в точку.

Далее. Роберт Шуман писал жене Кларе (тот самый, если мне память не изменяет, чью музыку мы слышим на Мамаевом Кургане в пантеоне славы, кстати, где рука держит факел): "Я не требую первого места, но думаю, что имею право на собственное место… Я предпочитаю быть в десять раз ниже других, только бы оставаться самим собой". — Тоже хорошо сказал мужик.


Я ТОЖЕ С ПУСТЫННИКОМ СЕРАПИОНОМ


Всякий кипиш поднят на волне протестов граждан. А я опять как бы ни совсем у дел. Не хочется присоединяться к кому-то. Мы сами по себе. Нас осталось всего ничего из того, что было. Люди исчезли: женились, завязали, уехали в столицу. Как обычно, у всех такое есть. Я продолжаю заниматься литературной деятельностью зачем-то. Зачем я в нее полез когда-то, я и сам не знаю. Ну да, приносит удовольствие. На момент конца 2011 года «тема по стихам» доехала и до нас, до наших мест, что я и предсказывал еще несколько лет назад, когда мы замутили первые слэмы стихов в 2009 году. Конечно, можно возразить и сказать, что, мол, стихи-то всегда писали. Можно так сказать, что писали всегда. А вот читали их, говорили их когда? Мы начали. Ну, еще чтобы не обидеть Машу Забродову и ее группировку стихотворную из нашего города, скажу, что они тоже начали. Мы так и связались на почве читки стихов.

У меня несколько недель подряд вертится в голове и на языке один ответ для людей, когда меня спрашивают: с кем я и за кого. Я, подняв, на поверхность сегодняшнего дня историю литературы, вспомнив, отвечаю: «Я с пустынником Серапионом». Когда литературную группировку «Серапионовых братьев» спрашивали с кем они — они так и отвечали. Это были 20-е году ХХ века. На улицах кричали: «Кто не с нами, тот против нас!» — люди занимались политикой. — «Вы за революцию, или против?» А эти поэты и писатели хотели заниматься литературой. Так и я. «Мы с пустынником Серапионом…» — писал один из «братьев» Лев Лунц. Название «Серапионовы братья», предложенное им было случайным. Эти ребята мало думали о пустыннике Серапионе — герое книги немецкого романтика Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Всех привлекло слово «братство». Главным — был отказ от участия в играх политиков, партий и групп. Шкловский писал: «Искусство всегда вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью».


НОРМАНН АЛЕКСАНДР


Из личного общения с Александром Таза вспоминаются два крупных эпизода. Эпизод первый. Февраль 2008 года. От своего родственника, после одного из спектаклей, на котором мы были в театре, узнаю, что в первых числах февраля, буквально на днях, в НЭТе будет мероприятие, посвященное второму февраля, нечто вроде военной композиции, как я понял. Проходить оно будет в малом зале, как мне разъяснил мой дядька, и заходить нужно со стороны служебного входа, как идти к институту Серебрякова.

— Я, наверное, не смогу пойти, днем буду занят. А ты сходи. Там Сашу Таза увидишь, ты же знаешь, как он выглядит, да. Я ему тогда скажу, что ты придешь от меня. Песни послушаешь.

— Спасибо, приду, конечно. — Мне было интересно.

Я пришел в назначенный день. Вот не помню только точного числа, к сожалению. Чуть ли не на следующий день после посещения спектакля.

Пришедших было немного. В основном ветераны, и естественно люди связанные каким-то образом с театром.

Появился Александр Николаевич. Вокруг него толпилось несколько человек, он им что-то живо рассказывал. Я объяснился, от кого, и зачем пришел. Он улыбнулся. Так мы познакомились.

— Александр, — представился с упором на букву «р».

— Леонид, — пожал я ему твердую руку.

— Очень приятно.

Тут же мой встречающий громко сказал на весь коридор кому-то: «Проводите гостей!» Я и та компания, которая его окружала, прошли по коридору в помещение. Место это оказалось залом. Как я понял — что это где-то под сценой, так как за рядами стульев, стоял механизм с трубами. Я подумал, что это как раз и есть тот фонтан. Там же, за рядами стульев сидел человек за аппаратурой, отвечавший за свет. Александр Николаевич в самом начале назвал его по имени и попросил навести свет, на пространство перед стульями. Желтая полоса так и шла мимо меня, задевая голову. Вспоминаю.

Сидели ветераны, их было больше всего. В первом ряду уселся и я.

Почти посредине.

Первая часть. Вступительное слово взял сам Таза. Потом еще кто-то. Всех поблагодарили. А я сидел и смотрел на освещенный кусок пространства, на улыбающегося и галантного Александра Николаевича. Он вел подобное мероприятие очевидно не в первый раз, и выглядел он сдержанным и очень-таки презентабельным таким мэном.

Потом пожилой мужчина, не знаю этого артиста, но точно не из НЭТа, читал стихотворение о войне. Надо отдать должное читал хорошо, используя какой-то свой отработанный образ: все время ходил, передвигался, напевал, стучал вдруг каблуком ботинка зачем-то, останавливался…

Были там актеры из Музкомедии, ТЮЗа. Все их выступления были посвящены военной тематике также.

В перерыве, когда Александр Николаевич объявил небольшой «пит-стоп», я увидел Катю, но перепутал ее с другой актрисой. И про себя подумал, что это она.

— Ну как, нравится? — спросил ведущий.

— Да, спасибо, Александр, здорово! — сказал я. — Часто ли у вас проходят подобные мероприятия такие вот? Интересно… да и вообще…

— Не сказал бы, что часто… но и не редко, ха!

— Можно узнать, Александр, а что это за девушка? — поинтересовался я, и назвал по ошибке имя другой актрисы, поскольку достаточно недавно стал посещать театр регулярно и многих не знал, а что касается женского состава, то даже путался, честно говоря.

— Где?

— А вот там, — кивнул я.

— Это Катя.

Эпизод второй. Март 2008 года. Я пришел на кастинг. Если не ошибаюсь, в НЭТе шел набор. Принес резюме, художественные фото. Я ни на что не надеялся. Честно. Я о себе все уже знал давно. Но решил, почему бы не попытать счастья. По крайней мере, всё, что мне скажут, мне может быть полезным. Принимал у себя в гримерке опять же — Таза. Сразу скажу что «экзамен на актера» ему я не сдал. Но именно эта встреча запомнилась почему-то особенно. День был одним из первых по-настоящему весенних, еще холодный, но уже радостный. Я стоял в пальто возле театра, у служебного входа, курил сигарету и повторял текст «своей роли». Я выбрал себе Марка Твена. Про полицейский участок.

Внутри еще двое желающих стать актерами ждали, когда их пригласят.

Парень и девушка. Младше меня. Мы разговорились. То, с чем они пришли,

мне не понравилось. Я им сказал, что у меня монолог.

Подошел один из студентов и проводил нас к двери экзаменатора. Мы ждали в коридоре на креслах когда позовут.

Я пошел первым.

Александр Николаевич сидел перед зеркалом, у окна. Я ему передал резюме, фото. Он вдумчиво прочитал бумагу, произнося вслух: «ага», «угу», «понятно», «так».

Переспросил фамилию.

— Ну что будешь рассказывать?

— Марк Твен. В полицейском участке.

— Начинай.

Я подошел к вешалке, усыпанной одеждой, заметив также на полу большое количество обуви, облокотился рукой о тумбу и начал. Когда я рассказывал, Александр Николаевич меня внимательно слушал, кивал головой.

Довольно скоро экзаменатор меня остановил: «Стоп, стоп. Хорошо.

Теперь, ну-ка, повтори «Ц».

Я повторил.

— Теперь «Ш».

— «Ш».

— Продолжай.

Не успел я продолжить, как тут же услышал:

— Стоп. «Ц» и «Ш» не пойдет.

Я сказал:

— Кстати у меня еще с «эр» проблемы.

— Так, а почему? И что ничего не предпринимали, чтобы справить?

— Занимался в детстве… прикус тоже неправильный…

Тут постучали в дверь. Вошел один из студентов что-то спросить. Таза попросил его что-то сделать и купить сигарет. Я заметил на зеркале пустую пачку красного «Винстона». Мой экзаменатор, убедившись, что в ней нет содержимого, отбросил пачку в сторону.

— Теперь спой что-нибудь? — сказал Александр Николаевич.

Я ухмыльнулся: «Что спеть-то?»

— Ну что угодно…

Тут он что-то басом затянул сам. Мне понравилось. «Прям как в спектакле, в Чуме…», — решил я.

— Ну, давай.

Я вспомнил «Голубку», которую сочинил Андрюха Лотар, и запел, поскольку я считал, что она у меня как раз лучше всего получается.

Таза меня и здесь тоже остановил:

— Стоп. Не правильно. Давай грудью пой. Из себя. Выдыхай.

И подошел ко мне вплотную, обнял одной рукой, а другой стал давить на корпус, и показывать как правильно, водя ладонью:

— Так, пой снова.

Я запел.

— Вот, диафрагма работает… Стоп. Неправильно. Потом не совсем в такт…

Я понял, что петь я тоже не умею.

Положил руки мне на плечи, стоя напротив меня, сказал: «Фактурный»,

и добавил: «Открой рот».

Как стоматолог внимательно осмотрел рот, одной рукой сжав мне челюсть, а также оценил мой неправильный прикус:

— Меняй. Исправляй. Сейчас можно что угодно сделать. Можно лицо, можно, — он сделал паузу и улыбнулся, глаза загорелись, — сиськи, — и он сделал движение, как будто поднимал невидимые гири.


Потом сел на стул возле зеркала, и продолжил: «Для профессионального театра не годится, понимаешь… Все есть у вас — внешние данные отличные, голос громкий, харизма, фактурность…Но — это всё остальное, надо менять.

Тогда посмотрим. Приходи».

— У меня есть шанс? — спросил я.

— Ну конечно.

Честно скажу, немного расстроился. Было дело. Стоя в захламленной гримерке, возле вешалки, я маленько скис, но не подал виду. Хотя сейчас думаю, Александр Николаевич это заметил.

Мы пожали друг другу руки.

— Приятно было пообщаться, — сказал Александр Николаевич. Наше

рукопожатие было долгим.

Я попрощался, вышел. Таза вышел за мной.

— Я провожу.

— Да я сам, — попытался весело ответить.

На лестнице он снова жал мне руку, и сказал, чтобы я не отчаивался на этом, и что приятно иметь дело с умным и понимающим человеком. Он повторил это несколько раз.

Больше лично общаться нам, к сожалению не доводилось.


АРАЛКУМ


…И еще всегда висела отдельным виноградным куском фруктовая Средняя Азия. С детства в Малый Атлас СССР упирался взгляд и изучал этот регион, помимо всех остальных. Казахстан, Туркмения, Таджикистан, Узбекистан, Киргизия. Каспийское, Аральское море. Вот за Арал всегда цеплялся взгляд. Не знаю почему. Раньше я этого не мог объяснить, но поскольку с годами уверовал в метафизическое, и не безосновательно, надо сказать, то сейчас могу сказать, что я подобрал объяснение. Всегда, увлекаясь историей и археологией, я искал, искал, и хотел объяснить себе всю эстетику тех мест, к которым тянет. Все время меня несло, и я срывался и куда-то ехал.

Будучи студентом, я прекрасно разъяснял азиатскую культуру. А тут еще подоспевали новости: нашли погребения на дне Арала; море-озеро высыхает. Я уж задумался, а не та ли цивилизация, которая исчезла, меня зовет? А поскольку я верю в теорию о создании (появлении) новой цивилизации (или возвращении некой старой) то все встало на свои места. Я не мог ошибаться. Слишком много предзнаменований и некоторых фактов на основе современных исследований.

Интернет пестрел фотками из космоса районов Средней Азии, и, прежде всего Арала; и дискуссиями о развитии азиатской культуры, о новых и старых находках, и их сопоставлении. Я принимал все это во внимание, но главное — людьми движут страсти. И мною тоже.

Источники: журналы и газеты еще сорокалетней и пятидесятилетней давности говорили об улове рыбы в акватории Арала, карты еще очень жирно показывали очертания моря. Где-то шумел Муйнак и Аральск. И Советский Союз таким казался родным и непобедимым. Ведь Арал — это та же неотъемлемая часть, что и Родина-Мать у нас на кургане. Это когда географический объект сначала становится историческим, а затем переходит в разряд семиотического толкования.

И вот он ушел Советский Союз вместе с морем. Нам предстало уже увидеть обломки цветущей империи.

Июнь 2009 года. Миша объяснял долго, что при условии нормальной дороги «долетим» за 30 часов. Практически так и вышло. Азия изначально предстала пустынной и неухоженной. Степь радовала, потому как я сам человек степной. Так что было интересно. Надо отметить, что степной пейзаж отчасти менялся волго-ахтубинской поймой и возвращался обратно в степь. Здесь мы бывали часто, поэтому ждали предстоящие длительные степные километры Казахстана. Останавливались в основном подальше от крупных поселений, чтобы иметь поменьше случайных разговоров с назойливыми казахскими «полисменами». Как пролетели Гурьев, я не заметил, так как шли в объезд, единственное, что покоробила табличка «Атырау». Стоило нам русским сдать последние рубежи в 1991 году, как они сразу же переименовались. Но решил не задевать старую больную тему. Хотя, все-таки задеть пришлось, и мы несколько последующих часов спорили о нашем прошлом. Гурьев, с нынешним исковерканным на казахский манер «Атырау» остался позади, лишь слегка был виден вечерний свет города.

Собственно море. От поселка Саксаульский дорога на Акеспе. Еще около 60 км. Чуть менее. Убедился, что всегда буквально понимал до сегодняшнего момента карты и схемы. Арал даже на горизонте, что называется, не висел, хотя, судя по картам, должно было быть обратное. Зато замечательно чувствовалась пыль уже на протяжении достаточного количества пройденного пути. Не знаю, та ли это самая пыль с моря, с минералами и пестицидами?

Пустынная дорога, карта устарела, море высохло, и мы не успели — вот такие чувства держались в голове.

Началась грязь, из машины пришлось выйти. Пешком шли к воде. Ну вот, где-то здесь так называемый Малый Арал должен быть. Далеко не прошли. Начиналось болото. Но вдали уже виднелась синяя, а точнее темная гладь. Море ли эта гладь? Или такое же болото, но побольше? Там, где я стою, когда-то было море, и дальше от меня тоже было море… Остается только побежать за ним, и попросить вернуться.

Главное, что побывал. Под ногами вязкость.


ВРЕМЯ ПРОШЛО


Я вот что заметил: очень быстро прошли последние пять лет. Я считаю здесь в данном случае с конца 2007-го года, с декабря месяца. В конце означенного года я пришел на спектакль «Похищение любви». Естественно, я не знал, что это будет знаковым моментом для меня. Нет, не сам спектакль, а вообще, сам отсчет времени с конца этого года. Начался отсчет новых времен, которые, увы, уже на тот момент, когда я это пишу, превратились во времена былого.

За этот период я встретил и расстался с несколькими женщинами, потерял дядьку, авантюриста и приколиста, умер отличный актер театра, Александр Николаевич Таза.

Я, невольно тоже влился в историю театра, в его жизнь, незаметно сам для себя. Я был очевидцем отличного курса девчонок, которые учились все эти годы: менялись, жили, исчезали. Я как-то написал об этом текст под названьем: «Джульетты моей эпохи», написал, и, текст тот стал для меня роковым, — тут же ко мне пришла в жизнь та, о которой мне снились вдруг тревожные, несбыточные, казалось бы, сны.

Я успел ее полюбить за эти годы. А моей она стала только в конце своей здешней «карьеры», совсем не надолго. Но, стала.

Интересно же вышло: она ушла от одного (чего я не знал изначально), ушла ко мне (как выяснилось), для того, чтобы через два почти года вернуться назад к нему же. Я, признаться, этому рад, потому что какой-то я случайный весь в этой истории; но и без меня, так сложилось, нельзя было, видимо обойтись — зачем-то и я был нужен в этой истории.

Я успел сделать немало глупостей позже: понаписать злых вещей — и так, — для себя, — и ей. Неоднократно. Но не от чистой злобы, а от своего скорее бессилия, несправедливости, хотя, конечно отдавал себе отчет в том, что здесь, в этой истории, никакой речи о несправедливости идти просто не может, так как эту самую несправедливость видел лишь я сам, и была она для меня лишь только.

Я был готов обвинять и в бесчестности, и в том, что за этой «красивой оберткой конфеты», как я говорил, — ничего не кроется. Все это не так. Все это глупость, конечно. Мне нужно было это время.

Она, безусловно, интересный человек. Отпечаток профессии только и мировидения здесь, — но если я не был готов видеть и принять это — то это моя вина скорее.

В любом случае, это было лучшее, одно из лучших, время. И теперь мне остается спорить с собой только на все эти темы.

Даже в периоды злости, я вспоминал все равно хорошее. Да, и еще я себя успокаиваю тем, что у поэта, человека, по крайней мере, выбравшего себе такой, в частности, путь, должно было быть в жизни нечто подобное, острое, да и не одно за жизнь.

Теперь уже умудрено я сижу и спокойно рассуждаю о периоде между концом 2007 года и уже, почти, что концом 2012 года. Пятилетие это подходит к концу. Я мыслю, вспоминаю… Есть что вспомнить, и над чем поразмышлять. Я стал умнее. У меня много кто был. Скажу даже спасибо вам всем.


И все-таки, нет, в конце того декабря, 2007-го года, я впервые был на спектакле «№ 13», с которого пришлось уйти после первого акта, но не потому, что мне не понравилось, а потому, что меня, на Семи Ветрах ждала Юлька. В снегах наших дворов. Мы пошли гулять. Ни к чему эта встреча не привела. Собственно, как и ряд предыдущих разрозненных встреч. За эти послешкольные годы мы периодами возобновляли вдруг наше короткое общение, но никогда оно не приводило, ни к каким результатам. Совершенно.

Да, хотели увидеться. Виделись. Гуляли. Шли в кафе. Что это было? Сейчас полагаю (да и тогда полагал) это было остатками смеси чувств, по большей части состоящих из ностальгии по забытому, утраченному, так и не свершившемуся нашему возможному союзу.

Потом она окончательно пропадет. И мы больше не пообщаемся, и не попытаемся (в который раз!) что-то сделать. Снова безрезультатно, конечно. И хорошо, что так. Пусть так и будет.

Относительно недавно, я слышал, что она вышла замуж за человека, которого, с горя по мне, сильно полюбила. Еще давно. Но, оказалось серьезно и надолго.

В любом случае я написал о тебе, хотя и не длинно. Привет тебе, Юлька.

Всю зиму 2007-го и 2008-го года я провел, чуть ли не в одиночестве, в плане наличия у меня женщины. Также прошла весна и почти все лето. Я продолжал учиться в университете, занимался спортом, самообразованием, часто сидел дома, но также и часто ходил в театр. Один. Или с дядькой.

Но вернемся к событиям предшествующим. Расскажу про другую девушку, тоже по имени, как ни странно, Оля.

Я ехал в троллейбусе. Осень 2006 года. Я сел на второй остановке от моей. Там-то она и ехала. Тоже, как позже выяснилось с «моей», с нашей с ней остановки.

— Привет.

— Привет.

Легко заговорили мы.

— Куда? — я спросил.

Не помню, что она ответила, но я ответил, что еду к другу на Тракторный. Пить водку.

Мы рассмеялись.

Это уже потом мы выяснили, что учимся в одном универе, что учились в одной школе не столь уж давно.

Я учился на четвертом курсе, она — на первом. На иностранных языках. Я — на истории.

Виделись мы — то часто, то почему-то редко. Она встречалась с парнем, и не скрывала этого. Сама сказала мне. По телефону, (когда он звонил) она, кажется, обращалась к нему: «Денис».

Я, как умный человек уже, (или, как минимум не глупый в таких ситуациях) говорил, что да, — понимаю. Я относился к этому спокойно. Поскольку сам имел еще отношения, пусть и едва теплые, чуть ли не никакие. Поэтому, даже хорошо, что она появилась.

Что мы делали? Да ничего. Встречаться мы так и не стали.

«У тебя же есть девушка, а у меня — парень», — вот на этом наши разговоры, как и у многих других, останавливались.

Мы балансировали на грани, ходили по краю, по тому самому, когда встречаться нельзя, но очень хочется обоим.

Конечно, мы виделись, гуляли. Ходили вместе в кафе. Она всё слушала группу «Ночные снайперы», и меня заставляла слушать.

Помню, мы сидели во дворе на качелях: у нее в ухе один провод-наушник, и у меня. Плеер — у нее в руках. Она болтает ногами. Мы качаемся. Стоит на редкость теплая осень. Долгая осень.

Жила она рядом, в соседнем доме, с родителями.

Но, потом ее период влюбленности и интереса ко мне закономерно прошел. И она сначала отдалилась, а позже, — и вовсе перестала давать о себе знать. Я не настаивал.

Она тоже пробовала что-то писать. Иногда показывая мне, и спрашивая: «Ну, как?». Я честно отвечал, что слишком много «трэша» и «розовых соплей». Но не везде. Да, для девушки, увлекающейся декадансом в целом это нормально, — считал я.

Так, она, не задолго до того, как нам перестать общаться, подарила мне листок формата А4, стандартный, со стихотворением. Стихотворение адресовано мне. Приведу его полностью:


Сегодня осень, а значит по моде: раздеться

Все скинуть с себя, как дерево желтые листья

Сегодня, Вы знаете, чаем уже не согреться,

Сегодня теплее писать такие вот письма.

Я так бы хотела взять краски и тонкую кисть,

Но жаль, у мен с ней все как бы не очень-то,

А если могла, то я рисовала бы жизнь:

В ней Вас, небо, море, и изредка прочерки.

А если могла, то я танцевала бы вальс…

На крышах с котами, от которых несет табаком,

И мы бы кружились, не помня уже ни о ком.

Но Вы же историк, Вам не зачем все эти «если бы»

А впрочем кому-то наверно нужны и они?

Считайте письмо мое просто добрым приветствием,

Может Вам станет теплей от него в такие вот дни.


Авторская пунктуация и «все прочее» в стихотворении сохранено. Я ничего не исправил, публикуя, ни одной запятой. Про смысл и построение стиха, тоже говорить не буду. Этого не нужно делать. Скажу лишь, что стихотворение наивно, трогательно. Оно доброе. Оно — мне.

Листок этот у меня до сих пор лежит в моих старых записях, среди моих талмудов.

Как-то, я узнал, что она вышла замуж еще на пятом курсе, за какого америкоса, пожилого, жирного, некрасивого и богатого. И сейчас живет в США. Узнал, что она недавно вроде бы приезжала с ним. Своего парня она давно бросила. Ну, а со мной просто перестала общаться.

Летом 2007-го года она побывала в Англии, и приехала полная ощущений. Мы встретились здесь же, на районе. Гуляли.

Затем — Америка, США, — заветная мечта всех «инязовцев». Это такой определенный сорт женщин я вывел. Для них цель — выучить язык, потом грабительская и подлейшая программа «Старт Трэвел», и еще там какая-то есть программа, — и США.

Ничего так себе девочки — ни принципов, ни моральных устоев.

А начиналось как всегда все с романтикой.


Дядька мой, двоюродный брат моей матери, был фигурой, скажем так, неоднозначной. Он мне сразу понравился. Ну, хотя бы потому, что он из родственников не нравился никому, а мне не нравились родственники мои в своем большинстве. Не нравятся и сейчас, по правде. Почему? А потому что они жлобы, мещане, «средние люди», — не буду и не хочу углубляться, — я думаю, понятно, что я имею в виду, так? Но, — не все они такие до единого, конечно, — справедливости ради, замечу.

Мне говорили взрослые, как сейчас помню: «Леня, не кривляйся, когда тебя фотографируют!», «Леня, не говорю эти глупости!», «Леня, прекрати так себя вести!», «Леня, зачем ты это сказал!», и так далее по списку.

А он не говорил. Он говорил: значит, ребенку так нравится. Мы еще перемигнулись на общем застолье, — он, «полоумный» дядька, и я — ребенок. Я сидел с братьями на диване, на старой квартире моих теток — мы пили «Спрайт», дядька мой, напротив, — булькал стопками. Он сидел в малиновой рубашке и цветастом галстуке. Надухаренный.

С ним мы, как ни странно, до 2007 года не пересекались почти что. Ну, было там, в детстве, когда мне было мало лет, как вот, взять, к примеру, выше описанный случай с застольем. Но, скорее редко мы виделись. Виделись в основном на сборищах родственников, а у родственников это в основном либо чьи-то юбилеи, либо, как правило — похороны. Вот тогда-то все они и могут собраться, посетовав, между делом, что так редко видятся, и что уж в следующий раз надо всем-всем обязательно собраться «нормально». Но, к сожалению, все эти слова ложь и пиздеж. Проверено неоднократно. Сам слышал. Много раз.

Так вот, дядька мой, Дмитрий Никодимович Титов был фигурой неоднозначной. В чем это проявлялось? Ну, например, он был стопроцентным авантюристом и приколистом по жизни.

Работал на заводе, на Тракторном, во времена Союза. Потом в начале девяностых занялся собственным бизнесом, — судьба его бросала то туда — то сюда. Прогорал. Где-то брал еще средства, — прогорал снова. Брался всегда, Бог знает, за какие проекты. Шел в политику, — баллотировался вроде, в горсовет по Тракторозаводскому району. Безуспешно, естественно. В середине девяностых уже это было.

Ездил на передачу к Малахову на первый канал. По дачному вопросу. (Он председательствовал в одном из кооперативов).

Три раза был женат официально, — если не ошибаюсь. Может — больше. Во всяком случае, последний раз был разом четвертым. Имел двух взрослых теток-дочерей, и сына, от позднего брака. Ни с кем не жил долго никогда. Не уживался. Не сиделось ему на месте. Родственникам моим врал, легко их дурил и обманывал, по-крупному, и так, — по пустякам. На него злились, ненавидели. А я с этого угорал, и относился к нему хорошо. Как минимум, — точно неплохо.

Тетя моя, бросала трубку, когда он ей пьяный звонил. А потом стала бросать трубку вообще всегда, когда он ей звонил. Даже если трезвый. Сама его начинала материть.

Никодимыч пил. Кодировался сто раз. Потом начинал все по-новому. Его хватало по-разному, на какое-то количество времени. Он сжигал себе ноги в камине каком-то, падал откуда-то с высоты. Занимал деньги, на непонятно какое очередное «грандиозное» дело, которое он «наконец-то придумал, и теперь точно воплотит в жизнь». Скрывался. Занимал снова. Для справедливости, стоит сказать, что иногда у него все же что-то выходило. Так как худо-бедно, но он всегда был при деньгах, при машине, в хорошем дорогом костюме, с очередной женой-любовницей в одном флаконе. Носил очки, был внешне интеллигентен, но при этом матерился как черт. Ханыга во дворянстве, одним словом. Отщепенец от всех и всего.

Жил с матерью, у нее, когда его жены его вышибали, не выдерживая его бреда и жизненного авантюризма. Дочери от него отказались, хотя, заметим, что он для них все же немало сделал. Бывшие жены — тем более, знать его не хотели. Хотя, все время звонили в последствии, и просили о помощи, в той или иной ситуации. Он помогал.

В молодости служил на Сахалине. Три с половиной года. Умудрялся три раза приехать в отпуск. Два из них — по причине удачной симуляции. Официальная версия: практически отказала ходить нога!

Дедушка и бабушка мои, к нему, кстати, нормально относились, потому что были людьми глубокими и понимающими, — и видели все лучше других. Хотели видеть, и видели хорошее в людях.

— Дядь Борь, — говорил ему, — так часто Никодимыч мне начинал что-то рассказывать про моего деда.

Мы стояли в антракте и курили. Я пил «Балтику № 3», а он — «Безалкогольное», так как находился в завязке на тот момент. Шла зима 2007–2008 года. Мы ходили в театр.

Началось все так: он, будучи, директором дачного кооператива знакомится с актерами НЭТ на рыбалке, через знакомых. Те, в свою очередь, попросили некоторым из них организовать досуг. Он организовал, познакомился лично. Так и пошло дело. Человеком он был очень коммуникабельным.

Как-то, он позвонил зимним вечером моей матери, сказав, помимо всего, — что возьмет меня в театр, — у него есть пригласительные. Я пошел. Мы пошли сначала с братом, на «№ 13»; потом с Никодимычем, как раз на «Похищение любви». И стали ходить часто. По пригласительным. Ему их выписывали. Мы садились на приставные боковые места. Я — впереди, он — сзади.

— Теперь это наши места здесь на много лет, племянник, — говорил он; комментировал ход спектакля, говорил мне тихо — кто есть кто на сцене, разбавляя всю свою речь приколами. Я смеялся.

Аплодировал дядька, стоя и громко.

Выходил из такси. Мы встречались за двадцать-пятнадцать минут до начала. В кожаном длинном плаще, шляпе — он выглядел как пожилой сбежавший эсэсовец, но, сбежавший не в Латинскую Америку, а в Россию. Веселое было время с ним. Шла зима, начало 2008-го года. Жить ему оставалось четыре с небольшим года. В пятьдесят с лишним, он покинет этот мир. Случится это на майские праздники 2012-го года. Я не пошел на похороны.


Зима 2010–2011 года встретила меня готовившимся расставанием со Светланой. Я ждал этого. Это должно было случиться. Может, должно было, еще случится ранее, поэтому особой неожиданностью это нельзя назвать. Хотя, чисто по-человечески, я, как и все люди переживал. Но не сильно, признаюсь. Скорее хотел вернуть отношения по инерции, потому, что так вроде и положено поступать цивильным людям. А потом, два с небольшим года отношений, все же, согласитесь — это не совсем — «просто так».

Работать мне было негде. Готовиться к предзащите диссертации надо было (Да-да, я писал диссертацию!) И меня взял к себе подмастерьем Федор.

После долгих уродских «праздников» новогодних мы поехали смотреть с ним объект в поселок Аэропорт. Нам надлежало провести электрику в детсаду. А точнее, в одном его крыле.

Электриком я до этого не работал. И ничего не понимал в ней, в электрике. Сейчас стал понимать чуточку лучше — но это так, — капля в море все мои знания. С физикой я не дружил в школе, как и со всеми другими точными науками.

Федя работает на «Водоканале», и помимо этого шабашит электриком, а иногда и отделочником может.

С нами работала как раз бригада отделочников.

— Никогда не приходилось вместе с отделочниками одновременно работать, — сказал им Федор в первый наш приезд. — Обычно сначала мы, электрики, — затем — вы.

Те ничего не ответили. Только отделочник Саша, человек со страшным лицом маньяка-изувера осклабил свои ржавые зубы. Он потом долго любил рассказывать, как убивается всякой дрянью, а не бухлом.

Работа у нас шла нормально. Я перфоратором делал штробы и прочие отверстия, Федя — клал проводку, вязал концы проводом и все прочее. Проходились замазкой по стенам и потолкам, — получалось как надо.


Теперь зимний рабочий день у нас начинался так: рано утром, часу в седьмом, вне зависимости от степени тяжести состояния своего, мне звонил Федя, будил меня. Хотя, я вставал сам всегда. Мы встречались в восемь или полдевятого на остановке маршрута «6к». У Феди в руках были баночные «коктейли».

К обеду он приходил в себя, выпивая полторы бутылки «джин энд тоника» или три-четыре банки коктейля. Я ходил за коктейлями в магазин, — это тоже входило в мои «обязанности» помощника.

Вечером мы заканчивали, часу в седьмом шли на маршрутку обратно. Заезжали иногда ко мне, умывались, обедали, а затем, прихватив безработного на тот момент Мишку-маленького, ехали гулять. Со всеми вытекающими последствиями, естественно. А утром опять — морозная остановка, наши спортивные сумки с инструментом, коктейли в руках Феди.

Я не похмелялся. Не умею я этого делать и не люблю. Я могу пить для угара вечер, ну может еще полночи, — потом мне делается неинтересно пить, и я теряю интерес.

Какой-то день мы приехали сразу в родные пенаты, и пошли к Мишке.

Встали у него на этаже в мусоропроводе. Он взял ключ, и мы разместились на столе, заваленном отрезками досок. Здесь кто-то из соседей, видимо, сделал себе мастерскую.

Долго мы не простояли, — мама Мишки пришла нас выгонять. Мы ушли на улицу, уже «хорошие».

Вышел мишкин папа через какое-то время за ним. С книгой в руках. Федор потом долго говорил: «Какой у тебя папа интеллигентный человек, Мишка».

А мишкина мама потом говорила моей, встретив ее на улице: «Там с ними этот ходит, — такой толстый. Он их спивает».


Ходить и бухать с женщиной — дело бесполезное. Изначально проигрышное. Поскольку денег это съест много, а толку будет мало. Тебе нравится пить пиво, и ей нравится. Отношения это не укрепит, скорее, развалит, или даже не создаст. Не дойдет до них. Я это знал, давно догадывался, проверял. Но, зимой 2011-го года я поперся в известное всем кафе, с одной брехливой до дикости девушкой. То, что она брехливая — я узнаю чуть позже.

Я ни на что не претендовал; скажу более — она мне даже не нравилась особенно. Просто я был одинок в плане того, что у меня отсутствовала женщина. И мне нужна была любая. Вот, — любая и нашлась на мою голову. Звали ее Наташа. Была она, не смотря на свой маленький возраст, 18 лет, пропита и прокурена довольно-таки уже прилично. Мне было в принципе все равно. Мы весело проводили время, — чуть ли не каждый вечер ходили в кафе, болтали, пили пиво. Пива она могла выпить больше чем я. Хотя, как известно, я его тоже выпиваю за вечер не мало.

Я, признаться, хотел ее трахнуть — и все. Что она, видимо, вполне понимала, и позволяла себя целовать, трогать — но не больше. Сама же в это время выцыганивала из меня деньги; отдавал я ей их на развлечения, естественно, добровольно. Она это быстро просекла. Отметим, для справедливости, что не так уж я и тратился, — в основном на то же пиво, кафе, какие-то всякие женские фишки, типа, там, заколку она красивую захотела, а мама денег не дает. Ну, я и покупал.

После того, как она трижды продинамила ко мне приехать, — я насторожился. То она не может, то забыла, то еще там что-то придумывала. Она так открыто врала, что в одну из первых наших встреч, сказала зачем-то, что ей двадцать лет. Потом когда я узнал что восемнадцать, — она же сказала сама, очевидно, забыв про предыдущую брехню свою, — то Наташа сообщила мне что «она боялась признаться». Глупо? Еще как!

В целом, слава богу, мы перестали общаться уже в начале марта. У нас так ничего и не вышло. И хорошо. Потом, я узнал, что она вышла замуж и тут же развелась; поступила в университет, и ее тут же отчислили. У меня есть свои догадки на этот счет. Правду надо говорить людям, Наташа, хоть иногда. Все время на чистой брехне не проживешь.


Так, в начале марта я остался снова без какого-либо женского внимания. Но главное, я уже хотел секса, наконец; поскольку за эти годы, я, извините, привык к тому, что у меня всегда была девочка, и секс для меня был нормой жизни — а не развлечением. Хочется мне — то, будь добра, как говорится.

Развлечением секс является у тех мужей, которым женщина делает одолжение в виде секса: «Ну, ладно, ну так и быть» — так нехотя и медленно они произносят им. Это делается для того, чтобы тот понимал, что не только она зависит от него, но и он от нее. И после секса, всегда можно начать качать свои «семейные права».

Как-то, не столь давно, когда Жорика спросили, делает ли его жена, ему минет, то он ответил — «Нет, не делает». — «А почему?» — «По религиозным соображениям», — ответил Георгий. — Мы все засмеялись. А Андрей сказал ему: «Не из за религиозных соображений, Жора, а потому что она у тебя хитрожопая тварь!». И так и есть. Все согласились. Уже потом, я сказал Жорику, что отправлю Андрея Л. к его жене, красивого и жилистого, и ему, как любовнику, она будет делать минет, и все остальное, чего тебе не делает, пока ты будешь на работе, в своей фирме зарабатывать барыши, и откладывать их на новую поезду в Грецию. Жора засмеялся, но отчасти, поверил. Мы же можем. А жена его молодая не будет против спортивного Андрея в виде любовника. Андрей в отличие от Жорика, пусть деньги имеет маленькие, зато он хорош. А Жорик — маленький и полненький мужичок уже, хотя ему нет и тридцати еще. Так то.

Вообще, многие люди, я заметил, сразу превращаются в мужичков, минуя этап зрелости, — сразу в пожилые идут. То есть, эти люди из мальчиков-подростков сразу превращаются в мужичков. Вот Жора как раз такой. Еще Мишка-маленький тоже.

Они впиваются в работу, а работа впивается в них — вот они и сидят малоподвижные в своих кабинетах и «делают дела», круглея и полнея. Между прочим, Мишка-маленький когда-то вместе со мной занимался на стадионе, и обладал очень атлетичной внешностью, честное слово. Сейчас, правда, от этой внешности ничего не осталось.


И тут я решил воспользоваться старым методом. Взял и познакомился в троллейбусе.

Ну, я как обычно поздно возвращался домой из центра, в родной «пятнашачке». Откуда я ехал, — я сейчас не скажу точно. Но точно — выпивши. Я прилично замерз. Сидел у окна слева. Напротив сидела девушка в длинной юбке и куртке, в черных чулках. Рот ярко намалеван. На них-то я и клюнул, на эти чулки и юбку. И на яркий рот.

В троллейбусе было немноголюдно. Я решил, что можно действовать. Сейчас познакомлюсь. Или нет — не буду знакомиться, — пустое это все. Ты же проходил не раз. Зачем все это тебе надо? Ты же знаешь наперед на десять шагов — что и как будет. И будет ли вообще. — Так я и ехал, между прочим, засматриваясь на нее. Она тоже меня заметила. Вот мы проехали много остановок, и уже приближались к моей. На моей она и вышла, — я следом. Выходя, тут же выдал: «Откуда так поздно едете?» — «От подружки. Привет» — «Привет». — «Ну да, от подружки, — думаю, — так я и поверил, — помада у тебя смазана…»

И снова завязался глупый диалог. Пересказывать то, как я знакомился тем поздним мартовским вечером, — я не вижу смысла. Вы так же знакомились, читатель, много раз, — я уверен.

Я стоял возле ее подъезда, с ней, — нес всякую ничего не значащую лабуду; курил, сплевывал в серый сугроб.

Звали ее Инна. Жила она в соседнем доме, снимала квартиру. Училась в «меде», как она сказала. Вот только не помню на каком «факе». Да и надо мне это помнить? Не надо, конечно.

В общем, мы договорились встретиться на следующий день. Следующий день был предпраздничный, значит, это было седьмое марта. Мы встретились, долго гуляли, поехали в центр, заходили в какое-то кафе. Я все понял — Инна была, может чуть лучше Наташи. Может, пила только меньше. Но в плане брехни, ей не уступала. Тоже врала, путалась в своей брехне. Я тактично поддакивал. Где-то молчал. В конце концов, — у меня другая цель, — не воспитанием ее заниматься и не моральным обликом, — а моя цель — это найти секс, которого у меня относительно уже давно не было.

В волосах она носила цветок. Первый признак дуры. Но ничего, я на это не обращал внимания. Лицо у нее было смазливенькое такое. Роста невысокого, — все нормально. Но, как же мне было с ней тяжело найти общие точки соприкосновения в общении! Инна не увлекалась и не интересовалась, по-моему, ничем! Совершенно!

Восьмого марта, на международный женский день, я пошел к ней на свидание как долбоеб, как тот, кого я так не люблю, и сам лично всегда ругаю: с цветочком, весь такой приличный даже.

Я шел и ругал себя. Но деваться мне было некуда — придется поиграть, да, в «приличного юношу средней руки».

Прождав ее около часа, она вышла. Мы пошли гулять. Погуляли так же, как и в предыдущий раз. Так продолжалось несколько дней.

Что у нее творилось в голове, — я решительно не понимал. Она противоречила сама себе во всем. Несла чушь, и хотела, чтоб я слушал. Я слушал, так как я почувствовал еще в конце января, что начал отвыкать от женщин, и она мне была нужна прежде как женщина. Прежде всего. Пусть глупая, но женщина.

По пять раз на день, она могла звонить, и говорить мне, что не хочет видеться, и тут же говорить, как соскучилась. О себе она наговорила столько, что я понял, — это уже какое-то издевательство надо мной — не иначе. При чем она чувствует себя совершенно комфортно при этом, так как ей море по колено во всех отношениях. «Дура сельская! — ругался я про себя».

Инна приходила ко мне пару раз. Сиськи у нее оказались крупными, но словно вата намокшая, — это меня окончательно расстроило.

Секса у нас не вышло. Она начинала строить порядочную из себя. Так и уходила, потусовавшись у меня, и поболтав на разные «массовые» темы. Иногда я провожал. К себя она меня не звала. В итоге мне надоела эта круговерть, и я перестал с ней общаться. Мы виделись еще несколько раз, позже, спустя месяц-два. Даже общались. Но я строго для себя решил: что с такой мне точно не по пути. Я для нее тоже был «слишком» не того типа человек.

В конце марта на моем небосклоне сверкнула другая дама. Тоже совсем ненадолго. «Случайно пролетала мимо», — как я потом сказал кому-то, по-доброму улыбаясь.


Если мне не изменяет память, то двадцатого марта 2011 года было открытие фотостудии «Пинкфиш», туда-то я был и приглашен мадам Шарго и дражайшим другом Ваньшей.

Накануне я с товарищами неплохо очень погужбанил, и отправился на открытие в полупохмельно-одичавшем состоянии. Что было, кстати, к месту.

На открытии собралась разномастная публика, преимущественно состоявшая из городских богемных завсегдатаев «всех мероприятий вместе взятых» — от концерта любой группы, до после полуночного загула.

Было неплохо. Играли барабанщики, организаторы давали пить шампанское, мадам Шарго угощала всех желающих всякой выпечкой собственного приготовления, в поглощении коей, отличился, товарищ Рус.

На веревках висели фотографии известных и не очень волгоградских фотографов. Но, я был далек от этой темы. Далек и сейчас.

Что самое главное — там была она. Та, с которой мы провстречаемся какое-то очень непродолжительное время, но время, наполненное особой атмосферой интереса во всех планах. Главное, что, встречаясь, мы друг друга поняли. Она была мягкая, спокойная, от нее искрилось тепло Востока, восточной женщины, поскольку это начало в ней преобладало, учитывая, что она родилась, как мне сказала, в одной из столиц Средней Азии. Везет мне на Азию, — так, одна у меня тоже была из Азии, а именно — родом из Душанбе. Тянет ко мне женщин с азиатским прошлым.

Нашел свои старые записи за тот период, за март-апрель 2011 года. Вот что я писал: «Открытие фотостудии. Пригласили и меня. Пошел. Был очень рад видеть сегодня Ваню. Он как всегда в кедах, рубашке, как американский панк. Я сказал ему сегодня, что мы в этой среде с ним, два панка оставшихся. Посмеялись. Понравилась Алина. А может, это моя тупая влюбчивость дала о себе знать? С первой половины января дурею хожу.

Про Руслана сегодня говорил всем, что он — депутат. Многие верили. После нескольких фужеров шампанского, Руслан стал важничать, и уже сам стал верить, что он и есть депутат чего-то там.

Мишка выиграл бесплатную фотосессию в викторине, устроенной мадам Шарго. Зная Мишку, она ему не очень-то нужна эта фотосессия. А вот кому действительно была бы нужна — тот не выиграл».

Алина была в интересном платье. Мы почти не общались там, на открытии студии. Я сказал ей какой-то комплимент. Она оценила. Я спросил в конце вечера телефон, и дня через два мы встретились. Пошли в отличное заведение «Лё Балкон», пили вино, она курила кальян. Я читал ей стихи. Она внимательно их слушала. Приятная атмосфера. От моей избранницы как-то очень приятно так захватывающе пахло, — не раз замечал я. Я даже сказал ей об этом, — она смеялась, обнажая свои пребелые зубы.

Ходили еще куда-то в тот вечер. Потом провожал ее до дома. Жила она в стеклянном банке, на площади Чекистов. Какой-то раз, довелось к ней зайти.

Общаться нам было всегда о чем. Нам было интересно. Но, я почти сразу почувствовал, что сближаться она не хочет, она не хочет серьезных отношений со мной, о чем, впрочем, говорила. Часто у нее не было времени на меня. Была ли она всерьез занята, или нет, — не важно. Говорила, что работает, пишет курсовую, в написании которой и я ей помогал…

Но, в те дни, которые мы проводили вместе, наступала гармония духа, если хотите.

Мы ходили с ней хоронить в пойму Царицы, в овраг, ее улитку, которую звали Радуга. Она умерла, и мы пошли ее закапывать. Я почему-то помню тот день.

Еще через какое-то время, правда, я привык, что серьезных отношений не выйдет, к сожалению, и я стал жить спокойно вновь, в душе позлившись и пороптав на судьбу. Судьба моя, все услышала, и чтобы я не прибеднялся, и не делался несчастным, преподнесла мне другой щедрый подарок, взамен этого.

Конечно, будь я настойчивее, может я добился бы своего. А с другой стороны — надо ли было? Алина «страдала» питероманией, обожала и грезила Санкт-Петербургом. Я же не разделяю восторга этого, и мне он не нужен этот город нисколько. Она хотела как можно скорее туда уехать. Переехать навсегда и обрести свое счастье. Что ж, у каждого свои мечты, — почему бы и нет?

К середине апреля у нас все закончится. Чуть позже — она переберется в свой Питер. Сейчас проживает, насколько я понимаю, там же. У нее все хорошо. Она нашла что хотела. А я не нашел. Мы виделись прошлым августом. Созвонились и увиделись. Встреча эта не дала никаких результатов. Она была уже вся там, всем своим духом в Питере.


Старые записи свои, безусловно, интересно находить. Даже записи сделанные год назад, или более того, кажутся уже несомненной историей. Вот я нашел стихотворение. Оно совершенно не выверенное, не «отбитое», что называется. Я его ни разу нигде не читал, и никому никогда не показывал. Написано оно в порыве тех событий, описанных выше. Здесь, пожалуй, в этом тексте, под общим названием «Время прошло», я считаю, его уместно привести.

Вот оно:


Я приглашенным был на биеннале

Мадам Шарго и другом Ваней


Я полуголым там ходил

И вина из стакана пил


Весь вечер спрашивал Ивана:

Мой друг, скажи, а это кто такая дама


Иван окинул взглядом лица:

Алиною зовут девицу


Что хочешь ты о ней узнать?

Скажи, и я не стану другу лгать


Весь вечер я смотрел на эту деву

Кидал я взгляды, стоя слева


Такое вот, совсем незамысловатое стихотвореньице вышло.

Дальше следуют черновики к моему циклу стихов «Ходоки»…

Всплывают также воспоминания о поездке в Ленинград. Адресованы они уже совсем другому человеку, с которым нас свели превратные дороги жизни.

«Выбрал ее как флаг. Мне так хорошо, знать, что есть человек, за которым я мог бы пойти. Она все правильно судит в этой жизни. Белое называет белым, а черное — черным. Виделись один раз в жизни всего лишь. И встреча наша была очень быстрой вспышкой.

Так, сидели, болтали ни о чем. Но сам факт, что я нашел и приехал! Чего только он стоит сам по себе!

Я подарил ей майку с символикой нашего города. Она ее тут же примерила. Сказала, как помню: «Вау, это мне?» — «Круто!», — и она радовалась. Я улыбался. Взял себе сока вишневого. Он был холодный. Потом еще один. Она работала официанткой в кафе «Гости». Я сказал, что скоро уезжаю. Она спросила: «А что так?», — «Ждут», — говорю.

На самом деле у меня там подскочило давление. Просто скакнуло. Я посидел, и ушел, попрощавшись».

Это были двадцатые числа апреля, 2010 года.

После чего я написал стихотворение про «Где-то есть карельский перешеек…».

Я привез блокнот из Ленинграда и ручку синего цвета.

«Да, я решил быть как она. Взял с нее пример. Потому что человеку нужно на кого-то равняться. Может — необходимо. Я выбрал себе смелую и бескомпромиссную Иринку ФП. Хочу быть таким же, как она. Именно так. Может я смогу тогда победить».


Подходила середина апреля 2011 года.

«…Тут судьба моя, все услышала, и чтобы я не прибеднялся, и не делался несчастным, преподнесла мне другой щедрый подарок, взамен того всего, что было».

Снова здесь даю слово моим записям:

«И вот мы вместе.

Что я видел раньше? Милую девушку на сцене, в спектакле «Квадратура любви». Ходил, ждал ее, когда она выйдет. Посылал ей невидимые импульсы. А теперь она стала моею любимой. «Странновато звучит — «любимой», да, — особенно для тебя», — говорю я сам себе, — «для такого как ты».

Она со мной, и, наверное, я счастлив. Я изменился. Иной раз — я и не верю — опять мне все снится что ли, — а она мне снилась, виделась мне в моих иллюзиях, моей метафизике.

Я не помню, как началась настоящая весна, как распустились листья, как стало тепло, — для меня все слилось в ней, в моей Оле, девочке со сцены, о которой я мечтал. Которую полюбил когда-то.

Я ходил тогда с другой, и когда видел ее, желал познакомиться. Я сразу запомнил, как ее зовут, — вернее узнал, глядя в альбоме у кого-то: узнал, кто она, студентка какого курса.

Прошел месяц, а мне до сих пор тяжело разобраться со всем этим: где та, на которую я ходил смотреть как на объект своего вожделения, и где теперь та, которая со мной встречается».

Еще текст, написанный позже:

«Апрель 2011 года уже вряд ли забудется. Дело было так: ночью она прислала приглашение. Вдруг. Сама. 13-го — мы уже встретились, познакомились вживую, и стали встречаться со следующего дня. Она подарила мне наше фото с датой: 13.04.2011.

Уже в конце наших отношений нашел фото на компе старое, где мне 20 лет. Оно сделан тоже 13-го числа, но за пять лет до нашего знакомства…

Апрель, май — пронеслись. В конце мая она ко мне несколько охладела, — я это почувствовал.

Первые две недели — это было эйфория — как ни до, ни после. Как никогда. Я чувствовал, как она бешено тянулась ко мне.

Любовь длилась полтора месяца. Ее ненадолго хватило моей Оли. Я же оказался прочнее.

— Держи меня крепко-крепко, — говорила она. — Хочу настоящих отношений!

— Я счастлива! — и сжимала мою руку, когда мы шли по улицам Волжского. Еще было прохладно.

14-го она обнимет меня в магазине и скажет: «Мне хорошо с тобой!».

— Неужели полтора месяца счастья — это достаточно? — вопрошаю у судьбы.

Ответа нет.

Но и за эти полтора месяца я благодарен».


Когда я повел ее впервые на крышу, она сказала: «Только еще апрель, и у нас впереди еще много времени». Оказалось немного…

Мы мечтали о том, что будем делать дальше. Поедем вместе в Москву. Хотя, я знал — что я никуда не поеду, все же.

В конце текста я написал: «Может, она образумится, а?».


Дальше было одиночество. Снова.


Но это все — далеко не все события того периода, о котором я рассказываю. Часть событий требует отдельного рассмотрения и написания, часть из них — думаю, вообще не заслуживает того, чтобы упоминать о них. По ряду причин. Во-первых, я дал слово о некоторых вещах не писать. Не знаю, как долго я смогу это сдерживать обещание. Наверное, до очередного прорыва совести. Во-вторых, некоторым персонажам будет много чести писать о них. Хотя…время покажет — как карта ляжет. А пока, расскажу, как проходило все это время, что было еще, что было фоном, а что самой солью происходящего. О некоторых вещах я пообещал сам себе написать, сказав все это в пустоту. А пустота, как квинтэссенция «Ничто» — требует ответа от посмелевшего пообещать.

В январе десятого года приехала Женька с очередных гастролей в Москву, а из Москвы ненадолго вернулась в родные края, — а именно в Волгоград, в район Семи Ветров, трехподъездного нашего пристанища.

Женька — подруга детства. Нормально мы не общались, бог знает сколько лет. И решились.

Дело в том, что до определенного возраста мы общались постоянно. И не только мы. Нас был целый коллектив детей. Но, преодолев подростковый возраст, это общение угасло, примерно к 2002-му году. Все повзрослели. У всех появились свои «дела», другие компании, окончательно сформировался круг интересов.

Женька — работает в цирке «На цветном бульваре», в том самом. За исключительные достижения в спортивной гимнастике и акробатике ее взяли туда работать. Одна она живет с 13-ти лет, в Москве. Она очень самостоятельная. Из маленькой девочки, которую я знал, она превратилась в «бизнес-вумен от спорта».

Подруга Женьки — Танюшка отправилась с нами гулять. Было дико холодно, и мы «упали» в одном из баров. Им, обеим — по 21-му году было. Мне — 24. Я сидел, смотрел на них, на близких боевых подруг детства, и видел их все равно маленькими девочками, сверстницами, — для меня они такими и останутся.

Мы бегали по палисаднику между первым и вторым подъездом, — играли целыми днями. Мы росли как нормальные советские дети, — написал это, и даже вспомнился тот запах времен года — летом — пыльный и бетонный, зимой — пахло сырым снегом, который облеплял нас от ног до головы, в котором мы все вываливались.

Танюшка была как всегда молчалива, и улыбчива. Мы, с ней стали иногда близко общаться после этой встречи с Женькой. Виделись на улице, возле дома, переписывались по Интернету. Жаль, очень недолго, — страдая пороком сердца, — Танечка умерла осенью прошлого года. Внезапно. Мы не общались с Женькой на эту тему, по поводу ухода из жизни нашей подруги. Танечка была вечным чистым ребенком нашего дома. Такой и останется навсегда в моей лично памяти.


А нас с Женькой, взрослые назвали «жених и невеста». Давно это было. Чуть ли не в прошлой жизни.

Очень запомнилось, как мы сидим на бетонном коллекторе, летом, вдвоем. А точнее, — сидим на бетонной крышке, которая ведет вниз коллектора. Мы все тогда сидели на крышках бетонных коллекторов. Все наше поколение детей. Нам, может, лет по 14-ть. Вернее, мне 14-ть, а ей, Женьке, — 11-ть. И тогда, о чем-то говоря, я помню, как впервые, может, осознанно — мы посмотрели друг на друга с какой-то родственной любовью. И уже тогда в голове пронеслось: «Детства больше никогда не будет. И вот этого момента тоже. Я буду по-другому мыслить, ходить, чувствовать. Ход времени поменяет такт».


ЭТО БЫЛО ДАВНО — ЭТО БЫЛО НЕДАВНО

(КОНЕЦ 80-х — НАЧАЛО 90-х)


1.


О конце 80-х — начале 90-х я лично помню мало, — в основном все по рассказам родителей, родственников, старших знакомых, сторонних людей. Но что-то отложилось отрывками в моей памяти. И пускай, что было мне совсем мало-премало лет, но детская память она отличается странной избирательностью. Иногда мне удивляются, спрашивают, откуда я помню тот или иной случай, тот или иной факт, ссылаясь на мой малый возраст в то время. Я и сам не знаю откуда. Просто отложилось в голове, записалось на подкорку головного мозга зачем-то, для чего-то. Может уже тогда меня высшие силы предопределили в писательство и сочинительство.


Жили мы с родителями на Нижнем поселке Тракторного района в подселении. Определили там им место жительства условия того времени. Жили мы в четырехэтажном доме на втором этаже. Дома были построены пленными немцами. Уже в конце 80-х они выглядели шатко. Местами облупленные, желто-серая «шуба-побелка» ссыпалась на тротуар, обнажив красные кирпичи и замазку, — попытку подремонтировать. Одну небольшую комнату занимали мы, другую, поменьше — старая соседка; самую большую комнату — семья, состоящая из четырех человек. В последствие они переедут. Останемся мы с родителями и бабуля из соседней комнаты. Позже переедем и мы — отцу от завода дадут квартиру в новом микрорайоне на окраине (на тот момент) Дзержинского района. В этой квартире я сейчас и сижу, пишу эти строки. Микрорайон мой давно не является окраиной Дзержинского района — он заметно разросся с годами, обрел, как говорят сейчас инфраструктуру. До центра города можно доехать за двадцать-двадцать пять минут. Согласитесь, это быстро.

Но пойдем по порядку.


Несмотря на три комнаты, кухню, туалет и комнату для душа (заметьте, именно комната для душа, а никак не ванная!) квартира была малогабаритной. Понятия не имею насчет квадратных метров, но маленькая. Зато потолки были действительно высокими.

Кухня была общая, у каждой семьи — свой стол, свой холодильник. Один из таких древних столов стоит сейчас в нашем дачном деревянном домике.

Дверь в душевую комнату вела прямо из кухни. Душевая мне запомнилось вот чем: там было как в какой-то камере: всегда сыро, голые деревяшки — подставки для ног на каменном полу, струйка душа под потолком из сероватого краника, большое корыто — стирать белье. В стене, напротив душа — мутноватое оконце. Душ был общим. Один, считай, на восемь человек.

Когда стирали, в воду добавляли синьку, чтоб белье подсинивалось. Зачем это было нужно мне до сих пор непонятно. Синька имела такой особый острый ни с чем не сравнимый химический запах, особенно когда белье висело и сохло на балконе.

В комнате нашей был балкон. Отец его выкрасил зеленой краской весь снаружи. Балкон потом так и остался зеленым, даже после того как мы уехали, и вселились новые люди, они не стали его перекрашивать. Говорят, до сих пор вроде зеленый.

На балкон к нам залазили с улицы крысы. Мы на них ставили крысоловки. Иногда они попадались. А я, увидев пойманную добычу, кричал, картавя: «Клысса! Клысса!»

Я не испытывал ненависти к зверькам, равно как и любви, просто было интересно. Бояться я их тоже не боялся, хотя рос ребенком очень сентиментальным и порою очень впечатлительным.

У стены у нас стоял диван, напротив — кресло-кровать, купленная в мебельном. На ней спал я. У входа в комнату стоял шкаф. В углу, у балкона на тумбочке располагался черно-белый телевизор. Цветной появится у нас только в 1990-м году.

Отдельно и ярко вспоминаются детские мои книжки: «Крот в городе» где-то до сих пор лежит дома, и другие. Книжки цветные — были целым миром. Много их было, но названий я не помню. Помню только картинки, неясно всплывающие иногда в голове, но они мне уже ни о чем не говорят, лишь дарят чувство чего-то утраченного, какого-то знания и ощущения: вот знал что-то, знал, и забыл; или перестал понимать суть их.

«Крот в городе» — книжка из Чехословацкой Республики. Кто-то подарил родителям моим, чтоб я ее рассматривал. Там очень красочные иллюстрации. Попали в точку! До сих пор люблю посмотреть, повспоминать что-то.

Когда балкон завешивали бельем, в комнате становилось темнее, и ничего нельзя было разглядеть на улице. Я лежал на диване и смотрел на окно, на занавески, карниз, раму. Я до сих пор так делаю, если стираное белье висит на лоджии, и дневной свет улицы почти не проникает в помещение. Интересно, сколько раз на моей истории было дней с занавешенным бельем балконом? И что это за привычка такая сложилась непонятная — считать количество дней от сушившихся на балконе простыней и наволочек?

Нахожу периодически на полке ничем не приметную детскую книгу «Упрямый горизонт» практически никому неизвестного автора Ф. Кривина — она для меня имеет полумистический смысл моего детства — она по-особенному пыльно пахнет, черно-белые иллюстрации пестрят воспоминаниями самыми древними моими и самыми смутными, на заре становления меня, существа из космоса, в человека. Кое-где рисунки раскрашены цветными карандашами, наугад. Раскрашены очень небрежно, — из чего я делаю вывод, что я скорее их не раскрашивал, а просто малевал. Книжечка эта совсем тоненькая, страниц в девяносто. Вот, читаю, — выпущена издательством «Детская литература» в 1982 году. Ничего особенного в ней нет. Рассказываются в доступной и даже где-то шутливой форме простые истории и наблюдения из жизни вообще, кои могли бы быть полезны для ребенка, где действующими лицами выступают то короли, то звери, то предметы и вещи.

Была еще, помню совсем рваненькая книжка про железного человека, с цветными картинками, созданного из конструктора, который сражается со злодеями. Питается он машинным маслом, но вот коварные враги его обливают водой, и бедняга-герой становится неподвижным и ржавеет. Что дальше происходит — не помню.

Была у меня также раскраска с загадками — до сих пор помню. Какая-то книжка про почтальона, но не Печкина…

Так что я имел много вымышленных персонажей из детских книжек. Я к ним еще, думаю, вернусь.


Возле длинной стены Тракторного завода, со стороны поселка, стояло множество тракторов ДТ-75 оранжевого и ярко-красного цвета. Единицы из них были серого или синего цвета. Их никто не охранял, потому что шли еще те времена, что и воровать их никому в голову не приходило. Так они и стояли возле кирпичного забора.

Отец мой приходил с работы, с завода, и мы шли гулять к этим тракторам. Кабины у многих были не запечатанными, и поэтому мы преспокойно влезали внутрь, заводили один из понравившихся, и катались здесь же, вдоль стены. Отмечу, что все трактора были только-только с конвейера, с «ноля», как принято говорить, и поэтому пахли свежей резиной и краской. Пару раз и я «рулил» трактором, а точнее — дергал рычаг, и он ехал, клубя пылью и фыркая.

Однажды, конечно, к нам подбежал охранник, увидев, как мы залезли в кабину одного из «ДТшек», но не стал орать и пытаться нас поймать, а просто громко сказал что-то типа: «Ребята, вы, что тут делаете? А ну давай отсюда! Чего выдумали! Давай вылазь! Знаешь, что будет, если начальство мое узнает!» — в таком духе сказал. Мы ответили, что просто захотели посидеть внутри, но не знали, что он полон солярки и может двигаться. Мы и ездить-то на нем не умеем (У отца были уже на тот момент права на управление с/х техникой, в частности на управление трактором и даже комбайном). Так то!

Теперь объясню, почему продукция вся эта стояла на улице, за забором. Дело в том, что на территории завода ставить трактора было просто некуда, их производство выполняли с перевесом плана. Тогда людьми двигали совсем другие вещи. Какие? Нам уже вряд ли понять. Страна моя гудела свистками заводов, пыхтела колесами поездов, выполняла планы, строила, а я — ее один из многочисленных новых сынов наблюдал за ее производством с окраины рабочего поселка.

Еще выпускали трактора марки «ВТ» — трактора сельскохозяйственные, общего назначения, тягового класса. Номера 100, 150 и 175. Эти трактора были однотипными по конструкции и различались только эксплуатационной мощностью двигателя: 120, 150 и 170 лошадиных сил. «ВТшек» было меньше.


Нижний поселок всегда считался криминальным местом. Даже сейчас считается таковым. Заселили его бывшими зэками и переселенцами в 50-е годы. Первые как не работали, так и продолжали не работать, и периодически «шли на посадку», последние работали на заводе.

Во дворе нас, детей, было всегда много. С разных домов. С соседних. Я был один из самых младших. Дети делились по возрасту примерно так: те, кто ходит в детсад, младшие школьники, и так далее — по возрастающей линии.

Наша, «нижанская» местная шпана называла меня — Ленявый. Узнав, как меня зовут, ребята чуть постарше, недолго думая, переделали мое имя в понятное местному народу прозвище, производное от имени. Ленявый. Я сейчас думаю это что-то между «ленивый» и может быть: «линять» — так ребятам было проще, так как здесь наблюдается привязка к этим глаголам, известным всем. Нет, ну а что еще могли придумать простые, не шибко, как говорится, грамотные шкеты с поселка. Так что это мое первое погоняло.

Когда я выходил на улицу с отцом, подбегали наши дворовые друзья, ребята постарше.

— Здарова, Ленявый!

— О, Ленявый!

— Привет, Ленявый!

Я тоже здоровался своей, совсем детской лапкой с ними — жал им их руки. Я был их подшефным. Отец шел домой, или сидеть на лавочку, или кататься на велосипеде (у него был велосипед), а я тусовался со своими первыми корешами, и всегда знал, что никогда в обиду меня здесь не дадут. Младших товарищей у нас опекали.

Потом, когда я через очень много лет встречу в троллейбусе знакомого парня с поселка, то он меня как раз окликнет фразой — «Здарова, Ленявый…» Я буду ехать со Спартановки.


К сожалению, я совершенно не знаю, как сложилась судьба моих самых первых друзей по поселку. Лишь иногда, очень редко от общих знакомых и родителей до меня доходили отрывочные сведения о ком-то из них. Сведения эти не пестрели разнообразием: этот сел, того судили, тот — полез куда-то, разбился и умер.


Рассказывали, что раньше, в послевоенные годы, в особо жаркую погоду люди с поселка выносили летом раскладушки на улицу и спали. И никто не боялся — что его обворуют или еще что-нибудь сделают.


Отец с матерью рассказывали мне, как и им приходилось неоднократно попадать в интересные ситуации на поселке. Я уже родился к тому времени.

Однажды, сожитель по коммуналке нашей, алкаш, долго орал, а я в соседней комнате не мог заснуть, вышел отец и дал ему пиздюлей, но так — не сильно, чтоб не шумел, тогда соседушка, пригрозив «это дело так не оставить», побежал за дружками, сидевшими во дворе. Те, выслушав «кореша», надавали ему пиздюлей сами. Типичная рядовая история для конца 80-х окраинного рабочего поселка.

Потом, спустя какое-то время, тот же сосед-алкаш, придя домой и не найдя ключа от своей комнаты, взял топор и вырубил внизу двери себе лаз, после чего заполз внутрь как собака, — открыл замок изнутри, смог уже по-человечески выйти, и, торжественно объявить жителям коммуналки: «А ключ-то вот! В штанах-то лежал! Вот — ключ-то!», — и, нащупав его в кармане брюк, победно вытащил и показал.

Дырку ту в двери я отчетливо помню. Помню бордовым цветом дверь их комнаты. В дырку эту, ради спортивного интереса и я слазил.

Отсюда две поселковые морали вытекает. Первая: не бегай жаловаться — это не по понятиям. Вторая: семь раз отмерь — один раз отрежь.


У соседа было двое детей, старше меня на несколько лет. Андрюшка и Сережка. Они, переезжая, оставили мне своих нескольких солдатиков, боевую игрушечную технику и кубики. Больше я, кажется, их не видел с того момента как они уехали. Видел лишь Сережку, который однажды заехал к нам, отслужив в армии — мы с родителями жили уже на новой квартире. Он служил на флоте, привез, и подарил мне, как младшему корешу — тельняшку без рукавов. Майку. До сих пор лежит у меня в шкафу. Где-то это уже было ближе к середине 90-х.


С отцом мы ездили на дачу. На его велосипеде. Он приделал впереди на раму детское сиденье, и мы ездили; по первой продольной, вдоль тополей по перегону между Тракторным и Спартановкой, затем сворачивали на станцию «Новая Спартановка», и дальше, перебравшись через ж\д пути, держали путь на поселок Забазный за которым находилась наша дача. За Забазным располагались дачные участки вдоль реки Сухая Мечетка. Сухая Мечетка — та самая известная на всю Россию тем, что именно здесь был открыт археологический памятник времен чуть ли не палеолита. Нам об этом рассказывали в универе на парах археологии. Да и в Интернете полно информации — я думаю легко можно посмотреть.

Дачу, как земельный надел (а это и есть земельный надел, участок, проще говоря) дали моему деду, Борису Порфирьевичу Маленко. Еще через овраг — у него была своя, а эту, напротив, на другой стороне оврага он отдал моим родителям. Случилось это в год моего рождения в 1986 году.

На своей даче у деда росла его гордость — огромная груша. Человек с Украины, он очень ценил две культуры: груши и вишни.

Даже когда дед мой умер, а дачу его бабушка продала, груша возвышалась над той стороной оврага. Потом новые хозяева забросили этот участок, домик сожгли, а грушу спилили.

Дача наша для меня до сих пор — как островок детства и чего-то древнего и незыблемого. Я редко сейчас там появляюсь. А если и появляюсь, то для меня это что-то вроде традиции, доброго знака самому себе. Дань уважения земле своей, которую за двадцать с лишним лет я вправе именовать и считать своей.

Родители много раз собирались продать участок, но все никак не продадут. Их тоже что-то держит. Не исключено что те же чувства что и меня. Только они не признаются, может.


Родители мои — Василий Николаевич Хлямин и Нина Борисовна Хлямина (Маленко) познакомились здесь, в Волгограде. Здесь же и поженились, родив меня и моего брата Егора.

Отец мой приехал из Владимира с товарищем. Приехали так: как-то на движняках решили: «А не махнуть ли нам в Волгоград, на легендарный тракторный завод работать?!» — «А давай махнем!» — И махнули. Приехали, поселились в общежитии на улице Дегтярева. На завод устроились без проблем. В те времена было так: хочешь работать — пожалуйста, устраивайся и работай на здоровье.

На заводе работала в то время моя мама, так как не поступила с первого раза в университет на факультет иностранных языков. Там они в недрах завода как-то познакомились. Или даже сначала отец мой познакомился с дедом моим, отцом мамы. Не знаю точно. А уж потом и с мамой довелось. Суть не в этом. Суть в том, что уже в 1980 году они поженились. Но я родился только через шесть лет.

Смотрю иногда, как и все нормальные люди, семейные альбомы, рассматриваю фотографии. Только с возрастом какое-то глубокое понимание ВСЕГО начинает приходить, ей-богу. Смотрю на смену поколений, хотя бы внутри нашей семьи, анализирую, думаю.

В детстве мне казалось, что взрослые всегда были взрослыми, а уж дедушка и бабушка вовсе были всегда. Я представлял себе происхождение взрослых так: мама и папа были взрослыми, вот такими, какие есть. Бабушка тоже. А дедушка, как самый-самый древний, как «динозавр» появился… из земли. Сам. Я это так видел: вот он мой дедушка, такой же, как на фотографии, в рубашке белой, пиджаке, галстуке — появляется из земли. Я даже помню место, где мне это «рождение» дедушки представлялось — как идти от остановки «кинотеатр Старт» вниз, мимо забора, к рынку — там есть насыпь такая, не доходя школьного забора — вот будто бы там.


2.


Меня мучил одно время конъюнктивит. Мама мне промывала глаза чайной заваркой. Сажала меня в кухне напротив маленького зеркала. По кухне сновали соседки. Они готовили, иногда разговаривали на повышенных тонах, иногда ругались — все, как положено, делали.

Когда я бегал, крутился у них под ногами, бабуля, та, что жила с нами в коммуналке по соседству, несла горячий чайник, и я пробежал у нее под ним таким образом, что чайник очутился на мгновение у меня, аккурат на голове. Дальше я полетел еще быстрее, уносясь в коридор. В коридоре где-то на холодильнике стояло радио, оттуда доносился голос Юрия Антонова чаще всего…


Приезжала бабушка моя, мамина мама, — Валентина Васильевна Маленко. Забирала меня к себе, на Горный. Помню, почему-то, как она укладывала меня спать и пела мне тихо: «Там, вдали за рекой, Загорались костры…» Голос у нее был шикарный, поставленный. Вместе с дедушкой они после войны играли в нашем Музыкальном театре, — тот, что сейчас театр Музыкальной комедии, — это были 1947–1949 годы. Дедушка танцевал в кордебалете, бабушка пела в оперетте. Затем за ней стал ухаживать режиссер, стал давать крупные роли, после чего пригласил ее в столицу, в знаменитый Государственный академический народный хор имени Пятницкого. Дедушка, будучи, человеком очень ревнивым, запретил ей это делать, — ехать в столицу, и совсем «забрал» ее из театра. Ушел он и сам из театра, и они уехали на какое-то время на его родину, в Украину, в город Кировоград. Уехали, чтобы вновь вернуться.


Дедушка мой, Борис Порфирьевич Маленко родился в селе Аджамка Кировоградской области Украины 22 июля 1924 года. Село это, насколько мне известно, ничем интересным не выделялось, не выделяется, полагаю и сейчас. Население его по переписи 2001 года составляет 4-е тысячи человек, — как подсказал мне только что «Гугл».

Закончил дедушка до войны итого семь классов. Затем — Дальний Восток и война с Японией. Два ранения. Что не помешало бить чечетку и здорово танцевать, а также всех бороть в соревнованиях по заводу в армрестлинге.

У меня сохранилась о нем информация — это зеленая папка с разными документами. На папке надпись, по-моему, моей же рукой: «Маленко Б.П.» — сделанная еще когда учился в школе. Храню я эту папку всю жизнь, поскольку, я давно понял, что в родителях и родственниках моих напрочь почти что отсутствует чувство историзма, и им доверять ничего хранить нельзя — они все растеряют, или чего хуже выкинут, — мол, а зачем оно нам нужно. Так, я еще со старой квартиры, с Горного, перевез дедушкины карты, которые он, видимо, когда-то покупал, большую настенную карту мира и волгоградской области — последнюю пришлось несколько лет назад выкинуть, так как состояние ее было крайне плачевным.

В папке этой лежит профсоюзный билет темно-зеленого цвета, еще один — красного. Профсоюз рабочих строительств и промстройматериалов — значится в ней. Профессия: слесарь. Почти на всех страничках — наклейки-марочки разноцветные — отметки о членских взносах от 10 копеек до 1 рубля.

Трудовая книжка лежит, — совсем потертая. Дата заполнения: 18 декабря 1948 года.

Военный билет. Информация такая. Национальность: украинец. Беспартийный. В ВЛКСМ не состоит. Образование 7 классов и техническое училище № 7 в 1963 году по специальности газосварщик. Женат. И так далее.

Вот что интересно. Место службы. 63-й разведывательный мотоотряд ТОФ (тихоокеанского флота, — прим. авт. — Л.Х.) По специальности электрик-связист. Период: июль 1942 — сентябрь 1945. Далее идет 354-й отдельный батальон морской пехоты ТОФ. Также электрик-связист. Период: сентябрь 1945 — декабрь 1946. И с декабря 1946 по апрель 1947 — служба в 162-ой отельной роте связи ТОФ.

Награжден медалью «За победу над Японией», медалью «За отвагу». Медаль эту, как собственно и другие боевые медали, мой дядька, Леонид Борисович, его сын, поменял в 80-е годы на водку спекулянтам и скупщикам. Комментарии излишни здесь. До меня дошли только трудовые награды: «Победитель соцсоревнования» за 1973 год и за 1979-й, и «Ветеран труда». Больше — ничего.

Далее в папке хранится два удостоверения ударника коммунистического труда, раскладная карта из серии «Города-герои», многочисленные грамоты, удостоверения, открытки, и самая древняя газета которой я обладаю: «Волгоградская правда», датируемая 28-м декабря 1986 годом.


3.


Дедушка с отцом как-то пошли пить пиво. Оно тогда продавалось в зеленых крашеных железных будках на улицах. Будки эти — отдаленное подобие нынешних ларьков. Они подошли, спросили, — но оттуда, из будки, не ответили. Дедушка спросил еще раз. То же самое. Опять. Ноль ответа. Тогда он взял, ухватился снизу за железку, и перевернул ее вместе с торгашами внутри. И ничего ему за это не было.

Другой раз он познакомился с актером Алексеем Смирновым, тем самым, который играл Федю в известном фильме Гайдая. Они, съемочная группа, актеры, прилетели в Волгоград, снимать какой-то эпизод. И актер Смирнов стоял на улице и пил пиво. Борис Порфирьевич подошел к нему, и они разговорились. Дедушка поведал ему и о своей жизни на сцене в конце 40-х годов.


Дедушку я, безусловно, помню. Но плохо. Моментами. Он умер в 1988 году, в конце декабря. Вот несколько моментов, эпизодов.

Первый. На Горном. В их с бабушкой квартире, по улице Ополченской. «Играем в хоккей». Дедушка на воротах, с клюшкой, я, маленький с каким-то мячом и тоже детской клюшкой.

— Вратарь волнуется, волнуется! — говорит Борис Порфирьевич, — и показывает то, как он, вратарь волнуется, защищая импровизированные ворота, — руки на коленях. Ноги полусогнуты. Мы обожали играть в хоккей. Мне рассказывали все, как он меня очень любил.

Эпизод два. Он в комнате лежит, накрыт одеялом атласным. Наверное, уже болеет. Рядом бабушка с ним. Я зашел в комнату.

Эпизод три. В больнице. Там же, на Горном поселке. Зима. Мы пришли в больницу. Родственники. Тетя Люда. Мои родители, бабушка.

— Хочешь к дедушке? — спрашивают. — Да, хочу. Захожу вместе с мамой, кажется, к нему в палату. Он меня обнимал.

Под новый год, когда я буду с мандарином в руках фотографироваться возле елки, в белых гольфах, мне скажут: «Ленечка, дедушка твой умер». — Я вряд ли буду понимать это. Елка была огромная, во всю комнату. Под потолком ее венчала красная звезда. В этом был действительно, какой-то траур, — в этой ярко-красной звезде.

Были и другие эпизоды. Они совсем, — слишком обрывочны. Хотя до сих пор бывает, что-то вдруг пронесется в голове какое-то воспоминание; достанет память моя какой-то кусок энергии, — вот например фотографии, где дедушка с дядей Леней (тем самым, своим сыном и моим дядькой, тезкой) стоят возле дерева — оба худые и стройные. То ли видел я это сам, то ли так фотография запомнилась — сейчас уже я не скажу точно. Наверное, нет, вживую не видел; фотография все-таки это.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги