Ковыль горит

Колеса замерли,

И степь остановилась.

Прораб Вершинин

Из кабины вылез,

Расправил грудь,

Сказал:

— Ну, вот мы дома…

— Мы дома! —

Подхватили голоса.

А степь в снегу

И в пятнах чернозема

Косой поземкой резала глаза.

Из всех цветов

Подснежники люблю.

В их сыроватой прелести ловлю

Морозное дыхание метели

И запахи проталинок весны.

…Так пахли в мае

Тертые шинели

На женихах,

Вернувшихся с войны.

Земля освободилась от зимы.

Спешит ручей ложбинкой до Чесмы.

А там уже, сверкая, как обновки,

Попыхивая кольцами дымка,

Шагают тракторы на тренировку

И в лужах разбивают облака.

Рассвет щекочет горло петуха.

Поет петух, похаживая важно.

Из норки суслик выскочил отважно

И ускакал, обнюхав лемеха.

И вот звучит команда:

— По машинам…

Еще морозцем пахнет целина,

Но в сорок крыльев

Клином журавлиным

Над ней летит поющая весна.

Проснись,

Уже заря проснулась.

Уже роса в степи легла,

Уже к ромашке прикоснулась

Большая умница — пчела.

Проснись!

Уже по Юрюзани

Торопят лес плотовщики,

И продолжают строить зданье

Вчерашние ученики.

Проснись!

Кто долго спит,

Лишится

Всех лучших красок на земле.

А то и так еще случится,

Что станет пусто на столе.

Проснись! —

Твержу тебе упорно. —

Пока не поздно,

Встань, очнись!

Иначе ты проспишь позорно

Мечту,

любовь,

работу,

жизнь!

Спускается солнце над степью,

Кончается день трудовой,

Колодника ржавые цепи

Нашел тракторист молодой.

Застыли в молчанье ребята,

Кому-то глазами грозя.

И кто-то сказал:

— Маловато

Мы нынче вспахали, друзья!

…Всю ночь пустовали палатки,

Не теплился свет в фонаре.

Но траков стальных отпечатки

Все дальше тянулись к заре.

Смешно: в семнадцать — усики!

Но это не в укор.

Алеша Громов сусликам —

Судья и прокурор.

А все его приятели

В народных заседателях.

Свидетели находятся.

С защитником — табак!

Загвоздка получается:

Никто не объявляется,

Никто не соглашается

На эту роль никак.

. . . . . . . . . . . . .

А вечер ясный выдался,

Каких не мало тут,

И мне другой увиделся,

Другой,

Всеобщий суд.

Сидят за перекладиной,

Как филины, мрачны

В манжетах белых гадины —

Магнаты-грызуны.

Сидят они, поджарые,

Пропахшие сигарами,

Дружившие с пожарами

И порохом войны.

Сидят они с «колечками»

Смиренными овечками.

Сидят, до омерзения

Пугливостью смешны.

Дрожат они, проклятые,

Плешивые, лохматые,

Потеют, озираются,

По-сусличьи свистя.

А все мои приятели

В народных заседателях,

И так похож на Громова

Подтянутый судья…

Мне видится,

Мне чудится,

Что суд и этот сбудется.

Народы мира трудятся,

Очистится эфир.

Не зря колосья выросли,

И град и стужу вынесли.

Не зря на жатву новую

Ведет нас бригадир.

Кто говорит — он в землю врос?

Я слышу стук его колес.

Всегда в пути, в движенье он

И входит в главный эшелон.

Упорные мальчики строили дом.

То ветер, то козы его разрушали.

Но снова спешили они за песком

И снова покорную глину мешали.

Упорные парни ушли на войну

И насмерть у стен Сталинграда стояли,

С боями в Берлин торопили весну,

Детишек немецких к груди прижимали…

Упорные парни включили станки,

На новую скорость пошли не без риска,

Две девушки им поднесли васильки —

Признаний своих голубые записки…

Учетчица Маша не слазит с коня,

С хитринкой прищурясь

Глазами большими…

— Те два тракториста

Изводят меня,

Нет моченьки за день

Угнаться за ними.

. . . . . . . . . . . . .

И глядя на этих упорных ребят,

Подтянутых, строгих,

С осанкой красивой,

Мне вспомнился

В новом Берлине солдат,

Прикрывший младенца

Мечом справедливым.

Ты помнишь,

Степь какой была?!

От Варны до Чесмы,

Как ржавые колокола,

Горбатились холмы.

А ныне вот она:

Гладка —

На весь свой разворот,

И рожь густая высока,

До сердца достает!

Колосится травка-ржица.

Унесу ее домой.

Дома ржица отлежится,

Оживет в тепле зимой.

И назло январским вьюгам,

Что тропинки замели,

Вновь она запахнет лугом,

Летней прелестью земли.

Этот запах будет длится

Много зим и много лет…

Хорошо бы, травка-ржица,

Отгадать нам твой секрет.

В расписную пору эту

От росы луга знобит.

И колхозникам с рассвета

Погремок-звонец звенит.

А малиновки степные

Что-то нежное поют.

А кузнечики-портные

Для невест наряды шьют.

А к реке сбежишь с пригорка

И замрешь у ивняка.

Желтоглазки-красноперки

Пляшут в речке гопачка.

Все манит веселым светом.

Все зовет в душистый зной…

Многоцветный праздник лета —

Красота земли родной.

Кто там в хлебах затерялся высоких?

Кто этот хлопчик —

Глаза с поволокой,

Чуб непослушный,

Плечами широк?

Где я встречал его?

Было ведь, было

Точно в такой же

Пшенице густой,

Так же он замер

С подружкою милой —

Смуглой красавицей

С длинной косой,

Так же держал её руку с колечком,

Так же украдкой ее целовал.

Так же ее провожал до крылечка,

В дождик своим пиджаком накрывал.

Кто ж этот хлопчик?

Кто девушка эта?

Я ль не встречал ее часто во сне?..

Юность моя —

Отмелькавшее лето —

В эти минуты припомнилась мне.

В деревьях слышен шум прибоя,

А в птичьей песне — голос твой.

Кто говорит, что нет покоя,

Я утверждаю:

Есть покой!

Он в переплеске летних веток,

Он в свежаке, бегущем в рожь,

И он в тебе, по всем приметам,

С тех пор как ты во мне живешь.

Я люблю тебя, как воду,

Что добыли комсомольцы

Близ Чапаева кургана,

Порыжевшего от солнца.

Я люблю тебя, как ветер,

Свежий ветер

В поле зноя,

И за то, что строки эти

Мне навеяны тобою.

«Кто любит песню —

Зла не совершит,

Кто не щадит себя —

Тот жизнью дорожит». —

Так пел акын

В поселке Тугузак,

И подтверждали ходики:

Тик… так…

Счастье — это

В руке рука,

Дали широкие

И облака.

Счастье — это

Живое участье

В росте деревьев

И стройке домов…

Счастье — это…

Когда от счастья

Не находится

Нужных слов.

На меня ворчал он у штурвала,

Называл тихоней без огня.

А когда я с ним ругаться стала,

Он похитил сердце у меня…

Обзывала я его бесстыжим,

Непутевым, черномазым, рыжим,

До того с упрямцем доругалась,

Что его женою оказалась.

В совхозе «Новый мир»

Вблизи от Казахстана

Живет Вильям Шекспир

У пастуха Степана.

Когда светлеет луг

От искорок рассвета,

Читает вслух пастух

«Ромео и Джульетту».

Уста его поют,

Глаза полны отваги.

В руке он держит кнут,

Как рукоятку шпаги.

На память зная роль

И все её ремарки,

Любовь, и гнев, и боль

Он выражает ярко.

Когда ж луна взойдет,

Пастух спешит к Джульетте.

Она Ромео ждет

В Тютнярском сельсовете.

…Приложи еще к отчету

Свежий ветер с Таганая,

Что летел быстрее птицы,

От моторов отставая.

Приложи стихи Алеши

О солдатах на уборке,

Трубку мира деда Власа,

Скрипку конюха Егорки.

А прикинешь — будет кстати

Приложить к такому цугу

Пять вершков кандальной цепи,

Обнаруженные плугом,

Чтоб от края и до края

Забывать не смели люди,

Где мы сеять начинали,

Где справлять свой праздник будем,

Укажи и то, что к свадьбе

Ставим дом Петру и Насте,

Что за речку Громотуху

Продвигаем колос счастья.

Вот когда прибавишь это

К точным цифрам урожая,

Поезжай хоть в Кремль с отчетом,

Выступай,

Не возражаю.

Я заблуждался, дорогая,

И был наивней простака,

Когда считал, что в каравае

Всего лишь дрожжи и мука.

В нем дождь и снег,

И луч багряный,

Печаль и радость,

Пот и сталь,

Любовь

И музыка баяна,

И очарованная даль.

…Вчера отгремели обозы,

Ушли в просветленную даль,

И в небе

Над новым совхозом

Висит золотая медаль.

У меня на ладони зерно

Из семейства степных новоселов.

Я гляжу на него,

И оно

Превращается

В новую школу,

Новым парком

Сбегает к реке,

Новой улицей

Тянется в гору,

Новой песней

Плывет в городке,

Потеснившем

Степные просторы.

У меня на ладони зерно.

Я гляжу на него,

И как будто

Золотится,

Искрится оно

Продолженьем

Московских салютов.

Широкий двор,

В нем цепи гор сыпучих.

Над ними туча

Холодно черна.

И зернопульт

Обстреливает тучу

Косым каскадом

Крупного зерна.

Шабаш!

Последний колосок

Штурвальный Глеб

В планшетку прячет,

С его лица

Наискосок

Сползает пот

Страды горячей.

А в бочке пусто.

Глеб к реке,

Полузакрыв глаза, ступает,

Но вполпути,

На бугорке

Присев,

Внезапно засыпает…

Спит Глеб Васильевич Гончар

А у руки, его тяжелой

На медунице пьет нектар

Пчела из улья новоселов.

Ты не дари мне карточки своей.

Я не возьму ее с собой в дорогу,

Холодная нарядница на ней,

С которой сходства у тебя немного.

Я увезу тебя как есть такой,

В простой косынке,

В платьице дешевом,

Смеющейся,

Курносой, озорной,

Осыпанной серебряной половой…

Такой, как есть,

Красивой без прикрас,

С осанкой и улыбкой

Непритворной.

Такой, как я увидел

В первый раз

Тебя у нас в совхозе

Заозерном.

Огоньки слетают с веток

На дорожную кайму.

Подступает бабье лето

Прямо к сердцу моему.

Что-то милое такое,

Что-то мудрое вокруг

С настороженным покоем,

С ожиданьем верных рук,

С тем, что, вспыхнув, разгорится

И быльем не зарастет,

Что на двух счастливых лицах

Все морщинки уберет.

У меня чудесные соседи:

Речка Молодечка, юный бор,

Поле, словно залитое медью,

Двести новоселов и костер…

Почему же долго ты не едешь?

(Я пишу не просто — торопя)

Стыдно мне в глаза глядеть соседям,

Нечем мне оправдывать тебя.

Нет, ты не лучше, чем другие.

Ты не стройней

Ты не красивей,

Но потому-то я счастливый,

Что много есть таких в России,

Что ты средь них не исключенье,

Что я люблю твои черты,

Как продолженье излученья

Бессмертной русской красоты.

Сколько весен наплывало,

Столько отмелькало.

Все чего-то сердце ждало,

А чего не знало.

А чего не знало…

В городке Урала,

Где сосенки,

Как девчонки,

Забрались на скалы,

Солнце, словно сито,

Луг, цветами крытый,

Лошаденку погоняла

Девушка сердито.

— Как зовут?

— Елена.

— Что везете?

— Сено…

Оглядела, покраснела.

— Вам какое дело!..

. . . . . . . . . . . .

Сколько весен отмелькало,

Стольким знаю цену

С той поры, как женкой стала

Строгая Елена.

Топором волны не разрубить,

От меня тебя не отделить.

Видишь звезды над Россией,

Слышишь, лебеди трубят —

Это силы молодые

Согревают наш закат.

Впрочем, что там о закате!

Я не то сказать хотел.

Нам еще с тобою хватит

Юных слов и добрых дел.

Эти зимние звездочки —

Чудо и явь.

Эти звездочки

В песню хорошую вставь

Вот такими, как есть,

С голубым холодком,

С чуть повитым дымком,

Кружевным ободком,

С лучевой сердцевинкой

И с той чистотой,

Что ни с чем не сравнить

Или только с тобой.

Есть что-то забавное,

Милое очень

В морозном дыханье

Уральской зимы.

То дремлет она,

То задорно хохочет,

То пляшет

В степи, наметая холмы

То щиплется больно,

То ластится в блестках,

То в лес увлекает

В глубоких снегах, —

Где, словно снегурочка,

Смотрит березка

На рослого кедра

В собольих мехах.

Все в зимнем лесу

В ослепительных красках.

Нарядный снегирь

Запевает в тиши…

На лыжи, дружище,

На лыжи и — в сказку!

В волшебную

Русскую сказку спеши!

В шальной февраль

Предчувствовать апрель,

Нести свой груз

Настойчиво и твердо,

И как бы ни мела в пути метель,

Всей плотью верить:

Завтра будет вёдро!

Вот главное.

И я стою на том…

Метет метель.

Дай руку,

Мы дойдем!

Родился сын.

Сейчас… да, да!

Алло, алло!

И провода

Несут во все концы страны:

Родился сын

В разгар весны.

— Родился сын,

Крепыш, бутуз, —

Поет в дороге машинист.

— Родился сын,

Сынок-звонок, —

Бормочет плотник на лесах.

В зеленый мир трубит горнист.

Роятся пчелы на цветах.

Входит солнце в белые палаты,

Смотрит в окна тополиный сад.

От цехов и пашен делегаты

У кроватки мальчика стоят.

Вот лежит он кругленький, как мячик.

В честь его и пели соловьи…

Плачет мать.

И пусть она поплачет,

Это слезы счастья и любви.

Мать — о ней слагаются былины.

Мать — она всего земного цветь.

Мать — душа, кормилица, святыня,

Песнь песней,

Всех времен гордыня,

Жизнь,

Которой не коснется смерть.

Вот она, прижав к груди младенца,

Стройная, счастливая идет,

Хлеб и соль на белых полотенцах

Ей выносят люди из ворот.

Звезды плавки вьются над ковшами,

Для нее веселый свет стеля.

Чистыми, высокими шелками

Ластятся к ногам ее поля.

Кланяются ветры голубые

На цветных, как радуга, лугах…

Здравствуй, мать,

Красавица Россия

С будущим в заботливых руках.

Сыну — санки

С плюшевыми кисточками по бокам.

— Нравятся?

— Очень.

— Беги на горку.

Ног не чуя, бежит Егорка

К горке,

К мальчишеским голосам.

Сел отец

И наполнил трубку.

Кружится, падает белый снежок.

В новых валенках,

В заячьих шубках

Мчится детство с горы в лесок.

Санки… Санки…

И вдруг издалека

Тяжкое прошлое ожило в нем.

Санки… Санки…

В забое глубоком

Плечи, натертые мокрым ремнем.

В пальцы, в коленки

Врезается уголь…

Уголь, и санки, и душная мгла.

Тянутся мальчики друг за другом,

На четвереньках

Ползут до ствола.

Санки… Санки

Летят, как птицы.

У ребятишек счастливые лица.

Кличет Егорка

Отца на горку:

— Папа, поедем,

Не страшно ничуть!

«И впрямь, почему бы… —

С улыбкой подумал. —

Хоть с опозданьем,

А все ж прокачусь…»

…Нет, мне всего страшнее тишина.

Уединенье тяжелей увечья.

И если хоть строка моя одна

Находит место в сердце человечьем,

То потому, что я не одинок,

Что в час, когда пишу я строки эти,

За окнами гудит совхозный ток

И новый планер запускают дети.