Крах 1941 – репрессии ни при чем! «Обезглавил» ли Сталин Красную Армию?

Введение

Сформировавшееся в начале 1960-х гг. убеждение в том, что одной из важнейших причин разгрома Красной Армии в 1941-м были проведенные в 1937–1938 гг. массовые репрессии ее командного состава, относится к числу тех представлений о ХХ веке нашей истории, которые наиболее укоренены в сознании и масс, и специалистов-историков. Однако тезис этот до сих пор остается бездоказательным. Способ доказательства здесь, собственно, всего один; он очень прост и заключается в последовательном выполнении трех исследовательских операций:

а) изучения уровня боевой выучки армии накануне репрессий;

б) изучения уровня боевой выучки армии после репрессий и

в) сравнения обоих уровней (с последующей формулировкой вывода).

Но эту работу никто из отстаивающих тезис о гибельности репрессий до сих пор не проделал! В лучшем случае сравнение уровня выучки «предрепрессионной» и «послерепрессионной» Красной Армии (т. е. объемистое детальное исследование) подменялось занимающим несколько строк сравнением «дорепрессионного» и «послерепрессионного» процента командиров с полноценным военным образованием и процента лиц высшего командного состава с высшим военным образованием. Но разве этого достаточно для доказательства? Не говоря уже о том,

– что приводившиеся цифры были неверны¹,

– что даже и понижение уровня образования комсостава могло быть следствием не репрессий, а трехкратного численного роста армии с 1937 по 1941 г. (вынуждавшего сокращать сроки подготовки командиров);

– что это вообще лишь два показателя из множества, характеризующих выучку армии.

Процент командиров с тем или иным военным образованием есть показатель достаточно формальный: он не учитывает качества образования. А ведь это последнее в СССР 20—30-х гг. сильно страдало от низкого общеобразовательного уровня курсантов военных школ и слушателей военных академий и от недостаточной требовательности к ним (обусловленной стремлением любой ценой обеспечить армию «пролетарского государства» командными кадрами из рабочих и крестьян)…

Зачастую же обходились даже и без такого сравнения – и ограничивались, например, указанием на истребление в ходе репрессий многих видных военных ученых. Но ведь (как справедливо напомнил М.И. Мельтюхов) «войска обучаются не по трудам отдельных военачальников, пусть даже гениальным, а по воинским уставам и наставлениям, которые никто не отменял»…² Или же обходились сообщением об истреблении или изгнании из армии того или иного количества лиц высшего и старшего комсостава. Этот последний факт подавался как «обезглавливание армии», т. е. лишение ее подготовленного высшего и старшего командного состава, и подавался обычно вместе с замечанием, что для подготовки высшего командира или работника оперативного штаба требуются многие годы. Но разве подготовка высшего или старшего офицера в армии начинается только после того, как выбудет из строя очередной такой офицер? Разве только после этого в военное училище зачисляется человек, из которого в течение последующих «многих лет» готовят нового командира дивизии или начальника штаба корпуса? Разве в РККА не было полковников (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы должностей комбригов или комдивов), майоров (прямо предназначавшихся для замещения в ближайшие годы полковничьих должностей) и т. п., разве сразу за комбригами в ней шли зеленые лейтенанты? Конечно, преждевременное занятие командирами очередных должностей может привести к ухудшению качества высшего командного состава – но и такой вывод можно сделать только на основе детального исследования и сравнения уровня подготовленности репрессированных и тех, кто пришел им на смену…

Бездоказательность тезиса о подкашивании РККА репрессиями 1937–1938 гг. (а равно вся беспомощность попыток доказать его без детального сравнения выучки «до-» и «послерепрессионной» Красной Армии) хорошо видна на примере вышедших во второй половине 90-х гг. и являющихся своего рода «классикой жанра» трудов известных военных историков В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова. Автор первого из них³ не жалеет эмоций по поводу «развала Красной Армии» (с. 63), но вывод, которым он завершает на с. 75 перечисление ряда недостатков в боевой выучке «послерепрессионной» РККА («Вот до какого плачевного состояния Ворошилов со товарищи под «мудрым» руководством Сталина довел Красную Армию и обороноспособность страны с 1937 до весны 1940 года»), выглядит пристегнутым искусственно. Ведь В.А. Анфилов не освещает «дорепрессионное» положение дел в критикуемых им аспектах. А между тем, например, занятия по тактике в военных училищах (до 16 марта 1937 г. – военные школы) вместо поля «велись главным образом в классе, на ящике с песком» не только после (как утверждает Анфилов на с. 69), но и до 1937 г. До сих пор, подытоживал в октябре 1936 г. начальник Управления военно-учебных заведений РККА армейский комиссар 2-го ранга И.Е. Славин, занятия по «практическому обучению тактике» сводились в основном к тренировкам на ящике с песком и к групповым упражнениям в классе, а «занятий в поле было очень мало»⁴. «Неорганизованное, а порой просто плохое» «управление подвижными соединениями и частями» на маневрах – объясняемое Анфиловым на с. 65 «частой сменой командиров всех степеней в связи с массовыми репрессиями» – также было обычным и до чистки РККА. Приказ наркома обороны № 00105 от 3 ноября 1936 г. прямо констатировал, что «вопросы управления и связи» «внутри мехсоединения» «остаются недоработанными»⁵. К примеру, штаб 5-го механизированного корпуса на маневрах Московского военного округа в сентябре 1936 г. продемонстрировал (как отметили наблюдатели) «отсутствие гибкости в управлении корпусом и бригадами со стороны штаба корпуса и схематичность приемов управления в различной боевой обстановке» (М.Н. Тухачевский прямо заключил, что «управление плохое») и не смог организовать взаимодействия между своими бригадами (а командиры и штабы бригад – между своими батальонами)⁶. Мимо цели бьет и ссылка на заключение наркома обороны С.К. Тимошенко, согласно которому к декабрю 1940 г. «оперативная подготовка высшего командного состава» «не достигла требуемой высоты и нуждалась в дальнейшем совершенствовании» (с. 70). Ведь абсолютно то же самое отмечалось и в письме предшественника Тимошенко К.Е. Ворошилова командующим войсками военных округов, армиями, флотами и начальникам военных академий и центральных управлений РККА от 28 декабря 1935 г.: «Оперативная подготовка высшего командования, штабов и служб все еще не достигла уровня, требуемого современными условиями борьбы с вероятными сильными противниками»…⁷

Ничем не подкреплена и оценка В.А. Анфиловым репрессированных командиров как «наиболее опытных» и «самых талантливых» (с. 59, 117).

Труд О.Ф. Сувенирова⁸ (ссылки на него мы будем давать по второму изданию⁹, вышедшему уже после смерти Олега Федотовича) построен совсем иначе, но характеристику последствий репрессий и этот исследователь строит в основном на эмоциях, практически не приводя серьезных аргументов. Начинает он (с. 468) со ссылок на мнение зарубежной печати конца 30-х гг. (которая по определению не могла быть детально знакома с армией засекречивавшего все и вся и охваченного шпиономанией тоталитарного государства) и зарубежных историков 60—70-х гг. (которые также не являются здесь авторитетом, так как не имели возможности опереться при написании своих работ на материалы советских архивов). Далее (с. 470–483) приводятся сведения о количестве осужденных по политическим мотивам высших командиров и полковников и делается знакомый уже нам вывод об «обезглавливании армии» (причем на с. 493 автор опять изображает дело так, будто подготовка замены репрессированным началась только по окончании массовых репрессий: «За два с половиной года [1939 – июнь 1941 г. – А.С.] многое можно сделать, но подготовить не только высший, но даже средний качественный командный состав невозможно – ни теоретически, ни практически»)… Но самый поразительный пассаж помещен на с. 492. Дополнив на с. 486–491 сведения о количестве осужденных сведениями о количестве лиц командного и начальствующего состава, уволенных из армии по политическим мотивам, О.Ф. Сувениров отсылает читателя к таблице 15, данные которой, по его словам, «наглядно свидетельствуют», что «ни одна война ни в одной армии не открывала такого количества вакансий (особенно в высшей группе), как устроенная высшим партийно-государственным руководством кровавая «чистка» РККА в 1937–1938 гг.». Однако из таблицы мы видим, что в «дорепрессионном» 1936 г. количество лиц комначсостава сухопутных войск и ВВС РККА (без политсостава), получивших повышение по службе, было больше, чем в году начала массовых репрессий – 1937-м (29 535 против 26 021)! По группе высшего комначсостава в 1936-м было повышено в должности практически столько же лиц, что и в 1937-м (567 против 585), а по группе старшего комначсостава – в 1,2 раза больше (8960 против 7602)! Несколькими строками ниже исследователь и сам признает, что новые вакансии появились «не только в связи со значительными потерями комначсостава в результате массовых арестов и огульного увольнения «по политическим мотивам». Значительно большее количество новых вакансий [выделено мной. – А.С.] возникло вследствие резкого возрастания численности личного состава РККА и, следовательно, формирования новых воинских частей, соединений, объединений и учреждений».

Иными словами, О.Ф. Сувениров противоречит сам себе и в нескольких строчках перечеркивает то, ради чего им были написаны предыдущие двадцать с лишним страниц! Но дальше, на с. 493–494, он как ни в чем не бывало продолжает настаивать, что именно репрессии нанесли по армии, «особенно по ее высшему начсоставу», «страшный полусмертельный удар», что именно из-за репрессий Красная Армия к началу Великой Отечественной отличалась «недостаточной подготовленностью старшего и особенно высшего звена» комсостава. И снова вместо конкретного изучения и сравнения облика «дорепрессионного» и «послерепрессионного» высшего и старшего комсостава идут одни лишь умозрительные рассуждения насчет того, что если «уволить, а то и уничтожить командира полка, дивизии, корпуса можно было в те годы практически одномоментно», то для того, чтобы «подготовить его в соответствии с требованиями современной войны, нужны были даже не одно десятилетие, а полтора-два» (с. 494)…

На с. 495–501 просто перепевается все то, о чем шла речь на с. 470–494 (с добавлением лишь очередной ссылки на мнение иностранцев – на этот раз А. Гитлера и германского военного атташе в СССР Э. Кёстринга. То, что первый отнюдь не сравнивал «до-» и «послерепрессионный» комсостав Красной Армии, а всего лишь отметил невысокий уровень «присланного» к нему советского «генерала», а второй мог составить мнение о советском комсоставе лишь по своим крайне ограниченным московским знакомствам¹⁰, в расчет не принимается…).

Страницы с 501-й по 512-ю отведены под попытку обосновать тезис о «резком снижении» в результате репрессий «интеллектуального потенциала РККА». Вначале идет традиционное перечисление фамилий репрессированных военных ученых – между деятельностью которых и боевой выучкой армии жесткой связи, как мы уже отмечали, нет… Затем приводятся сведения о низком профессиональном уровне «послерепрессионных» преподавателей военных академий и их низкой требовательности к слушателям – однако сравнения их с «предрепрессионными» (без чего приведенные факты еще ни о чем не говорят) не делается. (А между тем о том, что преподаватели академий «ставят повышенные оценки», что «попасть в академию легко, а вот «вылететь» за непригодность крайне трудно», писали и в «дорепрессионном» 1934-м…¹¹) Далее О.Ф. Сувениров сетует, что после репрессий «в академии хлынул поток людей, совершенно не созревших из-за их крайне малого общеобразовательного уровня» (с. 508), – но сравнения этого последнего с уровнем тех, кто учился в академиях до репрессий, опять не проводится! (А между тем, как отмечал в 1932-м возглавлявший тогда советские военно-учебные заведения Б.М. Фельдман, «недостаточный общеобразовательный уровень слушателей» являлся «большим препятствием» в работе академий и в 1924–1932 гг. То же самое констатировал Фельдман и 2 июля 1934 г.: «Основными недостатками при приеме в военные академии в 1933 г. и в Военную академию имени М.В. Фрунзе в 1934 г. явились: недостаточная подготовленность кандидатов по общеобразовательным дисциплинам […]». А К.Е. Ворошилов еще и 9 декабря 1935 г. признавал, что в академии принимают «людей неподготовленных», что эти люди «не успевают переваривать то, что им дают», что «слушатели всех академий воют, что им такими темпами преподают, что они не успевают воспринимать, и поэтому движение вперед идет на холостом ходу»…¹²)

При этом на с. 511 Сувениров опять противоречит сам себе и опять, по существу, зачеркивает все то, о чем писал на предыдущих (теперь уже сорока с лишним) страницах! Пытаясь обосновать тезис об общем понижении профессионализма советского комсостава в результате репрессий, он цитирует видного военного писателя русского зарубежья полковника А.А. Зайцова, отмечавшего, что «ахиллесова пята Красной Армии – ее командный состав… Он не на высоте тех требований, которые ему предъявит война». Но ведь Зайцов написал это не после 1937-го, а (как подтверждает и сам О.Ф. Сувениров) в «дорепрессионном» 1931-м! При чем же здесь репрессии?

Апелляции к мнению еще одного крупного военного писателя русской эмиграции, полковника Е.Э. Месснера, заявившего в 1938 г., что в результате репрессий «командный состав Красной Армии сполз в своей интеллигентности на уровень средний между европейским и китайским» (с. 512), можно противопоставить ссылку на того же А.А. Зайцова, который о том, что «командный состав Красной Армии резко отличается от офицерского состава других современных армий» своим «очень низким в среднем уровнем специальной и особенно общеобразовательной подготовки», писал еще до репрессий, в 1934-м¹³. При этом в отличие от Месснера, не располагавшего каким-либо статистическим материалом об изменении общеобразовательного уровня комсостава РККА в 1937–1938 гг., Зайцов привел вполне конкретные цифровые данные… Конечно, мнение Зайцова тоже не является истиной в последней инстанции, но суть дела остается прежней: нужны не несколько ссылок на утверждения современников и n фактов, отрицательно характеризующих «послерепрессионную Красную Армию, а детальное изучение и сравнение «до-» и «послерепрессионного» состояния этой последней.

Эту же претензию приходится предъявить и в связи с попыткой О.Ф. Сувенирова показать, что репрессии подорвали авторитет и моральный дух комсостава, посеяли в нем боязнь за любую ошибку быть обвиненным во вредительстве и соответственно лишили так нужной командиру инициативы (с. 512–528). Опять приведенные автором факты, относящиеся к 1937–1941 гг., не сравниваются с «дорепрессионным» положением дел, опять априори принимается, что до репрессий все было замечательно и благополучно. (А между тем и здесь нельзя не обратить внимание на то, что А.А. Зайцов, располагавший в отличие от других зарубежных экспертов тех лет достаточным количеством достоверной информации о РККА, аналогичный вывод сделал еще в «дорепрессионном» 1934-м. «Полная зависимость командного состава от органов ком. партии, – писал тогда русский полковник, – подрывает и его престиж и, что особенно плохо, развивает в нем инстинкт приспособляемости и стремления угодить всесильному политическому начальству. Да и как проявить самостоятельность или свободно мыслить в стране, где даже наука введена в жесткое русло «марксистско-ленинского метода» и где инакомыслие равносильно политической неблагонадежности и беспощадно и немедленно карается властью? [В самом деле, тоталитарным Советское государство стало отнюдь не в 1937–1938 гг. – А.С.] […] Ожидать в этих условиях проявления командным составом самостоятельности, гражданского мужества и независимости, конечно, не приходится»¹⁴.)

Та же история и с попыткой О.Ф. Сувенирова показать (на с. 528–539), что репрессии привели к упадку дисциплины (уровень которой влияет на ход боевой подготовки и соответственно на уровень боевой выучки. – А.С.). Правда, здесь он впервые приводит по-настоящему серьезный аргумент – утверждение о «страшном падении дисциплины» в результате «разложения армии» репрессиями (с. 528), принадлежащее Г.К. Жукову (который в те годы командовал корпусами, армейской группой и был помощником командующего войсками военного округа и, значит, владел соответствующей информацией в масштабе высших соединений и объединений). Но этот серьезный аргумент оказывается единственным (и соответственно недостаточным). Далее опять приводятся факты, характеризующие почти исключительно «послерепрессионную» армию: степень распространенности в ней пьянства, грубости начальников, дезертирства, чрезвычайных происшествий и др. Что же касается сравнения с «дорепрессионной» РККА, то оно проводится лишь по одному показателю – уровню аварийности в ВВС (с. 534). Однако повышение его в 1937–1938 гг. по сравнению с 1936-м отнюдь не обязательно должно было объясняться (как пишет на с. 533 О.Ф. Сувениров) «ростом грубейших нарушений воинской дисциплины». Уменьшение в 1937–1938 гг. часов налета на одно летное происшествие могло быть вызвано и другими причинами – например, объективной сложностью развернувшегося тогда перехода бомбардировочной авиации с одномоторных бипланов Р-5 на самолеты качественно иного уровня – двухмоторные скоростные бомбардировщики СБ и ДБ-3, – или ухудшением производственного выполнения самолетов, поставляемых промышленностью. А касаясь истории «дорепрессионной» РККА в связи с вопросом о пьянстве военнослужащих, исследователь отнюдь не приводит цифр, которые показывали бы меньшую распространенность этого порока до 1937–1938 гг. Больше того, приведенные им факты, относящиеся к 1934–1936 гг., подтверждают лишь то, что никак не свидетельствует о разложении армии репрессиями – то, что (как вынужден признать и сам Сувениров) «пили в армии и на флоте и раньше» (с. 528)!

Если труды В.А. Анфилова и О.Ф. Сувенирова являют собой венец деятельности историков – сторонников тезиса о «подкашивании» Красной Армии репрессиями 1937–1938 гг. в 90-е гг., то итогом развития этого направления в отечественной историографии в первом десятилетии XXI в. стала монография В.С. Мильбаха (посвященная, правда, не всей РККА, а одной из ее крупнейших группировок – Особой Краснознаменной Дальневосточной армии – ОКДВА, – в июне 1938 г. преобразованной в КДФ – Краснознаменный Дальневосточный фронт)¹⁵. Каждой своей страницей она убеждает в том, что за девять лет, прошедших с момента появления работы О.Ф. Сувенирова, указанное направление не продвинулось в своих изысканиях ни на миллиметр! Мы опять сталкиваемся с нежеланием применять единственно эффективную в данном случае методику исследования – детально исследовать уровень боевой выучки не только «пост-», но и «предрепрессионной» Красной Армии, сравнить оба уровня и только тогда делать вывод о влиянии репрессий на состояние армии. Уровень боевой выучки «предрепрессионной» ОКДВА автором не исследуется; правда, на с. 22–24 и 25–26 нечто похожее на попытку охарактеризовать мы находим – но это именно «нечто похожее на попытку охарактеризовать»; исследованием (и даже попыткой исследования) это назвать невозможно. Не говоря уже о том, что сведениям о боевой подготовке ОКДВА в «предрепрессионном» 1936 г. уделено в общей сложности всего две с половиной из 215 (не считая приложений) страниц текста, это именно отдельные, надерганные по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька» сведения, отдельные факты, из которых к тому же делаются абсолютно нелогичные выводы. Вначале В.С. Мильбах сообщает о решении командования ОКДВА и ее Приморской группы все-таки провести – невзирая на занятость войск строительством – осенние маневры и усматривает в этом решении свидетельство того, что «в 1936 г. в армии в основном положительно решались задачи по совершенствованию боевой выучки частей и соединений, несмотря на колоссальный груз задач по строительству…