Глава четвертая. У профессора Энгельгардта



У двери квартиры Энгельгардтов Лариса долго стояла, не решаясь позвонить. Пока шла сюда, в Эртелев переулок, была уверена, что поступает правильно, что Леночке Гумилевой место в ее семье, что только так можно спасти девочку от известной участи дочери "врага трудового народа". Но когда она оказалась перед дверью в квартиру профессора, долго стояла, прислонившись к стене и с трудом переводя дыхание. Разве она могла представить раньше, что придет к Анне Энгельгардт, сыгравшей в ее жизни такую роковую роль, в надежде забрать у нее ребенка! Потом вспомнила свой недавний разговор с "Сен-Жюстом русской революции", Иваном Бакаевым. Иван был теперь не у дел, но кое-какую информацию из чекистских кругов получал - по старой памяти.

- Не мог я, Лара, спасти твоего Гумилева, ты уж пойми, - рассказывал "Сен-Жюст". - К самому Феликсу ходил, не помогло. Видишь ли, тебе я имею право это сказать, мы располагали информацией, что кронштадтское восстание в апреле 1921-го случилось не без сильного внешнего влияния контрреволюционных и оппортунистских сил. Кронштадтцам активно помогало белое подполье в Петрограде, и не только. Роль твоего Раскольникова в этих событиях еще предстоит прояснить, товарищи над этим работают. Но уже сейчас очевидно, на чью мельницу он лил воду своим злонамеренным или халатным попустительством матросской анархии. Ты представляешь, в каком патовом положении оказалась бы республика, если бы и Севастополе одновременно подрывные элементы спровоцировали бы озлобленную матросскую массу на мятеж. Адмиралу Немитцу, перебежчику из белого лагеря, бывшему сослуживцу Колчака, Ленин с Троцким не очень верят, хоть он до сих пор на свободе, пока он полезен на флоте как "спец"... Так вот, Немитц весной 1921-го ездил в Севастополь, и это наводит на размышления. Наш информатор, находившийся в окружении Немитца, сообщал, что вез в своем поезде адмирал оружие и листовки. Кто бы ты думала составлял в этом турне компанию адмиралу в его салон-вагоне? Твой Гумилев. Так что "пасли" его наши сотрудники от самого Севастополя. С самого восемнадцатого года у нас ничего на него не было, а тут вдруг попался. Лариса, опустим, что он был действительно замечательный поэт... Он был непримиримый враг, смирись с этим. Я убежден: все началось гораздо раньше, чем наши органы занялись им. Он и на следствии открыто говорил, что монархист, и власть нашу не принимает.

Лариса слушала, сгорбившись, словно на ее дрожащие плечи навалилась безжалостная гранитная плита. Потом чужим голосом спросила:

- Иван, скажи, ваш человек у Немитца, кто это? Неужели Сережа Колбасьев? Я угадала? Он ведь был с Гумилевым в Севастополе. Все, Боже мой, все провокаторы...

- Вообще-то штатным информатором при Немитце был его флаг-адъютант Павлов... Работал плохо, без огонька. Был дерзок. Кстати, Колбасьев тоже вел себя странно, уклончиво, выгораживал Гумилева. Недоговаривал, информировать нас не хотел... Знаешь, я ведь очень стихи Гумилева любил. Про капитанов и конквистадоров... Я бы ему за одни стихи жизнь сохранил. Крепкий человек был Гумилев, хоть и контра. Крепких людей сейчас мало - одно гнилье кругом осталось. Проредили мы крепких... Ради его стихов скажу тебе то, что не должен говорить: у нас имеются серьезные подозрения на счет отца его вдовы, профессора Энгельгардта. Профессор этот монархист, и убеждений своих не прячет, а в наши дни - это путевка сама знаешь куда! И дочку профессора, Анну Гумилеву, заодно могут прошерстить. Ты хоть дочку Гумилева Лену спаси, если сможешь. И беги с ней. Здесь уже ничего не будет, кроме ужаса.

- А если профессора все-таки не арестуют? Или надежды нет? - померкшим голосом спросила Лариса.

- Может, и не арестуют, но он все равно записан в расход. Сама понимаешь, мое время кончается - Семенов с Аграновым меня переиграли, им править бал. Только вот я не побегу... Ладно, дело не во мне! Профессор Энгельгардт сейчас нас интересует. В "красные профессора" таким, как он, дорога заказана, живет впроголодь, и семья его голодает. Лара, спасай ребенка, я серьезно говорю. Бог тебя за одно это простит!

- Неужели ты веришь в Бога, ты, русский Сен-Жюст? - изумленно спросила Лариса. Бакаев усмехнулся:

- Сложно сказать, Лара. По всему выходит, умирать скоро придется. Не возражай, я знаю! Не может же душа упасть в никуда, это было бы слишком просто! Вот, представь, являюсь я, многогрешный Иван Бакаев, перед престолом... Да, революционер - перед престолом, смешно? Докладываюсь с почтением: "Так и так, явился, готов отвечать!". А Господь и вещает мне: "Ваши грехи, товарищ Бакаев, у нас в книжечке давно записаны, мы не ЧК, все видим. А вот в свое оправдание, позвольте полюбопытствовать, что-нибудь имеете сообщить?" А я скажу: "Одного из лучших Твоих поэтов спасти хотел... И дочь его Елену. За сим суди меня, Господь, не по грехам, а по милосердию Твоему!"

Лариса ожидала увидеть опального чекиста сломанным, но отнюдь не была готова к такому перерождению Бакаева. Признаться, она не могла до конца верить ему, и потому не сочла нужным реагировать на эти излияния.

Поспешила распрощаться и только спросила:

- Где похоронили Гумилева?

- Не знаю, Лара, - пожал плечами Бакаев, - Мне Агранов не докладывает. У него спроси, если жизнь не дорога, ни своя, ни родных. Только он сам не знает - ему неинтересно! Мне тоже раньше неинтересно было.

Этот, вспомнившийся у двери Энгельгардтов разговор, помог Ларисе все-таки нажать на хлипкий звонок. Никто не откликнулся, тогда она постучала. За дверью послышались шаги, потом испуганный женский голос сказал:

- Николая Александровича нет дома.

- Вы меня знаете. Это я, Лариса Рейснер. Мы виделись в Летнем саду, еще в шестнадцатом. Не бойтесь, со мной никого.

Дверь медленно открылась, не полностью, только щель с цепочкой. Из щели выглянула смертельно испуганная женщина. На руках у нее заплакал ребенок. Женщина взглянула на Ларису, сказала: "Это и вправду вы...", тяжело вздохнула и все-таки открыла дверь.

"Неужели это Аня Энгельгардт?", - подумала Лариса, разглядывая стоявшую перед ней бледную тень. Где ангельское личико, шелковистые девичьи кудряшки, нежный румянец на щеках? Монгольские скулы Ани еще больше заострились, волосы были коротко подстрижены, в глазах, похоже, навсегда, застыл страх. "За что я презирала и ненавидела ее? - спросила себя Лариса. - На нее же смотреть жалко!".

Анна впустила Ларису в полутемную переднюю коммуналки.

- У нас, Лариса Михайловна, почти все отняли. - тихо сказала она. - Вот только две комнатки оставили - крошечные: для отца с матерью, брата, и нас с Леночкой. Папа свою библиотеку распродает. Не на что жить... Вот, Колю расстреляли...

Аннушка всхлипнула, и вслед за ней снова заплакала девочка. Лара только теперь рассмотрела Леночку. Два года, личико нежное, пастельное, только глазки чуть косят, совсем, как у отца... Ах, Боже мой, у Лены - глаза Гафиза, родные, любимые, незабвенные! Лариса прислонилась к стене и согнулась, как от боли. Словно в полусне услышала тоненький голос Аннушки - по-прежнему звонкий, как у ребенка:

- Что с вами, Лариса Михайловна?

- Ничего, Анна Николаевна. Я должна поговорить с вами. Это ради Лены.

- Папа, - закричала Аннушка, - папа, иди сюда, сама товарищ Рейснер пришла говорить с нами о Леночке!

- Так профессор Энгельгардт все-таки дома? - уточнила Лариса. - Тем лучше.

Одна из дверей, направо, по длинному полутемному коридору, распахнулась, на пороге появился профессор Энгельгардт в каком-то нелепом рыжем пиджаке с суконными заплатами на локтях и старых растянутых на коленях брюках.

- Аня, пригласи гостью сюда! - предложил он, и Лариса вошла вслед за Анной в комнату профессора.

В этой тесной и бедной комнате Лариса почувствовала себя легко и спокойно, как в далеком прошлом, еще до мировой войны. Высокие шкафы, где за стеклянными дверцами матово поблескивали корешки книг, какие-то свитки - наверное, китайские или тибетские, на стенах - иероглифы, в рамках, словно картины... И сам профессор - с одухотворенным, благородным лицом и доверительным, мягким голосом, казавшийся значительным даже в своем нищенском наряде... "Похоже, Гафиз женился на Анне ради профессора и его библиотеки... - усмехнулась своим мыслям Лариса. - Профессор учил Гафиза сокровенному смыслу китайских иероглифов и переводил для него стихи поэтов эпохи Тан. Увы, мой отец не нашел бы с Гумилевым ни одной общей темы, кроме всемирной истории казней...".

- Изволите чаю, Лариса Михайловна? - спросил профессор.

- Папа у нас нет чаю! - вмешалась Аннушка. - Ты забыл...

- И вправду нет... - вспомнил профессор. - Я как раз собирался выменять одну редкую книгу на чай. Но не смог с ней расстаться. Какая жалость! Но ничего - выменяю на молоко для Леночки.

- Не нужно ничего менять, Николай Александрович, - успокоила его Лариса, - в парадном ждет мой знакомый. Мы принесли вам продукты - рис, чай, молоко, масло. Только не отказывайтесь, прошу вас...

- Вы просто добрая фея, Лариса Михайловна! - восхитился профессор. - Чем я могу отблагодарить вас? Разве что книгой... Ах, да, конечно... У меня есть одна книга, которую очень любил Николай Степанович. Я подарю ее вам. Это стихи Гафиза в переводе на немецкий. В переводе поэта-романтика и философа Георга-Фридриха Даумера. Прекрасный перевод, один из лучших, хоть и не очень точный! И издание редкое, можно сказать, редчайшее, - гамбургское, 1846 года! Вы ведь знаете немецкий?

- Знаю, отчего же не знать. Я ведь из рода прибалтийских баронов. Спасибо, Николай Александрович. Эта книга будет особенно дорога мне: в письмах я называла Гумилева Гафизом...

- Я знаю, Лариса Михайловна.

- Знаете? - изумилась Лариса. - Откуда?

- Николай Степанович мне говорил. - объяснил профессор. Незадолго до своего ареста он сказал мне, что однажды вы придете к нам. И просил подарить вам эту книгу.

Лариса не смогла ничего ответить. Прижала руки к груди, чтобы никто не услышал, как тяжело и гулко бьется сейчас ее сердце. Потом собралась с силами, сказала:

- Но откуда... Господи, откуда он знал?

Добрая, мягкая улыбка озарила лицо профессора.

- Поэты - всегда провидцы. - ответил он. - Неужели вы об этом не знаете?

Тут Лариса наконец-то решилась раскрыть подлинную цель своего прихода. С Анной Энгельгардт она никогда бы не смогла говорить открыто и доверительно. Но с этим пожилым мудрым человеком ей было легко и спокойно, как в лучшие минуты жизни.

- Знаю, Николай Александрович, но я пришла сюда не за этим. У меня есть к вам одно дело - может быть, странное, нелепое, но спасительное для Леночки.

- Для Лены? - резко и зло спросила Аннушка. - При чем тут Лена?

Лариса несколько минут молчала, собиралась с духом, потом все-таки сказала:

- Я слышала от знающих людей, что вас, Николай Александрович, могут арестовать. И вашу дочь, возможно, тоже. Отдайте мне Леночку. Быть может, не навсегда, на время. У меня она будет в безопасности. Я воспитаю ее, как собственную дочь. Лучше моя семья, чем детдом...

- Откуда же вы знаете это, Лариса Михайловна? -почти равнодушно, без тени испуга, спросил профессор.

- Не спрашивайте, я не могу сказать. Просто поверьте мне на слово. Ради памяти Гумилева.

Профессор ничего не ответил. Открыл шкаф, долго искал нужную книгу, потом все-таки нашел и протянул ее Ларисе.

- Я многое знаю о вас, Лариса Михайловна, - сказал он. - Мне говорил Николай Степанович. Он часто бывал откровенен со мной, называл "учителем", хоть я и не достоин такой чести. Моя дочь виновата перед вами - простите ее, если можете. Но Лену мы вам не отдадим - не потому, что не доверяем вам, упаси Боже, нет...

- Но почему же? - изумленно спросила Лариса.

- Потому что... Знаете, есть такое стихотворение у Николая Степановича, одно из последних. Вы, должно быть, его не знаете... Там говорится: "Смерть в дому твоем и в дому моем. Ничего, что смерть, если мы вдвоем". И я вам тоже скажу Лариса Михайловна: ничего, что смерть, главное, что мы вместе - я, жена моя, сын, Аня, Леночка... Нас, стариков, арестуют, найдется, кому Лену забрать... К матери Николая Степановича в Бежецк отправим...

- Вы же голодаете, а в Бежецке, я слышала, еще хуже. А у нас в семье...

- А у вас - и рис, и молоко, и масло... Все это хорошо, я понимаю, но в своей семье ребенку все равно лучше. А за помощь - спасибо. Если пожелаете, найдите среди своих друзей у власти тех, кто книги любит, скажите: "Профессор Энгельгардт библиотеку распродает...". У меня библиотека большая, Леночку прокормить хватит. Или сами книги купите, помогите старику! Уж лучше в ваши руки, чем чекистам на самокрутки или, пардон, в сортир! Вы ведь - Николай Степанович говорил - и сами хорошие стихи писали...

На глаза Ларисы навернулись слезы. Она взяла книгу из рук старика, тихо сказала:

- Я даю за эту книгу полмешка риса, молоко, масло. И еще принесу продукты. Найдите для меня стихи древних персидских поэтов, у вас наверняка есть... Только одна просьба: можно мне иногда.. Видеть Лену. Она так похожа на отца...

Лариса обернулась к Аннушке. Та, со снисходительной улыбкой победительницы, протянула Ларисе ребенка:

- Возьмите, Лариса Михайловна, подержите... Отец прав, я и вправду виновата перед вами. Но я дождалась Колю, а вы - нет. Вы отреклись от него ради своей революции.

- Аня, - одернул ее профессор, - замолчи, не надо!

- Анна права, Николай Александрович, - ответила Лариса. - Я и вправду выбрала революцию, а не Гафиза. Но я верила в революцию: не судите меня за эту веру!

- Помилуйте, кто я такой, чтобы вас судить, Лариса Михайловна? - развел руками профессор. - Бог рассудит. Подержите лучше Леночку... Посмотрите, как она улыбается! От детской улыбки сердце мягчает. А вам сердце размягчить нужно...

- И позовите вашего друга с продуктами! - меркантильно добавила Анна.

- Аня, что ты себе позволяешь, опомнись! - возмутился профессор, но дочь уже не слушала его. Она сама пошла в парадное, за матросом и ларисиными дарами.

А Лариса смотрела в чуть косящие глаза Леночки и думала, что сейчас могла держать на руках их с Гафизом дочь. Только не здесь, а далеко, где-нибудь на Востоке, в чудесном саду, разбитом вокруг белого дома... Вспоминала ту, последнюю встречу с Гафизом, после которой уже ничего не было. Только разлука, боль и смерть. Потом, когда вернулась Аннушка, отдала ей Лену и вышла в парадное, прижимая к груди подаренную книгу.

- Вам нехорошо, Лариса Михайловна? - заботливо спросил у нее матрос.

- Мне хорошо, - ответила Лариса. - Только жизнь прошла мимо. Ни ребенка, ни дома, ни любимого человека, только один мировой пожар. В нем и сгорела... Пойдем, что ли? Только куда нам идти? Бездомные мы с тобой, братишка!

Бывший балтиец неловко помялся и сказал:

- Я вот о чем сказать хотел, Лариса Михайловна. Не взыщите! Кончается моя вам служба. Я все же, как-никак, моряк, воевал... Не по мне вроде как в денщиках.

- Куда же ты? Пропадешь...

- Не пропаду, Лариса Михайловна. Я свое решение твердо принял. В Финляндию двину. Там, говорят, наших много, и беляки, и братва из Кронштадта, и мирно между собой живут. Работать буду - в порту завсегда руки нужны, а там, Бог даст, снова в море пойду!

- Так застрелят же на границе! - ужаснулась Лариса, которой вдруг стало безумно больно терять этот последний осколок прошлого, который она раньше замечала не больше, чем дворового пса. - Ты слышал: чекисты стреляют по перебежчикам без предупреждения!

Кронштадтец недобро сверкнул глазами:

- Мы тоже... Без предупреждения! Я им, гадам, изрядно свинца задолжал!

Он снял картуз и неумело поклонился:

- Ну, прощайте, что ли, Лариса Михайловна. Увидитесь с товарищем Раскольниковым, кланяйтесь ему... Да он и не помнит меня - много у него таких, как я, было. Жаль. Поменьше было бы - сколько б народу уцелело!

Матрос повернулся и быстро пошел вдоль Фонтанки, не оглядываясь. Лариса раскрыла подаренную профессором книгу. Раскрыла и вздрогнула от боли и счастья, когда увидела бесконечно любимый почерк Гафиза. "Лери-Пери, - писал он. - Прими эту книгу на добрую память и долгую жизнь. Постарайся выжить - только не ценой чужих жизней. Да хранит тебя Господь! И помни: все было бы по-другому, если бы мы уехали вместе на Мадагаскар...".











Загрузка...