Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства

Введение

В 2021 году мне неоднократно приходилось подниматься по утрам на пирамиду Униса в Саккаре. С ее вершины, где находился нужный для измерений геодезический знак, открывался замечательный вид: на север и на юг до горизонта возвышались пирамиды Гизы, Абусира, Саккары и Дахшура, на западе были бескрайние пески и галечники Сахары, на востоке – некрополь представителей египетской знати, зеленая полоса Нильской долины, а затем – величественное известняковое плато Восточной пустыни. Это и был весь Египет – страна, которую можно охватить одним взглядом. Как справедливо заметил в одной из статей Дэвид Джефрис, «очень немногие представители древних цивилизаций были столь же осведомлены об окружающем их ландшафте, как жители долины Нила»[2]. Кажется, что география Египта (илл. 1) не могла не породить крайне своеобразного мировосприятия, пронизанного тесной связью с родными речными берегами и постоянным ощущением близости пустынь. Переход от обрабатываемых полей к Сахаре в Египте может быть очень резким. Увидев его своими глазами, сложно отделаться от мысли, что эта очевидная граница и была рубежом цивилизации[3].

Однако это было не так. Или не совсем так. Во-первых, сразу на запад и восток, в те самые пески, простирается обширный монументальный ландшафт, созданный египтянами – некрополи. Во-вторых, еще дальше в пустыне находились многочисленные египетские памятники и целые поселения, как в оазисе Дахла. Там, в ныне пустынных областях, располагалась кладовая жителей Нильской долины – рудники и каменоломни, без которых древнеегипетская культура никогда не стала бы тем, чем является сегодня.

Со времен Геродота Египет принято называть «даром Нила». Так оно в значительной степени и было, и есть. Таково естественное первое впечатление. Но это не вся правда. Египет – это дар реки, протекающей через пустыню, долгое время бывшую саванной. Одно из самых ярких впечатлений, которые может получить египтолог, оказавшийся на памятниках где-нибудь южнее Гебель Баркала, – это отсутствие столь привычной резкой границы между зеленью и песками. В зоне Сахеля ее нет. И очень вероятно, что ее не было в начале египетской истории.

Что такое пустыня? Определений в современном русском языке очень много. Их можно встретить во всевозможных общих и специализированных – геологических, биологических, экологических, научно-технических – энциклопедиях, словарях и справочниках. Объединяют эти определения обычно следующие утверждения: 1) пустыня – это район с сухим климатом; 2) там либо скудная растительность, либо ее нет вовсе; 3) там нет или почти нет людей. Пустыни – районы с аридным и гипераридным климатом[4] – покрывают сегодня примерно 20 % земной суши и, очевидно, сыграли большую роль в истории человечества. Полупустыни занимают еще порядка 17,5 %[5]. Пустынные территории имели и имеют не только географическое, климатическое или экологическое измерения, но и являются самостоятельными и крайне интересными историко-культурными регионами.

В этой книге речь пойдет о ныне пустынных и полупустынных областях за пределами Нильской долины и дельты (современные Восточная и Западная пустыни, а также Синай и зона Сахеля). Я буду называть их Пустыней (с заглавной буквы) в тех случаях, когда важно связать данные территории с древнеегипетским термином хасет (прочая земля, пустынная земля, чужеземное нагорье), т. е. когда дело будет касаться мировосприятия древних египтян и политики древнеегипетского государства.

Контакты Древнего Египта с окружающими территориями – тема для историографии традиционная, хотя и не очень популярная. Долгое время она рассматривалась преимущественно через призму государственных войн и экспедиций, а с начала 1990-х гг. внимание ученых в значительной степени переключилось на социальные и культурные последствия этих взаимодействий, проблемы этничности и самоопределения[6]. Заметное влияние на постановку современных исследовательских вопросов оказали процессы деколонизации, глобализации и последовавший затем кризис идентичности во многих современных развитых обществах.

Долгое время области за пределами Нильской долины и дельты (илл. 1) оставались на периферии крупных исследований. Даже сегодня в египтологических словарях и энциклопедиях, задача которых состоит, в частности, в разъяснении профессиональной терминологии и проблематики нашей науки, отдельные главы о пустынях не всегда встречаются[7], а там, где они есть, речь, как правило, идет преимущественно лишь о климате и географии пустынь[8] или восприятии этих пространств древним населением Нильской долины[9].

Так как пустыни явственно занимают бóльшую часть современного Египта, а в древности, как и сегодня, там располагались основные источники полезных ископаемых[10] и важные торговые пути[11], краткие описания пустынных областей и оазисов можно встретить во многих обобщающих работах о Древнем Египте[12]. В них прослеживаются две основные тенденции: пустыни описываются либо как естественные стены, которые отделяли долину Нила от вторжений и культурных влияний[13], либо как вполне проницаемые пространства, которые способствовали перемещению товаров, людей и идей[14]. Обе эти точки зрения на самом деле не противоречат друг другу, но найти баланс между ними непросто.

Хотя египтология была и остается преимущественно «нилоцентричной» наукой, исследования последних десятилетий убедительно показывают, что опыт жизни, работы, перемещений в ныне пустынных областях и взаимодействия с местными кочевниками влиял на древних египтян значительно сложнее и многообразнее, чем это казалось еще каких-нибудь полвека назад[15]. Все больше египтологов ежегодно отправляются за пределы Нильской долины и дельты, участвуя в археологических и эпиграфических проектах. Тем не менее до полноценного понимания значения пустынных областей, их ландшафтов, природных ресурсов и населения в политической и социальной истории, экономике, культуре и религии нильских цивилизаций нам, очевидно, предстоит пройти еще долгий путь. Главная причина имеющихся трудностей видится в том, что роль ныне пустынных областей в истории Египта и Куша (Древнего Судана) не была в действительности статичной и постоянно менялась в зависимости от природных условий, демографии, экономических потребностей как жителей Долины и Дельты, так и кочевых скотоводов за их пределами, а также политических процессов и технологических инноваций.

Настоящая книга – попытка нащупать пульс этих изменений в эпоху расцвета первого египетского централизованного государства, в период Древнего царства (ок. 2686–2160 гг. до н. э.). Из ее названия следует, что перспектива у данного исследования вполне определенная: я буду заниматься местом Пустыни в истории Древнего Египта, а не Древнего Египта в истории Пустыни. Поскольку даже такая тема слишком сложна и многообразна, я выношу за рамки настоящей работы обсуждение важных вопросов, связанных с изучением населения Пустыни, лишь в самых общих чертах касаюсь восприятия пустынь древними египтянами или места этих земель в царской идеологии. В центре внимания книги один главный сюжет – богатства ныне пустынных областей, факторы, влиявшие на их доступность для древних египтян, способы их получения и, наконец, роль в истории и экономике Древнего царства. Основное внимание в силу специфики имеющихся источников так или иначе будет приковано к древнеегипетскому государству, но я постараюсь не обойти вниманием и других акторов, которые могли участвовать в добыче и распределении богатств Пустыни.

В 2015 году у меня выходила монография, посвященная египетским экспедициям, которые отправлялись за пределы Нильской долины во времена Древнего и Среднего царств[16]. Тогда была проделана первоначальная работа по анализу текстов, реконструкции состава конкретных предприятий и судеб их участников. С тех пор появились новые данные, информация и свидетельства[17], новые источники, ряд чтений, формулировок и интерпретаций я бы сегодня изменил. Но цель настоящей книги совсем не в этом. У нее принципиально иная задача – ввести изученные раннее письменные источники в контекст археологии и ландшафтов, которые осваивали древние египтяне.

«Деньги – это кровь государства». Данная метафора очень распространена в современном мире, но в несколько измененном виде ее можно встретить и у средневековых схоластов, и у физиократов Нового и Новейшего времени. Следуя за Аристотелем, они уподобляли государство живому организму и предостерегали от диспропорции в его членах, которая может возникнуть из-за концентрации питательных соков в одной из частей в ущерб остальным. Для тела государства, указывали они, одинаково опасны и чрезмерный отлив жидкостей на периферию, в руки или ноги, и бесконтрольное увеличение управляющей всем головы, которая может оказаться слишком тяжелой для иссохшего и ослабевшего организма[18]. Если перенести приведенную выше метафору на безденежные общества, то она могла бы звучать так: «Ресурсы – это кровь государства».

Доступные ресурсы – основа развития любой цивилизации и важный фактор, влияющий на формирование экономических отношений и социальных институтов. Египетское государство эпохи Древнего царства участвовало в получении и распределении сразу нескольких видов ресурсов, которые ныне принято называть ресурсами государственного управления. Некоторые из них были материальными (людские ресурсы, подати, сырье и пр.), другие – нематериальными (идеи и информация, культурные ценности, легитимность, право на принуждение и пр.). Многое необходимое для жизни египтяне могли получить в самой Долине: плодородные почвы, вода, дерево, аллювий для кирпичей и керамики, богатая растительность, речная живность, птица. Что-то было доступно на границе Долины с пустынными плато – пастбища, дичь, кремень, мергельные глины для керамики. Но металлы, многие твердые породы камня и другие минералы приходилось добывать в Пустыне. Через Пустыню проходили и важные караванные пути (илл. 1, 11а), по которым в Долину и Дельту поступали благовония, металлы, дерево, шкуры, ценные камни, раковины и кораллы, страусиные яйца, перья и пр. Это материальные ресурсы. Но черпали египтяне в Пустыне и ресурсы нематериальные – людей с их навыками, знаниями и контактами, военную силу и даже основания для легитимности отдельных лиц и институтов.

Если ресурсы в целом считать «кровью» египетского государства, то ресурсы, поступавшие в Нильскую долину и дельту из Пустыни, были важным элементом в ее составе. Настолько важным, что без него «кровь» не выполняла бы своих функций: именно из соседних областей египтяне получали бóльшую часть сырья для престижного потребления, внешне оформлявшего структуру их общества, а сам факт существования Пустыни был одним из столпов царской идеологии.

В эпиграф к предисловию я вынес первые строки стихотворения С. Я. Маршака, повествующего о пяти ученых мужах, попытавшихся составить представление о слоне, описав отдельные его части. Кто-то изучал бок, кто-то хобот, остальные взялись за бивни, колени и хвост. В итоге они ожидаемо пришли к совершенно разным выводам: для одного слон оказался чем-то шершавым, для другого – огромным, но безопасным змеем, третий посчитал, что слон небольшой и верткий и т. д. Отсылка к этой притче, восходящей в европейской культуре к образу пещеры Платона, встречается в заключении к книге М. Одлера, посвященной меди и медным орудиям в Древнем Египте[19]. Образ этот кажется весьма удачным для демонстрации важности комплексных междисциплинарных исследований. Отдельные работы в области анализа исключительно письменных источников, иконографии, археологических свидетельств или данных палеоклиматологии способны, конечно, создать самостоятельную и непротиворечивую картину, но как бы ни был при этом талантлив и кропотлив исследователь, велика вероятность того, что реконструированная им древняя реальность будет чем угодно, но только не слоном. Это в полной мере касается, конечно, и пустынь с их ролью в истории Древнего Египта.

Взаимодействие жителей Нильской долины с ныне пустынными областями, безусловно, не ограничивалось только лишь добычей или приобретением там ресурсов. Но если на примере этой весьма ограниченной темы мне удастся продемонстрировать читателям, в том числе неегиптологам, весь спектр и сложность имеющихся источников о роли пустынь в жизни древних египтян, их ограничения и преимущества, я буду считать свою задачу выполненной. Ведь это будет пусть небольшой, но еще один шаг в сторону согласования разнородных свидетельств в поисках их общего контекста – той самой древней реальности, к постижению которой мы все так стремимся, но которая постоянно от нас ускользает.