Красота требует средств

Галина Балычева Красота требует средств

Ленку Лысенкову я встретила на выставке коллекционных кукол в Париже. Сначала я ее совершенно не узнала. Да и как ее было узнать? Ко мне бросилась холеная, дорого и модно одетая парижанка и на чистом русском языке заорала:

— Марьяшка, ты ли это?! Какими судьбами? — и кинулась меня целовать.

Я поначалу здорово растерялась. Кто бы это мог быть? Кто эта женщина, которая так энергично покрывает мое лицо своей дорогой помадой?

Дело в том, что эта экстравагантная дама целовала меня не так, как это нынче принято в светском обществе, — едва прикасаясь щекой к щеке и имитируя губами поцелуй, — а по-настоящему, по-русски, троекратно и с причмокиванием.

«Господи, боже мой, — пронеслось у меня в голове, — да кто же это?»

Я могла поклясться, что видела эту рыжеволосую красавицу впервые в жизни. Неужели у меня уже начался обширный склероз? А ведь мне еще всего только сорок. Или обширным бывает только инфаркт? Впрочем, что скрывать, первые звоночки-то уже были.

То бывало уйду из дома и забуду выключить плиту. И сын Степка, забегая с друзьями в перерывах между лекциями домой попить кофейку, а он учится в медицинском университете, который находится совсем рядом с нашим домом, частенько находил ее раскаленной докрасна. То забуду купить молока или хлеба. А то и того хуже: забуду, что все это уже купила и иду покупать по второму разу.

Но такого, чтобы я людей переставала узнавать, со мной пока еще не случалось. Впрочем, все приходит когда-нибудь. Пришло и это.

— Марьяшка! — дамочка отлепилась от моего лица и схватила за руки. — Ты меня совсем не узнаешь?

Я растерянно улыбнулась. Нет, я ее не узнавала.

— Я Лена Лысенкова. Мы с тобой до восьмого класса в одной школе учились. Ну, вспомнила?

Глупо улыбаясь, я продолжала пялиться на шикарную дамочку, никак не признавая в ней свою бывшую одноклассницу.

Ленку-то Лысенкову я, конечно же, помнила. Мы с ней действительно учились в одном классе, и она частенько давала мне списывать алгебру. В алгебре я была не очень сильна. Правда, потом она перешла в другую школу с медицинским уклоном и стала готовиться к поступлению в медицинский институт. С тех пор мы с ней больше не виделись.

Впрочем, нет, один раз я ее видела — она тогда заканчивала второй мед. Но ничего общего между той полной нескладной брюнеткой с неправильным прикусом и черными собольими бровями и этой изящной, ухоженной и потрясающе стильно одетой женщиной не было. Ну совершенно ничего общего.

Хотя нет, вру. Кое-что общее все же было — глаза. Прежними остались Ленкины глаза: карие, с густыми черными ресницами, такими густыми и такими черными, что казалось, будто Ленка подводит глаза черной тушью.

У нее еще в школе из-за этого были вечные неприятности с учителями. Они постоянно жаловались Ленкиным родителям, что их дочь приходит в школу с накрашенными глазами. При этом про брови они почему-то ничего не говорили.

А могли бы.

Потому что брови у Ленки были знатные: черные, густые и такие широкие, что к старости она обещала стать очень похожей на нашего незабвенного генсека Леонида Ильича Брежнева — обладателя самых мохнатых бровей в мире. Ну не во всем мире, конечно, а только среди глав государств. И именно из-за этого сходства с бывшим генсеком Ленку в школе звали не Ленкой, а Лёнькой.

Теперь же вместо тех смоляных полумесяцев на Ленкином лице красиво изгибались изящные тоненькие темно-каштановые бровки.

В общем единственно узнаваемым в Ленке остались только глаза, да и те под воздействием дорогой французской косметики приобрели такую глубину и выразительность, что если бы Ленка сама не представилась, я бы ее даже по глазам все равно не узнала бы.

— Ленка?! — вытаращив глаза, ахнула я. — Неужто это ты?

— Что, невозможно узнать? — усмехнулась она.

— В общем да.

Ленка хохотнула.

— Ну это не удивительно. Все-таки двадцать лет прошло. Много воды утекло. И естественно, все мы изменились. Впрочем, нет. Ты совершенно не изменилась. Как была тощей селедкой, так такой и осталась. Ничего тебя не берет. Господи, как же я тогда тебе завидовала, как мечтала иметь такую же, как у тебя, фигуру. Но увы. Ты ведь помнишь, какой я была?

— Да, — восторженно протянула я, — ты очень сильно изменилась. Ты стала просто красавицей.

Ленка зарделась от удовольствия и еще крепче сжала мои руки. Потому что, какой женщине не приятно услышать такие слова? Да никакой. В смысле каждой женщине приятно лишний раз услышать, какая она красавица, умница и вообще лучше всех.

— Ты не представляешь, Марьяшка, как я рада тебя видеть, — воскликнула Ленка. — Ну просто безумно рада. Кстати, а что ты здесь делаешь? В смысле, как ты сюда попала? Туристы редко посещают подобные мероприятия. Или ты стала коллекционером?

— Нет, я участник выставки, — ответила я. — Вон тех кукол видишь?

Я указала на стенд, где были расставлены мои работы, подготовленные как раз для этой выставки, — придворные дамы и кавалеры времен короля Людовика XIV. Их внешний вид — наряды, прически и все остальное — в точности отражали моду того времени.

— Это все мое, — не без гордости сообщила я. — А ты, наверно, коллекционер?

То, что Ленка может быть участником выставки, то есть сама делать кукол, я, конечно, не предполагала. Слишком уж у нее для этого был шикарный вид. Одни только солнечные очки от Гуччи, которые торчали у нее на голове, стоили столько же, сколько стоит одна какая-нибудь небольшая куколка, на изготовление которой у автора может уйти не один месяц.

А на Ленке были нацеплены не одни только эти очки, а много чего еще. Например, простенький с виду костюмчик (не иначе как от Шанель) и бледно-зеленые замшевые туфельки, и такого же цвета замшевая сумочка (уж и не знаю, от кого) наверняка стоили целое состояние, не говоря уже о бриллиантовых сережках и кольцах на наманикюренных руках.

Короче, чтобы выглядеть так, как Ленка, нужно не кукол делать, а, к примеру, нефтью торговать или, на худой конец, металлом.

Впрочем, за рубежом сейчас этим видом творчества, то есть изготовлением авторских кукол, часто занимаются как раз люди небедные.

Это у них хобби такое. Сначала делают кукол, а потом тусуются на всякого рода выставках и сравнивают, у кого лучше получилось. При этом не так уж важно, продадутся их работы или нет. Деньги для богатых не главное. Для них скорее важно признание.

Однако я ошиблась. Ленка была не коллекционером, а как раз наоборот — именно участником выставки. Правда, участвовала она не так, как я, со своими куклами, а по-другому — со своей, а точнее, с мужниной галереей. То есть у Ленкиного мужа Пьера Лакура была своя галерея, в которой, помимо всевозможного антиквариата, продавались еще и коллекционные куклы.

— Пьер покупает на выставках то, что ему приглянется, а потом продает это у себя в галерее уже значительно дороже, — слегка понизив голос, доверительно сообщила Ленка. — Впрочем, это обычный бизнес, такой же, как и любой другой. Все ведь чем-нибудь торгуют.

— Так ты теперь, наверно, уже не Лысенкова, а Лакур? — спросила я, с интересом разглядывая Ленкину прическу. Волосы у нее были выкрашены в два цвета: основной тон был темно-рыжим, а сверху золотились светлые пряди.

— Лакур, — с гордостью подтвердила Ленка. — Элен Лакур. А ты, наверно, уже тоже не Самсонова?

— Нет, я теперь Лаврушина.

— Лаврушина? — Ленка от удивления вытаращила на меня глаза. — Та самая Лаврушина? Ну надо же!

Я, признаться, не знала, что и сказать. Какая «та самая»? И почему моя фамилия произвела на нее такое сильное впечатление. А Ленка, ничего не объясняя, схватила меня за руку и потащила через весь зал к выходу и далее в ближайший бар, который располагался тут же на первом этаже отеля. Выставка кукол проходила в отеле «Амбассадор», в одном из залов, предназначенных для проведения различных мероприятий.

— Садись, — велела мне Ленка и, бросив сумочку и пачку буклетов на маленький круглый столик, плюхнулась на соседнее кресло. — Ты не представляешь, как я рада нашей встрече. Что ты будешь пить?

Время было три часа дня, и для выпивки, с моей точки зрения, было еще рановато. Но Ленка щедкнула пальцами, и в то же мгновение рядом с нашим столиком появился официант.

— Два коньяка и кофе, — бросила ему Ленка и даже не посмотрела в сторону почтительно изогнувшегося парня в черной бабочке и жилетке. Как будто его здесь и не было.

Впрочем, его уже действительно здесь не было. Только что был, и вот его уже нет. Обслуживающий персонал в «Амбассадоре» хорошо обучен.

— Я коньяк не буду, — запротестовала я. — До конца выставки еще целых два часа. Какой, к черту, коньяк?

— Да брось ты! — отмахнулась от меня Ленка.

Она вытащила из сумочки пачку сигарет и, чиркнув изящной золотой зажигалкой, закурила.

Через несколько секунд возле нашего стола снова появился официант. Он принес коньяк и кофе. Быстрыми, ловкими движениями он перегрузил содержимое подноса на наш столик и, постояв в ожидании дополнительных распоряжений еще несколько секунд и не получив оных, так же незаметно растворился в воздухе.

— Ох, до чего же вышколены здесь официанты, — не удержалась я от похвалы. — Просто нет слов.

— «Амбассадор» — престижный отель. Здесь растяп не держат. — Ленка одним глотком опустошила свою рюмку и, затушив недокуренную сигарету, тут же закурила новую. — Ты действительно не будешь свой коньяк?

— Нет, выставка еще не закончилась.

— Зря.

Ленка придвинула к себе вторую рюмку, обхватила ее двумя ладонями и, поднеся к носу, с наслаждением вдохнула коньячный аромат.

«О-о, — подумала я, — а девушка-то у нас, кажется, пьет».

Очевидно, эта мысль так отчетливо проступила на моем лице, что Ленка сразу же отрицательно замотала головой.

— Нет-нет, — сказала она, —- не подумай, что я алкоголичка. Ничего подобного. Просто у меня небольшие неприятности.

— Неприятности?

— Да, неприятности. Но это неважно. — Она улыбнулась и уже, кажется, в третий раз повторила: — Как я рада тебя видеть, ты не представляешь! И ты знаешь, у тебя здесь неплохая репутация, твои работы коллекционерам нравятся. Даже Пьер, который всегда очень осторожен в приобретениях такого рода изделий, то есть никогда ничего не покупает, если не уверен, что сможет перепродать это с большим барышом, и то собирается купить одну твою работу, ту, которая проходит в каталоге... кажется, под сорок третьим номером.

Под сорок третьим номером проходила парочка влюбленных — дамочка в кринолине и кавалер в шелковых чулках и бантах, — которая была оценена выставочным комитетом аж в восемь с половиной тысяч евро. От радости у меня в зобу дыхание сперло.

— Да ты что?! — выдохнула я. — Вот здорово! Я ж теперь своему Степке новый компьютер смогу купить.

И я тут же стала прикидывать, сколько полезных вещей я смогла бы купить на вырученные от продажи влюбленной парочки деньги. Ну, например, новую шубку, еще новые сапожки и туфли, еще...

Однако Ленка прервала мои мысли на самом интересном месте.

— Степке? — спросила она и, отставив в сторону коньячную рюмку, с интересом уставилась на меня. — А это кто?

— Сын. Великовозрастный и к тому же безработный. Студент медуниверситета.

Ленка, казалось, была удивлена.

— А у тебя, оказывается, есть сын?

Она поднесла рюмку к губам и, сделав один глоток, сказала:

— А у меня детей нет. — Она поставила рюмку на стол и после некоторой паузы добавила: — И никогда не было.

Ленка произнесла это таким тихим и грустным голосом, что мне ее стало жалко и я даже не знала, что и сказать. Сказать, что дети в жизни — не главное, значило сморозить глупость. А что же тогда главное? Соврать, что все у нее впереди — это в сорок-то лет! — еще большая глупость. И тут дело даже не в возрасте. Сейчас и в сорок пять рожают и позже. Но если Ленка до сорока лет при живом муже до сих пор не родила, значит, у нее были на то серьезные причины. И я решила дипломатично промолчать.

— Ну да ладно, — Ленка отбросила со лба прядь волос и мотнула головой, — поговорим лучше о твоей коллекции. — Ты знаешь, тебя очень расхваливал некий господин Паклен. Говорил, что твои работы просто-таки молниеносно распродаются в его галерее.

«Врет!» — хотелось мне сказать. Просто господин Паклен — друг маминого нового мужа Поля Ардана и лицо заинтересованное. Он чем-то сильно обязан Полю в жизни и, стараясь его как-то отблагодарить, выставляет мои работы у себя в галерее. И некоторые из них действительно продаются.

— Паклен в самом деле уже второй год продает мои куклы. Но я не могу сказать, что их у него рвут прямо из рук, — честно призналась я. — Ты ведь знаешь, что для этого нужно имя, а его у меня пока нет.

Ленка хохотнула и мотнула головой.

— Ну не скромничай, пожалуйста. Имя у тебя есть, и твои работы давно уже известны всем мало-мальски приличным коллекционерам. Кстати, я их тоже знала, да только не знала, что Лаврушина — это ты. — Ленка поставила локти на стол и оперлась подбородком о сцепленные пальцы. — Даже странно, — сказала она, — что до сих пор мы ни разу не встретились с тобой ни на одной выставочной тусовке.

Я пожала плечами.

— Может, и встречались, да не узнали друг друга. Ты ведь теперь совсем другая стала, очень красивая. Тебя и не узнать.

— Да, это верно, — согласилась Ленка. — Раньше я была ужасной уродиной.

Осознав, что сказала бестактность, я смутилась и попыталась исправить положение.

— Нет-нет... ну что ты... Ты совсем не была... — Я запнулась и замолчала, потому что слово «уродина» произнести никак не могла.

— Ах, оставь, Сазонова, — отмахнулась Ленка, — то есть, тьфу!.. Лаврушина. Я про себя все лучше других знаю. И не спорь.

Но я все же готова была поспорить. Да, раньше Ленка действительно имела кое-какие физические недостатки: например, чересчур объемистую фигуру и торчащие, как у кролика, передние зубы. Но это никому особенно не мешало, и все любили ее такой, какой она была.

— Нет, — сказала я, — тебя всегда все любили.

— Ага, особенно мужчины.

Тут Ленка действительно была права. С мужчинами у нее как-то не складывалось. Вернее, оно складывалось, но это были исключительно дружеские отношения, без всякой романтики.

Впрочем, о чем это я? Какие в восьмом классе могут быть мужчины? Смешно даже. А ведь после восьмого класса Ленка ушла от нас в другую школу, и о ее дальнейшей личной жизни я, в сущности, ничего не знала.

— И все же давай вернемся к нашим баранам, — сказала Ленка, — выставке. Поскольку выяснилось, что Лаврушина — это ты, то я постараюсь устроить дело таким образом, чтобы все твои работы были раскуплены. Понимаешь?

Я автоматически кивнула, но ничего не поняла. Как это Ленка устроит все таким образом, чтобы кто-то захотел выложить немалые деньги за работы нераскрученно-го художника?

Конечно, я понимала, что реклама — это двигатель торговли, и если Ленка возьмется меня рекламировать, то это, естественно, положительно скажется на моей творческой судьбе, но не до такой же степени. А Ленка продолжала:

— Пьера я уговорю купить не одну, а две твои работы. Кроме того, — Ленка оглянулась и понизила голос, — на эту выставку приехала одна богатая особа, миллионерша из Гамбурга. Она давно коллекционирует кукол и считается чуть ли не главным специалистом в этом деле. Более того, если она скажет про чью-нибудь работу, что это дерьмо, то пиши пропало. После ее оценки бедному художнику путь в большое искусство будет закрыт навсегда или по крайней мере надолго. А если, наоборот, похвалит кого-то, то у этого мастера отбоя от покупателей не будет. Все будут стремиться купить для своей коллекции куклу именно от Мышкина-Шишкина или там от Петрова-Иванова. Короче, если она купит какую-нибудь твою работу, то считай, что будущее твое и твоих детей обеспечено. После нее твоих кукол уже будут отрывать у тебя вместе с руками.

Такого подарка судьбы я не ожидала. Это было даже чересчур. Продать всю коллекцию разом на одной выставке! Такого, кажется, еще ни с кем не случалось за всю историю кукольного дизайна. Это же просто уму непостижимо!

На радостях я отобрала у Ленки рюмку, которую она держала в руках, и одним глотком прикончила остатки коньяка.

— А как же ты заставишь эту миллионершу купить какую-нибудь мою куклу? — поинтересовалась я. — Может быть, она не захочет?

— Захочет, — усмехнулась Ленка, — или не попадет на королевскую охоту, на которую ей очень хочется попасть.

— На королевскую охоту?! Какую еще королевскую охоту? — Все, что говорила Ленка, все больше и больше меня удивляло. Ну надо же, какая-то королевская охота! — А ты можешь ее туда не пустить?

Ленка самодовольно усмехнулась и, достав из сумочки пудреницу, с удовольствием уставилась на свое отражение в зеркале. Судя по всему, ей очень нравилось ее новое красивое лицо, и она не упускала случая лишний раз им полюбоваться.

— Я могу ее туда не пригласить, — самодовольно ответила она и, убедившись, что с лицом у нее все в порядке, захлопнула пудреницу и бросила ее обратно в сумочку.

Тут уж у меня вообще не было слов. Неужели Ленка вышла замуж за принца крови?

Сразу же припомнились охотничьи сцены, виденные мною во всевозможных экранизациях незабвенного романа Дюма-отца «Три мушкетера», с дамами в кринолинах и кавалерами в шляпах с перьями.

Вот бы и мне поскакать на лошадке по Булонскому лесу. Вот было бы здорово! Это было бы даже лучше, чем распродать всю коллекцию кукол. Мыслями я унеслась далеко в семнадцатый век и не сразу отреагировала на следующий Ленкин вопрос.

— А ты, кстати, не хочешь поучаствовать в этом мероприятии? — спросила она.

— Что? В каком мероприятии?

— Ну в маскарадной охоте. Ты ж понимаешь, что на самом деле это никакая не королевская охота. Откуда во Франции короли? Их нынче во Франции нет. Упразднены все за ненадобностью. А просто это такая маскарадная охота, когда все наряжаются в исторические костюмы — их можно взять напрокат — и тусуются в лесу кто как может. Единственное, правда, условие — надо уметь ездить верхом. Ты на лошади-то когда-нибудь сидела?

— Сидела! — не задумываясь, выпалила я, хотя это был один-единственный раз да и то в глубоком детстве.

Просто однажды папа повел меня в зоопарк и предложил прокатиться на пони. Пони — это, конечно же, ненастоящая лошадь и к тому же очень маленькая. Но и я сама тогда тоже была маленькая. Значит, можно считать, что на лошади я сидела.

— Ну тогда после выставки сразу же пойдем в бюро проката выбирать тебе костюмы, — сказала Ленка. — Ты какой век предпочитаешь, шестнадцатый или семнадцатый? А может, тебе больше нравится восемнадцатый?

У меня голова пошла крутом.

— Господи, Ленка, не могу поверить. Это же просто сбылась моя мечта. Я же всегда... с детства... мечтала... Я даже не знаю, как тебя и благодарить.

Чувство щенячьего восторга до такой степени распирало мою душу, что трудно даже стало дышать. Я готова была задушить Ленку в объятиях, но та только от меня отмахнулась.

— А ты меня уже отблагодарила, — сказала она и отпила глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки.

Я с непониманием уставилась на школьную подругу.

— Помнишь, новогодний бал в восьмом классе. Я пришла тогда на праздник в зеленом платье и старых голубых туфлях?

Про голубые туфли я ничего такого не помнила. И вообще, к чему все это Ленка клонит?

— Ты же помнишь, что у нас в семье всегда было с деньгами туго, а после ухода отца и того хуже стало. Где уж матери было купить мне новые туфли или платье? Денег едва хватало на еду. У меня ведь еще младший брат был. Ты помнишь моего брата?

Ленкиного брата я, честно говоря, не помнила. Да и вообще мы не были с ней близкими подругами. Просто дружили, как дружат все одноклассники: ходили в походы, играли за сборную школы в волейбол, готовили вместе стенгазету. А так чтобы поверять друг другу сердечные тайны или ходить друг к другу в гости, такого не было. Поэтому дома я у Ленки никогда не была и брата ее не видела.

— А что твой брат?

— Да ничего. И брат здесь ни при чем. Просто тогда на вечер ты пришла в новых туфлях — тебе их отец откуда-то из-за границы привез. А я была в старых. Ты увидела мои голубые баретки, которые не только не подходили к зеленому платью, а и вообще ни на что не были похожи, и заставила Пашку Шевелева сбегать к тебе домой и принести твои старые туфли, а мне отдала новые. Такие вещи, Марьяшка, не забываются.

Теперь-то я стала что-то припоминать, и какие-то голубые «баретки», как назвала их Ленка, действительно всплыли в моей памяти. Но вот про то, что я отдала Ленке свои новые туфли, а сама осталась в старых, этого я совершенно не помнила. И не потому, что я такая щедрая и не помню, кого в жизни облагодетельствовала, а просто потому, что у меня память плохая.

Ленка повернулась куда-то в темноту и махнула рукой, и в тот же момент возле нашего столика снова появился официант.

— Еще, пожалуйста, — не вдаваясь в подробности, сказала она и закурила очередную сигарету.

Судя по всему, ей требовалось, что называется, повторить, и официант понял ее с полуслова. Исчезнув на какое-то мгновение из нашего поля зрения, уже через минуту он вернулся с двумя новыми рюмками коньяка и кофейными чашками.

— А у тебя что, правда, большие неприятности? — спросила я, кивнув на рюмки. — Может, я могла бы тебе чем-нибудь помочь?

Ленка взяла в руки пузатую рюмку, отпила глоток коньяка и отрицательно помотала головой.

— Вряд ли. Мне если кто и может помочь, то разве что господь бог.

Она откинулась на спинку кресла и, чуть прикрыв глаза, тяжело вздохнула.

«Неужели заболела? — сразу же подумала я о самом плохом. — Неужели что-то страшное?» — хотя на тяжелобольную цветущая Ленка совсем не походила.

— Ты здорова? — испуганно спросила я. — Что говорят твои врачи?

— Да нет, — отмахнулась Ленка, — дело не в этом. Со здоровьем у меня все в порядке. Пока...

— Что значит «пока»?

— А то и значит. — Ленка оторвалась от спинки кресла и, склонившись над столиком и понизив голос так, чтобы, кроме меня, ее никто не услышал, тихо произнесла: — У меня такое ощущение, будто бы со мной что-то должно произойти. Что-то нехорошее. И ангел-хранитель при этом как-то странно себя ведет...

Я ахнула и невольно покосилась на рюмки с коньяком, «Ну все понятно, — подумала я, — Ленка просто спивается, и мания преследования — это одно из проявлений алкогольного синдрома».

— Да прекрати ты из меня алкоголичку делать! — перехватив мой взгляд, уже в полный голос возмутилась Ленка, хотя я еще ни слова не сказала про алкоголь. — Если бы твоей жизни по три раза на дню угрожала опасность, то посмотрела бы я на тебя, как ты после этого потягиваешь пепси-колу.

Опомнившись, что говорит слишком громко, Ленка опасливо покосилась по сторонам и снова перешла на театральный шепот.

— Ты не поверишь, но я уже вторую неделю на нервной почве почти не сплю. Мне все время кажется, что кто-то постоянно за мной следит, ходит по пятам, подстерегает в самых неожиданных местах. Просто ужас какой-то!!! Я за это время уже вся поседела, наверно. — Ленка поправила свои рыжие модно подстриженные волосы. — Хорошо, что хоть Эдька из Москвы в отпуск приехал. Мы ведь живем в загородном доме...

— Эдька? — не поняла я. — Какой еще Эдька?

— Ну брат мой, Эдька. Ты что, совсем, что ли, его не помнишь?

Я пожала плечами. Что-то я действительно совершенно не помнила Ленкиного брата.

— Так ты что, в собственном доме живешь?

— Угу. — Ленка снова полезла в свою сумочку и, достав оттуда крошечный мобильный телефон, принялась тыкать в него пальцами. — В нем, будь он неладен. В нем. Ты не представляешь, как я всю жизнь мечтала иметь свой собственный большой загородный дом, а теперь полжизни бы, кажется, отдала за комнату в коммунальной квартире.

Я с недоверием покосилась на школьную подругу.

«Ну уж, конечно, так я тебе и поверила, — усмехнулась я про себя. — Это из Парижа модно страдать по неустроенной России. А если тебя сейчас засунуть в коммуналку на пять семей да с тараканами, то быстро из головы вся романтика повыветрится».

— А кто тебе угрожает? — затаив дыхание, спросила я.

— Что?

— Ну ты сказала, что твоей жизни угрожает опасность. Так кто конкретно-то угрожает?

Ленка вытаращила на меня глаза и фыркнула.

— Ну откуда же я знаю? Если бы знала, то давно бы уже заявила в полицию. Но я ничего не знаю. И вообще никаких конкретных улик у меня нет, одни только ощущения.

Она приложила маленький серебристый телефон к уху и стала ждать, когда ей ответят. Но ей никто не ответил, и, с раздражением захлопнув крышку телефона, Ленка бросила его обратно в сумочку.

— Где он ходит? — недовольно пробормотала она.

— Ну хорошо, а с чего ты вообще взяла, что твоей жизни угрожает опасность? Какие у тебя есть основания?

Ленка на минуту задумалась.

— Ты понимаешь, — сказала она, — в общем-то никаких особых оснований у меня нет.

— Ну а с чего же тогда тебе пришла в голову такая мысль?

Ленка снова задумалась.

— Да ты понимаешь, дней десять назад приключилась со мной такая история. В тот день я договорилась встретиться с одной своей приятельницей, она, кстати, тоже родом из России, вернее из Белоруссии, и решила закрыть магазин пораньше. Пьера тогда в городе не было, он уезжал по делам в Марсель, и я оставалась в галерее одна. Так вот, когда я уже закрывала магазин и стояла у входной двери, из окна верхнего этажа — а наш магазин расположен на первом этаже жилого дома — на меня упал цветочный горшок. Вернее, упал он не на меня, а на асфальт. Но пролетел в нескольких сантиметрах от моей головы и только по счастливой случайности не попал мне в голову, и я осталась жива. Все это видела моя приятельница, которая как раз сидела и ждала меня в кафе напротив. На следующий день я даже попыталась выяснить, кто живет в этом доме над нашим магазином и почему из их окон падают цветочные горшки. Но консьержка сказала, что наверху живут очень почтенные люди и никакого хулиганства от них быть не могло. Правда, на крыше в тот день кто-то что-то ремонтировал, но это было утром, а не вечером. И потом откуда на крыше мог взяться цветочный горшок? Короче, поскольку ничего страшного тогда не произошло и никто, в смысле я, не пострадал, то я и думать тогда об этом забыла и не вспомнила бы, возможно, никогда, если бы через несколько дней после вечеринки в честь дня рождения Пьера я не обнаружила бы, что кто-то рылся в моих вещах, вернее, в ящике комода, где я держу лекарства. Обычно все таблетки лежат у меня строго по алфавиту. Это удобно и вообще... А тут я вдруг обнаружила, что аспирин лежит между колдрексом и донормилом и вообще все коробочки со своих мест переставлены. Ты представляешь? Когда я это обнаружила, то испугалась уже по-настоящему и на всякий случай все старые таблетки выбросила — вдруг они отравленные? — и купила новые.

Воспоминания о подмене таблеток настолько сильно возбудили Ленкину нервную систему, что она одним махом прикончила оставшийся в рюмке коньяк и закурила очередную сигарету.

А я, глядя на все это, подумала, что «подмененные лекарства» — это уже даже не алкогольный синдром, а гораздо хуже. Здесь уже скорее всего клиникой попахивает. И я с настороженностью взглянула на Ленку.

— Так, может, у кого-нибудь из гостей болела голова, и он позаимствовал у тебя таблетку аспирина, или ты сама сунула свои таблетки не в то место, а потом просто забыла про них, — предположила я. — И вообще, зачем хранить лекарства в алфавитном порядке? Даже странно как-то для врача. Обычно все нормальные люди (тьфу ты, вырвалось!) раскладывают лекарства по назначению, а не по алфавиту: средства от насморка — сюда, сердечные — туда, а снотворные — еще куда-нибудь. А ты зачем-то делаешь это по алфавиту.

Ленку мой вопрос почему-то обидел. То ли потому, что я не причислила ее к нормальным людям, то ли потому, что недостаточно глубоко прониклась всей серьезностью ситуации. А я действительно ничего такого криминального в рассказах Ленки пока не увидела и не понимала, из-за чего следовало так нервничать и накачиваться коньяком.

— Ничего странного, — огрызнулась она. — Просто мне так удобно. К тому же что касается лекарств, то я никогда не забыла бы, что засунула аспирин между колдрексом и еще чем-то, потому что я никогда бы этого не сделала. Ну сама подумай, как бы я, к примеру, могла срочно найти в аптечке нитроглицерин, если бы все лекарства в ней были перепутаны?

Я крепко задумалась над этой мыслью. Мне лично прежде никогда в голову такое не приходило, потому что я достаточно уверенно ориентировалась в своей аптечке. Правда, у меня и лекарств-то всех было анальгин да горчичники. Тут особенно не заплутаешь.

А Ленка между тем уже прикончила третью рюмку коньяка и взялась за четвертую.

«Ну надо же, — поразилась я, — пьет как лошадь и не пьянеет. Я бы от такого количества коньяка уже давно валялась бы без задних ног. А она еще ничего, держится».

Впрочем, Ленка уже тоже была довольно навеселе, вот только веселье ее было каким-то мрачным, если не сказать злобным.

Вспомнив, что с нервными людьми лучше вообще не спорить и во всем с ними соглашаться, я тоже решила Ленку особо не злить и постараться вникнуть в суть проблемы и проявить понимание.

— Так ты предполагаешь, что тебя хотели отравить? — Я сделала заинтересованное лицо и уставилась на подругу. — А ты носила таблетки на экспертизу, прежде чем их выбросить?

Ленка сначала уставилась на меня немигающим взглядом, а потом хлопнула себя в сердцах ладонью по лбу.

— Ты знаешь, мне это тогда даже в голову не пришло. Вот же балда! Действительно, все лекарства надо было отнести на экспертизу. Как же я не сообразила?..

Ленка сильно расстроилась из-за своей несообразительности, но я ее успокоила тем, что скорее всего ничего из этой затеи у нее все равно не получилось бы.

— Во-первых, — сказала я, — экспертиза такого количества препаратов обошлась бы тебе в кругленькую сумму. Во-вторых, на это ушло бы много времени. И в-третьих, знаешь, что я тебе скажу... — Я склонилась над столиком и ближе придвинулась к Ленке. — Не бери ты все это в голову и не порть себе нервную систему. Ну подумаешь, горшок из окна упал или лекарства оказались не на той полке, где надо. Ну и что? Что в этом такого страшного? Все это обыкновенное совпадение и ничего больше. Возможно, это все нервы, ты просто устала и тебе следует немного отдохнуть. Ты давно в отпуске-то была?

Ленка сидела насупившись, курила и некоторое время ничего не отвечала. Потом она затушила в пепельнице окурок, с силой раздавив его о стекло, и недовольно буркнула:

— Две недели назад.

— Что?

— Я была в отпуске две недели назад, — процедила она, — и с нервной системой, равно, как и с головой, у меня все в порядке. А если ты мне не веришь и не сочувствуешь, то и не надо...

Она схватилась за сумочку и вроде бы даже собралась уходить, но я ее удержала.

— Ну что ты, ей-богу?! — Я заставила Ленку сесть обратно в кресло. — Верю я тебе, верю и очень даже сочувствую, хотя, если честно, то с нервной системой у тебя точно не все в порядке. Ну чего ты так раскипятилась-то? Вот ты мне скажи, почему ты решила, что твоей жизни что-то угрожает? Какие у тебя на то основания? У тебя что, есть враги или ты кому-нибудь перешла дорогу? В чем дело-то?

— Вот! — Ленка ткнула пальцем в стол рядом с пепельницей и сделала страшные глаза. — Именно! Перешла дорогу! А вернее, переходила...

Ленка прикрыла глаза ладонью и, проведя по лицу длинными холеными пальцами, на которых нескромно сверкнули два довольно-таки крупных бриллианта, произнесла:

— Вчера днем, когда я переходила улицу Вожирар неподалеку от перекрестка с бульваром Пастера, меня чуть не сбила машина. Ты представляешь? Она как ненормальная пронеслась в полуметре от меня. Еще бы шаг и все!.. Хорошо, что я была не одна, и моя приятельница Жюли вовремя схватила меня за руку. Если бы не она... Кажется, это был темно-зеленый... или черный «Ситроен».

Ленка нахмурила брови и попыталась поточнее припомнить цвет автомобиля.

— Конечно, в любой другой ситуации я даже не обратила бы на это особого внимания. Ну мало ли сумасшедших по улицам носится. Но после цветочного горшка и особенно после истории с лекарствами я поняла, что все это далеко не случайность. Тем более что не может так много случайностей произойти с одним человеком всего за несколько дней. А этот автомобиль несся как ненормальный и прямехонько на меня. И если бы я не успела вовремя отскочить, он раздавил бы меня как муху.

От приведенного Ленкой сравнения меня всю аж передернуло. Я тут же представила себе большую зеленую муху, на которую наезжает колесо автомобиля и с неприятным чмоком расплющивает ее об асфальт. Брр!.. Гадость какая!

— А когда это было? — поинтересовалась я не столько потому, что на самом деле хотела узнать время несовершенного наезда, сколько для того, чтобы просто разговор поддержать.

В покушение на Ленкину жизнь посредством легкового автотранспорта я тоже не верила. Если бы хотели задавить, так не промахнулись бы. А раз все-таки не задавили, так, значит, и это тоже было совпадение.

Просто Ленка много пьет, а алкоголикам всегда что-то мерещится. А если она и дальше так будет продолжать, то есть будет продолжать хлестать коньяк без всякой меры, то очень скоро на нее не только горшки с машинами будут наезжать, а еще и черти на плечи повскакивают.

— В полдень, я же сказала — ответила Ленка. — Мы с Жюли как раз торопились на встречу с господином Сатеном, договорились позавтракать с ним в кафе напротив. Кстати, он очень известный коллекционер, и тебе обязательно следует с ним познакомиться.

— Хорошо, — кивнула я, — а больше с тобой ничего пока не случалось, кроме горшка, таблеток и «Ситроена»?

Ленка высоко вздернула свои выщипанные брови и взглянула на меня с возмущением.

— А тебе что, этого мало, что ли?

Я отрицательно помотала головой.

— Нет, вполне достаточно. Просто с таким набором улик ты вряд ли сможешь обратиться за помощью в полицию. А что, кстати, по этому поводу думает твой муж?

— Муж! — Ленка закатила глаза и фыркнула. — Ты не знаешь моего мужа!

И это была чистая правда. Ленкиного мужа я действительно не знала.

— А что?

— А то, что если бы я хоть полусловом обмолвилась Пьеру о своих подозрениях, то уже на следующий день в доме кишели бы полицейские, а все газеты стали бы трубить о том, что в доме Лакуров поселился маньяк-убийца и собирается вырезать всю семью. А потом, когда выяснилось бы, что, к примеру, никакого убийцы нет и не было, то все бы начали сплетничать, что просто у мадам Лакур немного съехала крыша. Ты ведь еще не знакома с моим мужем?

— Нет.

— Вот-вот! — Ленка сделала выразительную гримасу, давая понять, что только не знающий человек, мог задать такой глупый вопрос. — Пьер — жуткий паникер, и лучше его не волновать, иначе потом хлопот не оберешься. К тому же он не вполне здоровый человек, а я все равно пока ничего толком не знаю.

— Что значит нездоровый человек? Что-нибудь серьезное? — я с сочувствием взглянула на подругу.

— Да ничего особенного — просто небольшие проблемы с почками и сердцем. Мы, кстати, и познакомились с ним на этой почве у нас в больнице. Он тогда в Москву к одному известному коллекционеру приезжал, ну и загремел к нам в урологию с камнями в почках. Помню, приступ у него тогда был ужасающий. Камень шел большой, а протоки, как назло, узкие. Как он тогда от болевого шока не умер, просто ума не приложу. Но зато сознание он терял регулярно. А я ему регулярно ставила катетеры. Это у меня всегда хорошо получалось, в смысле безболезненно, лучше, чем у любой медсестры. Вот, видно, за это он меня тогда и полюбил, что даже женился. Прямо тог самый случай, когда «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним». А за что меня тогда еще можно было полюбить, страшилку толстозадую?

Я сделала попытку возразить, что, дескать, Ленку всегда было за что полюбить, но она от меня только отмахнулась.

— Да-да. И даже не спорь. Кстати, сейчас я тебе его покажу.

Ленка открыла свою замшевую сумочку, достала оттуда изящное портмоне точно такого же цвета и качества, как и сама сумочка, и, раскрыв его посередине, протянула мне. Там рядом с дисконтными картами в пластиковом окошке для фотографий красовался усатый и бровастый толстяк с приятной улыбкой и добродушным коровьим взглядом. Нет, не потому с коровьим, что взгляд у Ленкиного мужа был какой-нибудь тупой. Не поэтому. А просто, глядя на эту фотографию, мне припомнилась одна красивая корова из мультика, у которой были такие же большие карие глаза и длинные загибающиеся ресницы.

— Славный дядька, — одобрила я физиономию Пьера Лакура и возвратила Ленке портмоне. — Но у меня такое странное ощущение, будто бы я где-то его уже видела. Очень знакомое лицо, только не могу вспомнить, откуда я его знаю. Что-то с каждым годом память у меня становится все хуже и хуже.

Ленка мельком глянула на фотографию мужа и хихикнула.

— А я тебе напомню, где ты видела это лицо, — сказала она. — Несколько лет назад, когда мы только с ним познакомились, нас принимали не просто за брата и сестру, а даже за двойняшек — так мы были похожи. Ты представляешь? Это уже потом, когда я смогла наконец заняться своей внешностью и кое в чем преуспела, нас перестали принимать за родственников.

Я еще раз посмотрела на фотографию Ленкиного мужа и даже присвистнула. Пьер Лакур действительно был здорово похож на Ленку в молодости. Такие же густые черные брови, пухлые щеки и губы и такие же выразительные коровьи глаза в загибающихся ресницах. Ну почти что одно лицо, честное слово. Вот только таких густых усов, как у Пьера, у Ленки никогда не было.

— Действительно, — протянула я, — определенное сходство есть, то есть было когда-то. Но теперь ты совершенно другая, настоящая парижанка и красавица. Просто «не можно глаз отвесть», — процитировала я незабвенные строки Пушкина. — Вот что значит жить в столице моды и любви. А может, и мне здесь немножко потусоваться для профилактики, может, мне тоже этот город пойдет на пользу?

Ленка только махнула рукой.

— Париж здесь по большому счету ни при чем. С деньгами где угодно можно из Квазимоды красавицу сделать.

— Красавца, — поправила я.

— Что?

— Я говорю, не красавицу, а красавца. Квазимодо был мужчиной.

Ленка на минутку задумалась, потом, осознав свою ошибку, хохотнула и снова махнула рукой.

— Да какая разница, кем он был, этот Квазимодо? Главное, были у него деньги или нет? А денег у него, как видно, не было.

От этих Ленкиных слов я почему-то тоже рассмеялась, хотя если припомнить душераздирающую историю безответной любви несчастного уродца Квазимодо к красавице Эсмеральде, то в общем-то ничего смешного в этом не было.

— А много нужно денег, чтобы стать такой красавицей, как ты? — поинтересовалась я.

— Целое состояние. И к тому же нужно еще одно состояние для того, чтобы эту красоту потом поддерживать. Иначе без постоянных дополнительных финансовых вливаний она очень скоро может увянуть.

Ленка снова достала мобильный телефон и сделала очередную попытку кому-то дозвониться. Она долго слушала длинные гудки, но и на этот раз ей не повезло — никто на ее звонок не ответил.

— Ну куда он запропастился? — возмутилась она. — Или опять где-нибудь мобильный телефон посеял?

— Кто, муж?

— Да нет, Эдька. Просила его пригласительные билеты на королевскую охоту сюда привезти, а его все нет и нет и на телефонные звонки не отвечает, паршивец.

Ленка взяла со стола чашку, поднесла ее к губам, хотела сделать глоток, но передумала и поставила ее на место.

— Так о чем ты спросила? Сколько нужно денег?

Я смущенно заерзала на стуле. Наверно, это было бестактно спрашивать Ленку про деньги. Тем более что меня больше интересовало, не сколько Ленка заплатила за свою красоту, а каким образом она все это проделала. Меня, как всякую женщину, интересовал рецепт средства Макропулоса. Что нужно сделать, чтобы навечно остаться молодой, а по возможности еще и красивой?

— А тебе-то это зачем? — поинтересовалась Ленка. — Ты и раньше у нас в классе первой красавицей была, да и теперь не сильно изменилась. — Тебе-то зачем в себе что-либо менять?

Услышав про первую красавицу, я от удовольствия зарделась, хотя, если вспомнить получше, то Ленка тут что-то перепутала. Первой красавицей у нас в классе была Анжелка Козлова. Вот уж действительно была красавица из красавиц. И рост, и фигура, и лицо — все, как говорится, было при ней. Вот только фамилия у нее несколько подкачала. Анжелика Козлова — звучало как-то сомнительно. И о чем только родители думают, когда дают своим детям такие поэтические имена при таких прозаических фамилиях?

Мне кажется, Анжелка и замуж-то самой первой из всех наших школьных девчонок выскочила только потому, что поскорее хотела избавиться от своей не очень благозвучной фамилии.

После замужества она стала Александровой и очень этим гордилась. Правда, потом через год Анжелка стала Медведевой, а еще через три... опять Козловой. Фамилия ее третьего мужа по иронии судьбы оказалась Козлов. Вот такая смешная история.

— Да я менять пока ничего не собираюсь, — ответила я. — Разве что только квартиру.

— Квартиру?

— Квартиру, — я рассмеялась. — Сыну моему, Степке, уже двадцать один год, так что пора уже подумать и об отдельном для него жилье. Но это я так, к слову. А вообще-то, если честно, то пора уже и мне подумать о своей внешности. Все-таки сорок лет — это вам не кот начхал. Если не принять меры вовремя, то потом уже, как говорится, будет поздно пить боржоми. Правильно я говорю?

Ленка согласно кивнула.

— Правильно. Только учти тот факт, что это как наркотик. Уж если начнешь заниматься своей красотой, то вряд ли после этого сможешь остановиться.

— Это как это?

— А так. Если ты, к примеру, проделала курс мезотерапии и за месяц или полтора помолодела на десять лет, то ты уже не захочешь, чтобы через год твоя физиономия опять стала старой.

— Старой? — испугалась я. — А почему старой? Это что, очень вредно? И вообще, что это такое мезотерапия и зачем она нужна, если после нее физиономия сначала становится молодой, а потом все равно старой?

Ленка посмотрела на меня как на пещерного человека. Ей, парижанке, да при богатом муже было непонятно, как это кто-то может не знать, что такое мезотерапия. Она, видно, уже забыла, что, когда жила в России, не знала не только о существовании какой-то там мезотерапии, а обычный детский крем в металлических тюбиках не всегда могла купить, потому что его просто не было в продаже, как не было в продаже, например, туалетной бумаги.

Это сейчас невозможно себе представить, как это может быть, чтобы в стране не продавалась туалетная бумага. А это было. Действительно не продавалась. А если где-нибудь когда-нибудь случайно и продавалась, то с такой грандиозной очередью, что не у всех хватало сил и выдержки ее отстоять.

Впрочем, зачем нужна туалетная бумага в стране, где и еды-то особенно не было?

— Мезотерапия — это подкожные инъекции витаминных коктейлей, — как первокласснице стала объяснять мне Ленка.

Она уже забыла про все свои страхи, связанные с мифическими покушениями на ее жизнь, и всеми мыслями и душой отдалась любимой теме женщин всех времен и народов — теме красоты и неувядающей молодости.

— Сделают тебе, к примеру, серию уколов по всему лицу, и кожа твоя сразу разгладится, посвежеет, и будешь ты выглядеть на десять лет моложе. Впрочем, тебе еще рано об этом думать, у тебя еще пока своя кожа хорошая. А вот где-нибудь ближе к сорока пяти уже, пожалуй, пора будет начинать серьезно заниматься своей физиономией, а то однажды проснешься, посмотришь на себя в зеркало и не узнаешь.

— А ты уже делала эту... мезотерапию? — спросила я. — И вообще что ты делала и с чего начинала?

Мне было ужасно интересно узнать не из рекламы, а от живого человека, от пользователя, так сказать, как это и с помощью каких процедур из дурнушки можно красавицу сделать. Что греха таить? Ленка ведь действительно в молодости была малопривлекательной особой. Ни фигуры не было, да и вообще ни кожи, ни рожи. А теперь вот поди ж ты — прямо Моника Белуччи получилась. Как же это все-таки делается?

Ленка откинулась на спинку кресла и ненатурально простонала.

— Мезотерапию!.. Ха!.. Да я, почитай, все, что можно, уже сделала. И талассотерапию, и вакуумный массаж, и ботокс, и диспорт, рестилайн, перлайн, электролиполиз, прессотерапию, лимфодренаж, миостимуляцию, липосакцию, гирудотерапию, пилинг, фотоэпиляцию... — Ленка хотела продолжить и дальше зачитывать список диковинных процедур, но, натолкнувшись на мой ошалелый взгляд, махнула рукой. — Всего и не перечислишь, — закончила она. — И мезотерапия по сравнению со всем остальным — просто семечки. Ее я делаю регулярно и по сей день.

От всего услышанного я совершенно обалдела. Если вдуматься, то для того, чтобы выучить все то, что сказала сейчас Ленка, и то время нужно. А уж для того, чтобы все это с собой проделать, да не по одному разу, пожалуй, не только жизни, но и никакого состояния не хватит. Поэтому я только присвистнула и ничего не сказала. Мне все это было явно не по зубам, а точнее, не по карману.

— Но начала я, разумеется, не с этого, — сказала Ленка. — Первое, что я тогда сделала, это постаралась похудеть. И, как ни странно, мне это удалось. За два года я похудела на двадцать восемь килограммов.

Я тут же согласно затрясла головой.

— Да-да-да, — подтвердила я, — я сама во Франции всегда почему-то худею, несмотря на то, что ем тут круассаны и много белого хлеба. Наверно, во Франции воздух какой-то особенный, способствующий снижению веса и обретению хорошей фигуры. Но ты продолжай, продолжай. Извини, что я тебя перебила.

Ленка, однако, замолчала и уставилась на меня с удивлением. Вероятно, мысль про какой-то особенный парижский воздух доселе не приходила ей в голову.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросила она.

— Угу. И это не одна я такое заметила. Еще одна моя подруга тоже всегда худеет, когда приезжает в Париж, а вот в Германии и Штатах она всегда толстеет и поэтому ездить туда не любит.

— Фантастика! — выдохнула Ленка. — Так значит, если бы я волею судеб оказалась не во Франции, а где-нибудь в Америке, то растолстела бы еще больше? — Ленка совершенно серьезно отнеслась к моим словам и даже вспотела от этого на нервной почве.

— В принципе да, — засмеялась я. — Но возможно, это произошло бы отнюдь не из-за воздуха. Просто в Америке и Германии другая культура питания. У одних жирный-прежирный фаст-фуд с утра до вечера, а у других — бесконечные колбаски с пивом. От такой национальной кухни хочешь — не хочешь, а растолстеешь.

Ленка с облегчением вздохнула.

— Какое счастье, что я не оказалась в этих странах!

Она так серьезно это сказала, что можно было подумать, будто бы заморские женихи просто рвали ее на части, зазывая замуж в разные страны.

Однако мы совершенно ушли от темы, а мне хотелось поподробнее узнать, как все-таки происходило превращение Ленки в красавицу.

— Ну а когда ты в первый раз сделала свою мезотерапию, что с тобой тогда произошло? Ты сразу стала такой вот красавицей?

Ленка посмотрела на меня как на несмышленое дитя и заявила, что я тундра непрокарябанная и ей просто необходимо заняться моим образованием.

— От мезотерапии можно помолодеть, но нельзя ни с того ни с сего стать красавицей, — ответила она. — Для этого я сначала сделала три пластические операции: переделала нос, подбородок и верхние веки.

Я сразу же впилась глазами в указанные части лица. И точно, разрез глаз теперь у Ленки стал совсем другим — более европейским. Пластический хирург убрал с верхнего века лишнюю кожу, и от этого глаза приобрели большую глубину и выразительность.

Ну а что касается носа, так тут и говорить было нечего. Раньше-то у Ленки был довольно крупный рубильник, который придавал лицу излишнюю мужественность и суровость. А теперь на его месте красовался прехорошенький чуть вздернутый носик, и все лицо приобрело выражение мягкости и, я бы даже сказала, незащищенности.

— Здорово! — одобрила я работу пластического хирурга. — Всего-то какой-то нос и веки, а какой результат. Просто другое лицо.

Ленка хихикнула.

— Ну вообще-то нос в лице — самое главное, чтоб ты знала. От его формы и размеров зависит практически все.

— Серьезно?

Я скосила глаза на свой собственный нос, который у меня, кстати сказать, тоже был довольно выразительной формы, прямо как у Анны Ахматовой. Только та была известной поэтессой с незабываемым профилем, а я просто так — длинноносой или, точнее, горбоносой.

И в кого только у меня такой нос? Просто удивительно. Нет, вообще-то я знаю, в кого — в отца. Я ведь на него похожа. Но вот откуда у него такой нос? Непонятно. Вроде бы никаких лиц кавказской или еврейской национальности в нашем роду никогда не было, а вот, поди ж ты, у всех — у меня, у моего Степки и у отца глаза карие, кожа смуглая, а волосы черные и вьются.

У меня, правда, волосы не совсем черные, вернее, совсем не черные, а каштановые, но тоже вьются. Впрочем, при чем здесь волосы, когда мы говорим о носе?

— Так если мне переделать мой нос, то и у меня будет совсем другое лицо? — Я с надеждой посмотрела на Ленку. Мне тоже очень захотелось получить такой же красивый маленький носик, как у нее.

— Обязательно будет, — подтвердила Ленка, — и даже очень глупое.

Я с непониманием и обидой уставилась на школьную подругу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Марьяшка, прекрати говорить глупости. У тебя шикарный профиль, как у Анны Ахматовой. И если при твоей внешности у тебя вместо нормального носа будет торчать маленькая пуговка, то это будет выглядеть просто смешно. И вообще я жалею, что начала с тобой этот разговор. Я уже сказала, что это как наркотик. Единожды начав, ты никогда уже не сможешь остановиться. Так что держись, подруга, до последнего. Чем позже ты начнешь с собой что-нибудь делать, тем будет лучше, потому что прекращать это уже нельзя. Кожа, которая привыкла раз в месяц, а то и раз в неделю получать определенный допинг, сразу же отреагирует, если не получит положенную дозу витаминов в надлежащий срок. А если у тебя вдруг не окажется денег на наведение красоты, что ты тогда будешь делать?

— А ты?

— Я постараюсь, чтобы этого не случилось. Но у меня ведь просто не было другого выхода. Я в общей сложности похудела на тридцать два килограмма, а мне тогда было далеко не двадцать лет, а уже чуть-чуть за тридцать. И можешь себе представить, что случилось с моим лицом и телом?

— Не могу.

— Вся кожа повисла, как у шарпея.

Я напряглась, чтобы припомнить, как выглядят собаки этой породы, а когда припомнила, то не удержалась от смеха и хрюкнула.

Я представила себе Ленку всю в бархатных складочках с головы до пят, и эта картина показалась мне забавной. Хотя если вдуматься, то обвисшая кожа у сильно похудевшей женщины — это действительно очень большая проблема.

— На одних только массажах я чуть было не разорилась, — сказала Ленка. — А уж сколько пиявок приняли смерть на моем теле, и не сосчитать.

— Пиявок? — удивилась я. — А они-то здесь при чем?

— Гирудотерапия, — пояснила Ленка, как будто бы это красивое слово сразу же должно было мне все объяснить.

— Гирудотерапия? — Я сделала умное лицо и согласно кивнула: дескать, ясное дело, что гирудотерапия — это вещь.

Однако что это такое на самом деле, я не знала, и каким образом Ленкина нынешняя красота могла быть связана со смертью каких-то там пиявок, мне было не понятно. Но дабы не раздражать подругу лишними вопросами, на всякий случай я решила промолчать, а то она меня и так уже за тундру считает.

Впрочем, наверно, она права. Тундра я и есть. Ни разу за все свои сорок лет я не побывала ни в одном салоне красоты. И даже волосы мне подстригают либо сын Степка, либо подруга Лялька.

Нет чтобы прийти в красивый салон, просидеть там... три часа, оставить при этом кучу денег. И все только ради того, чтобы одним движением ножниц мне слегка укоротили бы волосы. У меня же в конце концов не какая-нибудь сложная стрижка, а просто длинные до плеч волосы.

И какая разница, кто мне их подрежет — Степка портновскими ножницами за пять минут или парикмахер-стилист за сто баксов и за два часа? Результат все равно будет один и тот же. Кудри они кудри и есть, как ты их не стриги.

— Кстати, вот гирудотерапию я тебе очень рекомендую, — сказала Ленка. — После первой же процедуры будешь порхать как бабочка, честное слово. А уж после целого курса у тебя не только повысится иммунитет и сил прибавится, а и весь организм омолодится, многие болячки пройдут, кожа станет упругой и эластичной и, кстати, похудеешь обязательно. Впрочем, тебе это ни к чему. Ты и так худая, как селедка.

Ленка почему-то все время называла меня селедкой. Я что, так плохо выгляжу? Или, может быть, желтый цвет мне не к лицу?

Я украдкой посмотрела на себя в ближайшее зеркало. На мне были надеты короткая черная юбка с маленьким разрезом сзади и желтая шелковая блузка с экстравагантным асимметричным воротником.

Все вроде бы выглядело нормально. К тому же этот прикид мне подарила мама, а у нее безупречный вкус. И все, что она когда-либо для меня покупала, всегда было самым модным и подходило мне идеально. Так почему же тогда Ленке не нравится?

Ленка заметила, что я пялюсь на себя в зеркало.

— Да хватит уже на себя любоваться, — хохотнула она. — Просто я тебе завидую, как, впрочем, завидовала всегда. Мне ведь для поддержания хорошей формы требуются немалые усилия, а тебе это ничего не стоит. Ты можешь есть все, что угодно, и при этом ничуть не толстеть. Я же должна постоянно себя контролировать и ограничивать в еде. Иначе какая-нибудь лишняя калория тут же осядет на моих боках, и придется снова бежать в салон и делать инъекции для расщепления жира.

«Ага, — подумала я, взглянув на рюмку коньяка в Ленкиных руках, — вижу я, как ты контролируешь свои калории. Уже четвертую порцию коньяка приканчиваешь, а еще, между прочим, далеко не вечер, и коньяк, как всякий алкоголь, продукт высококалорийный» .

Ленка снова перехватила мой взгляд.

— Да-да, — согласилась она. — Я сегодня явно перебарщиваю. И если бы не обстоятельства...

И тут Ленка вдруг предложила:

— Слушай, Марьяшка, а поехали ко мне в гости? Это совсем недалеко от города, и кроме того, ты все равно собиралась поехать на королевскую охоту. Погостишь немного у нас, а потом мы все вместе поедем в замок к Морису. Как, Марьяшка, согласна?

Это предложение застало меня врасплох. Все-таки я приехала в Париж не только для участия в выставке, но еще и увидеться с мамой. Мы же с ней не на соседних улицах живем и видимся довольно редко. И уж если я приехала в Париж, то негоже мне надолго уезжать куда-то в гости.

К тому же я приехала не одна, а с Фирой, нашим дальним родственником, которому я обещала показать город и свозить в Булонский лес.

А еще буквально вчера в Париж приехал другой наш родственник, Димка Воронцов. Правда, Димка нам не совсем родственник. Просто так получилось, что он рано остался сиротой и стал жить у нас. Поэтому я всегда считала его своим старшим братом, потому что у меня есть еще и младший брат.

Короче, исходя из вышеизложенного, мне никак нельзя было надолго уезжать из дома.

— Ты понимаешь, Лена, — начала я вежливо отказываться, — я очень хочу побывать на королевской охоте и с удовольствием погостила бы у тебя дома, но дело в том, что у меня здесь мама... Кстати, ты знаешь, что моя мама теперь живет в Париже? Она замужем за французом, и я каждый год приезжаю к ней в гости. Так что теперь мы с тобой будем видеться часто.

Ленка от удивления вытаращила глаза.

— Твоя мама живет в Париже? — Она ахнула и по-бабьи всплеснула руками. — Невероятно!

— А что тебя так удивляет?

— Она что, развелась с Викентием Павловичем? Бросила такого шикарного мужчину?!

Ну надо же! После школы прошло уже больше двадцати лет, а Ленка до сих пор помнит, как зовут моего отца.

— А ты что, помнишь моего отца? — вместо ответа спросила я. — И даже помнишь, каким он был?

— Еще бы, — протянула Ленка. — Разве можно его забыть? Он был самым шикарным папашей из всех папаш нашего класса. Как он, кстати, сейчас выглядит? Сильно постарел?

— Да есть немного, — ответила я. — Ему ведь уже шестьдесят, возраст немалый. Вот недавно как раз юбилей отметили. Так что сама понимаешь...

Я вспомнила кошмарную поездочку по Волге на яхте в компании с отцовыми друзьями и коллегами. Мы тогда запланировали отпраздновать отцов юбилей на яхте Борьки Сидорина, любовника моей подруги Ляльки. Хотели, чтобы торжество прошло оригинально и необычно, чтобы не так, как у всех.

Однако результаты превзошли все наши ожидания. Ничего подобного действительно ни у кого из отцовых коллег-одногодков на банкетах не было. У нас тогда получился круиз с трупом на борту. Просто ужас какой-то! Не хочется даже вспоминать.

— Ты не поверишь, — сказала Ленка, — но я тогда была страшно влюблена в твоего отца.

— Серьезно?

В это действительно трудно было поверить, чтобы смешная пятнадцатилетняя девчонка была влюблена в тридцатипятилетнего женатого мужчину и к тому же моего отца.

Впрочем, с другой стороны, в отца все всегда влюблялись и до сих пор влюбляются: и студентки, и аспирантки, и престарелые ученые матроны. Он у нас мужчина видный и обаятельный. И к тому же сам влюбиться не дурак. А женщины это чувствуют и летят к нему, как бабочки на свет. Многие при этом обжигают свои крылья.

Мы еще некоторое время посидели в баре, повспоминали нашу школу и одноклассников. Я рассказала Ленке, кто кем стал уже теперь во взрослой жизни. Она поахала, поудивлялась, а потом, дождавшись окончания работы выставки, мы поехали с ней в бюро проката карнавальных костюмов выбирать для меня наряды для участия в королевской охоте.

Остаток дня мы провели в бюро проката театральных и карнавальных костюмов. Мне нужно было подобрать полный комплект одежды, включающий в себя платье для торжественного ужина, костюм для бала-маскарада и что-нибудь похожее на амазонку непосредственно для королевской охоты.

Ленка же выбирала для себя одну только шляпу. Все остальное она уже выбрала, а теперь ей зачем-то понадобилась дополнительная шляпа.

Она перемерила, наверно, тридцать или сорок всевозможных шляп, прежде чем остановилась на изумрудно-зеленой шляпище с огромными полями и кудрявыми страусиными перьями.

— Нет, все-таки жаль, что шляпы нынче не в моде, — рассматривая себя в зеркале, рассуждала Ленка. — Как же они все-таки красят женщину. Ты только посмотри, как сразу изменилось лицо. А, Марьяшка?

Ленка повернулась ко мне в полупрофиль, томно закатила глаза и загадочно улыбнулась. Ну ни дать ни взять — нимфа лесная.

Правда, нимфы, кажется, шляп никогда не носили и туфель на высоких каблуках тоже.

— Ага, — согласилась я, — действительно очень красиво. Ты сразу стала похожа на... королеву Анну.

Ленка хихикнула.

— А ты что была с ней знакома?

Она сдернула с вешалки черный шелковый плащ с белым подбоем и, обмотавшись им, как римской тогой, принялась вертеться перед зеркалом.

— Хороша, — нахваливала она себя, — ей-богу хороша.

Роясь в тряпках, шляпках и кружевах, Ленка, как истинная женщина, не только забыла про все свои проблемы, но и вообще счет времени забыла.

На фоне умопомрачительных бархатных, шелковых, парчовых и еще бог знает каких туалетов, все остальное померкло и отодвинулось на второй план. Вот уж поистине, нет лучшей психотерапии для женщины, чем приобретение новой красивой одежды.

И хотя платья мы не покупали, а только брали их напрокат и всего-то на несколько дней, но в данном случае это не имело никакого значения.

Впрочем, нет, как раз именно это и имело огромное значение. Потому что на ближайшие два или три дня мы в этих самых платьях планировали переместиться на два или даже на три века назад, короче, почти что в сказку.

Поэтому даже я, всегда довольно равнодушная к новым туалетам, и то рылась среди вешалок, стеллажей и коробок с особым рвением. Я хотела выглядеть как можно лучше. Уж если мне раз в жизни выпала такая удача — поиграть в «казаков-разбойников» (в переносном смысле, разумеется) , то надо было использовать эту возможность на полную катушку, чтобы было потом что вспомнить и внукам рассказать.

Я искоса поглядела на любующуюся собой Ленку.

— А хорошо бы все это на видеокамеру снять, — сказала я, -— или хотя бы сфотографироваться на память. Это же ведь наверняка будет весьма живописное зрелище.

Ленка, не отрывая взора от зеркала, ответила моему отражению.

— Никаких фото- и видеокамер и вообще чего-либо, что напоминало бы о достижениях современной цивилизации, там не будет. Только шляпы, перья, луки и стрелы. Ну в крайнем случае арбалеты. Таковы условия игры, то есть — тьфу!.. — охоты. В этом, собственно, и заключается суть праздника — полностью окунуться в другую эпоху.

— А арбалеты нам тоже выдадут? — поинтересовалась я. — Дело в том, что я не только никогда из них не стреляла, но даже и не видела их вовсе. Может, мне лучше остановиться на луке?

Ленка скинула с себя черный плащ и шляпу и полезла в глубь стеллажей выбрать для себя чего-нибудь еще. Закопавшись среди бархатно-парчовых тряпок, она совсем скрылась из виду, и только по шевелению платьев, висевших на вешалках, можно было определить ее местонахождение. Сейчас она копошилась в третьем ряду слева.

— А что, из лука ты уже стреляла? — донесся оттуда ее придушенный голос.

— Нет.

— Ну и зачем тогда он тебе?

Ленка выбралась из-под подола шелкового, густо расшитого жемчугом и серебряной нитью платья и, стянув его с вешалки, приложила к себе.

— Ну как, — спросила она, — красиво? — И нацепив на голову уже облюбованную ею зеленую шляпу с перьями, закружилась с платьем в руках перед зеркалом.

Платье действительно идеально подходило по цвету к шляпе. Оно тоже было выполнено в зеленой гамме, только более светлого оттенка. Но буфы на рукавах и часть корсажа были отделаны бархатом точно такого же темно-зеленого цвета, как и ленты на шляпе. Короче, получился идеальный ансамбль.

— Изумительно, — согласилась я. — В этом наряде ты будешь королевой бала. Но разве ты себе еще не все приготовила? Я думала, что ты давно уже полностью экипирована. Если бы у меня была возможность поучаствовать в королевской охоте, я бы за полгода приготовила себе наряд.

— Ага, и оплачивала бы его полугодовой прокат, — хмыкнула Ленка. — Очень разумно, нечего сказать. Нет, я, разумеется, все для себя уже выбрала, правда, не за полгода, а вчера. И на балу я буду в синем платье с вырезом каре и с белым кружевным воротником. По-моему, мне это очень пойдет.

Я представила себе рыжеволосую Ленку, затянутую в синий шелк или бархат, с огромным стоячим воротником, как у сказочных волшебниц.

— А зачем же тогда тебе это? — Я указала на платье, которое Ленка держала в руках. — Или ты хочешь, как настоящие придворные дамы, менять туалеты по три раза на дню?

Ленка отрицательно мотнула головой.

— Нет, это для тебя. — Она развернула меня лицом к зеркалу и, приложив к моим плечам облюбованное ею зеленое платье, велела придерживать его на груди и на талии. — Сейчас шляпу еще на тебя наденем, и ты у нас будешь просто красавица. — Ленка сняла со своей головы шляпу и, нахлобучив ее на меня, отошла на два шага в сторону полюбоваться. — Ну что, нравится? — спросила она.

Я посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела растрепанная и взмокшая от многочасовых примерок особа в огромной шляпе набекрень и свисающих на лицо перьях.

— Здорово! — ответила я.

Потом мы примерили еще пять разных туалетов, промучились сами и промучили двух других девушек, которые помогали нам выбирать одежду, и остановившись наконец на трех платьях — одном для бала, другом для охоты и третьем для маскарада, — загрузили все это в Ленкино авто и отбыли по месту жительства моей мамочки и ее нового мужа Поля Ардана. Поль, правда, не был таким уж новым мужем. Скоро пять лет, как они женаты. Но тем не менее отношения у этих немолодых уже людей были на редкость трепетными и вдохновенными.

Поль ухаживал за мамочкой так, как не каждый жених ухаживает за своей невестой в последний месяц перед венцом. А мамочка, ценя такое к себе отношение, изо всех сил старалась соответствовать образу той самой невесты (в переносном смысле, разумеется), ради которой мужчина готов свернуть горы или что-то в этом роде. А если говорить конкретно, то просто никогда не выходила к мужу в старом халате, которого, впрочем, у нее никогда и не было, не ложилась в постель с физиономией, намазанной жирным кремом, и не цепляла на голову бигуди. То есть фактически ничего такого особенного и не делала.

Нагруженные портпледами с историческими платьями и коробками с не менее историческими шляпами мы вывалились с Ленкой из машины возле подъезда маминого дома. Ленка непременно хотела повидаться с моими родственниками и своими глазами увидеть, как здесь теперь поживает моя мама.

— Ужасно хочется посмотреть, на кого же тетя Наташа променяла такого шикарного мужчину, как Викентий Павлович, — сказала она. — Пока не увижу ее нового мужа, не уйду.

Однако Ленке не повезло, как назло, в этот день Поль сильно задерживался на работе. Он, как и мама, профессиональный переводчик и всю последнюю неделю работал на симпозиуме эндокринологов, съехавшихся в Париж со всего света.

С утра до вечера он вел синхронные переводы с английского на французский, с французского на немецкий и с немецкого на английский. Впрочем, нет, с немецкого на английский скорее всего переводили либо немцы, либо англичане. У них это должно было получаться лучше.

Но и без того у Поля все равно было много работы, и к вечеру он сильно уставал. А сегодня, ко всему прочему, он должен был присутствовать на званом ужине в честь какого-то именитого английского ученого, и следовательно, рабочий день у него мог затянуться до самой ночи. Поэтому к ужину Поля не ждали.

Однако Ленке посчастливилось познакомиться с легендарным членом нашей семьи, самым кошмарным из всех наших родственников, включая близких, дальних и непрямых, с Ферапонтом Семеновичем Воробейчиком, то бишь с дедом Фирой.

Фира — это двоюродный брат покойного мужа отцовой сестры, тети Вики, и по большому счету наше с ним родство весьма относительно. Он так же, как и тетя Вика, проживает на Украине в славном городе Киеве.

Однако в последнее время они вместе с тетушкой все больше и больше живут у нас в Москве. Вернее, не в самой Москве, а на даче в Подмосковье. Видно, скучно старикам становится вдали от близких родственников, вот они и задерживаются у нас в гостях все дольше и дольше.

Тем более что Фира наш скучать не любит. У него живой веселый нрав и патологическая тяга к приключениям. И тяга эта у него настолько сильная, что если в течение дня у Фиры не произошло ничего из ряда вон выходящего, то этот день, по его мнению, прожит зря. Поэтому он и у себя на родине в Киеве постоянно попадает в самые разные переделки и приключения, и в Москве нам покоя не дает.

Вот, к примеру, возила я его на прошлое Рождество в Париж и так измучилась с этим кошмариком, что навеки зареклась еще раз брать его куда-нибудь с собой. Чего только он в тот раз не вытворял.

То в приличном доме устриц обожрался и потом полночи в ванной блевал, и я уже думала, что помрет наш старик от такого отравления.

То в компании с проститутками и трансвеститами в полицию попал, и нам пришлось мчаться через весь город и забирать его из обезьянника, перемазанного с головы до ног губной помадой.

А перед самым вылетом в Москву он вообще у нас пропал. Мы сходили с ума, не зная, где его искать. А этот кошмарик спокойно сидел в привратницкой и как ни в чем не бывало любезничал там с консьержкой мадам Ренар.

Он, кстати, и теперь там сидел.

И вообще все свое свободное время Фира проводил в привратницкой, будто бы ему там медом было намазано.

И что интересно, несмотря на то, что Фира не говорил по-французски, а мадам Ренар не знала русского языка, им это совершенно не мешало. Каким-то непостижимым образом эти двое умудрялись понимать друг друга без слов. Вернее, они говорили, но каждый на своем языке, и все было понятно.

Увидев нас с Ленкой, нагруженных большими пакетами и коробками, Фира, естественно, заинтересовался, что это мы такое принесли. И, бросив на время мадам Ренар, выскочил из привратницкой и потопал вслед за нами к лифту.

— А что это вы, Марьяночка, так поздно? — осведомился он, косясь на пакеты и коробки. — Мы с Наташенькой уже давно ждем вас не дождемся, а вас все нет и нет.

Не будучи знаком с Ленкой, Фира постеснялся напрямую спросить, что мы принесли в пакетах. А я, зная нездоровую страсть старика к приключениям, еще не решила, сразу ему признаться, что мы с Ленкой будем участвовать в маскарадной охоте, или по возможности попытаться оттянуть это сообщение до утра.

Если рассказать обо всем Фире сегодня, то он обязательно начнет канючить, чтобы мы его тоже с собой на охоту взяли, и вечер будет безнадежно испорчен. А если рассказать завтра... А как я, собственно, смогу рассказать завтра, если костюмы мы привезли сегодня? Фира же обязательно поинтересуется, что это за наряды и зачем они нам нужны.

Нет, надо было об этом подумать заранее и не тащить все наряды из машины в дом. В конце концов можно было вообще ничего не говорить ни про какую охоту, а сказать только, что я просто поеду к Ленке в гости.

Короче, хорошая мысля приходит опосля, и только сейчас, столкнувшись с Фирой лицом к лицу, я осознала, какую сделала ошибку, привезя Ленку с костюмами сюда, в мамину квартиру. Если он узнает про охоту и про то, что его туда не возьмут, то он просто умрет от горя.

Выйдя из лифта на нашем этаже, я торопливо нажала на кнопку звонка, чтобы поскорее встретиться с мамой и избавиться от Фириных расспросов. Мама открыла дверь и, увидев нас, нагруженных множеством огромных пакетов, ахнула:

— Марьяша, Леночка! Что это вы такое накупили?

В отличие от меня мама почему-то сразу же признала в неотразимой Элен Лакур невзрачную толстушку Ленку Лысенкову, и даже непонятно, как ей это удалось. Все-таки с тех пор, когда они виделись в последний раз, прошло двадцать пять лет, и Ленка очень сильно изменилась. Разве мама этого не заметила? Но мама все заметила.

— Леночка, — воскликнула она, — ты прекрасно выглядишь! Похорошела, постройнела. Очень рада тебя видеть. Ты в Париже в качестве туриста или приехала на какой-нибудь симпозиум? Ты ведь, кажется, была урологом, если я не ошибаюсь?

У мамы феноменальная память. Все, что когда-нибудь видела или слышала, она непременно запоминает навсегда. Лично я от такого объема лишней информации, наверно, просто сбесилась бы. Зачем нужно помнить всякую всячину о всяких малознакомых людях? Какая от этого польза? А вот мама помнит.

Впрочем, не будь у нее такая хорошая память, не была бы она таким классным переводчиком. Мало того, что она в совершенстве знает английский, французский и итальянский, так теперь она еще самостоятельно изучает испанский и собирается замахнуться на японский. Вот и про Ленку, как выяснилось, она помнит, что та выучилась на уролога. Я этого не знала, а она знает. Вернее, я, наверно, знала и когда-то ей об этом сказала, а потом напрочь забыла, а она вон, поди ж ты, все помнит. Впрочем, женщина-уролог — явление довольно редкое. Может, поэтому мама и запомнила.

— Мама, Лена уже несколько лет живет в Париже. Она замужем за известным парижским антикваром Пьером Лакуром, и кстати сказать, они пригласили меня на пару дней к себе в гости в загородный особняк, а потом на королевскую охоту.

И как это у меня вырвалось — на королевскую охоту — просто ума не приложу? Вот уж правду говорят: язык мой — враг мой. Я с испугом покосилась на Фиру. Как он там, расслышал, что я сказала про охоту или нет? Но тот, как ни странно, молчал и ни о чем не спрашивал, и была надежда, что, возможно, он ничего не понял.

Мама снова ахнула и всплеснула руками.

— Ну надо же, Леночка! Какая новость! Пьер Лакур! Я знаю одного антиквара Пьера Лакура. Но даже и не предполагала, что это твой муж.

Мама была чрезвычайно рада, что у нее в Париже появилась новая знакомая, тем более что она знала ее еще маленькой девочкой. В так называемой эмиграции — хотя мамочка, конечно же, не является эмигранткой, просто она вышла замуж за иностранца, — это имеет очень важное значение. В эмиграции даже старый враг, с которым ты когда-то что-то не поделил в прежней жизни на родине, тут же автоматически становится новым другом, которому прощаются все прошлые обиды и встрече с которым рады до невозможности. В эмиграции некоторые понятия несколько смещаются.

— Да, тетя Наташа, — ответила Ленка, — я теперь Элен Лакур. А откуда вы знаете моего мужа?

Однако мама пропустила Ленкин вопрос мимо ушей и продолжала бурно радоваться встрече.

— Ну надо же, — ахала она, — какая приятная неожиданность! Как здорово, что вы с Марьяшей встретились. Я очень рада. Однако что это за королевская охота такая, на которую ты ее пригласила? Какая-то новомодная вечеринка? И что это за пакеты и коробки, которые вы принесли? Показывайте, что вы купили.

— Да-да, — тут же присоединился к ней Фира, — какая такая королевская охота?

Судя по всему, информацию о намечающемся мероприятии он все-таки не пропустил мимо своих ушей, а молчал и не задавал лишних вопросов просто из соображений такта. Благовоспитанность свою перед Ленкой, так сказать, показывал, интеллигентный наш.

Я сразу стала врать, что это просто вечеринка так называется, и ни к какой охоте это мероприятие вообще не имеет отношения.

Но Ленка, не знакомая с моим заполошным родственником, вовремя не сориентировалась и вместо того, чтобы по-умному промолчать, выдала всю информацию про костюмированный бал с охотой и маскарадом и описала все это во всех мыслимых и немыслимых красках.

Я даже боялась смотреть в Фирину сторону. Сейчас он узнает, что на бал мы собираемся ехать без него, и начнется что-то невообразимое. А Ленка между тем продолжала:

— Во время охоты все должны будут скакать на лошадях и стрелять из луков. После охоты намечается бал-маскарад с танцами. Танцы, разумеется, предполагаются не современные, а в духе старого времени. И для тех, кто не силен в полонезах, будут организованы краткосрочные курсы. Хотя в общем-то ничего сложного во всем этом нет. Все это достаточно просто. И те, кто ходит, например, на аэробику, вполне смогут с этим справиться даже без предварительной подготовки.

Фира вытянулся в струнку, как полевая мышь на дозоре, и ловил каждое Ленкино слово прямо на лету. Он, как я знала, на аэробику не ходил и полонезы танцевать не умел.

Впрочем, это не значит, что на аэробике разучивают такие танцы, как полонез. Конечно же, нет. Просто у кого есть навык быстро заучивать новые движения, тому гораздо легче освоить незнакомый танец за короткое время.

Я-то, как большинство современных женщин, фитнес-клуб посещаю регулярно, а если точнее, то не менее трех-четырех раз в неделю, и для меня после рок-н-ролла и джайва выучить полуобморочный полонез или какую-нибудь часть из Марлезонского балета — это просто раз плюнуть. А вот Фира очень забеспокоился.

— А что это за танец такой... майонез? — спросил он. — Что-то я никогда про такой не слыхивал.

По старости лет Фира, очевидно, плохо расслышал название танца и спутал полонез с майонезом.

— Майонез? — захохотала Ленка. — Ну что вы, Ферапонт Семенович, какой майонез?! Полонез! Это такой медленный и нудный танец, который раньше танцевали на всех балах. Ну в восемнадцатом веке, например.

Ленка еще не знала, почему старик так заинтересовался танцами. А вот я уже догадывалась, какая сцена может последовать за этим невинным на первый взгляд вопросом. И не ошиблась.

В следующую минуту Фира вцепился в мою руку мертвой хваткой и, сделав самые что ни на есть жалостные глаза, со слезой в голосе загнусил:

— Марьяночка, как бы мне хотелось перед смертью на лошадке поскакать и полонез на балу исполнить.

Это была старая, заезженная песня старика, которую он исполнял с завидной регулярностью. Стоило ему только что-нибудь сильно захотеть, так он сразу же начинал меня шантажировать своей скорой и неминуемой смертью, которая должна была наступить в самое ближайшее время.

Вот, например, в прошлый приезд в Париж он слезно просил меня сводить его перед смертью в мюзик-холл «Мулен-Руж» на полуобнаженных девушек посмотреть.

Ну, разумеется, перед смертью это самое необходимое. Без этого просто никак нельзя умереть.

Теперь вот поохотиться перед смертью захотел.

Впрочем, тут я старика всецело понимала и желание его разделяла полностью. Я бы и сама если не душу, то по крайней мере очень многое отдала бы за то, чтобы поучаствовать в таком замечательном мероприятии, как бал-маскарад и костюмированная охота. И хотя мы с Фирой совсем не кровные родственники, а так — седьмая вода на киселе, но что касается страсти к приключениям, тут у нас с ним, как говорится, генетическая связь. И его, и меня просто хлебом не корми, а дай поиграть в каких-нибудь очередных «казаков-разбойников».

— Фира, голубчик, ты с ума сошел! — ахнула мама. — Какая лошадка? Ты же себе голову разобьешь.

Фира тут же кинулся к маме объяснять ей, что он, дескать, самый лучший в мире наездник, как тот Карлсон, который самый лучший в мире поедатель пирогов и варенья. И наверняка доказал бы ей это, если бы Ленка не встряла в разговор и не спасла ситуацию.

— К сожалению, — сказала она, — пригласительные билеты на королевскую охоту рассылаются за два месяца, а без приглашения на территорию замка попасть никак нельзя.

Услышав, что мероприятие будет проходить на территории замка, Фире совсем поплохело, и он схватился за сердце.

— Замок... — пролепетал он и, закатив глазки, сделал попытку упасть в обморок. — О боже! — Он уже начал оседать на ближайший к нему диван, но вдруг на полпути передумал и, подскочив к Ленке этакой блохой, с ехидством осведомился: — Но если все билеты давно уже разосланы, то как же тогда Марьяночка туда попадет?

Вот же каким недобрым и завистливым оказался на поверку старик. Не ожидала я от своего родственника, которого, кстати сказать, уже второй раз на свои собственные деньги привожу в Париж, такого некрасивого поведения.

— Марьяшу пригласил мой брат, — не моргнув глазом, соврала Ленка. Она наконец вникла в нашу непростую ситуацию и, осознав, что собой представляет дед Фира, стала помогать мне выбираться из создавшегося положения. — Эдик приехал погостить к нам на пару недель, и для него были оставлены два билета. Для него и для его спутницы. Но девушка, с которой он должен был идти на бал, неожиданно сломала ногу и сидит теперь дома вся в гипсе.

— Серьезно? — с сарказмом в голосе осведомился Фира. — Прямо-таки вся? Так я и поверил. Скажите лучше, что просто не хотите меня брать с собой.

Фира скроил смертельно обиженную физиономию, надул губы и, нарочито громко шаркая тапками по полу, удалился в свою комнату смотреть телевизор.

Не будучи большим знатоком иностранных языков вообще и французского языка в частности, из всего множества разнообразных программ, которые показывало французское телевидение, Фира выбирал исключительно мультфильмы. Там ему и без слов все было ясно. Впрочем, не зря же говорят: старые, что малые, и тем и другим нравятся сказки.

А мы, оставшись в сугубо женском обществе, решили сначала отметить новообретенное знакомство с Ленкой Лысенковой, то бишь с Элен Лакур. А когда отметили — сначала выпили одну бутылку шампанского, а потом открыли и начали пить вторую, — то кому-то вдруг пришла в голову идея (кажется, даже это была мама) взять и нарядиться во взятые напрокат театрально-карнавальные костюмы.

За этим, собственно, занятием нас и застал вернувшийся с банкета Поль.

Открыв квартиру своим ключом (было уже довольно поздно, и Поль не решился будить звонком жену), он тихо вошел в холл и тут же наткнулся на отражение в зеркале полуголой, а точнее, почти что совсем голой Ленки, которая в этот самый момент находилась в процессе переодевания.

Она только что скинула с себя бархатное платье с глубоким декольте и белым стоячим воротником, предназначенное для бала, и собиралась примерять мою зеленую амазонку или, точнее, то платье, в котором я планировала выступать на королевской охоте.

При этом свое платье она уже сняла, а мою амазонку еще не надела. И поэтому стояла посередине холла в одних только розовых стрингах, а это значило, что все равно, что без ничего. Их, эти стринги, не всякий человек и с хорошим-то зрением разглядит, а уж про Поля с его близорукостью, да после банкета и говорить было нечего.

Короче, увидев в своей квартире такое безобразие, в смысле голую женщину, Поль решил, что либо он здорово перебрал на банкете и теперь ему в собственной квартире голые бабы мерещатся, либо он просто ошибся дверью.

То, что он открыл дверь своим собственным ключом, а чужая дверь вряд ли так легко поддалась бы, ему почему-то в голову не пришло.

— Пардон, мадам, — с испугом произнес Поль, — я, кажется, дверью ошибся, — и он поспешил ретироваться обратно на лестничную площадку. А Ленка, увидев в доме незнакомого мужчину, взвизгнула и опрометью кинулась ко мне в ванную. Я в это время как раз примеряла там очередное платье.

— Там какой-то чужой мужик пришел! — позабыв со страху про весь свой светский лексикон, вытаращив глаза, выпалила Ленка. — Ты представляешь, он вошел, а я голая?!

— Представляю, — протянула я и, с трудом оторвав взгляд от своего нереально прекрасного отражения в зеркале, взглянула на Ленку.

Из всей одежды на ней была одна только шляпа — моя, кстати, шляпа со страусиным пером! — которую она мяла в руках, пытаясь ею прикрыться.

— Ты с ума сошла! — заорала я. — Ты же сломаешь перо!

Я попыталась вырвать шляпу из Ленкиных рук, но та ее крепко держала и не отдавала. Послышался треск ткани, и еще бы мгновение, и мы порвали бы головной убор на две части. Но нас остановил донесшийся из холла восторженный голос Поля.

— Натали, боже, Натали, ты королева! То есть нет, ты лучше всякой королевы. Ты просто богиня!

Мы с Ленкой выглянули из ванной, чтобы узнать, что там произошло, и увидели мамочку, облаченную в Ленкин охотничий костюм времен королевы Анны.

В этом платье она выглядела не просто на двадцать лет моложе своего возраста, а действительно, как королева. Темно-вишневый чрезвычайно узкий бархатный лиф так искусно утягивал мамочкину талию, что в сочетании с пышными и длинными рукавами создавалась полная иллюзия нереально тонкой, прямо-таки осиной талии. Платье действительно очень шло маме и подчеркивало ее все еще довольно стройную фигуру.

— Ты просто красавица, Натали! — громко восхищался Поль. — Это платье удивительно идет тебе. Но что случилось? То есть я хотел сказать, что это за наряд? И вообще, — он окинул комнату изумленным взглядом, — что тут у вас происходит?

— Королевская охота, — сказала я, выходя из ванной. — Эти наряды мы взяли напрокат для участия в маскараде! Нас пригласили!

Мы с Ленкой вышли из ванной: я в платье восемнадцатого века с кринолином и декольте чуть ли не до пупа, Ленка вообще без платья, в смысле в банном халате. Но Поль не обратил на нас никакого внимания. Все его внимание было приковано к мамочке.

— Какая еще охота? — удивился он. — Кто это вас пригласил?

Он решил, что мама тоже собирается вместе с нами на охоту, и ему не понравилось, что он узнает об этом только теперь.

— Натали, — обескураженно произнес он, — какая такая охота? Ты что, разве умеешь охотиться? И потом кто это тебя, интересно, пригласил?

Мы с мамой рассмеялись. Нас пока еще забавляла ревность ее нового супруга. Поль очень любит мамочку и до сих пор, несмотря на то, что они женаты уже пять лет, заметно ревнует ее ко всем окружающим столбам.

Меня, правда, такая его пылкость несколько настораживает, а ревность так и вовсе уже давно довела бы до ручки. Я таких фокусов в принципе не люблю. А вот мамочка пока еще держится. Но это и понятно. У нее по сравнению со мной выдержка просто железная, да и мудрости, наверно, побольше. Ну а потом им же уже почти по шестьдесят...

— Дорогой, познакомься с Марьяшиной школьной подругой, — сказала мама, отвлекая Поля от охотничьей темы. — Я только сегодня узнала, что Леночка, то есть Элен Лакур, оказывается, уже давно замужем за французом и живет в Париже. Ты помнишь Пьера Лакура? Мы как-то обедали в одной компании с ним и...

Мама запнулась, видно, вспоминая, с кем еще они тогда обедали, но, так и не вспомнив, сказала, что это было в ресторане «Бристоль».

— Ты помнишь?

Поль рассеянно кивнул и поцеловал Ленке руку.

— Очень рад, — сказал он. — Конечно же, я прекрасно помню... и вас, и вашего мужа... Однако, Натали, кто же все-таки пригласил тебя на охоту?

Поль был настолько обескуражен тем, что его жену кто-то куда-то пригласил и сделал это без его ведома, что все остальное в этот момент перестало для него существовать, а он, в свою очередь, перестал отдавать отчет своим словам. Ну надо же было сморозить такую глупость: «...и вас помню, и вашего мужа». Как будто бы он с Ленкой прежде был знаком. Пьяный он, что ли? Я взглянула на маму.

Однако, судя по выражению ее лица, я поняла, что Поль не просто что-то не то сказал, а в чем-то проболтался.

И хотя по маминому лицу, как правило, никогда ничего нельзя понять. Она, как железная леди, в любых ситуациях умеет держать себя в руках. Это у нее профессиональное. Все-таки переводчику такого класса частенько приходится быть не только переводчиком, но еще и дипломатом. Не в прямом, разумеется, смысле, но все-таки...

Но я-то ее знаю уже, слава богу, сорок лет и могу догадаться, когда она спокойна, а когда нервничает. Так вот сейчас мама как раз нервничала.

Может быть, Пьер присутствовал на том обеде с другой женщиной? Впрочем, что в этом такого особенного? Как будто другая женщина не может быть просто деловым партнером?

Я украдкой посмотрела на Ленку. Как она отреагировала на слова Поля? Заметила что-нибудь или нет?

Однако Ленка никак не проявила своих эмоций. Она низко наклонила голову и стала старательно подворачивать чересчур длинные рукава халата. Лица ее в этот момент я не видела, но, судя по поджатым губам, можно было предположить, что слова Поля не прошли мимо ее ушей.

Мама тоже заметила перемену в Ленкином настроении и сделала мужу страшные глаза.

— Поль, мне кажется, ты сегодня очень устал, — дипломатично сказала она. — Может, выпьешь чего-нибудь на ночь и отправишься в постель? Впрочем, кажется, на банкете ты уже сегодня достаточно выпил. Так что иди, дорогой, отдыхай, а мы тут еще немного посумерничаем в женском обществе.

Поль не сразу понял, что мы тут собираемся делать. Очевидно, русского слова «посумерничаем» раньше ему слышать не приходилось. Однако спорить с женой он не стал и, пожелав всем спокойной ночи, послушно отправился в свою спальню.

Однако посумерничать в чисто женском обществе нам не удалось. Как только ушел Поль и мы снова уселись за стол, вернулся с переговоров Димка. Впрочем, откуда он вернулся на самом деле, было неизвестно, потому что какие могут быть ночью переговоры?

Димка прибыл во Францию из Алжира, где в последнее время по контракту с одной французской фирмой он строил для африканцев мосты. Теперь срок действия его контракта с этой фирмой истекал, и он пребывал в раздумьях, заключать ли ему новый контракт или вернуться домой в Россию.

Войдя в квартиру и увидев трех дам в весьма экстравагантных нарядах — двух в декольтированных платьях с кринолинами и одну в мужском махровом халате, — Димка так же, как и Поль, сначала подумал, что ошибся дверью и не туда попал.

Он с испугом уставился на незнакомую ему Ленку и, пятясь задом к двери, несколько раз произнес:

— Пардон мадам, пардон, пардон... — и попытался скрыться за дверью.

— Дима! — со смехом окликнула его мама. — Не уходи так скоро. Мы еще даже не успели познакомить тебя с нашей новой... то есть старой... то есть, тьфу, молодой... в общем познакомься с нашей Леночкой.

Шампанское, как все газированные алкогольные напитки, быстро бьет по мозгам. А поскольку мы допивали уже вторую бутылку, то ничего удивительного не было в том, что мамочка начала путаться в определениях.

Димка всмотрелся в наши раскрасневшиеся физиономии и, узнав в расфуфыренных и декольтированных дамах своих родственников, с облегчением вздохнул.

— Господи, а я уж подумал, что ошибся дверью. Что тут у вас происходит?

Он подошел к маме, поцеловал ее в щеку, потом галантно приложился к Ленкиной ручке, а потом мимоходом взъерошил мне на макушке волосы. Вот так всегда — ко всем с почтением, а мне что-то вроде подзатыльника.

Для посещения главного офиса Димка вырядился в лучший свой выходной костюм и выглядел сегодня довольно импозантно.

Он вообще у нас мужчина видный, один только рост чего стоит — не полных два метра. А еще у него светлые коротко стриженные волосы и голубые глаза. И хотя на первый взгляд ничего такого особенного в этом вроде бы и нет, но тем не менее почему-то всем женщинам Димка очень нравится. Уж не знаю, почему.

Вот и Ленка, как только увидела его в дверях, так сразу же сделала на него стойку. Я это сразу заметила. Только что сидела за столом, как куль, завернутая в банный халат, а как только Димку увидела, так сразу же вся приосанилась: спинку выгнула, грудь вперед, губки бантиком и все такое прочее. Смешно даже.

— Лена, — я специально повысила голос, чтобы та пришла в себя и перестала так нахально таращиться на Димку, — ты, наверно, помнишь Диму Воронцова? Он жил с нами в одном доме на одной лестничной площадке.

Димка согласно кивнул и уселся рядом со мной за стол.

— Было такое, — сказал он, — помню.

А Ленка ничего не сказала и продолжала молча таращиться на него.

— Ну что ты? — рассмеялась мама. — Как же они могут помнить друг друга, когда прошло столько лет? Они же тогда еще были маленькими.

Димка снова согласно кивнул, а я саркастически усмехнулась.

«Не такими уж и маленькими!» — подумала я. Тем более, что я отлично помнила, как этот «маленький», — я скосила на Димку глаза, — бегал тогда на свидания к своим подружкам.

Вообще-то, если честно сказать, по моим воспоминаниям Димка маленьким никогда и не был. Для меня он всегда был большим, потому что даже в свои десять лет вел себя, как взрослый мужчина.

Вот, к примеру, был один такой случай. Мне тогда было пять лет, а Димке соответственно девять. Было это очень давно, когда еще были живы Димкины родители, и мы с ним тогда еще не были братом и сестрой. Это уже потом, когда в квартире Воронцовых приключился пожар и во время пожара погиб Димкин отец, а потом случайно погибла Димкина мама, он стал жить в нашей семье, и мы стали вроде как родственниками. А тогда мы были с ним просто детьми из одного двора.

Так вот, однажды я попросила у него велосипед, чтобы прокатиться. У меня тогда еще не было двухколесного велосипеда, а у Димки был. И вот поехала я на его велосипеде и, что называется, не справилась с управлением, и врезалась в сарай. Велосипед упал в одну сторону, я в другую, панамка в третью.

И вот лежу я на земле и думаю, что сейчас прибежит Димка и станет меня убивать. Велосипед-то я ему сломала.

А он подбежал, поднял меня с земли и вместо того, чтобы надавать мне подзатыльников, спросил, что у меня болит.

Меня это тогда поразило до глубины души. И наверно, с тех самых пор я была в Димку тайно влюблена, правда, недолго, а где-то класса до девятого. Но потом это прошло, и я стала влюбляться в своих одноклассников. Но тем не менее, когда Димка уходил на свидания со своими взрослыми девчонками, я его страшно ревновала, а девчонок этих тихо ненавидела.

— Так что же у вас тут все-таки происходит? — снова спросил Димка, с удовольствием рассматривая наши декольтированные плечи. — На карнавал, что ли, куда-нибудь собрались или еще чего?

Он отодвинул с моего лица белое страусиное перо, которое изначально украшало мою прическу, но потом неудачно сползло и закрыло один глаз.

— На карнавал! — воодушевленно выдохнула я. — И даже не просто на карнавал, а...

Я не успела договорить, потому что дверь гостевой спальни, в которой обретался Фира, вдруг резко распахнулась, и оттуда выскочил взъерошенный старик.

— Нет! — выкрикнул он с возмущением. — Они отправляются не на карнавал, а на самую настоящую королевскую охоту, а нас с тобой, Димочка, между прочим, не берут!

Лысина старика полыхала неестественным помидорным огнем, а рыже-седые кудри топорщились вокруг нее лохматым венчиком. Зрелище было впечатляющее.

— Королевская охота? — с удивлением спросил Димка. — А что, разве во Франции монархию еще не упразднили? И вообще в честь чего это вы пьете сегодня шампанское?

— В честь встречи с Марьяшиной школьной подругой, — ответила мама. — Леночка, оказывается, уже несколько лет живет в Париже и замужем за известным парижским антикваром Пьером Лакуром. Ты представляешь, какая это приятная неожиданность? И, кстати, это она пригласила Марьяшу на костюмированный бал, который будет проходить в замке ее родственника. Да, Леночка?

Димка с интересом посмотрел на Ленку, скользнул взглядом по махровому халату, в который та была завернута, и согласно кивнул.

— Бал — это хорошо, — сказал он, — бал — это просто замечательно. Я смотрю, вы и платья себе уже успели приготовить. Очень красиво.

В ту же секунду к нему подскочил Фира.

— Там перед балом, — зашипел он, — будет королевская охота. Ты представляешь? Самая настоящая королевская охота с лошадями, собаками, луками, стрелами и мушкетерами, то есть, тьфу, с мушкетами.

— Прямо с «лошадями и мушкетерами»? — рассмеялся Димка. — В самом деле?

— Да! — не понял иронии Фира. — А нас с тобой, Димочка, туда не берут.

Фира трагически заломил руки и с мольбой во взоре уставился на Димку. Он надеялся, что, может быть, тому удастся нас уговорить взять их с собой на охоту. Как будто бы это от нас или от Димки зависело.

— Но пригласительных билетов, к сожалению, уже нет, — как бы извиняясь, произнесла Ленка. — Если бы они были, я бы, разумеется...

С деланно виноватым видом она развела руками, а я незаметно подмигнула ей в ответ — дескать, молодец, все правильно сказала.

Димка тоже согласно кивнул. Ему все карнавалы с маскарадами вообще были до лампочки. А вот Фира после таких Ленкиных слов сразу же сник и окончательно расстроился.

Если поначалу у него еще была хоть какая-то надежда попасть на костюмированный праздник — очевидно, в этом вопросе он сильно рассчитывал на Димку, — то теперь, когда надежд никаких не осталось, он молча отошел от стола и, ссутулившись, поплелся обратно в свою комнату досматривать телевизор. Хотя теперь, я думаю, ему было совсем не до мультфильмов.

В эту ночь Ленка осталась ночевать у нас. Во-первых, было уже довольно поздно, а она жила далеко. А во-вторых, мы выпили слишком много шампанского, и садиться в таком состоянии за руль было никак нельзя. К тому же завтра был последний день работы выставки. И до ее закрытия Ленке нужно было успеть каким-то непостижимым для меня образом сделать так, чтобы все мои оставшиеся куклы были бы раскуплены.

Как она собиралась это сделать, я не знала, но как-то собиралась. И поскольку времени для реализации Ленкиного плана было у нас в обрез, то мы решили не тратить его на бесполезные переезды домой и обратно, а лучше пораньше лечь спать, а завтра с новыми силами с самого утра быть на рабочем месте в отеле «Амбассадор».

Ленка позвонила мужу и сказала, что останется ночевать у подруги — у меня то есть, — а завтра мы вместе приедем к ним в гости.

Ленку я проводила в гостевую спальню и самолично проверила наличие в ванной чистых полотенец, мыла, шампуня, зубной пасты и щетки. Это, конечно же, было излишним. У мамы в квартире всегда идеальный порядок, и в гостевых спальнях приготовлены все предметы первой необходимости. Но я была до такой степени благодарна Ленке за возможность попасть на королевскую охоту, что готова была ей даже все подушки повзбивать.

— Спасибо, Марьяшка, — зевая, протянула Ленка, — ты приготовила мне царское ложе. Сейчас сразу упаду и усну.

Ну еще бы. После стольких-то бокалов шампанского, что мы выпили за этот вечер, давно было пора упасть.

Я пожелала подруге спокойной ночи и, выйдя из спальни, осторожно прикрыла за собой дверь. В отличие от Ленки я спать пока не собиралась. Мне пока было не до сна. И вместо того, чтобы отправиться в свою комнату и лечь в постель, я на цыпочках подкралась к маминой спальне и, приложив ухо к двери, прислушалась, спит она уже или еще нет.

Мне не терпелось выведать, что ей известно о Пьере Лакуре и что там у них произошло в ресторане?

Сдается мне, что в ресторане Ленкин муж был с другой женщиной. И если эта женщина не родственница и не коллега по работе, а например, его любовница или что-то в этом роде, то в свете последних событий, произошедших в Ленкиной жизни, появляется вопрос: а не здесь ли собака зарыта? В смысле, а не отсюда ли ветер дует? Кто он такой, этот Пьер Лакур, что известно о его прошлом и не родственник ли он господину Синяя Борода?

Однако за дверью стояла мертвая тишина. Может, мама уже спала, а может, еще читала. Но стучаться и выяснять, что она там делает, я посчитала неудобным, и поэтому решила лечь на пол и посмотреть, не пробивается ли из-под ее двери свет от ночника.

Но дверь была настолько идеально подогнана по размерам дверного проема, что щели между ее нижней кромкой и полом практически не существовало.

— Вот черт! — выругалась я. — Ну кто так строит?

Тут дверь маминой спальни приоткрылась, и на пороге появилась сама мама.

— Марьяша, — удивилась она, — почему ты лежишь на полу? Что случилось?

Она пыталась на ходу надеть свой белый шелковый халат, но никак не могла попасть руками в вывернувшиеся наизнанку рукава.

— Пока еще нет, — поднимаясь с пола, зловещим шепотом, прошипела я, — но вполне может случиться. Давай-ка пройдем в гостиную, мне нужно кое о чем тебя расспросить.

— О боже! — испугалась мама. — О чем расспросить?

Она поспешила вслед за мной в гостиную.

— Меня интересует, что у вас там было в ресторане? — начала я. — Насколько я поняла, Поль прежде с Ленкой никогда знаком не был, верно? — Мама согласно кивнула. — И в том ресторане ее тоже тогда не было, так? — Мама снова кивнула. — Тогда кто же там был, вернее, с кем там был Пьер Лакур?

Мама вздохнула и посмотрела на меня с иронической усмешкой, означающей, что я и сама должна была бы обо всем догадаться.

— Все проще простого, — ответила она, — он был с другой женщиной, только и всего.

— И что же та другая так похожа на Ленку, что Поль их даже перепутал? Он же сам сказал, что очень хорошо помнит и Ленку и ее мужа.

Мама снова усмехнулась и покачала головой.

— Да ничего он не помнит. Та была молодая и блондинка, а Лена рыжая и волосы у нее намного короче. А сказал он это чисто автоматически, чтобы просто вежливость проявить. Всех, дескать, помню, никого не забываю. Слушай, а как Лена-то? Она ничего у тебя про это не спрашивала?

Я отрицательно помотала головой.

— Нет, не спрашивала. Может, не обратила внимание на слова Поля, а может, сделала вид, что не обратила. Однако ситуация принимает серьезный оборот. Выходит, Ленкин муж у нее за спиной изменяет ей с молодыми блондинками.

— Не знаю, не знаю, изменяет или нет, но в ресторане он был с другой. Это была молодая девушка... ну не совсем, конечно, молодая, — поправилась мама, — но все-таки значительно моложе Лены. Ей было где-то лет двадцать семь — двадцать восемь, и она была довольно красивая.

«Вот так-то! — подумала я. — Жена думает, что муж ей верен, потому что он уже немолод и вообще не здоров по этой части, в смысле по мужской, а он, оказывается, еще очень даже здоров и имеет молодую любовницу. Да, как это ни прискорбно, но жены всегда узнают об этом последними».

Однако это было не главным. Ну, допустим, завел муженек на стороне любовницу, ну да и бог с ним, пусть порадуется на старости лет. Но настораживает то, что при этом в жизни Ленки стали происходить какие-то странные события: то горшок с крыши упадет, то машина на улице чуть не задавит, то еще что-то.

И если раньше я считала, что все это чистой воды совпадения и фантазии увлекающейся коньяком дамочки, то теперь мое мнение несколько изменилось. А вдруг Ленке и в самом деле угрожает опасность? И вдруг в этом деле замешан ее муженек?

Бедная Ленка! Мне было ее искренне жаль. Если раньше ей не везло на любовном фронте, то это хотя бы можно было понять. Раньше Ленка была некрасивой. Но теперь-то, когда она стала стопроцентной красавицей, теперь-то почему опять такой облом?

Я была огорчена за подругу до глубины души и просто не представляла, как смогу ей обо всем этом рассказать. А рассказать было надо. Потому что если знаешь, откуда ждать беду, то можно постараться ее как-то предотвратить или по крайней мере подготовиться.

Но как сказать жене, что муж хочет ее убить? Это же просто ужас какой-то! Тем более, что стопроцентной уверенности у меня в этом, разумеется, не было. Может, каким-нибудь окольным путем натолкнуть ее на эту мысль? Пусть лучше она сама до этого додумается.

Весь следующий день с самого утра мы проторчали с Ленкой на выставке. Как Ленка и обещала, все мои работы, к моему большому удивлению, были раскуплены, и более того, я даже получила несколько заказов на будущее от известных коллекционеров.

Вот что значит пиар и реклама. Еще вчера я была рядовым, можно сказать, кукольником, а сегодня мои работы хотят заполучить известные европейские галереи. Так по крайней мере сказала мне Ленка.

Может, она, конечно, и врет. С чего бы это вдруг европейским галереям так неожиданно понадобились мои куклы?

Но с другой стороны, а зачем бы ей врать? Ей же от этого вранья никакого толку нет.

Короче, около пяти часов вечера мы выпили по бокалу шампанского на прощальном фуршете в честь закрытия выставки, поблагодарили устроителей за внимание и заботу, проявленные к нам и нашему искусству.

Те, в свою очередь, поблагодарили нас за участие в выставке и пожелали нам творческих успехов.

И ровно в пять часов пополудни мы с Ленкой выехали с автостоянки отеля «Амбассадор» и покатили на ее перламутровокрасном «Пежо» прямиком в загородную резиденцию Лакуров.

— В нашем доме мы переночуем только сегодняшнюю ночь, — сказала Ленка, выруливая с бульвара Капуцинок на авеню Опера, — а утром сразу же отправимся в замок Кюнде.

Мы как раз проезжали мимо помпезного здания Гранд-Опера, и я оглянулась, чтобы лишний раз полюбоваться на это красивое сооружение, украшенное снаружи изумительными скульптурами.

Внутри, кстати, здание было еще более красивым и торжественным. Его оформление поражало пышностью и богатством.

Когда я впервые попала в этот театр, я просто обмерла от восхищения, настолько здесь все было красиво и изумительно.

Вот только плафон в зрительном зале, расписанный, кстати, нашим соотечественником Марком Шагалом, с моей точки зрения, совершенно выбивался из общего декора. Театр отдельно, Шагал отдельно... Впрочем, возможно, я чего-то недопонимаю.

Кстати сказать, в театр на экскурсию может зайти любой желающий и при том бесплатно, правда, только днем. Вечером там, естественно, проходят спектакли.

— Завтра будет торжественный ужин, — сказала Ленка, — а послезавтра начнется сама охота. Бал-маскарад будет тоже послезавтра, но после охоты. Так что на следующий день ты уже сможешь возвратиться в Париж.

— Что? — переспросила я. Я все еще продолжала смотреть на здание Гранд-Опера и прослушала последние Ленкины слова.

— Я говорю, что одну ночь мы проведем в нашем доме, а две другие — в охотничьем домике в поместье Мориса Кюнде, двоюродного брата Пьера. А если хочешь, то можно поселиться и в самом замке, но там, правда, иногда бывает довольно холодно и не везде есть горячая вода. Морис приобрел это сооружение всего два года назад и не успел еще толком привести в порядок отопление и водопровод. Так что с комфортом в замке пока напряженно, а вот в охотничьем домике есть все: и телевизор, и горячая вода, и даже джакузи. Ты любишь джакузи?

Я люблю джакузи, но жить при этом хотела только в замке. Ну еще бы. Что такое охотничий домик по сравнению со средневековым замком? Ерунда да и только.

Впрочем, про средневековье это я сама придумала. Про средневековье мне Ленка ничего такого не говорила. Да и вряд ли где-нибудь еще сохранились такие старые замки, а если и сохранились, то вряд ли кто-нибудь в них живет.

— А он что, из тех, что ли... ну из принцев крови? — поинтересовалась я, услышав фамилию дяди Пьера.

— Почему это из принцев крови? — хохотнула Ленка. — Обыкновенный богатый француз из обыкновенной семьи, среди предков которой особ королевского рода никогда не наблюдалось. Впрочем, иногда он намекает на какие-то там свои графские корни, но врет, конечно. Просто раз он живет в замке, который, кстати сказать, и купил-то не очень давно, ему хочется, чтобы все думали, что и родословная у него соответствующая.

Я покачала головой.

— Просто у него такая редкая историческая фамилия, что я и подумала, что, может быть, он из тех самых Конде, которые заговор против короля учиняли.

Ленка взглянула на меня и снова хохотнула.

— Ты глухая, что ли? Я же сказала, что фамилия нашего Мориса не Конде, а Кюнде, и ни к каким кровавым событиям прошлых лет он отношения не имеет.

— Серьезно? — огорчилась я. — А я уже размечталась, что буду жить в замке самого настоящего потомка Конде.

Однако упоминание о кровавых событиях прошлых лет вернуло меня к событиям сегодняшнего дня — сработало, так сказать, ассоциативное мышление.

И хотя никакого кровопролития пока еще, слава богу, не произошло, все же стоило Ленку предупредить, чтобы была поосмотрительней, и проинформировать о похождениях ее неблаговерного муженька.

Очень может быть, что Ленке действительно угрожает опасность.

— Слушай, Лена, — я перестала смотреть в окно и повернулась в ее сторону, — а какие у тебя отношения с мужем? Вы случайно не ругаетесь?

Ленка бросила на меня короткий взгляд и снова уставилась на дорогу, потому что движение в центре Парижа в час пик, как и в Москве, довольно оживленное, и расслабляться за рулем не стоит.

— Ты хочешь сказать, что это Пьер, что ли, пытается меня убить? — в лоб спросила она. — И подозреваешь его? — Ленка хохотнула. — Ну это вряд ли. — Она отрицательно помотала головой и, поддав газу, ловко обогнала зазевавшийся на светофоре ярко-желтый «Рено».

Вот же удивительная вещь. Судя по всему, водить машину Ленка начала уже здесь, во Франции. В России на приобретение автомобиля у нее все равно не было денег, поэтому и учиться его водить было абсолютно бессмысленно.

Так вот, во Франции такие фортели, как обгон впереди стоящего автомобиля на светофоре, мягко говоря, не приветствуются. И где только Ленка научилась этим фокусам? Может, это у нас, у россиян, генетическое?

— Во-первых, Пьер — человек очень мирный и незлобивый, — сказала Ленка. — Именно про таких и говорят, что они даже мухи не обидят. А во-вторых, ты не забывай, что он человек нездоровый — у него же больные почки и сердце иногда шалит. А я все-таки как-никак врач и всегда у него под рукой. А это для больного человека, согласись, очень удобно, тем более, что заболевание у него весьма деликатное. Мне ведь и теперь частенько приходится ставить ему катетеры, а это для мужчины не самая приятная процедура и к тому же болезненная. Так уж пусть ее лучше жена делает, чем какая-нибудь молоденькая приходящая медсестричка. Пьер ужасно их стесняется, этих медсестер, и всеми правдами и неправдами отказывается ложиться в больницу. Предпочитает домашнее лечение у своего персонального, как он меня называет, доктора. Поэтому рубить, что называется, сук, на котором сидишь, Пьер не стал бы. Это было бы по меньшей мере неразумно. Ты не согласна со мной?

Я хотела сказать, что согласна, и вообще ничего такого про ее мужа не говорила. И это она сама сказала, что будто бы я подозреваю ее мужа в покушении на убийство, а я, кстати сказать, еще ничего такого не говорила, просто спросила, не ругаются ли они.

Однако вставить хоть слово в Ленкин поток слов мне не удалось. Она трещала, как заведенная.

— Смешно даже представить себе Пьера, сбрасывающего мне на голову цветочный горшок или же пытающегося задавить меня на том ненормальном «Ситроене», который мчался на меня с бешеной скоростью. Да он бы первый умер от разрыва сердца, если бы сидел в том самом автомобиле, потому что совершенно не переносит быстрой езды. Когда я езжу с ним в одной машине, то вся просто чесаться начинаю от злости и нетерпения. Мы тащимся со скоростью ослика, запряженного в цирковую тележку. И потом, зачем ему меня убивать?

Вот это был правильный вопрос. С него и надо было начинать. Действительно, чего ради Ленкиному мужу понадобилось бы ее убивать? Я лично этого не знала. Я просто спросила, ругаются они или нет. И надо было просто и ясно ответить на мой вопрос. А Ленка начала огород городить со своими катетерами.

— Ленка! — я повысила голос, чтобы прорваться сквозь поток ее возражений. — Ничего плохого про твоего мужа я сказать не хотела. Я только спросила, хорошо ли вы с ним живете.

Ленка повернула ко мне голову и саркастически усмехнулась.

— Ну я же понимаю, что ты подразумевала под этим вопросом. Но нет, Марьяшка, ничего подобного нет. Живем мы с Пьером хорошо. Всякое, конечно, случается, как и в любой семье, приходится порой на что-то закрывать глаза, с чем-то мириться... А что делать? Но в общем и целом мы неплохо ладим. И уж если бы я ему настолько надоела, что он захотел бы от меня избавиться, то уж поверь, он не стал бы меня убивать. В конце концов мы цивилизованные люди, и что может быть проще развода?

— А раздел имущества?

Про раздел имущества я упомянула не потому, что на самом деле подозревала Пьера в нехороших намерениях, а просто потому, что если уж действительно говорить о разводе, то как раз при разводе раздел имущества, если к тому же имущество большое, вполне может стать причиной для убийства одного из надоевших супругов.

Однако Ленка и теперь только рассмеялась.

— По брачному контракту после развода, если таковой случится не важно по чьему желанию, я практически ничего не получаю. То есть с чем пришла, с тем и должна уйти. Так что ни о каком разделе имущества речи быть не может.

— Ничего себе! — присвистнула я. — Ты ему, значит, всю жизнь катетеры ставить будешь, а если что случится, то в результате сама ни с чем останешься? Так что ли? — Я была возмущена. — И кто же это такой контракт придумал? Пьер?

Ленка кивнула и, достав из бардачка пачку сигарет, закурила.

— Он и его дети.

— Дети? А у него, что, еще и дети есть?

— Представь себе есть. Трое. Двое от первого брака и младший сын от второго.

— Ничего себе, — ахнула я. — Так, значит, ты у него третья?

— Четвертая. Пьер до меня трижды был женат.

Тут уж у меня вообще не было слов. Ну надо же какой ходок! Вот уж точно нельзя доверять многоженцам. Если у этого Лакура Ленка — четвертая жена, то что же хорошего можно от него ожидать? Да ничего. Кто больше двух раз женился, того уже не остановить.

— И как же это тебя угораздило выйти замуж за такого донжуана? И зачем ты соглашалась на такой контракт?

Ленка посмотрела на меня и усмехнулась.

— Когда тебе тридцать и у тебя нет никаких перспектив, то выйдешь хоть за черта. Тем более, что никакой Пьер не донжуан. Он очень даже приличный и скромный человек. Просто так сложилась жизнь. С первой женой они развелись по молодости и по глупости. Так часто бывает. Вторая сама от него ушла — нашла себе другого. А с третьей они просто не сошлись характерами. Вот и все.

— Ну раз он такой хороший, белый и пушистый, то почему же он такой паршивый брачный контракт сочинил? Почему о твоем будущем не позаботился?

— А все по той же причине, — ответила Ленка. — Боится, что ему опять в браке не повезет и после четвертого развода ему уже просто нечего будет делить. Впрочем, его третьей жене тоже ничего не досталось.

После всего услышанного у меня еще больше испортилось мнение о Ленкином муже, хотя оно и до того уже было не очень-то хорошим.

Однако высказывать его я не стала, а вот что касается детей, то тут у меня возникли некоторые соображения, и, надо сказать, нехорошие.

— А в каких отношениях ты находишься с детьми своего мужа? — спросила я.

Ленка скорчила неопределенную гримасу и пожала плечами.

— Ну какие могут быть отношения между взрослыми детьми и их довольно еще молодой мачехой? Ясное дело, что так себе. Однако приличия мы соблюдаем. При встрече здороваемся, а на Рождество и именины дарим друг другу подарки. В общем все как у всех, не хуже и не лучше. А что? Ты и их тоже в чем-то подозреваешь?

Ленка спросила это таким тоном, будто бы это не она, а я жаловалась на жизнь и будто бы это не на нее, а на меня чуть ли не каждый день совершались покушения.

А у меня, между прочим, пока все нормально и жаловаться на жизнь нечего. Но в то же время я бы совсем не хотела, чтобы и у меня начались неприятности.

И уж если я согласилась поехать к Ленке в гости, в ее дом, где в свете последних событий и жить-то, возможно, опасно, то я по крайней мере должна знать, что меня может там ожидать и к чему мне нужно готовиться.

А ну как вместо Ленки под горячую руку убийцы попадется кто-нибудь другой? Я например? Лично меня такая перспектива не устраивает. И поэтому я пытаюсь хоть как-то разобраться в ситуации и понять, откуда ветер дует.

Ленка же вместо того, чтобы принять участие в дискуссии, мне грубит. А мне что, больше всех надо, что ли? Я повернулась к подруге и напрямую ей сказала:

— Если тебе неприятно говорить на эту тему, так и скажи. И я ни о чем больше не буду тебя спрашивать. Я думала, что тебе нужна моя помощь, поэтому и стараюсь определить, откуда могут ноги расти. Потому что, если все то, что ты рассказала, не плод твоего воспаленного воображения, то значит у тебя имеется враг, и для того, чтобы он не довел свое дело до конца, то есть не прикончил тебя, надо бы его заранее вычислить. А как еще это можно сделать, если не попытаться разобраться, кому может быть выгодна твоя смерть? Это же элементарно.

Ленка кивнула и извинилась.

— Прости, Марьяшка, но я просто оказалась не готовой к таким разборкам. Трудно все-таки начать подозревать близких тебе людей.

— Близких? — переспросила я. — Так ты с детьми Пьера в близких отношениях?

— В нормальных. — Ленка притормозила на перекрестке и свернула налево. — Не в хороших, не в плохих, а в нормальных.

В этот момент мы выехали на набережную Тюильри, и я задержала свой взгляд на туристах и просто отдыхающих парижанах, которые расположились на раскладных стульях по всему саду Тюильри и любовались великолепным видом на Сену.

Картинка была такая жизнерадостная и умиротворяющая, что ни о чем плохом и думать не хотелось. Однако приходилось.

— Встречались мы не часто и жить друг другу, что называется, не мешали, — продолжала Ленка. — Так что, что они там про меня думали, не знаю. Но, как говорится, протокол соблюдали и при встречах вели себя вполне пристойно. Да и вообще делить мне с ними нечего и ругаться не из-за чего.

— Так ли уж не из-за чего? — спросила я. — А наследство?

— Что наследство?

— Ну если твой муж, ты уж извини за прямоту, умрет раньше тебя... В конце концов он тебя старше, да и со здоровьем у него, как ты говоришь, не очень... Кому достанется наследство? Допустим, ты говоришь, что по брачному контракту в случае развода ты ничего не получаешь, а в случае смерти? Что будет в случае его смерти?

Я отчего-то так разволновалась, как будто бы Ленкино наследство касалось меня лично. Хотя, по правде сказать, мне действительно было за нее обидно. Ну почему муж так несправедливо с ней обошелся?

А Ленка, напротив, была невозмутима. Она спокойно и уверенно крутила руль своего «Пежо» и ничуть не расстраивалась.

— Да ничего особенного в случае смерти Пьера не произойдет, — ответила она. — Будет все то же самое. Все его состояние будет поделено между его детьми, а мне достанется только квартира в Париже и небольшая рента. Правда, пожизненная. Вот и все.

— И все?

Я чуть было не задохнулась от возмущения. Я и раньше слышала о прижимистости и даже скупости французов, но не думала, что это может принимать такие размеры и формы. Я думала, что это касается только каких-либо бытовых мелочей и уж никак не жен. А вот поди ж ты.

— И ты знала об этом с самого начала? — спросила я.

Ленка даже бровью не повела.

— Конечно. Пьер, как честный человек, еще до свадьбы все мне объяснил. Он это сделал для того, чтобы наверняка знать, что я выхожу за него не из-за денег, а из-за него самого. Но я ведь тогда действительно совершенно не думала ни о каком богатстве. Мне так хотелось выйти замуж и уехать в Париж, что о таких мелочах, как брачный контракт и какое-то мифическое наследство, я тогда и не думала. Мне тогда это было абсолютно безразлично. И ты знаешь, — Ленка повернулась ко мне и улыбнулась, — я ни о чем не жалею. Пьер вполне приличный человек, и мы неплохо ладим. И потом я живу в Париже! А Париж — это праздник, который всегда с тобой. Ты не согласна? Тогда посмотри в окно.

Я посмотрела. Да, действительно, тут и спорить было не о чем. Париж — это Париж. Если говорить суконным языком, это великолепный памятник истории и архитектуры, воплощенный в красивых зданиях, садах, дворцах и скульптурах. Но Париж — это не только здания и скульптуры. Париж — это некая атмосфера, это бесконечные маленькие кафе, уличные художники, музыканты и туристы, туристы, туристы... Сюда съезжаются туристы со всего света.

Как можно не любить Париж? Никак нельзя. Я и сама очень люблю этот город. Но все же почему Ленка поступила так неосмотрительно, что совершенно не позаботилась о своей старости?

— И все-таки это несправедливо и неправильно по отношению к тебе. Все-таки, если Пьер любит тебя, он должен был поступить с тобой по-другому и оставить тебе нормальную долю наследства, а не жалкие крохи с барского стола. — Я назидательно ткнула пальцем в приборную панель Ленкиного «Пежо». — А ты, кстати, точно знаешь, что после его смерти действительно ничего не получишь, или только предполагаешь?

Ленку стала забавлять моя чрезмерная забота о ее наследственных интересах, и она даже рассмеялась.

— Я это знаю абсолютно точно, — ответила она, — и тут, как говорится, ловить нечего. Но вот если до смерти одного из супругов другому с какой-нибудь третьей стороны обломится еще какое-нибудь наследство, так вот это наследство или то, что от него останется после дележа, другой супруг — ну тот, который еще не умрет, — уже может наследовать.

— Серьезно? — заинтересовалась я. — А у твоего мужа есть какие-нибудь богатые родственники ?

Ленка опять рассмеялась.

— Есть. И к одному из них мы как раз и поедем на королевскую охоту.

— Да? Так, может быть, именно здесь собака-то и зарыта? Может быть, кому-то не хочется, чтобы ты получила именно это наследство?

Ленка отрицательно помотала головой.

— Ничего подобного. Во-первых, Морис моложе Пьера на пять лет и совсем не собирается умирать. А во-вторых, все свое состояние он собирается завещать не родственникам, которых терпеть не может, а фонду Кюнде. У Мориса ярко выраженная мания величия. И после своей смерти он планирует все деньги, акции, дома, земли, короче, все движимое и недвижимое имущество передать в фонд своего имени, дабы прославить его в веках. Так что тут тоже ловить нечего.

— А чего ж они тогда к нему ездят, — спросила я, — если знают, что он их терпеть не может?

— А надеются, что он передумает.

Короче, что бы я ни сказала, на все у Ленки имелся отрицательный ответ.

— Ну тогда я уже и не знаю, — сказала я. — Если ни у кого из твоих родственников нет никакого мотива, чтобы тебя убить, то, значит, и никаких покушений на твою жизнь быть не могло. А значит, все, что ты говоришь, это просто совпадения и нервы. Ничего другого я предположить не могу.

Я отвернулась к окну и уставилась на проплывающие мимо нас геометрически ровные, как по линейке расчерченные, разноцветные поля. Мы давно уже выехали за черту города и теперь колесили по предместью.

А предместье Парижа я люблю не меньше, чем сам Париж. Если в городе поражают красотой исторические здания и памятники архитектуры, то здесь совершенно умиляют своей самобытностью и ухоженностью небольшие деревеньки с белеными домиками под черепичными и мховыми крышами и аккуратно подстриженные лужайки, склоны и даже поля.

Здесь не встретишь и пяди брошенной, так сказать, «ничейной» земли, за которой никто бы не следил и не ухаживал. Все прибрано, скошено, вспахано. Везде чувствуется рука хозяина.

— Может, и совпадения, — прервав мои размышления, пробубнила себе под нос Ленка, — а может, и нет. Ну да ладно, поживем увидим.

Дом Лакуров располагался в довольно живописном месте на берегу небольшого озера. Правда, поначалу никакого дома я там не заметила. Всю перспективу с дороги закрывала буйно разросшаяся живая изгородь из тиса и граба.

— В этом озере Пьер разводит какую-то рыбу и сам же ее потом ловит, — со смехом сообщила мне Ленка. — Это у него рыбалкой называется.

Я посмотрела в сторону озера и задержала взгляд на привязанной у берега лодочке. Рядом с лодочкой стоял человек и, приложив козырьком руку ко лбу, смотрел в нашу сторону.

Неужели этот низкорослый крепыш простоватого вида и есть Ленкин муж? Я искоса глянула на школьную подругу.

— Сам, что ли, разводит? — спросила я, разглядывая не понравившегося мне крепыша возле лодки.

— Нет. Этим занимается садовник Марсель. Вон он возле лодки стоит и на нас пялится. Странный какой-то человек, не пойму я его. Смотрит на меня всегда как-то пристально и при этом молчит. Неприятно даже, честное слово.

Выходит, что дядька возле лодки был не Ленкиным мужем, а всего лишь садовником.

Но если в наличии имелся садовник, то значит, где-то должен был находиться сад и, разумеется, дом. Однако ни того ни другого я почему-то не наблюдала.

Возле озера выглядывал из кустов один какой-то небольшой одноэтажный домишко, но я никак не могла предположить, что это мог быть дом Пьера Лакура, богатого антиквара, наследство которого мы с таким энтузиазмом делили всю дорогу.

Я ожидала увидеть что-то более выдающееся и многоэтажное. У нас, например, в Подмосковье такой дом почти у каждого второго дачника.

Однако, как выяснилось, я сильно ошибалась. В Европе у многих обеспеченных и даже богатых людей дома снаружи частенько выглядят очень даже скромно. И если смотреть издалека, то вообще не подумаешь, что в этом доме живет зажиточная семья.

Это вам не наши новорусские дворцы на Рублево-Успенском шоссе, которые и за версту видно, как они к небу тянутся. Здесь традиции иные. Здесь не принято выпячиваться и стараться перещеголять соседа.

Здесь все разумно, практично, целесообразно и максимально удобно. Вот на удобство и комфорт европеец не поскупится. И если снаружи дом может выглядеть весьма и весьма скромно, то внутри он будет оборудован по последнему слову бытовой техники и с максимальным комфортом.

И дом Лакуров именно таким и был. При ближайшем рассмотрении было видно, что все это только кажущаяся простота. На самом же деле все было дорого и добротно, и каждая деталь отделки или меблировки дома отличалась качеством и красотой.

Дом мне сразу понравился. Он был красивым и уютным. И что самое главное, в нем присутствовала атмосфера. Это когда дом может что-то рассказать о своих хозяевах. То есть это был жилой дом, а не безликий выставочный вариант, оформленный в соответствии с последними рекомендациями мебельных каталогов.

Дверь нам открыла молодая девушка, которая, как я поняла, служила в доме прислугой или горничной, как ее на старый манер за глаза называла Ленка.

Звали девушку Люсиль, и она была квартеронкой, то есть один из ее предков — дед или бабка — был черный. Поэтому в жилах Люсиль на одну четверть текла негритянская кровь, что, кстати, чрезвычайно положительно сказалось на ее внешности. Люсиль была красивой девушкой. Просто очень красивой.

С такими глазами, губами и фигурой ей не служанкой надо было быть, а по меньшей мере фотомоделью. И дура Ленка, что берет для работы в доме таких молодых и красивых девушек.

Я хоть и не видела еще ее мужа, но и без этого могла сказать, что никакой даже самый положительный мужчина не останется равнодушным к такой совершенной красоте. А тем более Пьер, который и так уже был замечен в сомнительных связях на стороне.

А кстати, где он, этот таинственный муж, которого мне до сих пор так и не довелось увидеть? И почему он не вышел нас встречать?

Я вопросительно посмотрела на Ленку.

— А где же твой муж?

— Вообще-то он должен быть дома, — ответила Ленка и задала аналогичный вопрос Люсиль, правда, уже на французском языке.

— Мосье перед обедом принимает ванну, — ответила горничная. — Мы ожидали вас позже.

Она сделала книксен и, забрав у Ленки жакет и сумку, отошла к большой вертикальной вешалке, стоявшей в углу холла.

«Оппаньки! — изумилась я. — Это что же такое делается? Муж, видите ли, к возвращению жены находится почему-то в ванной, а горничная заявляет, что они ожидали ее позже. Это как же так понимать? Нет, надо Ленке сказать, что негоже держать в доме таких красоток. Не к добру это. Однажды это может плохо кончиться, тем более, что у Пьера уже имеются задатки ходока по женской части, просто Ленка ничего еще об этом не знает. Кстати, надо бы все-таки ей рассказать про тот обед, на котором Пьер был с другой дамой. Надо бы... Или не надо?»

Однако рассказать я ничего не успела, потому что двери холла распахнулись, и нашим взорам предстал немолодой благообразного вида господин в светло-коричневом клетчатом пиджаке и белой рубашке, из расстегнутого воротника которой выглядывал зеленый шейный платок.

На вид господину было лет пятьдесят пять — пятьдесят семь, и если вспомнить, что Ленке-то было всего сорок, то становилось ясно, что разница в возрасте у Лакуров была внушительная.

«Может быть, Ленка вообще предпочитает мужчин в возрасте, — подумала я. — Не зря же она еще в школе была влюблена в моего отца. Правда, если сравнивать этих двух мужчин, то мой отец явно выигрывал у Пьера Лакура во внешности».

Отец и ростом был значительно выше, и статью Пьера превосходил, да и вообще отец был интересным мужчиной, а Пьер — так себе, ни то ни сё.

Впрочем, выглядел он вполне респектабельно и, я бы даже сказала, стильно. Его клубный клетчатый пиджак, пижонская щеточка усов и особенно шейный платок говорили о том, что этот мужчина уделяет своей внешности достаточно много внимания.

И этот факт, кстати, тоже нельзя было упускать из виду. То есть Ленка должна быть бдительней вдвойне и серьезнее относиться к подбору кадров в своем доме, в смысле к выбору горничных.

— О, Элен, наконец-то! — воскликнул Пьер, увидев меня и Ленку. — А я уже заждался. Думал, что после закрытия выставки вы остались в Париже на какой-нибудь банкет. — Быстрой, энергичной походкой он подошел к Ленке, поцеловал ее в щеку и, повернувшись ко мне, расцвел в сладчайшей улыбке. — Рад, очень рад видеть вас в моем доме, дорогая мадам Лаврушина, — произнес он и галантно поцеловал мне руку. — Ваши работы произвели на выставке настоящий фурор. Элен уже сказала, что мы приобрели для своей галереи несколько ваших работ? Они совершенно очаровательны, эти ваши куклы, просто очаровательны, впрочем, так же, как и вы сами, мадам.

Пьер еще раз поцеловал мне руку, а я открыла было рот, чтобы поблагодарить его и Ленку за проявленный интерес к моим работам. Потому что не очень-то я верила, что так называемый «фурор», произведенный на выставке моими куклами, обошелся без их, Ленки и Пьера, помощи.

Однако ничего у меня не вышло. Пьер трещал как заведенный и вставить в его пулеметную речь хотя бы одно слово не было никакой возможности.

Он говорил быстро, громко и перескакивал с одной темы на другую. Просто кошмар какой-то. А потом вдруг как гаркнет в сторону раскрытых дверей, из которых только что вышел:

— Эдэк!! Где ты в конце концов?! Элен приехала!! — Я от этого его крика аж подпрыгнула, настолько это было неожиданно. А он посмотрел на меня с улыбкой и еще громче крикнул: — И Мария-Анна!!

Меня все так во Франции называют — Мария-Анна, хотя на самом деле я Марианна.

Пьер хоть и коряво, но тем не менее вполне приемлемо изъяснялся по-русски. Видно, десять лет совместной жизни с русскоговорящей женой не прошли для него даром. И несмотря на множественные ошибки при склонении и спряжении, он достаточно бойко сыпал комплиментами и беспрерывно задавал вопросы и сам же на них и отвечал.

— Как вы добрались? — спрашивал он. — Наверно, устали? А вы не забыли приготовить для бала маскарадные костюмы? Представляю, как прекрасно вы будете выглядеть в этих платьях. Кстати, вы сначала хотели бы отдохнуть или пообедать? Я думаю, что правильнее будет сначала пообедать, потому что вы наверняка уже проголодались и хотите есть. Поэтому я предлагаю сразу же перейти в столовую. Вы не против?

Я украдкой взглянула на Ленку. А правду она говорила про своего мужа. Он действительно какой-то заполошный. Все время трещит без умолку.

На крик Пьера из глубины дома появился наконец высокий молодой человек, как надо было понимать, Ленкин младший брат Эдик или, как его называла сестра, Эдька.

Вообще-то я никак не ожидала, что у Ленки может быть такой красивый брат. Все-таки что ни говори, а сама Ленка в молодости, еще до того, как смогла воспользоваться передовыми достижениями современной пластической хирургии и всякими другими прибамбасами, красавицей отнюдь не была.

А вот братец у нее оказался просто чудо как хорош. Ну вылитый Жан Маре в молодости, честное слово. И почему природа бывает такой несправедливой? Ну зачем мужчине такая вот красота? Лучше бы она досталась его сестре Ленке.

Эдька был моложе нас с Ленкой лет на пять или шесть. А значит, когда мы учились с ней в одной школе, он был совсем еще маленьким. Поэтому мне трудно было узнать в этом высоком, хорошо сложенном красавце того маленького мальчишку из второго или третьего класса. А вот он меня сразу узнал.

— О, Марьяша! — воскликнул он, как только вошел в комнату. — А ты совсем не изменилась, такая же красивая. А ты меня не узнаешь? — Эдька подскочил ко мне и по-русски троекратно расцеловал в обе щеки.

Мы, русские, когда встречаемся за границей, очень часто бросаемся друг к другу в объятия, как к родным. Это какой-то синдром зарубежья. Здесь в России мы можем жить, например, в одном доме и не замечать друг друга и не здороваться. А стоит нам случайно встретиться где-нибудь в другой стране, так сразу бежим навстречу, рассказываем всю свою жизнь и клянемся снова встретиться на родине и не расставаться уже никогда.

Правда, по прибытии домой вся эта галиматья из наших голов тут же почему-то выветривается, и мы снова перестаем узнавать друг друга при встрече.

Вот и Эдька тоже. Ну сколько лет ему тогда было, чтобы он мог запомнить меня и узнать? Девять... десять?.. А вот, поди ж ты, узнал и бросился ко мне, как к родной.

И если честно, мне это было приятно.

Обедать решили сразу же, даже не заходя в свои комнаты и не разбирая чемоданов. Пьер настаивал на том, что якобы мы с Ленкой чрезвычайно проголодались, а возражать ему и спорить было совершенно бесполезно.

Перед обедом в качестве аперитива мы с Ленкой выпили по стакану минеральной воды — пить очень хотелось с дороги. Пьер смешал себе коктейль из кальвадоса и сидра, а Эдька, не желая портить хороший продукт фруктовой шипучкой, просто опрокинул рюмочку чистого кальвадоса — по-русски, так сказать.

За обедом нам прислуживала Люсиль. Правда, «прислуживала» — это громко сказано. В столовой она появилась всего два раза. Первый раз, когда после закусок она принесла и поставила на стол блюдо с тушеным кроликом. А второй — когда подавала десерт и кофе.

У Лакуров всей челяди в доме было только два человека — Люсиль и садовник. И на их плечи ложилась вся работа по дому и саду. Поэтому за столом мы управлялись сами без помощи официантов и метрдотелей, что, кстати, на мой взгляд, было намного приятней и демократичней. Я вообще не люблю, когда у меня за спиной кто-нибудь стоит.

А вино нам разливали мужчины.

На протяжении всего обеда Пьер практически не умолкал ни на одну минуту, и я, честно говоря, не могла понять, каким образом он успевал и говорить, и есть.

Я, например, всегда очень долго и тщательно жую. Так, говорят, можно быстрее наесться и соответственно меньше съесть. И хотя проблем с фигурой у меня никогда не было, этой привычке я тем не менее следую с самого детства.

А вот Пьер, казалось, заглатывал все, просто не жуя, как удав. При этом он делал это настолько виртуозно и незаметно, что, пока мы усиленно жевали и слушали его байки, он уже успевал прикончить очередное блюдо и, сложив на тарелке вилку и нож, начинал приставать к нам с разными вопросами.

— Мария-Анна, Элен сказала, что ваша мама живет в Париже. Это правда?

В этот момент я старательно жевала кролика и, соблюдая правила этикета не разговаривать за столом с набитым ртом, смогла в ответ только кивнуть.

С Эдькой было то же самое. На вопрос Пьера, как у него в настоящий момент продвигается его российский бизнес, он тоже ничего не ответил, а только неопределенно пожал плечами. Видно, с бизнесом у Эдьки было не очень хорошо.

Одна только Ленка вполне успешно общалась со своим мужем и на все его бесконечные вопросы давала вполне обстоятельные ответы.

В отличие от остальных она за обедом практически ничего не ела, то есть ела, но такими микроскопическими порциями, что расправиться с этими маленькими жалкими кусочками ей не составляло никакого труда. Там и жевать-то было нечего.

Видно, еще со времен тотального похудения у Ленки выработалась стойкая привычка мало есть. И она этой привычке не изменяла. Какая потрясающая сила воли!

— Мария-Анна, — снова пристал ко мне неугомонный Пьер, — но если ваша мама живет в Париже, то почему же тогда ты живешь в России?

Несмотря на то, что Пьер вполне сносно говорил по-русски, он постоянно путался в местоимениях «ты» и «вы». То он обращался ко мне на «ты», то на «вы», а то в одном предложении использовал сразу оба варианта.

— Дело в том... — начала я. В этот момент я как раз ничего не жевала и вполне могла ответить на вопрос Пьера, но меня перебила Ленка.

— Марьяшина мама вышла замуж за французского переводчика и переехала жить в Париж. Ты, кстати, с ними знаком, дорогой. Это Натали и Поль Арданы.

После этих Ленкиных слов я замерла и не то что жевать, а даже и дышать перестала. Зачем Ленка про это сказала? Собралась затеять с Пьером скандал? Хочет вывести его на чистую воду? А я-то была почти уверена, что она не обратила тогда внимания на оговорку Поля и не догадалась, что Пьер в ресторане был с другой женщиной.

Я отложила вилку и замерла в ожидании реакции Пьера на Ленкины слова. Сейчас он припомнит, где и когда познакомился с Арданами, вспомнит, что был тогда с другой дамой и...

Но Пьер ничего не припомнил. Услышав фамилию Ардан, он вообще никак на нее не отреагировал, а только сказал, что очень рад этому факту, хотя и не помнит, кто такие Арданы.

— Они переводчики, — подсказала Ленка. — Впрочем, ничего удивительного в том, что ты не помнишь Арданов, нет. Я и сама почему-то не помню той встречи. Даже странно как-то: была с тобой в ресторане и ничего не помню. А вот Поль Ардан очень хорошо помнит и тебя, и меня, и тот ужин...

Ленка с невинным выражением лица уставилась на мужа. А я сидела в полном напряжении и переводила взгляд с нее на Пьера и с Пьера на нее. Чем могла закончиться эта дискуссия, было неизвестно, но очень не хотелось скандала.

— Ничего особенного, дорогая, не волнуйся, — со смехом успокоил ее Пьер. — Ну подумаешь, забыла. С кем не бывает? Я и половины встреч не помню, и то ничего. Так чем, говоришь, занимаются эти Арданы? — Пьер повернулся к Ленке, но потом, вспомнив, что Натали Ардан — это моя мама, с извинениями повернулся ко мне.

— Они переводчики, — быстро ответила я и поспешила перевести разговор на другую тему. Если раньше я сама собиралась рассказать Ленке про похождения ее мужа, то теперь, когда дело дошло до дела, испугалась и решила не обострять ситуацию. — Скажите, Пьер, а кому впервые пришла в голову идея проведения такого замечательного праздника, как королевская охота, и когда это было?

— Кому? — Пьер хохотнул. — Морису, конечно же, кому же еще? У нашего доброго Мориса есть одна слабость — мания величия. У его деда еще до войны была маленькая сыроварня, которую после его смерти его сын, то есть отец Мориса, превратил в самую настоящую сырную империю. Морис, надо отдать ему должное, тоже продолжил дело предков и, расширив свой бизнес, значительно приумножил капитал. Теперь он очень богатый человек и дружит не только с разными знаменитостями, но и с сильными мира сего. Однако комплекс сыровара не дает ему покоя и по сей день. Всеми правдами и неправдами он старается убедить всех, а в первую очередь самого себя, что его предками были не крестьяне, а дворяне. В свое время он даже хотел произвести некоторые изменения в своей фамилии, то есть поменять в ней одну букву. Ну вы понимаете, о чем я говорю, — Пьер хитро мне подмигнул. — И тогда его фамилия зазвучала бы совсем по-другому. Но слава богу, кто-то его тогда отговорил от этой глупой затеи. А то было бы смеху... Так вот, пыжась и изображая из себя то ли графа, то ли маркиза, Морис уже второй год играет в королевских мушкетеров — так я называю его забаву с переодеваниями — и готов выбрасывать на это сумасшедшие деньги. Впрочем, ничего плохого в этом маскараде я не вижу, мне иногда даже самому это нравится, хотя я и не охотник.

Остаток вечера мы провели, прогуливаясь вокруг озера, а потом решили сыграть в вист. В эту игру я играла впервые в жизни и потому, естественно, выиграла. Не зря же говорят, что новичкам везет. Эдька проигрался в пух и прах, но совсем не расстроился.

— Значит, мне повезет в любви, — с улыбкой сказал он и почему-то посмотрел на меня.

Ну еще бы! С такой-то внешностью, кто бы сомневался?

Ленка, прикрыв ладонью рот, протяжно зевнула. Было уже довольно поздно и пора было отправляться спать, и после ее зевка мы все тоже дружно зазевали. Это как зараза какая-то: один зевнет и следом тут же начинают зевать все остальные.

В общем после недолгих подсчетов выигрышей мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Завтра нам предстоял весьма насыщенный событиями день, и для того, чтобы хорошо выглядеть, надо было как следует выспаться.

Приняв быстро душ, я разделась и юркнула под одеяло. После длинного дня, в течение которого чего только не было, начиная с фуршета в честь окончания выставки и кончая чуть было не разгоревшимся скандалом между Ленкой и ее мужем, я почувствовала неимоверную усталость и была безмерно счастлива оказаться наконец в спальне да еще на такой удобной и мягкой постели.

Я, разумеется, знаю, что самыми хорошими, с точки зрения медицины, считаются жесткие матрасы. А еще лучше, говорят, вообще спать на голых досках и без подушек. Однако я придерживаюсь другого мнения. Я грешным делом люблю мягкую постель и чтобы обязательно с пуховым одеялом. А на голых досках пусть другие спят.

Я с наслаждением вытянулась на прохладных простынях и в свете луны, пробивающейся через неплотно задернутые шторы, стала рассматривать вычурный полог, натянутый над моей головой.

Мне уже и раньше приходилось спать на таких кроватях с такими вот пологами. Один раз это было здесь же во Франции в доме одной родственницы одного моего родственника, вернее, не родственника, а... Впрочем, это неважно, тем более что та история вообще плохо кончилась.

А еще один раз я спала на такой же кровати, в смысле под пологом, на яхте Борьки Сидорина, любовника моей лучшей подруги Ляльки, и...

И тут я вспомнила, что та история, в смысле та поездочка на яхте по Волге, тоже плохо кончилась.

Сопоставив эти два факта, я призадумалась. Какая-то нехорошая получалась закономерность. Стоит мне оказаться в кровати с балдахином, как тут же приключается какая-нибудь неприятность: то убьют кого-нибудь, а то... тоже кого-нибудь убьют.

Глупо, конечно, думать, что в этом виноваты кровати. Это же в конце концов просто мебель. Но все-таки в свете последних событий лучше было бы попросить Ленку устроить меня в какую-нибудь другую комнату, где стоит обычная кровать на четырех ногах, а не этот катафалк с балдахином.

Мысленно произнеся слово «катафалк», я еще сильнее занервничала.

— Тьфу ты, пропасть! И чего это мне на ум приходят такие странные слова, как «катафалк»? — спросила я сама себя.

«А того, — ответил мне мой внутренний голос. — Это называется оговорка по Фрейду».

От этой свежей мысли мне стало совсем нехорошо. А уж вспомнив о последних событиях, произошедших в Ленкиной жизни, мне и вовсе поплохело.

Теперь я уже не думала, что отправиться вместе со своей школьной подругой на так называемую королевскую охоту, это была такая уж хорошая идея. В смысле, может быть, поехать на саму охоту — это и не плохо. Но зачем надо было заезжать на ночевку в этот сомнительный дом? Можно ведь было сразу поехать в замок этого сырного принца Конде, то есть Кюнде.

Со страху я так разволновалась, что сон, который еще пять минут назад, казалось, готов был свалить меня с ног, теперь совершенно прошел, и я стала прислушиваться ко всем шорохам и звукам, которые издавал старый дом и сад за окном.

А звуков этих было предостаточно. Нет, если бы я ничего не боялась, тогда все было бы нормально: и шелест листвы за окном, и редкое поскрипывание половиц или ставен на окнах, и какие-то другие незнакомые звуки, которыми полон всякий дом.

Но я боялась и от каждого шороха, шелеста или скрипа покрывалась холодным потом и с замиранием сердца вслушивалась в ночную тишину, ожидая, что же будет дальше.

А дальше ничего не было, все в принципе было тихо и спокойно и ничего такого особенного не происходило. Однако мой организм уже успел выделить такое бешеное количество адреналина в кровь, что в любом случае так легко теперь успокоиться я уже не могла.

«Ну вот, — теперь я уже начала злиться на себя, — сейчас не усну, а завтра с недосыпа буду выглядеть как вареная рыба и с такими же, как у рыбы, красными глазами. Хороша буду, красавица, в жемчугах и бархате. Да с такой невыспавшейся физиономией никакие жемчуга не в силах будут помочь, разве что только густая вуаль на лицо».

«Спать!!» — мысленно приказала я себе. Но приказ не подействовал, и я еще больше распсиховалась, а от этого ситуация только усугубилась. Теперь на страх наложился психоз, и о крепком здоровом сне можно было благополучно позабыть.

Вот так всегда, стоит мне куда-нибудь собраться выйти в люди, где хотелось бы выглядеть получше, чем есть на самом деле, так обязательно что-нибудь случится. То неожиданно насморк начнется, и нос покраснеет и опухнет до невозможности, то сломается вдруг машина, а в гости можно добраться только исключительно на авто, или вот, к примеру, бессонница...

Впрочем, бессонница — это первое, что происходит со мной в таких ситуациях. Более того, я вообще не помню такого случая, чтобы в тот день, когда мне нужно было хорошо выглядеть, я вставала бы утром с ясными глазами и румянцем на лице.

Все как раз бывает наоборот — бледная физиономия и красные от бессонницы глаза.

Я отвлеклась на мысли о своей незадачливой доле и пропустила несколько новых звуков, донесшихся до моего слуха из-за стены. Вернее, не из-за стены, а из коридора.

А по коридору кто-то шел. И даже не шел, а крался.

«Господи, кто это там? — испугалась я и снова покрылась холодным потом. — Зачем кому-то ночью ходить по коридору?»

Вообще-то это мог быть кто угодно. Кто-то мог захотеть в туалет, а кого-то, возможно, замучила жажда. И может, это Пьер пошел в туалет, а Ленка отправилась на кухню, чтобы налить себе стакан воды. Что в этом было такого особенного?

Однако у страха глаза велики. И когда шаги приблизились к моей комнате, я и вовсе запаниковала.

«Господи, — подумала я, — а закрыла ли я дверь на запор или нет?»

Теперь вскакивать с кровати и бежать закрывать дверь было уже поздно — я бы все равно не успела этого сделать.

А шаги в коридоре становились все громче и громче, и вот они уже почти оглушили меня своим грохотом, как шаги Командора из пушкинского «Каменного гостя».

Еще минута, и я бы, наверно, умерла от разрыва сердца, но тут до меня дошло, что эти шаги доносятся уже с другого конца коридора.

То есть тот, кто шагал, благополучно прошагал мимо моей двери, и теперь его осторожные, едва различимые шаги удалялись в направлении столовой или кухни. Я плохо знала расположение дома и не сразу смогла сориентироваться, откуда они доносились.

И чего мне с перепугу показалось, что они грохочут, как каменные? На самом-то деле кто-то, наоборот, очень тихо крался по коридору. Наверно, это у меня просто от страха в голове шумело.

Я вздохнула с облегчением. Вот уж поистине у страха глаза велики. За одну какую-то минуту какие только глупости в голову не пришли.

Я быстро соскочила с кровати и, подбежав на цыпочках к двери, повернула в замочной скважине ключ и так же быстро вернулась обратно под одеяло.

Теперь, когда дверь моей спальни была крепко заперта, я почувствовала себя в относительной безопасности и даже попыталась уснуть. Но не тут-то было.

Через некоторое время в коридоре снова послышались шаги и снова кто-то протопал мимо моей комнаты, правда, теперь уже в обратном направлении. И кому это там так не спится? Я, разумеется, тут же забыла про всякий сон и, приподнявшись на постели, стала напряженно вслушиваться в ночные звуки. Но никаких звуков больше не было, только тихо стукнула где-то дверь, и в доме наступила тишина.

Ну и слава богу! Я закрыла глаза и вскоре уснула.

Утром меня разбудил громкий голос Пьера. Он кричал откуда-то с улицы, но впечатление было такое, как будто бы он кричит мне на ухо.

— Марсель! — кричал он по-французски. — Ты только посмотри на этот ужас!

Я спрыгнула с кровати и, подбежав к окну, отдернула штору. Что там у них еще случилось?

Из окна моей спальни на втором этаже подробностей происшествия было не видно. Но, судя по тому, что Пьер бегал вокруг клумбы и, размахивая руками, звал на помощь садовника, можно было предположить, что что-то случилось с цветами.

Я открыла створку окна и выглянула наружу.

— Что случилось, Пьер? Почему вы так кричите?

Тот оглянулся на мой голос и, увидев меня в утреннем неглиже, как истинный француз сразу же забыл и про цветы, и про садовника и расплылся в благостной улыбке.

— Доброе утро, Мария-Анна! Как спалось?

Я вспомнила про глупые ночные страхи, из-за которых полночи никак не могла уснуть, и сказала, что спала хорошо.

— Спасибо, Пьер, все замечательно. А что у вас случилось?

Но Пьер ничего не ответил. В этот момент к нему как раз подбежал Марсель и, увидев что-то на земле, тоже стал бегать вокруг клумбы и размахивать руками.

«Да что у них там случилось-то, что они так бесятся? — удивилась я. — Спуститься, что ли, вниз и посмотреть?»

Однако прежде чем спускаться, надо было сначала одеться, потому что расхаживать в чужом доме перед малознакомыми мужчинами в ночной рубашке и халате — это было бы слишком... Все-таки я была не дома.

Но тут в дверь постучали — явилась Ленка. В отличие от меня она находилась дома и поэтому могла себе позволить с утра не одеваться и расхаживать в нежно-сиреневом пеньюаре с множеством оборок, кружев и бантиков.

В каждой руке Ленка держала по большой кружке с дымящимся кофе, а во рту у нее торчала сигарета. Судя по всему, стучала она ногой.

— Доброе утро, Марьяшка. Кофе хочешь?

Еще бы я не хотела утром кофе. Да я без него с утра вообще не человек. Со мной, пока я не выпью чашку крепкого черного кофе, лучше вообще не разговаривать. Все равно ничего хорошего из этого не выйдет. А вот после нескольких глотков я мгновенно добрею и становлюсь вполне нормальным человеком.

Я взяла у Ленки кружку и сделала несколько глотков.

— Ой, хорошо! — выдохнула я. — Божественный напиток! А что там у Пьера с Марселем случилось? Они бегают вокруг клумбы и кричат, как ненормальные.

Ленка подошла к окну и посмотрела вниз.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Пьер с Марселем выращивают какие-то редкие сорта роз, а с ними постоянно что-нибудь случается: то листья завянут, то корни загниют, а то еще что-то. А эти двое всякий раз бегают вокруг клумбы и рвут на себе последние волосы.

Ну насчет Марселя мне без разницы, пусть себе рвет, если ему так нравится. А вот что касается Пьера, так лучше бы он их поберег. Их у него и без того не так уж много осталось...

— Ну а как ты спала? — Ленка отошла от окна и повернулась ко мне лицом. — Кровать была удобная? Я специально поселила тебя в эту комнату. Здесь самая широкая кровать и к тому же с пологом.

Я посмотрела на кровать и кивнула.

— Да, красивая кроватка. И мягкая. Но вот что касается полога...

Я уже хотела поделиться с Ленкой своими ночными умозаключениями насчет кровати с пологом, но вовремя спохватилась и прикусила язык. Чего ради я буду пугать человека своими бредовыми фантазиями, когда у нее и своих проблем выше крыши?

— Что полог? — поинтересовалась Ленка.

— Полог?.. Да ничего... просто душно было. Под пологом воздуха не хватает.

Ленка удивленно вздернула брови.

— Правда? Странно.

— Правда-правда. У меня до сих пор голова все еще немного гудит. Надо бы на всякий случай выпить таблетку, а то разболится, не дай бог, по-серьезному и весь праздник перепортит. У тебя таблетки-то есть?

Ленка кивнула, но слышала она мой вопрос или нет, неизвестно — она смотрела в окно.

— Какие все-таки смешные люди эти мужчины, — с улыбкой произнесла она. — Ты только посмотри на них, как они скачут вокруг своей клумбы. Ну просто как дети.

Я подошла к окну и встала рядом с Ленкой. Перед домом с тачками и лопатами метались Марсель и Пьер. Марсель что-то копал, рыхлил и поливал, а Пьер кричал и размахивал руками — руководил то есть.

— Что это они там затеяли? — поинтересовалась я. — Цветы, что ли, сажают? И почему сейчас? Мы же, кажется, на маскарад собирались.

Ленка махнула рукой.

— Да бог их знает, что они там затеяли. Я в эти их садовые дела не вникаю. Они с Марселем часами могут обсуждать какие-то пестики и тычинки. И трясутся над своими розами, как ненормальные. — Ленка покрутила пальцем у виска. — Нет, ты только на них посмотри...

Но я в этот момент смотрела не на них, а на себя, а точнее, на свое отражение в зеркале. И то, что я там увидела, мне категорически не понравилось.

Опять у меня, как назло, глаза были красными, синяки под глазами — синими, а кожа — бледно-зеленой.

— Ленка, — разглядывая свое малосимпатичное отражение в зеркале, проныла я, — ты только посмотри на эту физиономию. — Я ткнула пальцем в зеркало. — Просто ужас какой-то. Опять не выспалась и глаза красные.

Ленка отвлеклась от созерцания полевых работ за окном и повернулась ко мне.

— Что, говоришь, красное?

Она подошла ко мне ближе и, уставившись на мою физиономию, стала внимательно ее рассматривать.

— Да, сегодня ты не в лучшей форме, — согласилась она. — Даже, скажем, совсем не в лучшей. Но ты не расстраивайся, это мы сейчас в два счета поправим. Пойдем-ка со мной...

Она потянула меня в коридор прямо в том виде, в котором я была, то есть в банном халате и босиком, но я уперлась в дверном проеме и выходить в таком непотребном виде наотрез отказалась.

— Да погоди ты, — схватившись за дверную ручку, запротестовала я. — В доме полно мужчин, а ты меня тащишь в таком неглиже. Погоди, я хотя бы джинсы натяну.

Ленка остановилась и посмотрела на меня с улыбкой.

— Каких мужчин? Эдька еще спит, а Пьеру с Марселем сейчас не до женщин. Они сейчас даже если бы и увидели тебя, то не обратили бы на твой внешний вид никакого внимания. Они, кроме своих цветочков, вообще мало что замечают.

Ленкина спальня была очень похожа на ту, в которой ночевала я. Такая же белая мебель в комнате, такая же кровать под пологом.

Только в отличие от моей спальни, где обивка мебели, одеяло, покрывало, шторы и так далее были бежево-зелеными, здесь все было выдержано в розовых тонах.

Розовые светильники на прикроватных тумбочках, розовое в цветочек шелковое одеяло на кровати, белый с розовыми цветами ковер на полу. Даже телефон на прикроватном столике и тот был розового цвета. Просто какой-то сплошной розарий.

И как только Ленкин муж все это терпит? Я бы на его месте, наверно, давно озверела бы от такого количества розочек.

— Очень милая комнатка, — сказала я, осмотревшись. — Это ваша с Пьером спальня?

— Нет, ну что ты. Только моя. Пьер невыносимо громко храпит, и с ним совершенно невозможно спать в одной комнате. Поначалу я еще как-то пыталась мириться с этой его особенностью, но потом не выдержала и решила не мучаться и перейти в другую спальню. Ну сколько можно терпеть его бесконечные трели и рулады? В конце концов мне уже не двадцать лет, чтобы не спать по ночам.

Ленка подошла к массивному дубовому комоду, стоявшему возле стены неподалеку от кровати, достала из верхнего ящичка небольшую баночку с каким-то кремом и велела мне лечь на козетку.

— Сейчас мы из тебя красавицу будем делать, — сказала она. — Хочешь быть красавицей?

Я кивнула и с готовностью улеглась на козетку.

Кто ж не хочет быть красавицей? Тем более, что для этого совершенно ничего не нужно делать. Только лежать.

И я лежала и даже чуть было не уснула, пока Ленка делала мне массаж лица. И уснула бы наверняка — так меня эта процедура разморила, — если бы не мокрые ледяные тампоны, которые Ленка неожиданно водрузила на мои веки.

— Это для того, чтобы краснота прошла и глаза стали ясными как у ребенка, — сказала она и, оставив меня лежать на козетке, удалилась в ванную комнату.

Через минуту оттуда донесся шум льющейся воды — видно, Ленка решила принять душ. А еще через пять минут от холодных компрессов на моих глазах у меня уже зуб на зуб не попадал.

Ко всему прочему, тот нежный приятно пахнущий крем, который Ленка с самого начала намазала на мое лицо, вдруг начал превращаться в плотную заскорузлую маску, стягивающую всю мою кожу на манер панциря.

Кожа под этой противной коркой тут же начала чесаться, а глаза нестерпимо защипало.

«Вот уж верно говорят, что красота требует жертв, — подумала я. — Но, кажется, я на такие жертвы пока не готова».

Мочи терпеть этот ужас уже не было, и я решила крикнуть и позвать на помощь Ленку. Пусть приходит и освобождает меня из этого косметического плена.

Но не тут-то было. К моему полнейшему ужасу, я осознала, что полностью лишена способности к артикуляции. Маска так плотно стянула кожу на щеках и вокруг рта, что ничего, кроме мычания, я уже издать не могла.

— У-у-у… — горько простонала я.

Потом я догадалась снять с век холодные мокрые тампоны, и мне сразу значительно полегчало. Во-первых, я избавилась от продирающего до мозгов холода, а во-вторых, теперь я хотя бы могла видеть. Впрочем, то, что я увидела в зеркале, оптимизма мне не придало.

Несмотря на то, что кремом меня Ленка мазала из розовой баночки, физиономия, которая смотрела на меня из зеркала, была интенсивно зеленого цвета.

В первое мгновение я даже отшатнулась — до того это было отвратительное зрелище. Просто какой-то мутант-одиночка или инопланетянин. Потом я поняла, что если сию же минуту не избавлюсь от этого кошмара, то есть не смою с себя всю эту отвратительную зелень, то просто могу сбеситься. На нервной почве у меня уже чесалось не только лицо, но и все тело.

Я постучалась к Ленке в ванную комнату и даже подергала за ручку двери. Сколько уже можно там мыться, когда тут несчастный клиент погибает? Пора уже выходить!

Однако дверь в ванную комнату была закрыта, а Ленка за шумом воды моего стука не услышала.

Конечно, можно было побежать в свою комнату и с головой забраться под душ. Но как я могла выйти из комнаты с такой зеленой физиономией? А вдруг я наткнулась бы в коридоре на Эдьку или на Пьера. Нет, это было совершенно невозможно. И я заметалась по Ленкиной комнате в поисках чего-нибудь, чем можно было бы стереть с себя эту зеленую гадость.

Первое, что подвернулось мне под руку, были ватные тампоны, с помощью которых Ленка пыталась воссоздать детскую ясность моих глаз.

Подбежав к зеркалу, я стала яростно тереть мокрой ватой свое зеленое лицо, но, увы, положительного результата не добилась. Маска, которую налепила на меня Ленка, присохла к моему лицу намертво, а вот тампоны сразу же покрылись зеленой слизью и ничего уже не смывали, а только размазывали. И если до этого я была похожа на гуманоида, то теперь — на кикимору болотную из детской сказки.

— О господи! — взвыла я. — Да что же это такое?

Если раньше маска на моем лице хотя бы была сухая и твердая, то теперь размоченная моими стараниями она стала стекать по моему лицу отвратительными зелеными потёками и норовила испачкать не только мою одежду, но и розовый Ленкин ковер. А это уже было совершенно недопустимо.

И уже не думая о приличиях, я открыла первый попавшийся ящик старинного дубового комода, стоявшего сбоку от кровати, в надежде найти там какие-нибудь салфетки или носовые платки.

Однако ни того ни другого там не оказалось. В ящике находилось аккуратно сложенное дорогое дамское белье.

— Тьфу, чёрт! — выругалась я и открыла другой ящик. Там лежала одна только косметика.

И только в третьем ящике, где лежали лекарства, я нашла бумажные носовые платки, салфетки и вату.

С помощью этих подручных средств я кое-как остановила потоки зеленой массы, но смыть ее с себя полностью, к сожалению, не смогла. Здесь требовалась вода. А Ленка по-прежнему не выходила из ванной.

От нервов у меня еще больше разболелась голова, и я решила посмотреть, нет ли среди лекарств, разложенных в том ящике, откуда я брала бумажные салфетки, чего-нибудь от головной боли.

По-французски я, конечно, читаю не так хорошо, как по-английски. Впрочем, я и по-английски читаю плохо. Но поскольку мама у меня переводчик, а я как-никак дочь переводчика, то кое-какие лингвистические способности у меня есть.

Поэтому кое-что я могу прочитать и по-французски, и по-английски, и даже по-итальянски. Немного, конечно, но все-таки кое-что могу.

Я стала рассматривать надписи на упаковках с таблетками и убедилась, что Ленка не врала. Все лекарства у нее действительно были разложены по алфавиту. Даже презервативы и те лежали на строго отведенном для них месте.

Вот уж поистине педантичность, доведенная до абсурда. А впрочем, возможно, в этом есть своя сермяжная правда. По крайней мере аспирин я нашла сразу же, без долгих проволочек.

Вытащив одну таблетку из упаковки, я сунула ее в рот и только после этого стала искать, чем бы мне ее запить.

На прикроватной тумбочке рядом с розовой настольной лампой стоял какой-то хрустальный стакан, но, к сожалению, он оказался пустым, и больше никакого другого стакана в Ленкиной спальне я не обнаружила.

А между тем таблетка уже начала растворяться у меня во рту, и горечь с каждой секундой становилась все более и более нестерпимой. Поэтому, когда Ленка вышла наконец из ванной, я опрометью кинулась мимо нее к воде и сначала долго отпивалась под краном над раковиной. А когда горечь наконец прошла, я скинула с себя одежду и влезла под душ.

Какое же это было восхитительное ощущение!

Я не помню, чтобы обыкновенная горячая вода доставляла мне когда-нибудь такое невероятное наслаждение.

Горячие струи смывали с меня весь тот ужас, в котором я оказалась вымазанной, как мне теперь казалось, чуть ли не с ног до головы. И я снова и снова намыливалась ароматным гелем и снова и снова его смывала.

Наконец где-то через полчаса, когда Ленка уже не выдержала и постучала ко мне в дверь, я выбралась наконец из душевой кабины, в которой чуть было уже не задохнулась от горячего пара, завернулась в махровое полотенце и чуть живая выползла наружу.

— Господи, боже мой, — с трудом вымолвила я, присаживаясь на край козетки, — хорошо-то как! Но знаешь, с моей точки зрения, красота, конечно, требует жертв, но все же не таких. По крайней мере второй раз я бы всего этого не выдержала. И было бы ради чего...

Тут Ленка подсунула мне под нос небольшое круглое зеркальце в костяной оправе.

— Посмотри, — сказала она, — было ради чего или нет?

Я сфокусировала на зеркале свой затуманенный взгляд и обомлела. Из зеркала на меня смотрела румяная двадцатилетняя девушка с темными, как ночь, глазами и с ясным, как день, взором. Именно так, а не иначе.

— Вот это да! — ахнула я. — Как же это? Это что же все из-за той зеленой гадости?

— Гадости! — фыркнула Ленка. — Да ты хотя бы знаешь, сколько стоит эта гадость?

— Сколько?

Ленка от меня отмахнулась.

— Не в этом дело. Просто ничего в жизни не дается просто так. И если хочешь быть красивой, то надо терпеть. И кстати, после этой, как ты выражаешься, зеленой гадости тебе нужно еще нанести на кожу восстанавливающий крем, а через двадцать минут — крем-основу под макияж. Сейчас я все это достану.

Ленка полезла в комод за своими чудодейственными кремами, но, открыв верхний ящик, так и застыла над ним в изумлении.

— Что это? — дрогнувшим голосом спросила она. — Кто это здесь все вверх дном перевернул?

Я заглянула в ящик с лекарствами, но ничего такого особенного там не увидела. Все таблетки, как и прежде, лежали аккуратными стопочками на отведенных для них местах. Единственно, правда, я немного распотрошила коробку с салфетками, когда смывала с себя зеленую маску, но разве это значило «перевернуть все вверх дном».

— Ой, извини, — проблеяла я с виноватым видом. — Это я лазила по твоим лекарствам — искала аспирин и салфетки. А что я там что-то не так положила?

Ленка с облегчением вздохнула и махнула рукой.

— Да ничего, ерунда. Просто я испугалась, что кто-то опять лазил по моим лекарствам. — Она закрыла ящик с лекарствами на ключ и сунула ключ в карман халата.

«Береженого бог бережет!» — сказала она.

Через два часа, когда мы уже были готовы к отбытию в замок Кюнде и даже все свои пожитки в багажник Пьерова «Мерседеса» загрузили, выяснилось, что ехать на этой машине никак нельзя, потому что по совершенно непонятным причинам этот навороченный и супернадежный автомобиль вдруг ни с того ни с сего не захотел заводиться.

Пьер был расстроен и обескуражен.

— Как же так? — удивлялся он. — Еще вчера с ней все было в порядке!

Как будто бы тот факт, что вчера с машиной все было в порядке, гарантировал ее исправную работу сегодня.

— Дай я попробую, — предложила Ленка и попыталась сунуться вместо Пьера на водительское сиденье. — Может, у меня что-нибудь получится?

Но Пьер почему-то запротестовал.

— Не надо, не надо — замахал он руками. — Машина на гарантии, пусть приезжают из сервиса и забирают ее в ремонт. А до приезда мастера ничего нельзя трогать.

Он быстро обежал вокруг машины, позакрывал в ней все двери и окна и стал энергично теснить нас к выходу из гаража.

Можно было подумать, что мы собирались тут же броситься к «Мерседесу» и начать его ремонтировать.

— Да что же ты нас отталкиваешь? — возмутилась Ленка. — Никто на твою машину не покушается. Кому она нужна? Но вещи-то из багажника хотя бы можно забрать? Ведь все маскарадные костюмы в твоем «Мерседесе» остались.

Услышав про костюмы, Пьер на мгновение опомнился.

— Ах да, действительно, — извиняющимся тоном произнес он, — чего это я?

Я посмотрела на Пьера с интересом. А действительно, чего это он? Почему так странно себя ведет? Трясется над своим «Мерседесом», как ненормальный. Мало того что к машине нас не подпустил, так теперь и вовсе из гаража вытолкал. Как-то все это непонятно и удивительно.

Но еще больше я удивилась, когда Пьер вдруг заявил, что до приезда эвакуатора он из дома вообще никуда не двинется.

— Ты что, с ума, что ли, сошел? — ахнула Ленка. — Мы же на маскарад собирались, костюмы приготовили. Отдашь свой автомобиль в ремонт потом, когда вернешься.

— Потом уже поздно будет, — категорически заявил Пьер, — завтра, как назло, заканчивается гарантийный срок. Но вы поезжайте без меня, а я на такси попозже подъеду. Думаю, что это не займет слишком много времени.

В общем, Пьер остался дома дожидаться сервисную службу, а мы втроем — Ленка, Эдька и я — отправились на Ленкином автомобиле в замок Кюнде.

Ленка сидела за рулем. Рядом с ней, с трудом впихнув свои длинные ноги, кое-как пристроился Эдька. А я в отличие от него свободно расположилась одна на заднем сиденье. Машина у Ленки была небольшая, и отсутствие четвертого пассажира, то бишь Пьера, давало мне явные преимущества.

— Пьер всегда очень расстраивается, когда у него что-нибудь случается с его драгоценным «Мерседесом», — сказала Ленка, уже сидя в машине. — Не обращай внимания. Вообще-то он мужик хороший.

— Так это он из-за машины, что ли, так расстроился?

— Из-за нее. Из-за чего же еще? Ну, правда, еще из-за своих драгоценных цветочков, будь они не ладны. Это две вещи, из-за которых он просто сатанеет, если с ними что-нибудь случается.

— А что случилось с цветами?

— Их кто-то слегка потоптал.

— Как это потоптал?

Я не на шутку испугалась. Что же это такое получается? Сначала у Пьера ни с того ни с сего сломалась машина, потом выясняется, что кто-то ночью вытоптал его розы. А может, тот, кто розы вытоптал, тот и машину Пьера сломал? Эта мысль не приходила Ленке в голову?

Но Ленка почему-то оставалась спокойной.

— Да нет, — отмахнулась она от меня. — Это наверняка соседские коты ночью куролесили. Судя по всему, где-то в ограде образовалась дыра. Вот они через нее и пролезли. А ты что, ничего ночью не слышала?

— Нет.

Я действительно ничего ночью не слышала, в смысле ничего, похожего на душераздирающие крики дерущихся или влюбленных котов. А ведь я спала довольно чутко и уж что-что, а котов-то по крайней мере должна была услышать. Но почему-то не слышала. Даже странно как-то. А может, все-таки это были не коты?

Но Ленка придерживалась своей точки зрения, и я с ней спорить не стала.

Дорога наша пролегала по живописным окрестностям, и у меня была возможность лишний раз насладиться красотами парижских предместий. Погода, несмотря на конец сентября, была отменная — теплая и солнечная, и ничто, казалось, не предвещало грозы.

Однако она разразилась. И разразилась в самом неподходящем месте — у железнодорожного переезда, вернее, когда этот переезд еще только показался на горизонте.

Паровозный, то есть электровозный, гудок мы услышали издалека. И хотя расстояние до железной дороги было еще довольно большим, Ленка заранее решила сбросить скорость и слегка нажала на тормоз.

Вот тут-то все и произошло. Педаль тормоза легко ушла в пол, а машина, в которой мы, на свою беду, находились, продолжала птицей лететь к переезду.

Увидев такое дело, Эдька заорал нечеловеческим голосом и сделал попытку на всем ходу выскочить из машины.

На скорости сто сорок километров в час делать это вообще-то не следовало. Он неминуемо разбился бы. Однако, на его счастье, если можно было говорить о счастье в такой патовой ситуации, все двери в автомобиле оказались заблокированы. Ленка, вероятно, нажала на кнопку, блокирующую открывание дверей.

О том, чтобы мне выскочить из машины, вообще речи быть не могло. Автомобиль у Ленки был трехдверным, и выскочить из него с заднего сиденья было практически невозможно. Сначала должны были выскочить Ленка и Эдька.

Однако Ленка выскакивать не собиралась. Она продолжала по возможности управлять автомобилем, и, надо отдать ей должное, выдержка ей при этом не изменила.

— Ручник! — заорал Эдька. — Тормози ручником! — и попытался ухватиться за ручной тормоз.

Для того, чтобы на такой бешеной скорости тормозить при помощи ручника, надо быть полным идиотом. Трос неминуемо порвется, и тогда уже точно тормозить будет нечем.

Возможно, Эдька таковым и был, в смысле идиотом. Но лично мне моя жизнь еще была дорога. Я была еще довольно молодой девушкой (по крайней мере я сама так считала), и расставаться с жизнью так скоро не желала. Посему я кошкой набросилась сзади на Эдьку и, схватив его за плечи, с силой рванула назад на сиденье.

— Переключай на четвертую, а потом на третью скорость! — прохрипела я у самого Ленкиного уха. — Потом на первую и только потом на ручник!.. И ради бога, не торопись!

Если бы Ленка с пятой скорости перешла сразу на третью или, не дай бог, на вторую, нас бы уже ничто не спасло. Шестеренки в коробке передач разлетелись бы вдребезги, и тогда опять же тормозить было бы уже нечем.

Эдька со своего места тоже начал вопить что-то про понижение скорости — слава богу, сообразил, — но Ленка и сама оказалась не дурой.

Хладнокровно действуя рычагом переключения скоростей, она заставляла свою машину поэтапно снижать скорость, и та, трясясь и вздрагивая всякий раз, как только Ленка переводила рычаг в новое положение, нехотя, но все же тормозила. Однако этого было мало. Несмотря на то, что скорость движения автомобиля уже снизилась до пятидесяти километров в час, мы тем не менее все равно очень быстро приближались к железнодорожному переезду.

«Ну вот и все, — пронеслось у меня в голове. — Не зря, значит, Ленке на голову цветочные горшки падали. Неспроста все это было. Кто-то определенно хочет ее укокошить. И я теперь догадываюсь, кто. Ну надо же какой гад! Испортил в Ленкиной машине тормоза, а сам с нами не поехал. Убийца!»

Но я-то здесь при чем? Мне-то все это за что? Господи, лучше бы я тогда с ней под цветочный горшок попала, чем сейчас вот под колеса этого поезда. И на кой чёрт мне понадобилась вся эта королевская охота? Да и не какая она к тому же не королевская. Вранье одно. А вот под поезд мы сейчас попадем взаправду.

Значит, все-таки спать на кровати под пологом — это точно плохая примета. Теперь я это буду знать наверняка. Правда, судя по всему, это знание мне уже вряд ли когда-нибудь пригодится. Раньше надо было об этом думать. А теперь уже поздно.

Я закрыла глаза и приготовилась к безвременной кончине.

И что за напасть такая? Ну почему в последнее время мне так часто приходится переживать все эти ужасы приближения скорой смерти? Такое впечатление, что это уже стало просто какой-то дурной традицией. Даже зло берет.

Разозлившись на судьбу, я открыла глаза и... увидела, что мы стоим перед железнодорожным переездом, а в полуметре от нас торчит красно-полосатый шлагбаум.

«Пронесло!»

Некоторое время мы сидели, молча переживая случившееся. Эдька на переднем сиденье все еще со страху никак не мог прийти в себя и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И куда только девался его идеальный пробор на модно подстриженной голове? Наверно, мне одной из немногих посчастливилось увидеть, как это на самом деле бывает, когда от ужаса волосы на голове встают дыбом.

Не знаю, как выглядела после всего пережитого я сама, но вот Ленка держалась молодцом.

К тому времени, когда мы наконец осознали, что живы и даже не понесли никаких потерь, в смысле не получили увечий, Ленка уже докуривала вторую сигарету. И хотя выражение лица у нее было достаточно хмурое — ну еще бы перенести такое! — голос, однако, никак не выдал ее душевного волнения.

— Ну что? — спросила она. — Все живы? Ну и слава богу. И какие будут предложения?

Она оглянулась и окинула нас взглядом.

Но никаких предложений от нас не поступило. У Эдьки от треволнений вообще зуб на зуб не попадал, и ему было не до предложений. А у меня хоть и было одно предложение — позвонить в полицию и заявить, что на нас, а точнее на Ленку, опять было совершено покушение. Но во-первых, это еще нужно было доказать. Может, Ленка попросту вовремя забыла долить в бачок тормозную жидкость. А во-вторых, именно этого я как раз больше всего и опасалась.

Если Ленка действительно позвонит сейчас в полицию и заявит, что кто-то хотел ее убить, то прощай тогда вся королевская охота.

А мне так хотелось поучаствовать в этом необыкновенном костюмированном мероприятии, которое к тому же устраивается в самом настоящем старинном замке. Вряд ли мне когда-нибудь еще выпадет такой случай покрасоваться в дивных и, я бы даже сказала, умопомрачительных нарядах времен королей Людовиков, не важно каких по счету, поскакать на лошади на королевской охоте и даже, может быть, пострелять из лука и все такое прочее...

О том факте, что только что мы чуть было не расстались с жизнью и неизвестно что с нами может случиться в будущем, поскольку еще, как говорится, не вечер, мне сейчас думать не хотелось.

— В сервис надо ехать, — сказала Ленка и выбросила окурок в окно, — то есть, тьфу, звонить. Пусть приезжают и забирают машину.

— А сами как, — с трудом из себя выдавил Эдька, — на такси?

— Естественно. Не пешком же. Мы, наверно, уже на целых десять километров от дома отъехали.

Услышав про десять километров, я сразу же запаниковала. А при чем здесь, собственно, десять километров? И вообще какая разница, на сколько мы отъехали? Мы ведь домой не собираемся? Или собираемся? А как же тогда королевская охота? Я с беспокойством уставилась на Ленку.

— Простите, — подала я свой голос, — а мы что, на охоту, что ли, уже не поедем?

Я перевела взгляд на Эдьку, и тот утвердительно кивнул.

— Конечно же, нет. Какая тут, к черту, охота после такого ужаса? Да у меня чуть сердце не разорвалось, когда мы летели под колеса поезда.

Эдька, видно, до такой степени перетру-хал, что ему теперь никакие балы, пикники и скачки с препятствиями были уже не нужны.

Вот мужики! Ну подумаешь, тормоза отказали. В первый раз, что ли? У меня, помню, на одной машине регулярно тормоза отказывали, да еще и сигнал не работал. Ну и что? И ничего. Просто ездила аккуратно, и все. А для них — тормоза отказали, так прямо сразу трагедия.

Нет, лично я с этим категорически не согласна, в смысле не согласна возвращаться домой. Да, может быть, для меня это единственный шанс в жизни поиграть на старости лет в сказочную жизнь.

«Тьфу ты, чёрт! — мысленно одернула я себя. — При чем здесь «на старости лет»? Глупости какие! Я еще девушка молодая. Это дед Фира все время повторяет: «...на старости лет, на старости лет», — или же еще прибавит: — «...перед смертью». Знаем мы это его «перед смертью». Сам-то на старости лет просил его в «Мулен-Руж» сводить на полуобнаженных девушек посмотреть, а то, дескать, так умрет и не увидит. Вот же хитрец!»

— А может, все-таки поедем на королевскую охоту, — робко спросила я. — Ну ничего же особенного не случилось. Ну отказали тормоза, ну бывает. Но мы же все живы и здоровы.

Ленка не реагируя на мои слова, тыкала пальцами в кнопки своего мобильника — в сервис, видать, звонила. Но у нее ничего не получалось, потому что на нервной почве она все время нажимала не на те кнопки.

— Дай сюда телефон, — не выдержав, сказал Эдька. — Говори номер.

Он пришел наконец в себя и, вспомнив, что он большой и сильный мужчина, решил взять бразды правления в свои руки.

Нажав по Ленкиной подсказке нужные кнопки, он с первого раза дозвонился до сервисной службы, и уже через полминуты Ленка разговаривала с диспетчером.

Обрисовав ему всю картину и назвав местонахождение нашего автомобиля, Ленка попросила поторопиться и поскорее выслать машину техпомощи, потому что мы, дескать, опаздываем на королевское мероприятие, а это совершенно недопустимо.

— Точность — вежливость королей, — бросила она в трубку и, нажав на кнопку отбоя, весело рассмеялась. — Теперь быстро приедут, — сказала она. — Диспетчер оказался малообразованным парнем, который на полном серьезе спросил, а где живет король?

Мы тоже рассмеялись. Это ж надо! Жить во Франции и не знать истории своей страны.

Мы вышли из машины, походили немного вокруг да около, поразмяли затекшие ноги, посидели на травке, еще походили. Время шло, но ни машины техпомощи, ни такси, которое Ленка тоже вызвала по телефону, почему-то всё не было и не было.

Проезжали, конечно, всякие разные машины и некоторые даже предлагали нас подвезти, но это были совершенно посторонние машины, а тех, заказанных по телефону, все не было и не было.

— А говорила, что быстро приедут, — сказала я. — А они что-то не торопятся.

— Да, действительно странно, — согласилась со мной Ленка. — Может, они адрес не правильно записали?

— Сразу оба — и техслужба, и такси?

— Да, — снова согласилась Ленка, — это навряд ли.

— Слушай, а может, ты назвала неправильный адрес? — спросил Эдька. — Что ты им сказала?

Ленка стала припоминать, какой адрес она назвала диспетчерам, но не успела припомнить, потому что в этот момент зазвонил ее мобильный телефон и оттуда донесся чей-то разъяренный голос.

Чей это был голос — диспетчера такси или диспетчера техпомощи, — мы сначала не поняли. Но кричал он так громко, что весь телефонный разговор, если это можно было назвать разговором, мы слышали отчетливо.

Мужчина кричал, что это безобразие вызывать машину аварийной техпомощи (значит, это все-таки была техпомощь!), а самим при этом уезжать, не дождавшись машины, и что его фирма стребует с Ленки штраф за ложный вызов и еще какой-то штраф, уж не знаю за что, наверно, за моральный ущерб.

В общем он долго еще так разорялся, пока Ленке не удалось его перебить и спросить невинным голосом, а по какому, собственно, адресу они отправили машину?

— Ах, в Шантийи, — пропела она в трубку. — Ну что вы! Вы меня неправильно поняли. Мы находимся не в Шантийи, а в Шатиньи. Вы все перепутали. А мы ждем-ждем и удивляемся, почему это так долго нет машины? А оказывается, вы просто перепутали адрес.

После этого в телефоне повисла непродолжительная пауза, после которой диспетчер извинился и сказал, что высылает к нам другую машину, потому что та, первая, смогла бы к нам доехать не раньше чем через два часа, а это слишком долго ждать.

— Да уж, поторопитесь, пожалуйста, — пропела в трубку Ленка. — А то мы и так уже полтора часа ждем.

Диспетчер еще раз извинился и сказал, что через полчаса машина будет возле нас.

Только Ленка захлопнула крышку мобильника, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был диспетчер такси, и весь разговор повторился сначала. Оказывается, и таксисту Ленка тоже дала неправильный адрес, перепутав Шантийи с Шатиньи.

Короче, только где-то через час мы все-таки дождались прибытия эвакуатора и, сдав Ленкин многострадальный «Пежо» с рук на руки добрым молодцам из сервисной службы, уселись в подъехавшее к этому времени такси и отправились наконец в резиденцию Мориса Кюнде.

И все было бы хорошо и скоро бы мы были на месте, если бы в самый последний момент, когда мы уже почти подъезжали к замку, Эдька не вспомнил, что все карнавальные костюмы мы оставили в багажнике Ленкиного «Пежо».

— О черт!!! — выругалась Ленка. — Да что же это за день такой? То одно, то другое. А ты не мог раньше об этом вспомнить?!

Ругая Эдьку на чем свет стоит, как будто именно он был виноват во всем, Ленка велела таксисту разворачиваться и ехать обратно в Париж в автосервис за нашими шмотками.

Короче, в замок Кюнде мы прибыли только к вечеру, то есть намного позже самого Пьера. Хотя предполагалось, что все будет на оборот.

Пьер был, естественно, уже в курсе всех наших событий с тормозами — Ленка сообщила ему об этом по телефону — и с нетерпением поджидал нас возле въездных ворот на главной аллее парка.

Как только мы подъехали, он тут же бросился к нашей машине.

— Ну слава богу! — воскликнул он. — Если бы вы только знали, как я тут из-за вас переволновался. Это ужасно! Как такое могло случиться? Лучше бы я был вместе с вами в той проклятой машине!

Он кинулся обнимать и целовать жену. А я подумала, что если бы он действительно хотел оказаться с нами в «той проклятой машине», то не остался бы караулить свой сломавшийся «Мерседес», а поехал бы на Ленкином «Пежо». Тем более что «Мерседес» в ремонт могли забрать и без него. В доме же оставался Марсель.

Выгрузив из такси все свои пожитки — баулы, пакеты, коробки, портпледы и передав их с рук на руки двум молоденьким паренькам в униформе, мы поспешили к главному входу в замок.

В отличие от нас все гости приехали еще утром и теперь разряженные в шелка и бархат чинно прогуливались вокруг замка по мощенным клинкерным камнем дорожкам.

На лужайке перед старинным, но хорошо сохранившимся замком в разных местах стояли небольшие столики с вином и закусками для желающих перекусить.

До обеда еще оставалось целых полтора часа, и те, у кого от голода совсем уже живот подвело, перебивались возле этих столиков бутербродами, чаем и бисквитами.

Мы, признаться, тоже были голодными, как волки, но нам эта полуторачасовая отсрочка была только на руку.

После целого дня, проведенного в тесном автомобиле, необходимо было немедленно принять душ и хотя бы немного отдохнуть. К тому же надо было успеть облачиться в исторические наряды, которые мы приготовили для этого мероприятия.

А нацепить на себя кринолин и затянуть еще корсет в придачу, это вам не молнию на джинсах застегнуть. Здесь нужны и опыт, и мастерство, да и посторонняя помощь не помешает.

Потому что как можно самостоятельно зашнуровать корсет у себя на спине, если вы не Гудини, и руки у вас растут оттуда, откуда надо? Да никак. Для нормального человека это просто невозможно.

На мое счастье, всю нашу компанию разместили в замке. И хотя Ленка говорила, что во флигеле жить гораздо удобнее. Там есть паровое отопление и горячая вода, а в замке Морис не везде еще успел сделать евроремонт и в некоторых спальнях нет ни душа, ни туалета. Мне все равно очень хотелось поселиться именно в замке, чтобы по возможности больше прочувствовать всю атмосферу средневековья, так сказать.

К тому же нам повезло. В наших комнатах было все: и душ, и туалет, и даже телефон, по которому можно было переговариваться внутри замка.

При нынешних временах, когда у всех есть мобильные телефоны, такая забота хозяина о своих гостях казалась некоторым излишеством, но излишеством, так сказать, приятным.

Еще одной приятной неожиданностью были живые цветы в моей комнате, стоявшие в вазе на туалетном столике возле окна. И конфеты.

А вот огромная кровать под тяжелым балдахином, на которой мне предстояло спать, положительных эмоций не вызывала.

Поскольку ночевка на кровати под балдахином стала в моей жизни устойчивой плохой приметой, я решила не искушать судьбу и попросить переселить меня в какую-нибудь другую комнату с кроватью поменьше.

Но подумав, что все комнаты в замке наверняка уже заняты другими гостями и менять эту спальню скорее всего просто не на что, я решила не дергаться и уповать на удачу. А вдруг пронесет?

Тем более что комната мне понравилась. Не потому, что она была какой-то особенно красивой или уютной. Нет, напротив, она была даже несколько пустоватой.

В ней было мало мебели, да и та, что была, не больно-то радовала глаз изысканностью красок, а наоборот, была темной, почти черной и очень старой. Такой же старой, как и сам замок. Но именно в этом и была ее прелесть.

— Ну как тебе здесь, нравится? — спросила Ленка, с силой затягивая корсет на моей талии.

— Ага, — придушенно прохрипела я, — нравится. Но если ты сейчас же не прекратишь эту экзекуцию, я наверняка задохнусь. Я и так уже не могу дышать, а у нас впереди еще ужин. Как же я смогу есть?

— А кто тебе сказал, что ты будешь есть? — продолжая затягивать шнурки корсета, невозмутимо спросила Ленка. — Дамы из высшего общества никогда ничего на балах не ели. Наедаться на балу — это, моя дорогая, моветон. Тем более, что сделать это все равно совершенно невозможно. Ну как ты сможешь хоть что-нибудь съесть, когда сюда уже все равно ничего не влезет?

Ленка показала на мою осиную талию, а я, потрогав свой стальной торс, печально с ней согласилась. Хотя в принципе не есть я была не согласна.

— А зачем же они тогда вообще на балы ходили, если все равно ничего на них не ели? — поинтересовалась я.

Ленка посмотрела на меня через зеркало и, упершись мне в зад коленом, в последний раз изо всех сил рванула на себя шнурки корсета. Я с трудом удержала равновесие и, если бы не держалась за столбик, подпирающий полог над моей кроватью, непременно упала бы навзничь. Ленка же, завязав концы шнура на узел, удовлетворенно осмотрела мое отражение в зеркале.

— Отлично, — одобрила она мой внешний вид. — Теперь ты точно ни одного куска проглотить не сможешь. А на балы, к твоему сведению, ходили не для того, чтобы есть и пить, а для того, чтобы танцевать, заводить новые знакомства и подыскивать женихов для своих дочерей. Понятно?

Мне это, разумеется, было понятно. Но я-то здесь при чем? Лично мне сейчас вообще было не до танцев и уж тем более не до женихов. А заводить новые знакомства я могу и за едой. Тем более, что за столом это делать гораздо проще и приятнее, чем во время танцев, когда музыка так грохочет, что собственного голоса не слышно, не то что кого-то еще.

— Кстати, о танцах, — сказала я, — лично я не то что ни одного гавота, а даже самого захудалого полонеза станцевать не смогу — не умею. И если мне к тому же еще и поесть на этом празднике не дадут, то тогда уж я просто не знаю, что я там весь вечер буду делать.

— Ничего, найдешь, что делать, — усмехнулась Ленка и, оставив наконец мою многострадальную талию в покое, стала вертеться перед зеркалом и любоваться своей неземной красотой.

В темно-синем бархатном платье со стоячим кружевным воротником она выглядела просто сногсшибательно и, пребывая от этого в отличном расположении духа, казалось, совершенно забыла про все свои недавние неприятности: и про цветочные горшки, и про испорченные тормоза, и вообще про все на свете.

— Ленка, ты неотразима! — воскликнула я. — Ты сегодня будешь королевой бала!

Ленка посмотрела на меня через зеркало и отмахнулась.

— Скажешь тоже... Какой еще королевой? — Она повернулась и поправила на моем корсаже один из множества бантиков, украшавших его сверху до низу. — А вот ты действительно хороша. И платье тебе это очень идет, и прическа.

К выходу в свет я, так же, как и Ленка, соорудила на своей голове нечто напоминающее прическу времен королевы Анны. Однако, несмотря на то, что у меня длинные и вьющиеся от природы волосы, в отличие от обильных Ленкиных локонов, моя прическа выглядела намного скромнее и меньше. Ну оно и понятно.

Во-первых, мне никогда в жизни ничего подобного делать раньше не приходилось, а во-вторых, у меня не было с собой никакого подручного материала в виде шиньонов, париков или искусственных локонов.

Впрочем, невзирая на все эти мелочи, выглядела я действительно хорошо. Да и как можно плохо выглядеть в таком шикарном прикиде? Никак невозможно.

Эх, везло же все-таки женщинам в стародавние времена. Какая хорошая у них была мода. Из любой страшилки красавицу можно было сделать. А что? Запросто. Там — корсет, тут — декольте, на голову — накладные локоны и перья, а если у кого кривые ноги, так их под длинную юбку можно спрятать.

Хотя, правда, и мороки со всем этим у них, наверно, тоже было немало. Пока все это на себя натянешь, заколешь, пришпилишь, завяжешь, с ума можно сойти. Да и передвигаться во всем этом великолепии, наверно, тоже было нелегко. А осенью в дождь? А по грязи? О-о!.. Короче, тогда тоже своих проблем хватало.

Для пробы я сделала несколько шагов по комнате, и к счастью, ничего плохого со мной не приключилось. Я не поскользнулась, не запуталась в юбках и не упала. Это меня здорово вдохновило, и я решила опробовать наряд в более сложных обстоятельствах. Я приподняла юбку и стала кружиться перед зеркалом.

У меня и это получилось. Я не наступила на подол, не упала, ни в чем не запуталась и проделала все это очень даже элегантно.

Однако Ленка, взглянув на мои па, отчего-то согнулась пополам и зашлась в беззвучном смехе.

— В чем дело? — не поняла я Ленкиной радости и посмотрела на себя в зеркало.

Ничего смешного я там не увидела. С платьем все было в порядке: декольте на месте, корсет тоже. С прической тоже никаких изменений не произошло. Так чего смешного-то?

Ленка, всхлипывая от смеха, подобралась к моему подолу и приподняла его вместе с кринолином.

— Гляди, — простонала она и ткнула пальцем в зеркало.

Из-под пышной юбки красивого бального платья вместо положенных изящных туфелек с шелковыми бантами и пряжками выглядывали серо-синие кроссовки с болтающимися незавязанными шнурками.

— Господи, твоя воля! — ахнула я. — Чуть было не ушла в кроссовках. А где мои бальные туфли?

Я заметалась по комнате в поисках атласных бальных туфелек, которые полагалось надеть к моему красивому вечернему платью. Но найти их среди множества пакетов, сумок и коробок, которые мы с Ленкой в спешке разбросали по всей комнате, было делом непростым.

Мы обыскали все, что можно, но туфель нигде не было.

— Что за чёрт? — выругалась я. — Я же отчетливо помню, что... кажется, положила их в сумку. Или я забыла их дома?

Я еще раз пошуровала рукой внутри дорожного баула и даже перевернула его вверх дном для верности. Однако туфель там не было.

Ленка посмотрела на свои наручные часы.

— Однако — время, — сказала она. — А опаздывать на королевский ужин не полагается. Что делать-то будем?

Я в отчаянии трагически заломила руки. И откуда только у меня взялся такой театральный жест? Неужели, натянув на себя кринолин с корсетом, я так быстро начала входить в образ.

Однако надо было что-то срочно предпринимать.

— Одолжи мне какие-нибудь свои туфли, — взмолилась я. — Любые, не обязательно бальные. У тебя же наверняка с собой есть какая-нибудь запасная пара.

Сама-то я в замок приехала в одних-единственных кроссовках.

— Да ради бога, — ответила Ленка. — Только у меня тридцать шестой размер, а у тебя, кажется, тридцать девятый.

Я с подозрением покосилась на Ленкины ноги.

— Но ты же сама говорила, что в школе носила мои туфли.

Это уже с моей стороны было свинством. Получалось, что будто бы я Ленке не верю или упрекаю ее за то, что она отказывается мне помочь.

— Но ведь это же было в школе, — растерянно ответила Ленка. — Мы же тогда еще росли...

— Ну и что же?

— А то, что я выросла вширь, а ты — в длину. Ну ладно! — Теперь уже и Ленка разозлилась. — Хватит тут истерики закатывать. Хочешь, надевай мои туфли, которые тебе наверняка будут на три размера малы, не хочешь — иди босиком. А лучше всего — мой тебе совет — не выпендривайся и отправляйся в кроссовках. И тепло, и удобно. Сама же мне потом спасибо скажешь.

Делать действительно было нечего. Время поджимало, и к тому же в дверь моей комнаты уже стучался Пьер.

— Мария-Анна, — донесся из коридора его голос, — где ты?

— Здесь, — ответила я.

— А где Элен?

— Тоже здесь.

Я присела на корточки возле кровати и стала спешно зашнуровывать кроссовки.

— Мы сейчас идем! — крикнула я Пьеру. — А ты сними с руки часы. — Это я уже бросила Ленке. — Где ты выдела, чтобы в восемнадцатом веке носили часы от Картье?

Ленка посмотрела на свое запястье, на котором красовались изящные золотые часики, и задвинула их подальше под рукав.

— Нет, — мотнула она головой. — Не дай бог, сопрут еще?

Я с удивлением вскинула на нее глаза и отвлеклась на миг от своих кроссовок.

— Что значит сопрут? Мы разве не в приличном обществе находимся?

Ленка повернулась к зеркалу и поправила один из множества искусственных локонов, живописно спадавших ей на шею и грудь.

— В приличном, в приличном, — заверила она. — Однако береженого бог бережет.

Она провела указательным пальцем по нижней губе, снимая с нее излишек помады, еще раз поправила локоны на плечах, улыбнулась своему отражению в зеркале и в нетерпении повернулась в мою сторону.

— Ну ты наконец готова? Сколько уже можно возиться?

В коридоре нас поджидали разодетые в парчу и бархат Пьер и Эдька.

Первый в качестве наряда выбрал себе расшитый серебряным галуном черный строгий камзол, единственным украшением которого был белый кружевной воротник, и выглядел в этом наряде вполне пристойно и даже симпатично. Черный цвет камзола скрывал его выпирающее брюшко, а туфли с пряжками на небольших каблуках делали коротковатые ноги более пропорциональными относительно всей остальной фигуры.

Второй же, то бишь Эдька, вырядился, напротив, как павлин. И куда только Ленка смотрела? Тут были и белые шелковые чулки на ядреных Эдькиных икрах, и голубой с золотом камзол, и бездна кружев на груди и рукавах, и огромная голубая шляпа со страусиными перьями и пряжкой из «драгоценных» камней. И всю эту картину довершал немилосердно напудренный и завитой парик, овином сидящий на Эдькиной голове.

— Вот это да! — ахнула я, потрясенная Эдькиной петушиной красотой. — Где ж ты добыл весь этот?..

Я хотела сказать «ужас», но вовремя спохватилась и прикусила язык. Зачем было обижать Эдьку и портить ему настроение, если такой наряд ему выдали в прокате? А может, тогда мода такая была и все тогда так одевались? Эдька же в этом не виноват.

Однако Эдька не понял моего восклицания, вернее, понял его по-своему.

— Нравится? — с гордостью спросил он и покосился на свое отражение в зеркале. — Это я в прокате у Дюрена взял. Лучший его костюм! — Эдька с удовольствием погладил перья на своей шляпе. — Красота!

Я с трудом удержалась от смеха.

В парадную столовую все гости вступали парами. Разряженные по старинной моде дамы в длинных платьях с пышными юбками и кавалеры в расшитых золотом и серебром камзолах чинно проходили сквозь распахнутые высокие двустворчатые двери, а важный, одетый в праздничную ливрею мажордом громко объявлял их имена.

Кто в столовую проследовал в первых рядах, этого мы не знали, поскольку прибежали сюда последними. Но вероятнее всего, это был сам Морис Кюнде.

— Мосье и мадам Лакур! — громко возвестил при нашем появлении мажордом и ударил в пол посохом. Или как там у него называлась та палка, которую он для солидности держал в руках?

Запыхавшиеся от быстрой ходьбы Ленка и Пьер враз притормозили возле дверей, схватились за руки и, вытянув их вперед, чинно и медленно прошествовали в столовую.

— Мосье Лысенкофф, мадам Лаврушин! — снова гаркнул мажордом и снова шарахнул об пол посохом.

Поскольку мы с Эдькой были последними, то на нас процедура представления и закончилась. А жаль. Мне-то как раз хотелось насладиться всеми подробностями этого праздника, вплоть до мелочей.

Впрочем, если мы и дальше будем всегда и везде опаздывать, вряд ли мне вообще удасться хоть чем-нибудь здесь насладиться.

После того, как мажордом громко объявил наши с Эдькой имена и в последний раз шарахнул в пол палкой, тут же откуда-то сбоку к нам подскочил другой дядька, тоже в белом парике и ливрее и, проворно семеня впереди нас короткими ногами, повел к столу. Здесь, оказывается, всех рассаживали по строго отведенным для них местам.

На наше с Эдькой несчастье, Ленку с Пьером посадили чуть ли не с другого конца стола, рядом с хозяином дома. И в общем-то это было правильно. Пьер — ближайший родственник Мориса и должен по статусу сидеть рядом с ним.

Но проблема заключалась в том, что если я говорю по-французски плохо, то есть говорить-то я говорю, но только понять меня трудно, то Эдька, как я поняла, вообще никакими иностранными языками не владеет. И как же мы тогда будем вести с окружающими светские беседы во время ужина?

Впрочем, про светские беседы я очень скоро забыла. Более того, у меня просто дар речи пропал и язык, можно сказать, к нёбу прирос, когда я, поозиравшись немного по сторонам, посмотрела вперед и увидела перед собой мужчину, сидевшего по другую сторону стола как раз напротив.

Мужчина был в лиловом бархатном камзоле, расшитом черным шелковым шнуром, и небольшом белом паричке с буклями и косицей сзади. Такие парики, если мне не изменяет память, носили в России во времена Александра Суворова. Однако, несмотря на камзол и паричок, мужчину я узнала сразу. Это был Макс Белопольский.

«Господи, боже мой! — ахнула я. — Этот-то как сюда попал?»

Впрочем, что значит, как? Если уж на то пошло, то ничего удивительного в том, что Макс находился среди гостей Мориса Кюнде, не было. Макс такой человек, что его можно встретить где угодно, с кем угодно и на каком угодно уровне, ну разве что кроме приема у президента страны. Впрочем, и такую ситуацию я бы исключать не стала.

Макс тоже меня узнал и то ли от неожиданности, то ли от удивления, так же, как и я, на какое-то время слегка обалдел.

Мы сидели и смотрели друг на друга молча, и даже забыли «здравствуй» друг другу сказать.

Я не видела Макса более полугода и, если честно сказать, видеть его в своей жизни больше не собиралась.

Так уж сложились обстоятельства, что наши жизненные пути вдруг резко разошлись. И я приложила максимум упорства и старания во что бы то ни стало позабыть этого человека. Однако, увидев его снова, я поняла, что старалась не достаточно хорошо, и, как выяснилось, ничего не забыла. И если я сейчас же не сбегу с этого мероприятия куда глаза глядят, то в дальнейшем я за себя просто не ручаюсь.

Я даже покосилась на двери — открыты они или нет?

Но тут я вдруг заметила рядом с Максом очаровательное юное создание, которое держало его за руку и беспрерывно нашептывало что-то на ухо. Создание было белокуро, голубоглазо и субтильно.

«Не иначе какая-нибудь модель, — с неприязнью подумала я. — И как это я сразу ее не заметила?»

Ясное дело, что любимый эти полгода не терял времени даром и не страдал от одиночества. Впрочем, с какой стати ему было страдать, когда я совершенно определенно дала ему понять, что категорически не разделяю его взглядов на жизнь, а точнее, на мою собственную жизнь, и ничего общего в этой жизни иметь с ним не желаю.

Взглянув на Макса еще раз, я едва заметно кивнула и уже в дальнейшем изо всех сил старалась в его сторону не смотреть. Хотя какое там — не смотреть. На протяжении всего ужина я не только ни есть, ни пить толком не могла, а и думать ни о чем другом кроме него уже была не в состоянии. Короче, весь праздник пошел псу под хвост.

И что же это такое? Вроде бы уже и думать о нем позабыла и была абсолютно уверена, что все, связанное с ним, теперь уже наверняка в далеком прошлом. А вот поди ж ты — увидела и обомлела. Как последняя дура! Просто зла на себя не хватает. И как это все не вовремя и некстати.

Раз в жизни мне посчастливилось побывать на таком удивительном празднике, как костюмированный бал и королевская охота. И что в результате? Из-за всех своих переживаний я теперь вообще ничего вокруг не замечала, потому что изо всех сил старалась не замечать Макса.

А ведь так все хорошо начиналось. Сбылась моя детская мечта побывать в сказке. Я все хотела запомнить, сфотографировать и, может быть, даже заснять на видео.

А теперь вот сидела как дура и ничего не видела и ничего не слышала. И что я после всего этого смогу запомнить?

— Марьяшка, — шепнул мне на ухо сидевший рядом со мной Эдька, — перестань наконец хризантемы общипывать.

Он с деликатной улыбкой снял мою руку со скатерти и, опустив ее под стол, показал глазами на стоявшую рядом низкую и широкую, как салатница, цветочную вазу. Такие вазы были расставлены по всему столу через каждые два метра и являлись элементами его сервировки.

Я глянула на нее и ахнула. Все цветы с моей стороны были немилосердно общипаны, а рядом с моей тарелкой на скатерти высился небольшой сугробик из белых лепестков.

Это, видно, я от нервов оголила со своей стороны всю цветочную композицию.

— Ах ты ж ёжкин кот! — выдохнула я, увидев содеянное, и, тут же прикусив язык, с виноватой улыбкой огляделась по сторонам.

Заметил кто-нибудь за столом, что я натворила, или нет? Кажется, нет. Или по крайней мере сделали вид, что не заметили. Ну и слава богу! Хорошо все-таки иметь дело с воспитанными людьми.

Я с облегчением вздохнула и расслабилась. А зря. Расслабившись, я тут же забылась и случайно взглянула на Макса. Тот к воспитанным людям не относился. И даже совсем наоборот. Невзирая на сидевшую рядом с ним девицу, он самым наглым образом пялился на меня в упор своими смеющимися глазами и давал понять, что все видит и все замечает — и мое волнение, и замешательство.

Возмущенная таким его беспардонным поведением, я гордо вскинула голову и, отвернувшись к Эдьке, уже до самого конца обеда ни разу не посмотрела в его сторону. Хотя периферийным зрением все же продолжала за ним наблюдать и, разумеется, видела, что он по-прежнему не сводит с меня глаз. Но сама при этом не посмотрела в его сторону ни разу!

После обеда, когда мы вслед за хозяином замка покинули парадную столовую и переместились на свежий воздух, нашему вниманию было представлено весьма интересное зрелище.

Откуда ни возьмись, на открытой площадке перед замком появились молодые девушки, одетые в одинаковые розовые платья с пышными юбками, и молодые юноши в узких шелковых панталонах и белых чулках.

Все они построились парами, встав друг против друга, взялись между собой за руки и, приняв красивые позы, замерли в ожидании музыки.

И начался так называемый Марлезонский балет. Пары чинно и нудно перемещались под музыку по вымощенной большими каменными плитами площадке, выполняли полусонные незамысловатые пируэты, менялись партнерами и партнершами, делали бесконечные реверансы и снова перемещались.

— В общем-то ничего сложного, — бросила я Эдьке, понаблюдав немного за скудными движениями танцующих. — Если у них и на балу такие же танцы будут, то я их и без репетиции сумею станцевать.

Эдька в ответ согласно кивнул.

— Это точно.

После полуобморочного Марлезонского балета гостям было предложено для созерцания другое, еще менее динамичное действо под названием «Живые картины».

Те же самые девушки и юноши, которых Морис Кюнде, очевидно, нанял в каком-нибудь второразрядном варьете, теперь, переодевшись в другие наряды, изображали из себя различных исторических героев и героинь, а гости, судя по всему, должны были эти персонажи угадывать.

Поскольку мы с Эдькой оказались не очень-то сильны в истории Франции, то никого, кроме Наполеона и то по его характерной черной шляпе, не узнали.

— Это кто такая там в парике? — периодически спрашивал меня шепотом Эдька. — А эта — в платье?

Как будто бы не все они были в платьях и париках.

После «Живых картин» в саду еще долго играл оркестр скрипичных инструментов, а сытые и довольные гости медленно прогуливались меж мраморных скульптур и культурно переваривали обед под звуки классической музыки.

Гуляя таким образом, мы несколько раз сталкивались на одной дорожке с Максом и его подружкой. И всякий раз, когда они проходили мимо нас, Макс галантно снимал шляпу и чинно кланялся мне и Эдьке. Мы тоже не оставались в долгу и кланялись в ответ.

Одна только Максова подружка не кланялась. Она вообще взирала на меня с большой неприязнью и, ее бы воля, испепелила бы меня взглядом в самом что ни на есть прямом, а не переносном смысле.

— Странная парочка, — сказал Эдька после третьей встречи. — Такое впечатление, что они чего-то от нас хотят.

Я сделала вид, что не поняла, о ком идет речь, и предложила Эдьке пойти поискать Ленку. Дело в том, что после окончания обеда она как сквозь землю провалилась, и ее нигде не было видно. А у меня уже совершенно не было никаких сил терпеть на себе кошмарный корсет, который так немилосердно сдавливал мне ребра, что у меня было единственное желание удалиться в свою комнату и сорвать с себя всю эту сбрую.

Однако я прекрасно понимала, что сделать это без посторонней помощи я никак не смогу, и поэтому мне срочно нужно было найти Ленку.

— Если мы сейчас же не найдем твою сестру, — сказала я, — то я за себя не ручаюсь.

— Это в каком же смысле? — не понял Эдька.

— В самом прямом.

Мы прибавили шагу и стали прогуливаться по территории, прилегающей к замку, в более быстром темпе, настолько быстром, что встречавшиеся нам на пути гости уже стали посматривать на нас с некоторым удивлением. Чего, дескать, эта парочка носится по саду, как ошпаренная.

А я уже больше не могла терпеть. Боль в ребрах и позвоночнике была такой нестерпимой, что просто хотелось зареветь.

И как только бедные женщины в прошлые века мучались с этими корсетами каждый день? Ведь такое невозможно вытерпеть. Просто средневековая пытка какая-то. А Ленки по-прежнему нигде не было видно. Не было видно, кстати, и Пьера, и самого Мориса Кюнде. Может быть, они вместе куда-нибудь ушли?

— Все, больше терпеть не могу, — сказала я и, ничего не объясняя Эдьке, кинулась по направлению к замку.

Я решила попробовать самостоятельно расшнуровать свой ненавистный корсет.

Пройдя быстрым шагом по холлу, я сразу же свернула в нужный мне коридор, в котором возле стены стоял огромный железный рыцарь. На самом деле это был, конечно же, не рыцарь, а только доспехи от него. Но именно по этим доспехам я и смогла быстро найти свою комнату. Обычно я очень плохо ориентируюсь в незнакомых домах и поэтому, выходя из своей спальни, на всякий случай заранее присмотрела себе ориентир, чтобы без проблем возвратиться назад. Это и был рыцарь.

Благополучно миновав железного монстра, я добралась до своей комнаты и, войдя в нее, тут же принялась пытаться сорвать с себя свой прекрасный ненавистный наряд.

Извиваясь, как ящерица, я стала искать у себя на спине концы проклятой шнуровки от корсета, которые прятались глубоко под платьем. И прежде чем до них добраться, нужно было сначала расстегнуть лиф самого платья, который, как назло, застегивался на сто или даже на двести маленьких мерзких крючочков, найти концы шнуровки и уже только после этого начать освобождаться из плена.

— Господи, боже мой, — простонала я, — да кто же придумал эту идиотскую моду? Разве может обыкновенная женщина без специальной подготовки выбраться из этой сбруи?

Вопрос был чисто риторический, не адресованный ни к кому персонально, поскольку никого, кроме меня, в комнате не было. И поэтому ответ, прозвучавший у меня за спиной, заставил меня подпрыгнуть от неожиданности и резко обернуться.

Это был Макс, который без стука и спроса проник в мою спальню и теперь стоял у двери и нагло мне улыбался.

— Красота требует жертв, — сказал он и, подойдя ко мне вплотную, сделал попытку расстегнуть у меня на спине один из двухсот крючков. Помочь, дескать, захотел.

Я отскочила от него, как ужаленная.

— Ты... откуда?.. То есть я хотела сказать, как ты сюда попал? То есть… как ты посмел войти в мою комнату без стука?

Вопрос прозвучал несколько мелодраматично, правда, вполне в духе ситуации. Все-таки мы находились в старинном замке, и окружающая обстановка уже успела повлиять на мое эмоциональное состояние.

— Вообще-то дверь была открыта, — с улыбкой ответил Макс. — Ты, дорогая, когда переодеваешься, двери все-таки лучше закрывай. А то здесь много разных людей ходит. Могут не так понять...

Я посмотрела на дверь, но та была закрыта.

«Опять врет, — со злостью подумала я, — как всегда врет».

— Никакая я тебе не дорогая, — со злостью прошипела я. — И вообще немедленно покинь мое помещение!

Очевидно, на моем лице отразилась такая гамма нехороших чувств, что улыбка сразу же сползла с Максова лица.

— Ну ладно-ладно, — уже не так уверенно произнес он. — Я ведь только хотел помочь тебе раздеться.

Раздеться?! Вот нахал! От такой наглости у меня просто в зобу дыханье сперло.

— Ну ты же все равно сама не сможешь этого сделать. И потом я считаю, что нам необходимо наконец поговорить... объясниться.

— Нам не о чем с тобой говорить! — Я решительно указала ему на дверь. — Я повторяю, немедленно покинь мою комнату!

Макс осуждающе покачал головой и с невеселой иронией заметил:

— Ох, и упрямая же вы особа, Марианна Викентьевна... хоть и красивая.

— Ну?!

— Да ухожу я, ухожу… — Макс нехотя направился к выходу, но прежде чем покинуть мою спальню, все же обернулся и сказал: — Но я еще вернусь...

В этом был весь Макс. Никогда не допустит, чтобы последнее слово осталось не за ним. Он и в бизнесе такой. Потому и богатый.

Да, бизнес. Ох уж этот его бизнес. Мы ведь и разругались с ним из-за этого его бизнеса, а вернее, из-за того, как он к нему относится, и не только к нему, а вообще ко многим морально-этическим ценностям.

Ну да ладно. Это дело прошлое. А прошлого, как известно, не вернешь, тем более, что я его возвращать и не желаю. Впрочем...

Я присела на кровать и уставилась в одну точку. И даже про душивший меня корсет позабыла.

В этом положении меня и застала пришедшая пожелать мне «спокойной ночи» Ленка.

— А ты чего не ложишься? — удивилась она. — И не разделась еще даже.

Я взглянула на Ленку и не сразу поняла, чего она от меня хочет.

В отличие от меня она уже успела переодеться, и теперь на ней был надет длинный шелковый халат в розовых розочках и изящные туфельки на высоких каблучках без задников, но зато с большими пушистыми помпонами.

— Чего не раздеваешься-то? — повторила свой вопрос Ленка.

— Что? — Я глянула на нее затуманенным взором.

То ли от усталости, то ли от множества впечатлений, то ли от того и другого вместе, а скорее всего от неожиданной встречи с Максом, я сегодня не очень-то хорошо соображала.

Это и Ленка заметила.

— Ой, мать, как тебя сморило-то, — сказала она. — Давай-ка я помогу тебе раздеться.

Ленка заставила меня встать с кровати, повернула к себе спиной и ловкими проворными движениями, как будто всю жизнь только этим и занималась, стала быстро рассупонивать мою талию.

— Господи, какой кайф, — выдохнула я, когда мои ребра оказались наконец свободными и я смогла вздохнуть полной грудью. — Режьте меня на части, но этот корсет я больше ни за что не надену. Хватит с меня и сегодняшней пытки. Это же просто какое-то гестапо, эта ваша мода. И как только бедные женщины все это терпели?

— Красота требует жертв, — повторила Ленка Максовы слова и, пожелав мне спокойной ночи, покинула мои апартаменты.

И я снова осталась одна, одна в чужом незнакомом доме. И так мне стало грустно и одиноко в этом огромном каменном замке, что тут же нестерпимо захотелось поговорить с каким-нибудь близким родным человеком. И я позвонила маме, тем более, что обещала ей позвонить сразу же, как только мы прибудем в замок, а сама про все позабыла.

Я набрала мамин номер телефона и, услышав ее голос, сразу же без предисловий выпалила:

— Ты знаешь, кого я встретила здесь в замке? Макса Белопольского! Ты его помнишь?

— Кого?

Мамин голос показался мне несколько сонным, и я посмотрела на часы. Было без четверти два.

Бог мой! Я совсем потеряла счет времени. На улице уже глубокая ночь, и я своим звонком перебудила всех своих родственников. Ну даже если не всех, то маминого мужа Поля наверняка.

— Ой, извини. Я не знала, что уже так поздно. Лучше я позвоню тебе завтра. Спокойной ночи.

И не став дожидаться того, что мне ответит мама, я быстренько положила трубку, а вернее, захлопнула крышку мобильника.

Стянув с себя остатки сложного туалета и сложив все это на кресло возле окна, я отправилась в ванную комнату, дабы принять перед сном душ.

Но лучше бы я туда не ходила. Все равно помыться как следует мне там не удалось. Как Ленка и обещала, с горячей водой в замке была напряженка. То есть где-то она уже, может быть, и была, а где-то еще нет. Мне не повезло — в моей ванной ее не было. Но узнала я об этом только тогда, когда уже встала под душ и открыла воду.

Из крана с горячей водой, равно, как и из крана с холодной водой, полилась исключительно ледяная.

От этого ледяного душа у меня просто перехватило дыхание. И слава богу, что перехватило. Потому что, если бы не этот факт, я, наверно, заорала бы, как резаная, на весь недоремонтированный замок и перепугала бы всех его обитателей. А так вся процедура омовения прошла практически беззвучно и быстро, потому что долго стоять под ледяными струями просто не было сил.

Одно было плохо. После холодного бодрящего душа мне совершенно расхотелось спать. Хотя, если честно, то мне и до этого спать-то особенно не хотелось. Ну действительно, каким надо быть бесчувственным бревном, чтобы после всех сегодняшних событий и впечатлений, начиная с отказа тормозов в Ленкином автомобиле и кончая встречей с Максом, взять да и спокойно завалиться в постель?

Нет, я таким бревном никогда не была. Более того, я всегда считала себя девушкой впечатлительной и эмоциональной.

Однако, несмотря на всю свою впечатлительность и эмоциональность, я все же завалилась на кровать и даже сама того не заметила, как уснула.

Спала я, однако, беспокойно и несколько раз просыпалась, что, впрочем, было неудивительно, поскольку в чужих домах и тем более на чужих постелях я вообще спать спокойно не могу. Такая у меня нехорошая особенность. Всю ночь буду вертеться, просыпаться, переворачивать подушки и мешать спать всем остальным.

Но в эту ночь я просыпалась всего два раза и оба раза от кошмарных снов. То мне приснилось, будто бы кто-то дергает ручку моей двери и хочет проникнуть в мою спальню, то будто бы кто-то пытается влезть в мое окно.

Однако никто, разумеется, никуда не лез. Окно в моей комнате было наглухо закрыто, и ничего, кроме луны, за ним не наблюдалось. Просто после всего того, что произошло со мной за последнее время, мне, естественно, снилась всякая дрянь.

Утро следующего дня было, как по заказу, солнечным и теплым. Впрочем, двадцать градусов тепла в сентябре для Парижа — это скорее норма, чем исключение. Во Франции и зимой столбик термометра практически не опускается ниже нуля. Но сегодня нам повезло особенно, потому что не было дождя. Ведь если бы пошел дождь, то, возможно, вся наша охотничья феерия могла бы полететь псу под хвост. Потому что я себе как-то плохо представляю охоту на лошадях под зонтиком.

А так уже в десять часов утра, наскоро выпив кофе, мы неслись на своих лошадях по зеленому полю Морисовых угодий. Правда, сказать обо мне, будто бы я тоже неслась, было бы явным преувеличением.

Я, а вернее, моя пегая лошадка чинно вышагивала по краю полянки и интересовалась больше не погоней за какими-то зайцами или кабанами (впрочем, я еще не успела выяснить, на кого мы сегодня охотимся), а сочной зеленой травкой, растущей у нее под ногами, которую она с удовольствием пощипывала.

— Не докармливают, наверно, животное, раз оно уже с утра голодное, — с сочувствием произнесла я и похлопала лошадь по шее. — Ну и очень хорошо. Если ты, лошадка, так до самого окончания охоты пропасешься, то, может быть, никто и не заметит, что я совершенно не умею сидеть в седле.

Дабы наладить с лошадью контакт, я начала с ней разговаривать. Ведь если мы найдем с ней общий язык, то, возможно, все у нас закончится миром и без членовредительства?

Я еще раз похлопала лошадь по загривку и, решив поудобнее устроиться в неудобном дамском седле, случайно задела ногой по ее крупу. Расценив мои дерганья как приказ двигаться вперед, лошадь тут же перестала щипать траву и, подняв кверху голову, ходко затрусила по краю опушки, а я затряслась в седле в такт ее шагам. Если кто думает, что сидеть на живой да к тому же еще двигающейся лошади — это простое занятие, то я с этим не соглашусь. Это очень сложно и к тому же очень страшно.

Раньше я даже не думала, что они такие высокие, эти лошади. Просто ужас, какие высокие. Правда, раньше я и не собиралась с них падать.

Теперь же такая перспектива казалась мне весьма реальной.

— Что ж ты делаешь, проклятое животное, то есть милая лошадка? — дрожащим от тряски голосом пропыхтела я. — Я же сейчас упаду!

Я представила себе, какое будет позорище, когда я в своих бантах и перьях брякнусь с лошади на землю. Кстати, эти самые банты, вернее ленты от бантов, которыми была украшена моя шляпа, так неистово развевались по ветру, что все время налетали мне на лицо и закрывали весь обзор.

Нет, положительно автомобиль водить гораздо проще, чем управлять лошадью. Там на газ нажмешь — едешь, дворники включишь — видишь. А тут не знаешь, на что и нажимать. К тому же лошадь-то французская, и значит, скорее всего по-русски она не понимает.

— Тпрр! — на всякий случай решила я проверить у лошади знание иностранных языков.

А та, отреагировав на мой голос, незамедлительно перешла на рысь, и я еще сильнее затряслась у нее на спине.

— Ах, чтоб тебя!

«Ну все, сейчас она перейдет на галоп, и я наверняка свалюсь на землю, — подумала я. — Какой позор!»

То, что при этом я могу себе что-нибудь сломать, в данный момент меня беспокоило меньше всего.

И тут мне наперерез вылетел из кустов черный всадник. То есть одет он был во все черное — в черный плащ с золотым подбоем и в такой же черный, расшитый золотом, камзол.

Моя лошадка с перепугу сразу же метнулась в сторону, а я, выпустив ее гриву из рук (поводья-то я уже давно выпустила), стала медленно сползать в другую сторону.

— Мадам, вы на лошади-то хоть когда-нибудь сидели? — осведомился черный всадник.

Это был Макс.

Он ловко подскочил к моей кобылке, подхватил болтающиеся у нее на шее поводья и, натянув их, заставил лошадь остановиться. Та, к моему удивлению, сразу же встала, как вкопанная, а вот я, невзирая ни на что, медленно продолжала сползать по ее скользкому крупу вниз.

— А-а-а!! — завопила я. — Па-а-адаю-ю-ю!!

Макс одной рукой (в другой он держал поводья обеих лошадей) подхватил меня под мышку и, приподняв наверх, усадил обратно в седло.

— Возьми в руки поводья и не дергай ими без надобности, — посоветовал он. — А лучше всего слезь с лошади и иди пешком, а то, неровен час, свалишься и разобьешь себе голову.

— Отстань, — вместо благодарности пропыхтела я. — Это я из-за тебя чуть не свалилась. Ты испугал мою лошадь.

Я хотела отъехать от Макса подальше, но не представляла, как это сделать.

— Отойди от меня, — не в силах что-либо предпринять, прошипела я. — Я не хочу с тобой разговаривать. Ты испортил мне жизнь!

— Ну вот это уже разговор, — обрадовался Макс.

Он никуда не собирался отходить, точнее, отъезжать, а напротив, видя мою беспомощность, решил воспользоваться ситуацией.

— А ты не испортила мне жизнь?! — осведомился он. — Ты же меня бросила! В конце концов можно же было все обсудить. Мы же цивилизованные люди.

После таких слов кровь бросилась мне в голову.

— Ах, цивилизованные?! — завопила я. — Это из-за вас, из-за цивилизованных, мы с Лялькой чуть было жизни не лишились! Отойди от меня немедленно, а то закричу!

— А ты и так кричишь.

И действительно, на нас уже обращали внимание. Все, кто прокатывался на своих лошадях мимо нас, с интересом поглядывали в нашу сторону.

— Ну что мне на колени, что ли, перед тобой встать или землю есть? Ну что мне нужно сделать, чтобы ты меня простила?

— Ничего мне от тебя не нужно, — злобно процедила я. — Оставь меня в покое.

Я снова вспомнила ту кошмарную историю, которая приключилась с нами этой весной, и все нахлынувшие было чувства к Максу тут же испарились.

— Ну уж нет, этого ты не дождешься! — Макс снова подхватил поводья моей лошади и, как-то по особому цокнув, заставил ее двигаться следом за ним в сторону леса.

Тут уж моему возмущению просто не было предела.

— Это что, похищение?! — завопила я. — Ты вообще в своем уме?

Как я ни пыталась объяснить Максу, что между нами все кончено, он не в состоянии был понять, как это его, такого богатого, такого красивого и вообще такого-растакого можно не любить. Он был уверен, что я просто взбалмошная дура и не понимаю своего счастья. А счастьем был он — Макс. И дабы доходчиво мне все это объяснить, он теперь тащил нас вместе с лошадью в лес.

Просто какой-то беспредел!

Но тут, слава богу, на мое счастье, из леса нам навстречу выехали Ленка и Пьер. И я обрадовалась им, как родным.

— Лена, Пьер! — завопила я. — Какая удача, что мы вас встретили!

Ленка была несколько удивлена. Чего бы это мне так радоваться встрече, когда мы расстались всего десять минут назад? Вряд ли я за такое короткое время могла так сильно соскучиться. И она с любопытством покосилась на моего спутника.

— Вот познакомьтесь, — я указала на Макса, — мой московский знакомый. Он здесь со своей женой.

Мои слова заставили Макса поморщиться.

— Я, Марианна, холост, если ты помнишь, — злобно процедил он и, повернувшись к Ленке и Пьеру, расплылся в прелюбезнейшей улыбке.

— Очень рад знакомству, — вежливо произнес он. — Позвольте представиться — Белопольский Максим Валентинович.

— Пьер Лакур, — в ответ представился Пьер. — А это моя жена Элен.

Ленка улыбнулась Максу и поинтересовалась, собирается ли тот принять участие в травле зайца или же предпочитает охоту на кабана.

— А где, кстати, ваше ружье? — спросила она. — Кажется, всем раздавали оружие.

— Я не охотник, — ответил Макс. — И вообще оружия не люблю. Я предпочитаю любоваться природой, а не губить ее. — Макс снова повернулся ко мне и со сладчайшей улыбкой на устах ласково произнес: — Ну что, продолжим нашу прогулку, дорогая?

Он снова ухватился за поводья моей лошади и с намерением утащить меня в чащу лесную с силой потянул их на себя. Но не тут-то было. Я мертвой хваткой вцепилась в упряжь своей лошади и ни в какую не собиралась ее отдавать. В общем Макс тянул поводья в одну сторону, я — в другую. А Ленка с Пьером, с интересом наблюдали, как мы соревнуемся в перетягивании каната.

Не известно, сколько бы мы еще занимались этой глупостью, если бы где-то неподалеку вдруг не раздался негромкий хлопок, и моя широкополая шляпа с перьями в тот же миг не сорвалась с моей головы и не улетела в кусты.

— Ой! — вскрикнула я. — Моя шляпа!

Я с удивлением проследила за ее полетом и хотела было броситься вслед за ней. Но моя лошадь, мирно щипавшая у себя под ногами травку, бросаться никуда не собиралась.

За шляпой в кусты поскакал Макс, однако вернулся оттуда весьма озадаченным.

— Кто-то, кажется, совершенно не умеет стрелять, — растерянно произнес он, рассматривая мой головной убор и указывая на маленькое отверстие в высокой тулье.

— Что это? — Я просунула в отверстие указательный палец. — Здесь этого раньше не было. То есть я точно помню, что никаких дырок на шляпе не было, когда я брала ее в прокате. Что же я теперь там скажу?

Макс посмотрел в ту сторону, откуда послышался хлопок, и, пришпорив свою лошадь, поскакал искать неумеху, который чуть было не лишил меня жизни.

И действительно, если бы выстрел пришелся чуть пониже или же тулья у шляпы оказалась бы не такой высокой, то вполне вероятно, что он — этот неумеха — не только попортил бы мне прическу, но и вообще испортил бы всем гостям праздник. Потому что какой же может быть праздник с трупом на охоте?

Я оторопело уставилась на Ленку.

— Это что? В меня стреляли, что ли? — удивленно спросила я.

Ленка неопределенно мотнула головой и вдруг совершенно неожиданно стала заваливаться набок.

— Пьер! — крикнула я. — Держи ее!

Пьер быстро соскочил с лошади и, подбежав к падающей Ленке, подхватил ее уже почти у самой земли. Если бы он немного замешкался, то Ленка приземлилась бы прямехонько на голову.

— Это все эти чертовы корсеты, — сказала я, пытаясь слезть со своей лошади. — Не зря же дамы раньше то и дело в обмороки падали. Вот и Ленка от испуга лишилась чувств.

Мне удалось перекинуть одну ногу через луку седла, но что нужно было делать дальше, я не знала. Самостоятельное спрыгивание с лошади да еще к тому с дамского седла — дело непростое. Раньше-то дам с лошадей кавалеры снимали.

А поскольку единственный имеющийся в наличии кавалер суетился сейчас возле сомлевшей Ленки и ему было вовсе не до меня, то у меня не оставалось другого выхода, как самостоятельно спрыгнуть на землю. Что, собственно, я и сделала.

Правда, прыгнуть-то я прыгнула, но до земли не долетела, а, зацепившись подолом за луку седла, повисла на боку у лошади, как тряпичная кукла.

— Помогите! — заорала я. — Я сейчас упаду!

Да уж лучше бы я упала. Так по крайней мере сразу же закончились бы мои муки.

Но ткань моего охотничьего платья оказалась настолько прочной, что крепко держала меня на привязи. К тому же от моего истошного вопля лошадь моя испугалась и шарахнулась в сторону. Я же при этом по-прежнему болталась у нее на боку, как какая-нибудь поклажа.

«Господи, — подумала я, — если я сейчас же не упаду, то потом уже будет поздно. Потом лошадь меня просто затопчет».

К тому же висеть привязанной к седлу было очень неудобно и больно. И без того тугой корсет теперь окончательно пережал мои бедные ребра, и я, так же, как и Ленка, тоже начала терять сознание.

Очнулась я в незнакомом месте на земле, а рядом со мной суетился Макс. Он судорожно шарил руками по моему телу, пытаясь расстегнуть корсет. Но, к счастью, я вовремя пришла в себя.

— Ах, негодяй! — воскликнула я, увидев поползновения Макса, и тут же залепила ему увесистую пощечину. — Все-таки воспользовался ситуацией!

Я оттолкнула Макса в сторону и попыталась быстро подняться на ноги. Однако, не имея привычки передвигаться в таких сложных туалетах, я тут же запуталась в подоле длинной юбки и снова повалилась на землю.

Макс стоял надо мной, потирая щеку, и наблюдал за моими телодвижениями.

— Марианна, ты дура, — констатировал он и, ухватив меня за талию, одним рывком поднял с земли и поставил на ноги. — Никто не собирался тебя раздевать. Просто я хотел расстегнуть твой идиотский корсет. Вы же, бабы, ради красоты на тот свет готовы пойти, прости господи.

Макс шлепнул ладонью по моему бронебойному корсету, и тот ответил ему глухим стуком.

— Тьфу! — плюнул он и, покачав головой, добавил: — Между прочим, ты могла бы поблагодарить меня за спасение. Если бы я вовремя не заметил, как ты трепыхаешься, привьюченная к седлу, то еще неизвестно, куда бы тебя твоя лошадь завезла.

— Благодарю, — процедила я. — Но если ты хочешь, чтобы я была тебе благодарна по-настоящему, очень тебя прошу, уведи ты эту лошадь куда-нибудь от меня подальше. А я потом скажу, что она от меня сбежала. Хорошо?

Макс согласно кивнул.

— Хорошо, только уточни, как ты будешь благодарна по-настоящему?

— Шантажист! — Я злобно сверкнула на него глазами. — Хорошо, можешь оставить лошадь в покое. Я от нее и сама могу убежать.

И не откладывая дела в долгий ящик, я что есть мочи рванула вперед. Я бежала по лесу, не разбирая дороги, хотя что меня так гнало от Максима Белопольского, я и сама не знала. Чего бы мне было его бояться?

Впрочем, боялась я скорее всего не его, а себя. Потому что это только на словах выходило, что будто бы я его совсем уже не люблю и даже ненавижу. А на самом-то деле получалось, что не так-то уж я его и ненавижу. А если сейчас же не убегу куда-нибудь подальше, то может оказаться, что очень еще даже люблю.

Короче, в связи со всем вышеизложенным бежала я, не разбирая дороги, и, разумеется, периодически падала и падала главным образом из-за своей длинной юбки. Несмотря на то, что во время бега я предусмотрительно поддерживала ее двумя руками, она то и дело выскальзывала у меня из рук, и я на нее наступала.

Иногда я падала и не из-за юбки, а просто потому, что спотыкалась о корни вековых деревьев, которые, как змеи, извивались у меня под ногами.

Короче, когда я добежала наконец до опушки леса, вид у меня был настолько помятый, что ни у кого уже не могло возникнуть сомнений в том, что моя лошадь не только от меня сбежала, но перед этим еще меня и сбросила. Впрочем, это было недалеко от истины.

— Марьяшка! — до меня донесся чей-то придушенный голос.

Я оглянулась, но никого не увидела. В обозримой дали мельтешили какие-то всадники и всадницы, но вряд ли это были мои знакомые.

— Марьяшка! — снова донесся голос.

Я завертела головой и разглядела в кустах огненно-рыжие волосы своей подруги. Сегодня к своим собственным волосам Ленка приколола сверху сильно взбитый шиньон, а по бокам над ушами прицепила локоны. Она была уверена, что с этой прической сильно походит на мадам Помпадур, которая, к слову сказать, никогда не была рыжей.

Ленка делала мне из кустов какие-то непонятные знаки.

— Иди сюда, — снова придушенным голосом позвала она. — Скорее.

Я быстро перебежала к Ленкиным кустам.

— Что? — тоже почти шепотом спросила я. — Что ты здесь делаешь? То есть я хотела сказать, как ты себя чувствуешь? Ты же, кажется, сознание потеряла?

Ленка отмахнулась.

— Какая разница, как я себя чувствую? Ты-то как? Он в тебя не попал?

— Кто?

— Ну как кто? Тот, кто стрелял.

Со всеми этими скачками, связанными с Максом, я как-то даже забыла, что в меня чуть было не попал какой-то нерадивый стрелок.

Я машинально ощупала грудь и плечи, как будто без этого не чувствовала, ранена я или нет, потрогала коленки и, ощутив сильную боль, быстро подняла подол.

Вот коленки мои действительно здорово пострадали. Правда, это было не от выстрела, а от многочисленных падений во время бега. Я опустила перепачканный подол платья и вздохнула.

— Вроде бы нет. Никаких отверстий больше не наблюдается. Но что мы теперь в прокате скажем? Как объяснить, почему у меня дырка на шляпе и платье все изуродовано?

Я провела рукой по голове и вдруг обнаружила, что никакой шляпы у меня на голове нет.

— Вот это да! — ахнула я. — Ко всему прочему, я, кажется, ее еще и потеряла.

— Да оставь ты в покое свою шляпу, — зашипела на меня Ленка. — Ты что не поняла, что это в меня стреляли?

Я вытаращила на Ленку глаза.

— Что значит в тебя стреляли?

До меня не сразу дошло, о чем шла речь.

— Ну стреляли в меня, а попали случайно в тебя. И даже не в тебя, а в твою шляпу. Просто нам повезло.

До меня, кажется, начало доходить, о чем говорила Ленка.

— Да, свезло, так уж свезло, — ошарашенно произнесла я. — Нечего сказать.

И если мне и дальше так будет везти, то не исключен такой вариант, что дело вообще может закончиться плохо. В том смысле, что если кто-то действительно вознамерился убить Ленку, то близкое общение с ней в настоящее время явно становится небезопасным.

Хорошо, что пуля прошла достаточно высоко. А если бы у убийцы дрогнула рука, и она пролетела бы чуть ниже? От неприятных мыслей меня даже всю передернуло.

Мимо нас неспешным шагом проехали на лошадях Макс и его девица. Наконец-то она объявилась на горизонте, и теперь с ее появлением я могла почувствовать себя несколько спокойнее. Думаю, что в ее присутствии Макс уже не будет так настойчиво искать со мной уединенных встреч. Не сволочь же он в конце концов.

Однако, несмотря на присутствие девицы, Макс все-таки притормозил возле нас с Ленкой и, галантно приподняв над головой шляпу, вежливо осведомился, не переломала ли я себе все ноги, когда, как ненормальная, бежала из леса. Именно так и сказал: «...как ненормальная...»

— Не переломала, — не менее вежливо процедила я. — Не беспокойтесь.

— Ага, — сказал Макс, — очень хорошо, — и, нацепив на голову шляпу и ухмыльнувшись, тронулся вслед за своей подружкой.

Ленка проводила парочку заинтересованным взглядом.

— Это что, твой бывший любовник? — опытным взглядом определила она.

Я на всякий случай отрицательно замотала головой.

— Интересный мужчина, ничего не скажешь. И конечно же, богатый — бедных здесь не бывает. Но наверняка бабник.

Мне такое умозаключение не понравилось.

— Почему это бабник? — возразила я. — Вовсе он не бабник. Нормальный человек, как все.

Ленка хихикнула и пихнула меня в бок.

— А ты откуда знаешь?

— Да ничего я не знаю.

Мне почему-то не хотелось рассказывать Ленке про свое знакомство с Максом, хотя никакого особого секрета здесь не было. Но просто не хотелось почему-то и все.

— И вообще сейчас нужно думать о другом. Если ты уверена, что в тебя стреляли, то я считаю, что нужно немедленно вызвать полицию.

Ленка посмотрела на меня как на умалишенную.

— Ага, и испортить Морису весь праздник. Да он мне этого в жизни не простит. Он, поди, полмиллиона евро истратил на весь этот маскарад, а я ему такую подлянку устрою — полицию вызову.

Ленка решительно мотнула головой.

— Это совершенно невозможно. Тут нужно придумать что-нибудь другое.

— Что другое? А если тебя пристрелят? Тогда тебе уже все равно будет, простит тебя Морис или не простит. Кстати, в этом случае ты все равно испортишь ему праздник.

Ленка вздохнула и задумалась.

— А может, все-таки это кто-то случайно повернулся не в ту сторону и нажал на курок? — сама не веря своим словам, предположила она. — Ты знаешь, сколько здесь собирается чайников? Некоторые из них и оружия-то никогда в жизни в руках не держали.

Я посмотрела на Ленку и покачала головой. Где это она видела богатых мужчин, которые никогда в жизни не держали в руках оружия? Да это первое, что они покупают, как только начинают богатеть, потому что богатый человек — это человек уязвимый и нуждается в дополнительной защите.

— Может, оно, конечно, и так, — не стала спорить я. — На охоте всякое бывает. Но, как говорится, береженого бог бережет. И если тебе дорога твоя жизнь как память, а мне лично моя очень дорога, то не лучше ли нам самим убраться отсюда подобру-поздорову, пока ничего серьезного не случилось?

Мне, конечно, совсем не хотелось раньше времени покидать этот замечательный праздник, тем более, что на вечер был обещан бал-маскарад с танцами и фейерверком. Но что делать? Балы балами, а рисковать собственной шкурой ради танцев с фейерверками — это по крайней мере не очень умно.

— Да-да, — согласилась со мной Ленка. — Ты, безусловно, права. Надо немедленно отсюда уезжать.

Но тем не менее мы никуда не уехали.

Сразу же после охоты, когда мы только что вернулись в замок, ко мне в комнату вбежала запыхавшаяся Ленка.

— Ты представляешь, — с порога выпалила она, — Морис хочет обсудить с нами некоторые детали своего завещания. Поэтому мы никуда не едем.

— С кем это с нами? — не поняла я. — Я-то здесь при чем?

— Да при чем здесь ты? Со мной и с Пьером! Ты понимаешь, что это значит?

Я ничего не понимала.

— Это значит, что он хочет оставить что-то Пьеру.

— Что?

— Ну как что? Наследство! — Ленка на радостях крутнулась на каблуках на триста шестьдесят градусов. — А ты давай надевай на себя свой маскарадный костюм и отправляйся с Эдькой на бал. Он за тобой зайдет. И веселитесь там до упаду. Бал будет потрясающий!

И с этими словами она выскочила из комнаты. А я в недоумении опустилась на кровать.

«Ну и дела! — подумала я. — Никогда не знаешь, как дело обернется. Еще с утра чуть не убили, а к вечеру уже наследство предлагают».

Впрочем, стоп! А не из-за этого ли наследства Ленку как раз чуть и не убили? Она же сама говорила, что в случае, если кто-нибудь из родственников после своей смерти оставит Пьеру какое-нибудь наследство, то она тоже сможет на него претендовать. Так, может быть, это как раз тот самый случай и есть?

Тогда выходит, что Ленка действительно в опасности. А она, глупая, радуется.

И я стала быстро натягивать на себя свой карнавальный костюм. Надо было успеть предупредить Ленку об опасности, а то эта дурочка на радостях совсем голову потеряла.

Как Ленка и обещала, бал был действительно потрясающим, настолько потрясающим, что в какой-то момент я даже порадовалась тому, что мы не уехали раньше времени, а все-таки остались.

Во-первых, все были наряжены в разные и очень красивые карнавальные костюмы. Здесь были и полуголые восточные красавицы в полупрозрачных шароварах с обнаженными подкачанными в фитнес-клубах животами. Ну эти-то специально выбрали такие костюмы, чтобы лишний раз продемонстрировать свои достижения в области бодибилдинга.

Были здесь и священники в разнообразных по цвету рясах — от черной до красной, включая лиловую, как у кардинала.

Были и пираты, которые вразвалочку прохаживались по залу с плюшевыми какаду на плечах.

Короче, кого только здесь не было. Ну разве что только самого господа бога. Зато были черт, сатана и даже четыре дьявола. И кому только хватило ума, а лучше сказать безумия, чтобы нарядиться в такие сомнительные костюмы?

Я бы лично даже в шутку никогда не стала играть в такие игры с нечистой силой.

Хозяин замка, Морис Кюнде, нарядился принцем. Это можно было понять по жемчужной сережке с бриллиантами, которая крупной каплей свисала у него с одного уха.

Точно такую же серьгу я видела в кино в ухе у принца Конде, в смысле у актера, игравшего принца Конде. Видно, и Морис, насмотревшись фильмов, решил, что этот аксессуар вполне может послужить визитной карточкой принца крови.

А зря. В настоящее время у каждого обеспеченного гея есть почти такие же сережки. Так что лучше бы он надел мантию из горностаев, и тогда уж точно всем бы стало ясно, что перед ними сам король.

Ленка с Пьером нарядились в костюмы Ромео и Джульетты — это в их-то возрасте! — и тем самым весь вечер эпатировали публику. И как им только такое в головы пришло?! Ну действительно, где это видано, чтобы Джульетте было под сорок, а Ромео вообще под шестьдесят. Во времена Шекспира столько даже не жили.

В половине десятого объявили танцы. Ну не в смысле: «А теперь дискотека!», а в смысле «Первая часть Марлезонского балета».

Мы с Эдькой тоже танцевали.

Эдька был одет в костюм Гамлета, принца датского. Правда, об этом знал только он сам. Ничего от образа шекспировского героя в его наряде не просматривалось. Ему бы для убедительности хотя бы череп «бедного Йорика» надо было с собой прихватить. Но с черепом танцевать было неудобно.

На мне был костюм цыганки. Декольтированная блуза с широкими рукавами, пышная многослойная юбка, перевязанная на талии большим цветастым платком, монисто на груди и мои собственные длинные, правда, не черные, а каштановые волосы.

И для большей убедительности в кармане юбки у меня имелась колода карт. Это на тот случай, если пришлось бы кому-нибудь срочно погадать, хотя гадать я совершенно не умею.

К слову сказать, танцевать Марлезонские балеты я тоже не умею. Впрочем, те хороводы, которые мы водили под руководством главного распорядителя танцев, никаким балетом даже при самой большой натяжке назвать было нельзя.

Это скорее напоминало детскую игру в ручеек, только в сильно замедленном темпе.

Мы как сомнамбулы перемещались под музыку по истертому морисовскому паркету и, поравнявшись с каждым новым партнером, всякий раз грациозно — впрочем, кто как умел — раскланивались друг с другом и переходили дальше. В этом, в сущности, и заключался весь танец.

Фактически за один такой балет можно было перезнакомиться со всеми кавалерами, присутствующими на балу, и выбрать для себя что-нибудь подходящее. В принципе очень удобная и полезная штука для тех, кому, как говорится, за тридцать.

Мне, правда, уже несколько месяцев было как за сорок, и поэтому я предпочла бы какой-нибудь более подвижный танец. А то с этим Марлезонским балетом, с его бесконечными реверансами и вежливыми улыбками каждому очередному кавалеру я уже даже стала засыпать.

Правда, периодически мне выпадало несчастье раскланиваться с Максом Белопольским, и тогда я просыпалась и сбивалась с шага и даже два раза наступила кому-то на ногу.

Макс нарядился кем-то вроде венецианского купца, которым, в сущности, и был, хотя и не венецианским, а русским.

Макс торгует ювелирными изделиями, драгоценными камнями и всяким прочим антиквариатом. Поэтому в его случае и наряжаться-то было не обязательно. Купец, он купец и есть, хоть и маску надел.

— Цыганка, — фамильярно обратился он ко мне во время очередного тура, — погадай мне на счастье. Я тебе ручку позолочу.

— Еще чего? Ручку он мне позолотит своими грязными деньгами! — прошипела я и поспешила перейти к другому кавалеру.

Макс проводил меня грустным взглядом.

«Ишь, какую невинную овцу из себя строит, — фыркнула я про себя, заметив его хмурую физиономию. — Прямо ангел во плоти, только крыльев не хватает».

И тут прямо передо мной материализовался самый настоящий розовый ангел с крыльями. Он был маленького роста, нарочито пухлый за счет надетого на него надувного розового костюма и с большими белыми крыльями за спиной. На голове у него кудрявился белокурый парик, а через плечо был перекинут лук и колчан со стрелами, который висел у него не сбоку, как положено, а спереди на животе, прикрывая тем самым все достоинства обнаженной натуры.

Наличие колчана свидетельствовало о том, что это был не ангел, а скорее всего купидон, поражающий всех и вся своими любовными стрелами прямо в сердце. Костюм, что ни говори, был эффектный, но все-таки на мой вкус чересчур откровенный. В таком прикиде можно, конечно, поскакать в каком-нибудь третьеразрядном варьете, но явиться на такой респектабельный бал, как у Мориса Кюнде, это, пожалуй, было уже слишком смело.

Поймав себя на мысли, что излишне внимательно рассматриваю надувное тело купидона, я смутилась и поспешно перевела взгляд наверх, на лицо обладателя экзотического костюма. Было даже интересно посмотреть, что это за оригинал такой, явившийся на маскарад чуть ли не в голом виде?

Однако то, что я увидела, привело меня в полнейший ужас. Вместо пухлых розовых щек, которые я ожидала увидеть на лице маскарадного купидона, я увидела рыжие кондукторские усы в пол-лица.

— Фира! — ахнула я и сразу же сбилась с шага. — Ты здесь откуда?

Это действительно был дед Фира собственной персоной. Но откуда он здесь взялся и как сюда попал, было не ясно. Неужели через забор перелез?

Впрочем, это навряд ли. Деду уже семьдесят лет, и вряд ли он смог бы перелезть через трехметровую каменную стену, окружающую территорию замка со всех сторон.

— Что ты здесь делаешь?

— Танцую.

— Да нет, я имею в виду, как ты сюда попал, через забор, что ли, перелез? Сюда же без пригласительного билета не пускают. Опять, что ли, решил в своих «казаков-разбойников» поиграть?

Я грозно повысила голос и приготовилась отругать старика. Но, заметив заинтересованный взгляд седовласого господина слева, топтавшегося в шеренге рядом с Фирой, прикусила язык и замолчала. Марлезонский балет — это, конечно же, не место для семейных разборок. И поэтому разговор со шкодливым родственником я решила отложить на потом.

А старик меня совсем не испугался, а даже, наоборот, невозмутимо передернул своими надутыми плечиками и совершенно спокойно произнес:

— Да есть у меня пригласительный билет. Подумаешь!

— Откуда?

— Хм... — неопределенно хмыкнул дед.

— Откуда?

Но в этот момент нам пришлось обменяться партнерами, и я вынуждена была перейти к другому кавалеру.

Еще раз мне удалось встретиться с Фирой только минут через двадцать, когда, сделав круг, мы опять оказались друг против друга.

— Почему у тебя такой идиотский костюм? — спросила я, как будто бы это было сейчас самым важным.

— Другого не было. Спасибо, что хоть этот сумели добыть.

— Димка с тобой?

Я была уверена, что раз в замке оказался Фира, то, значит, и Димка тоже должен быть где-то рядом. Старик из Бирюлева в Медведково один доехать не сможет — заблудится, а тут надо было найти замок Мориса Кюнде.

— Здесь Димка, — ответил старик, — за колоннами прячется.

— Как прячется? Почему?

— Потому что ему с костюмом еще меньше повезло. Кончились все костюмы. Я-то хоть танцевать могу, а он...

— Что он?

Но ответа от Фиры я уже не услышала. Фира перешел в руки к другой даме, а вместо него передо мной раскланивался седовласый господин, с которым где-то минут пятнадцать-двадцать назад мы уже танцевали и который сначала заинтересованно прислушивался к нашему с Фирой разговору, а теперь не менее заинтересованно присматривался ко мне.

«Наверно, пытается припомнить, где это он меня видел», — с сарказмом подумала я, заранее подозревая у пожилого господина старческий склероз.

Однако «старец» меня удивил.

— Вы самая очаровательная цыганка, какую я когда-либо видел, — сказал он по-французски. — Что вы делаете сегодня вечером?

Я вытаращила на него глаза. Ну дает француз! Из самого уже давно песок сыплется, а он все туда же — «что вы делаете сегодня вечером?»

Да какое ему дело до того, что я делаю по вечерам? Ему то что с того?

— Простите, сударь, — с улыбкой ответила я. — Я не понимаю по-французски.

Услышав русскую речь, седовласый несколько удивился, но сказать ничего не успел, поскольку снова произошла рокировка партнеров.

Короче, кавалеры быстро сменяли один другого так, что от них уже начало рябить в глазах, а я механически им улыбалась и постоянно крутила головой, высматривая в зале Димку.

Фира сказал, что ему не повезло с костюмом, и теперь он вынужден прятаться от людей за колоннами. Господи, это какой же такой у него костюм, что даже стыдно людям показаться? Уж не костюм ли Адама, прости господи?

Вот же повезло мне с родственничками. И чего, собственно, они сюда притащились? Чего им дома-то не сиделось?

А танцы между тем все не прекращались и не прекращались, и мне, признаться, уже порядком поднадоело уныло шаркать ногами по паркету и заученно улыбаться кавалерам. И вообще уже давно сильно хотелось пить.

После обильного ужина с разными пряными деликатесами, которыми потчевал нас Морис, у меня появилась неутолимая жажда. Это когда пьешь, пьешь и никак не можешь напиться.

— А скажите, пожалуйста, — обратилась я к очередному кавалеру по танцам, — а где здесь можно выпить стакан воды?

Мой французский никогда не был хорошим, и порой меня не все даже понимают. Но моему кавалеру он очень даже понравился. Услышав мои слова про стакан воды, он чуть было не подпрыгнул от радости. Видно, ему самому уже до чёртиков надоел этот полуобморочный Марлезонский балет, и он искал только повод, чтобы вырваться из танцзала и добраться до какого-нибудь водопоя, в смысле до бара.

— О мадемуазель! — воскликнул он, хватая меня за руку. — Все шампанское мира — к вашим ногам!

«Ну, это молодой человек явно погорячился, — подумала я. — Вряд ли в своих винных подвалах Морис хранит все шампанское мира».

Однако от предложения незнакомца пойти выпить не отказалась и, опершись на его руку, проследовала вместе с ним в организованный в малой гостиной бар.

Здесь, помимо всевозможных напитков, официанты в ливреях предлагали также и некоторую легкую закуску для особо прожорливых. Потому что после того ужина, которым попотчевал нас Морис, съесть хотя бы что-нибудь еще мог только человек, больной булимией.

Я, например, о еде даже думать не могла. Мне бы сейчас только чего-нибудь выпить, в смысле попить.

— Прошу вас, мадемуазель.

Мой кавалер взял с подноса бокал с шампанским и протянул его мне.

— Позвольте представиться, Кирилл Браздов.

Он говорил на бойком, на скверном французском, несколько отдающем нижегородским, как говаривал классик. Впрочем, как выяснилось позднее, Кирилл действительно был уроженцем Нижегородской области. Но, разумеется, этот факт не имел никакого отношения к его плохому произношению.

— Благодарю, — с улыбкой ответила я по-русски и огляделась по сторонам.

Я по-прежнему высматривала Димку, но никого похожего на него в баре не наблюдалось.

А между тем лицо моего нового знакомого расплылось в еще более широкой улыбке. Впрочем, она, улыбка то есть, и до этого была, что называется, «от уха до уха», а теперь просто перешла всякие границы.

— Так вы русская? — обрадовался он.

— Да, — ответила я, — русская. А вы тоже?

Вопрос был, конечно же, идиотским. Кем еще мог быть человек, носящий русское имя и говорящий на чистом русском языке? Конечно же, русским. Впрочем, господина Браздова мой вопрос нисколько не смутил.

— Это вдвойне приятно, — сказал он, — познакомиться на балу с очаровательной девушкой, да к тому же еще и соотечественницей...

Он чуть приподнял бокал, давая понять, что пьет в мою честь, а я, кивнув и ничего не сказав в ответ, отпила из своего бокала чуть ли не половину. Пить очень хотелось.

«За «девушку», конечно, спасибо, — мысленно поблагодарила я господина Браздова, — но все это мне сейчас совершенно ни к чему».

Надо было скорее найти Димку и выяснить, что случилось и почему они с Фирой приперлись сюда, в замок, без приглашения?

— Вы меня извините, — повернулась я к своему новому знакомому, — но мне нужно срочно найти своего жениха. Он где-то здесь прячется.

Почему я вдруг брякнула про жениха, я и сама не знала. Просто так с языка сорвалось. А у господина Браздова после моих слов сразу же вытянулась физиономия.

— Вот так всегда, — грустно произнес он. — Только познакомишься с красивой девушкой, а у нее, оказывается, уже есть жених. А почему, кстати, он прячется?

Да действительно, почему он прячется? Это мне и самой было интересно.

Кокетливо пожимая плечами — дескать, кто ж его знает, почему он прячется? — я бочком-бочком выскользнула из бара и улизнула в коридор. Сейчас, когда мне на голову свалились мои родственнички, мне было совсем не до господина Браздова и не до новых знакомых. Надо было срочно найти своих старых.

И оказавшись в галерее, соединяющей большую и малую гостиные, я приступила к поискам.

Однако народу в галерее было так много, что обнаружить кого-нибудь из своих в этой разноцветной костюмированной толпе было не так-то просто. Как их тут разглядишь среди всевозможных мальвин, коломбин и чародеев с магами? Тут не только кого-то найти, а себя потерять можно.

Впрочем, если бы здесь был Фира со своим надувным розовым задом, я бы его сразу заметила, даже издалека, потому что второго такого костюма на всем карнавале ни у кого не было.

Да и кто бы другой, будучи в здравом уме и твердой памяти, нарядился бы в такую бесстыжую непотребность? Разумеется, никто.

Однако, судя по всему, ни Фиры, ни Димки в галерее не было. Фира, наверно, еще продолжал танцевать в большой гостиной. А вот где находился Димка, было непонятно.

Я походила туда-сюда по галерее, зашла в одну малую гостиную, затем в другую, потом выглянула на террасу, ведущую в сад, потом вернулась обратно. Но Димки нигде не было.

Куда же это он мог запропаститься?

Я снова прошлась по галерее и на всякий случай заглянула в бар. Может, пока меня не было, Димка зашел туда?

Но Димки и там не было. Но зато там были Ленка, Пьер, Эдька и сам хозяин замка Морис Кюнде.

Судя по их настроению и внешнему виду, они не принимали участия в Марлезонском балете, а развлекались по-своему — пили шампанское и были уже порядком навеселе.

— О, Мария-Анна! — увидев меня в дверях, радостно воскликнул Пьер. — Куда же ты пропала?

Он быстро пересек гостиную и, ухватив меня за руку, чуть ли не силой потащил к их развеселой компании.

— Познакомься, дорогая, — Пьер указал на Мориса Кюнде. — Мой кузен и хозяин замка достопочтенный Морис. До сих пор как-то не было случая вас познакомить, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. А это Мария-Анна, известная художница и декоратор из России. — Пьер был уже прилично подшофе и готов был наградить меня любыми званиями.

Кюнде по-офицерски лихо щелкнул каблуками и с удовольствием приложился к моей руке.

— Очень рад, — сказал он, — очень рад. Хотите шампанского?

Я хотела возразить насчет известной художницы и уж тем более насчет декоратора и отрицательно замотала головой.

— Ты отказываешься выпить с хозяином дома? — шепнула мне в затылок Ленка. — Это моветон, моя дорогая. Недопустимая вещь.

— Да? — я с испугом оглянулась на подругу. — Я — нет.

— Что нет?

— Я не отказываюсь... Я выпью... с удовольствием.

Пьер взял с подноса бокал шампанского и протянул его мне.

— Такого шампанского, Мария-Анна, ты никогда еще не пила, уверяю тебя. Ты только попробуй, какой букет!

Он взял с подноса еще один бокал и, приподняв его перед моими глазами, потребовал, чтобы я оценила, какие там бегают необыкновенные пузырьки.

— Ты только посмотри, какая красота! — воскликнул он.

Пузырьки в бокале бегали самые что ни на есть обыкновенные, и я бы даже сказала, что, на мой взгляд, их было несколько маловато. Но, говорят, что настоящее шампанское и не должно пениться, как шампунь. В настоящем шампанском пена — это не главное. Там главное — вкус.

Я оценила всю красоту и необыкновенность пузырьков Морисова шампанского и по приказу Пьера послушно сделала два глотка.

В общем-то ничего особенного. Шампанское, как шампанское, и даже на мой вкус несколько кисловатое. Хотя я, конечно же, знаю, что настоящее шампанское и должно быть сухим, то есть без всяких там ликерных добавок. Но я по своей серости все-таки предпочитаю сладкие напитки.

— Восхитительно! — вдохновенно произнесла я и сделала еще один глоток. — Действительно, ничего подобного я раньше не пила.

Морис Кюнде самодовольно ухмыльнулся. Ему было приятно, что он смог удивить гостью из России. И желая продолжить этот процесс, он предложил пройти в его кабинет и попробовать какой-то совершенно эксклюзивный коньяк.

— Такой коньяк вообще мало кто пробовал, — заявил он. — Одна бутылка на аукционе стоила...

Вспомнив, что при дамах неловко говорить о деньгах, Морис запнулся и, сделав жест «следовать за ним», повел нас в глубь коридоров, подальше от шумной толпы. И правильно сделал, потому что эксклюзивные напитки надо пить за закрытыми дверями. Эксклюзивных напитков на всех не напасешься.

Мы прошли через анфиладу проходных комнат, которые до сих пор еще не были толком обставлены и выглядели полупустыми, и вошли в сокрытый от глаз остальных гостей кабинет хозяина.

Здесь, помимо огромного резного письменного стола с таким же огромным резным креслом, стояли еще два дивана, несколько мягких кожаных кресел и множество маленьких круглых столиков. В камине, несмотря на теплую погоду, пылал разведенный кем-то огонь, и в комнате было довольно жарко.

— Прошу вас, располагайтесь, — Морис указал на стоявшие друг против друга диваны. — Сейчас я угощу вас божественным нектаром.

Может, конечно, он и не нектар вовсе имел в виду, говоря о коньяке, — все-таки французский я знаю не очень хорошо, — но суть тем не менее сводилась к следующему: сейчас нам дадут выпить что-то сверхъестественное, и к этому моменту надо успеть сделать соответствующее лицо.

А поскольку в коньяках я разбираюсь еще хуже, чем в шампанском, то для того, чтобы не опростоволоситься и своевременно выразить свой восторг, я украдкой посматривала на Пьера и на Ленку. Что они будут говорить, то и я им буду подпевать.

А Морис уже разливал по пузатым коньячным рюмкам свой эксклюзивный коньяк.

— Пьер, оставь ты в покое свое шампанское, — сказал он кузену. — Такой коньяк нельзя ни с чем смешивать.

Пьер, будучи и без того уже достаточно пьяненьким, приканчивал прихваченную им из бара бутылку шампанского и, похоже, собирался сегодня напиться всерьез. Потому что, если он и дальше будет продолжать пить в таком же темпе, то ничем хорошим это явно не закончится.

И чего это он сегодня так разошелся? То ли он вообще по жизни выпить не дурак, то ли разговор о наследстве на него так подействовал? Их же с Ленкой Морис приглашал сегодня к себе для разговора о наследстве. Вот только не понятно, чем этот разговор закончился и с чего Пьер, собственно, пьет, с радости или с горя?

— После всего того, что мы сегодня уже выпили, — хохотнул Пьер, — это не имеет никакого принципиального значения. К тому же я до сих пор не могу прийти в себя после истории с тормозами. Ты представляешь, они же все могли погибнуть! — Пьер трагически всплеснул руками, потом взял со стола рюмку, поднялся с дивана и произнес длинный и цветистый панегирик в честь прекрасных дам, коих в комнате было две — я и Ленка. Произнося тост, Пьер поочередно выказал свое восхищение то одной даме, то другой, и, выпив первую рюмку, тут же попросил Мориса налить ему вторую, потому что к этому времени у него уже созрел второй тост.

Второй тост имел примерно тот же смысл, что и первый, и отличался от него всего лишь некоторыми деталями. Потом за вторым тостом последовал третий, а потом Пьер потянулся за четвертой рюмкой и, не удержав равновесие, свалился прямо на сервировочный столик, подмяв под себя все его содержимое — рюмки, бутылки, пепельницы и все остальное. А потом вместе со всем этим грохнулся прямо на пол.

По ковру разлетелись осколки хрусталя.

«Ну вот, оказывается, и французы напиваются, — с ехидством подумала я, — а не только русские. А такой с виду приличный мужчина...»

Морис с Эдькой подскочили к упавшему на пол Пьеру, подхватили его йод руки и, оттащив к ближайшему креслу, как куль с мукой свалили на кожаное сиденье.

Ленка вскрикнула и бросилась было к мужу.

— Что с тобой, дорогой? Тебе плохо?

Однако Пьеру было хорошо. Пьер был пьян. Правда, мы не сразу об этом догадались.

Когда Пьер соскользнул с кожаного сиденья и распластался на ковре, мы увидели его порезанную осколками физиономию. Она вся была в крови. И я так испугалась, что непроизвольно вскрикнула:

— Он умер?!

Услышав мои слова, Ленка тоже вскрикнула и тут же повалилась на пол неподалеку от мужа.

Эдька с Морисом кинулись теперь уже к ней. Но не поспели вовремя.

На нашу беду, а точнее, на Ленкину, она упала до чрезвычайности неудачно. Мало того, что при падении она ударилась головой о бронзовую ножку стола, так она еще умудрилась рассечь себе руку об один из валявшихся на полу осколков.

Зрелище было душераздирающее. Муж лежит весь в крови в одном углу, а жена с разбитой головой — в другом.

Мы, а точнее мужчины, перенесли ее на другой диван, и теперь Эдька на правах родственника пытался привести ее в чувство.

— Лена, — дрожащим от волнения голосом звал он сестру и похлопывал ее по щекам. — Что с тобой?

Как будто бы и без того было не понятно, что с ней. Женщина в обмороке!

Да на ее месте любая бы не устояла на ногах. Это ж надо в одно мгновение потерять мужа и оказаться вдовой.

Наконец Эдькины похлопывания возымели действие, и Ленка приоткрыла глаза. Сначала она тупо уставилась на своего брата, а потом, окончательно придя в сознание, сделала попытку соскочить с дивана и броситься к мужу.

— Пьер, дорогой! — вскрикнула она.

Но Эдька не позволил ей сорваться с дивана и удержал на месте.

— Лежи смирно, — приказал он, — может, у тебя сотрясение мозга. А Пьер твой — слабак. С трех рюмок коньяка — просто в лоскуты. А еще спорил со мной, что французы больше всех в мире вина пьют. То-то оно и видно, что вина... А как только дело до крепких напитков дошло, так он тут же и скис. А не умеешь пить — не пей! — философски заключил Эдька.

— Так он жив?

— Жив, конечно. Что ему сделается? Просто пьяный.

Эдька заставил Ленку снова положить голову на мягкий подлокотник дивана, а сам повернулся ко мне.

— А ты чего кричишь, не разобравшись? Умер, умер! Так людей действительно до обморока можно довести.

Я растерянно посмотрела на распростертого на ковре Пьера.

— Так, значит, он пьяный? Вот чёрт! А я-то подумала, что он помер. Это, наверно, из-за того, что у него все лицо в крови. Так он точно пьяный?

— Пьяный, пьяный, — успокоил меня Эдька. — Еще бы ему не быть пьяным. Разве может француз против русского мужика потянуть? Да никогда. Он мне теперь ящик коньяка проспорил.

— Так это ты, что ли, его напоил? — с гневом уставилась на брата Ленка. — Ты? Ты что не знаешь, что он больной человек и у него почки и сердце!..

— Да ничего я его не поил. Он сам напился. И насильно ему в рот никто ничего не вливал. Просто он попытался пить наравне со мной. Уж не знаю, зачем ему это понадобилось. Так я что, виноват, что ли?

Эдька сделал невинную морду, дескать, он здесь ни при чем, но в глазах его прыгали черти. Он был явно доволен, что сумел перепить француза.

— Еще бы не виноват, — окрысилась на него Ленка. — А ну давай неси его теперь в спальню!

Она отпихнула от себя Эдьку и, держась за голову, с трудом поднялась с дивана.

— О господи! Один русский затесался в компанию приличных людей и весь праздник умудрился перепортить. Как мы теперь понесем его мимо всех гостей?!

— Ничего, Элен, не беспокойся, — успокоил ее Морис. — Мы пронесем его через библиотеку. Идемте.

Морис с Эдькой подхватили под руки пьяного Пьера и потащили его в опочивальню. При этом Эдька обиженно бубнил:

— Я-то здесь при чем? Мы же вместе пили. Он напился, а я нет. Чем же я виноват... я же не напился.

В принципе в его словах была определенная логика. Пьер взрослый человек и вполне может отвечать за свои поступки. И если у него больные почки или сердце, так не пил бы. Насильно-то ему в рот действительно никто ничего не вливал. Однако Ленка никакой логики видеть не желала.

Мы шли с ней вслед за мужчинами, и теперь весь свой гнев она перекинула на меня.

— А ты чего заорала, что он умер? Ты что слепая, что ли, пьяного от мертвого не можешь отличить? Да меня от твоих слов чуть кондрашка не хватил.

— Но он так неожиданно упал, и у него было такое лицо... — оправдывалась я, — что я подумала, что он умер. И потом я же не врач в конце концов. Ты вон хоть и врач, а и то сначала ничего не поняла.

— Я уролог, а не патологоанатом, — огрызнулась Ленка, — а после того, как ты заявила, что Пьер умер, у меня все перед глазами поплыло, и я уже ничего не соображала.

Я с сарказмом покосилась на подругу. Все они, эти врачи — специалисты узкого профиля. Живого от мертвого отличить не могут.

— И вообще я подумала, что его убили, — сказала Ленка.

— Кого?

— Пьера.

— Кто?

— Ну откуда я знаю — кто? Ну может быть, это опять на меня...

Тут Ленка остановилась и, сделав испуганное лицо, прошептала:

— Слушай, а может быть, нас обоих хотят убить? И теперь непонятно, в кого сегодня на охоте стреляли, в меня или в Пьера?

— Вообще-то стреляли в меня, — напомнила я.

Ленка озадаченно покачала головой и не согласилась.

— Нет, в тебя попали случайно, а стреляли в кого-то из нас. Но кто? Кому, интересно, мы с Пьером могли перейти дорогу?

Пока мы стояли и думали, кому Ленка с Пьером могли перейти дорогу, наши мужчины ушли далеко вперед и, завернув за угол, совсем скрылись из виду. В какой коридор они свернули, мы не заметили, и теперь, для того, чтобы благополучно добраться до спальни, следовало рассчитывать исключительно на Ленкино знание поэтажного плана здания, то бишь замка, потому что я в чужих домах ориентируюсь из рук вон плохо.

Хорошо бы еще, чтобы Ленка и меня потом проводила в мою собственную спальню. А то комнаты в замке не пронумерованы, как в гостинице, и я, естественно, могу заблудиться.

В результате так и получилось. Когда Пьера принесли в его спальню, он вдруг неожиданно пришел в себя и заявил, что требует продолжения банкета. Тогда Ленка с Эдькой сразу же потащили его в ванную под холодный душ, а Морис отправился в бар за минеральной водой и лекарствами от сердца. Вряд ли Пьер имел в виду такое продолжение банкета, но, судя по всему, другого ему не светило.

Я потопталась некоторое время в одиночестве в чужой спальне, а потом решила попытать счастья и добраться до своей комнаты самостоятельно, тем более, что было уже довольно поздно, и вообще я с ними уже здорово выбилась из сил.

Я вышла из Ленкиной комнаты, прошла один коридор, второй, осмотрелась на местности и, заметив в конце коридора знакомого средневекового рыцаря, вернее его металлические доспехи, обрадовалась, что так скоро нашла свою комнату.

— Ну хоть в этом повезло, — с облегчением вздохнула я и пошла по направлению к доспехам.

Вообще-то от посещения замка с его карнавалом и охотой я ожидала чего-то большего. Не то чтобы мне здесь совсем ничего не понравилось. Нет, мне здесь как раз многое понравилось. Но как-то с самого начала все не задалось: то Макс вдруг объявился совершенно некстати, то этот дурацкий выстрел на охоте, а теперь вот еще и Пьер напился.

И тут я вспомнила про Фиру.

— О, господи! — я остановилась посреди коридора. — Я же совсем забыла про Димку и Фиру.

Надо было немедленно найти хотя бы одного из них и выяснить, что случилось и как они оказались в замке. Насколько я помнила, пригласительных билетов у них не было.

Я собралась было спуститься вниз в большую гостиную и поискать старика среди танцующих или пьющих, но тут совершенно неожиданно невесть откуда в коридоре появился Макс. Он схватил меня за руки и, притянув к себе вплотную, горячо задышал мне в лицо коньячным перегаром.

«И этот уже где-то успел нализаться», — с раздражением подумала я.

— Марианна, — заплетающимся языком страстно зашептал Макс, — нам нужно немедленно поговорить.

Макс крепко держал меня в своих медвежьих объятиях, и я не в силах была из них вырваться.

— Да, господи, Макс! О чем же нам с тобой говорить, если ты до сих пор ничего не понял? Все уже давно сказано и пересказано. Ты сделал свой выбор, а я свой. И теперь нам с тобой не по пути. Это понятно?

— Нет.

Макс потянул меня к двери моей спальни. А судя по опознавательному знаку в виде железного рыцаря возле стены, это была именно она. Однако я продолжала упираться.

— Куда ты меня тащишь? Я не желаю с тобой никуда идти. И вообще мне нужно найти Фиру. Немедленно отпусти меня!

Не обращая внимания на мое сопротивление, Макс практически сгреб меня в охапку и понес к моей двери.

— Сейчас мы сначала поговорим, — приговаривал он на ходу, — а потом пойдем искать твоего Фиру. Успокойся.

Однако о каком спокойствии могла идти речь, когда Макс уже тащил меня в спальню? Это надо быть полной идиоткой, чтобы думать, что он делает это для того, чтобы поговорить.

Я, разумеется, такой идиоткой не была, однако вырваться из железных лап бывшего возлюбленного не имела никакой возможности.

Обнадеживало только то, что дверь моей комнаты была заперта, а ключ находился в сумочке. И отдавать его я, разумеется, не собиралась.

Только Макс дотащил меня до того самого рыцаря, что стоял напротив моей двери, как вдруг этот рыцарь отлепился от стены и, преградив нам путь, гаркнул громовым голосом:

— Оставь ее!!!

При этом голос доносился как будто откуда-то из преисподней. Такой он был трубный и, прямо скажем, нечеловеческий.

От неожиданности мы с Максом дружно ахнули, и я, которая только что неистово вырывалась из его объятий, теперь уже сама вцепилась в него мертвой хваткой.

«О господи, — пронеслось у меня в голове, — это что, привидение?»

Мне припомнилась последняя сцена из пушкинского «Каменного гостя», когда статуя умершего Командора вдруг заявилась на свидание двух незадачливых любовников и перепортила им все настроение.

А рыцарь между тем продолжал рычать своим замогильным басом:

— Оставь ее, несчастный, или хуже будет! — И не дожидаясь, когда Макс меня отпустит, взял да и хрястнул его своей железной лапищей прямо по макушке.

Макс рухнул, как подкошенный, и даже рук не успел разжать. А поскольку в его руках находилась я, то я тоже рухнула вместе с ним, и в результате мы оба валялись на каменном полу.

«Да, день как-то с утра не задался, — подумала я, потирая ушибленные бедро и локоть. — Сначала на охоте чуть не подстрелили, теперь призраки какие-то являются. Надо было сразу отсюда ноги делать, как я и предлагала».

А рыцарь между тем навис надо мной всей своей металлической громадиной и стал тянуть ко мне свои железные ручищи. Зрелище было не для слабонервных.

— А-а-а!! — тоненько заверещала я и в ужасе стала отползать назад. — Помогите! !

Рыцаря мой визг остановил. Он опустил руки, выпрямился и, подняв забрало, удивленно спросил:

— Марьяшка, ты чего, не узнала меня, что ли?

О господи! Это был Димка — Димка Воронцов в костюме средневекового рыцаря, которого я приняла за настоящего рыцаря, вернее, не за настоящего, а за те доспехи, которые стояли возле двери моей спальни.

И теперь стало понятно, почему Фира сказал, что Димке не повезло с костюмом. Еще бы! Разве можно в таком прикиде полноценно отдохнуть на балу? Нет, конечно же. Потому что в таком жутком панцире совершенно невозможно ни потанцевать, ни выпить.

— Ну ты и дурак, Димыч, — с облегчением выдохнула я. — Ну кто так делает? Ты же нас до смерти напугал своим идиотским появлением. От таких фокусов можно заикой стать.

Я посмотрела на лежавшего рядом со мной Макса. Тот вообще никаких признаков жизни не подавал. И это меня чрезвычайно напугало.

— О господи, Димыч! Ты же его, кажется, убил!

Я кинулась к Максу и, желая определить, жив он или уже нет, припала ухом к его груди. Однако ничего конкретного определить не смогла.

— Кажется, он не дышит, — дрожащим голосом произнесла я. — Димыч, ты его, кажется, убил...

Димка слегка отодвинул меня в сторону, с трудом согнулся в своих рыцарских доспехах и, присев рядом с распластавшимся на полу Максом, приложил руку к его шее. Правда, при этом он забыл снять железную перчатку.

— Димыч, ты бы перчатки-то снял, — посоветовала я. — Вряд ли через железо ты что-нибудь почувствуешь.

Димка посмотрел на свою руку, сдернул с нее блестящую стальную перчатку и бросил ее на пол. Та с глухим стуком шлепнулась на каменные плиты и откатилась к стене.

«Странно! — удивилась я. — Как это металлическая вещь может так бесшумно катиться по каменному полу? Разве такое бывает?»

Я дотянулась до перчатки и, повертев ее в руках, поняла, что та была сделана не из железа, а из обыкновенной пластмассы, как, впрочем, и весь Димкин костюм. И значит, Димка ударил Макса не железной рукой, а пластмассовой, а это уже было совсем другое дело. От этого не умирают.

Я повнимательнее присмотрелась к Максу. А может, он притворяется? Тем более, что выглядел он вполне прилично. Южный загар не выдавал никакой бледности, и трудно было поверить, что перед нами лежит труп.

И Димка тоже это подтвердил, в смысле опроверг.

— Дышит твой красавец, — нащупав наконец у Макса пульс, констатировал он. — Ничего с ним не сделалось.

И Макс как бы в подтверждение его слов слегка пошевелился и даже приоткрыл один глаз. Однако первое, что он перед собой увидел, был склонившийся над ним Димка, у которого в этот самый момент поднятое кверху забрало как раз неожиданно соскользнуло со лба и с глухим стуком захлопнулось на подбородке.

Жуткая железная маска с узкими прорезями для глаз произвела на Макса сильное впечатление. Он дернулся от Димки, как от привидения, и, ударившись головой об пол, снова отключился.

— Надо же, какой впечатлительный, — удивился Димка и, подхватив Макса под мышки, потащил его куда-то по коридору.

Я поспешила вслед за ними.

— Ты куда его тащишь? — поинтересовалась я.

—- В его комнату. Надо же его куда-нибудь отсюда убрать.

— А ты знаешь, где его комната?

— Нет. А ты?

— И я не знаю.

Димка положил «бессознательное» тело Макса снова на пол и, приподняв кверху забрало, попытался вытереть ладонью вспотевший лоб.

— Ну и духотища тут у вас, — отдуваясь, произнес он. — Просто нечем дышать. И как только здесь люди раньше жили? Уму непостижимо.

Он догадался наконец снять с себя свой дурацкий рыцарский шлем и вытер вспотевшее лицо.

— Они и сейчас здесь живут, — улыбнулась я, — только не носят таких скафандров. — Я ткнула Димку в пластмассовую грудь. — А что это ты, кстати, так вырядился? И вообще по какой такой причине вы заявились сюда с Фирой? Где он, кстати? Все еще на Марлезонском балете пугает дам своей атласной розовой задницей?

Я еще точно не знала, почему Фира и Димка так неожиданно прибыли в замок Мориса Кюнде, но некоторые подозрения на этот счет у меня были.

Скорее всего их обеспокоил тот факт, что на балу я встретила Макса Белопольского, за которого летом сначала чуть было не вышла замуж, а потом с ним же рассталась и впала в глубокую депрессию. Не понастоящему, разумеется, а просто настроение было плохое. И им тогда даже пришлось возить меня в круиз вокруг Европы, чтобы я хоть немного развеялась от несчастной любви. И теперь они, вероятно, испугались, как бы от этой встречи опять чего-нибудь не вышло.

К тому же в последнее время старый сводник Фира частенько стал заводить пространные разговоры о браке вообще и о семейной жизни в частности. При этом он прозрачно намекал на то, что Димка — лежал тихо и смирно, однако моей заботой, как мне показалось, остался доволен.

— Ну и что же тогда с ним делать? — спросил Димка.

Честно говоря, я и сама не знала, что делать.

— Ну давай отнесем его в мою спальню. Пусть полежит пока у меня, а там посмотрим.

Однако Димке мое предложение не понравилось.

— Что значит, полежит у тебя? Зачем это? Не надо ему у тебя лежать. Неприлично это.

— Что? — не поняла я. — Димыч, ты вообще хорошо себя чувствуешь? При чем здесь приличия? И вообще я, слава богу, взрослая девушка и сама могу решать, что прилично, а что нет. Неси давай его быстро в мою комнату.

Я достала из сумочки ключ и собралась открыть дверь.

— Заноси.

Но Димка и не думал меня слушаться. Наоборот, оттеснив меня от двери и перегородив своей массивной фигурой весь дверной проем, он, что называется, упер руки в боки и неожиданно заявил:

— Я не позволю этому типу обманным путем проникнуть в твою спальню!

Как будто его могло касаться, кому можно, а кому нельзя находиться в моей спальне.

— Что?! — удивилась я. — Да с каких это пор ты стал мне указывать, кому можно заходить в мою спальню, а кому нет? Что-то на прошлое Рождество ты у меня разрешения не спрашивал, когда поперся в спальню к этой... как ее?.. к Норе. Ладно, не хочешь, не надо. Я его тогда сама затащу.

Я подхватила Макса под мышки и попыталась сдвинуть его с места. И несмотря на то, что Макс был довольно крупным мужчиной, мне это тем не менее удалось. Его тело легко заскользило по выложенному каменными плитами полу.

Однако Димка, вместо того, чтобы мне помочь, наоборот, стал мешать. Он ухватился руками за Максовы ноги и изо всех сил стал тянуть его на себя. Я, разумеется, разжала руки — куда мне было тягаться с Димкой? — и тот, не удержав равновесия, поскользнулся на каменном полу и рухнул возле меня на колени.

Тут-то в коридоре как раз и появился наш кудрявый купидон Фира вместе со своими стрелами. Увидев Димку коленопреклоненным передо мной, старик вихрем подлетел к нашей троице и, всплеснув руками, блаженно заголосил:

— Ну наконец-то! Ну слава богу! Поздравляю !! Поздравляю!!

Он кинулся целовать сначала меня, потом Димку, потом опять меня.

— Марьяночка, как я рад! Как я рад! А как Наташенька с Кешей будут рады... А Викуся... А Степушка... А...

Дед собирался перечислить всех наших родственников и знакомых, но я прервала его на полуслове.

— Погоди, Фира. В чем дело? Что случилось?

Старик на секунду приостановил поток своих поздравлений, глянул искоса на злого Димку, на лежавшего на полу Макса и, кое-что, очевидно, сообразив, вдруг ни с того ни с сего резко схватился за сердце и, громко застонав, сделал попытку упасть в обморок.

Вот черт, этого нам только не хватало!

Димка быстро подхватил старика на руки, а я стала судорожно тыкать ключом в замочную скважину, пытаясь скорее открыть свою дверь. Однако она почему-то не открывалась.

«Вот так всегда, когда торопишься, — разозлилась я. — Хочешь сделать все побыстрее, а оно от этого еще хуже не получается».

Однако с третьей попытки дверь все-таки открылась, правда, почему-то с другой стороны, и перед нами предстал пожилой господин в шелковой пижаме и замшевых тапках.

Он с удивлением уставился на нашу живописную троицу — на меня в костюме цыганки, на рыцаря Димку в пластмассовых доспехах и на розового купидона Фиру, покоившегося на Димкиных руках.

Похоже, наша компания произвела на него сильное впечатление.

— Что вам угодно, господа? — с некоторым волнением в голосе произнес он. — Что вы хотите?

Я хлопнула себя ладонью по лбу.

Ну конечно же! Как же я сразу не догадалась? Возле моей комнаты должен стоять настоящий железный рыцарь, то есть доспехи от него. А здесь стоял всего-навсего Димка. И значит, это не мой коридор и не моя спальня. Ну надо же было так ошибиться!

— Пардон, мосье, — глупо хихикнула я, — мы, кажется, дверью ошиблись. Я думала, что это моя спальня, а оказывается, что... не моя... — Я сделала книксен и заискивающе улыбнулась.

Но дядька в пижаме не оценил нашего чувства юмора, и ему не показалось смешным, что его разбудили среди ночи. Он осуждающе покачал головой и, ничего не сказав, захлопнул перед нашими носами дверь. Обиделся, значит. Как будто бы мы это нарочно.

Короче, теперь перед нами стояла непростая задача найти в огромном замке мою спальню. И сделать это нужно было по возможности быстро, потому что у нас на руках был умирающий Фира.

Мы быстро побежали по коридору и даже про брошенного на полу Макса позабыли, а это, как ни крути, с нашей стороны все-таки было свинством.

Правда, когда мы уже сворачивали за угол и, вспомнив про Макса, я оглянулась назад, коридор, к моему большому удивлению, оказался пустым. Никакого Макса на полу не было.

«Выходит, он опять меня обманул! — догадалась я. — Жалкий обманщик и бесстыжий враль! Он просто притворялся, что потерял сознание, а на самом деле никакого сознания не терял. Ни стыда у человека нет, ни совести!»

Побегав немного по коридорам, мы нашли наконец моего рыцаря и, попав в мою спальню, положили старика на кровать. Фира лежал с закрытыми глазами и отрешенным лицом. Похоже, ему действительно было плохо.

— Эй, дед, ты чего? — Димка слегка потряс старика за плечо. — Тебе что, плохо, что ли?

Я тоже засуетилась вокруг кровати и заохала:

— Фирочка, миленький, что с тобой? Что у тебя болит?

Не отнимая руки от сердца, Фира вытянулся на кровати во весь свой небольшой ростик и, трагически закатив к потолку глаза, сообщил, что, кажется, пришел его последний час.

— Умира-а-аю, — слабым голосом проблеял он, — и хочу перед смертью просить...

Но я не дала ему договорить.

— Димка! — заорала я. — Срочно вызывай «скорую», а я побегу валокордина где-нибудь найду!

Я кинулась было к двери, чтобы бежать на поиски лекарств, но меня остановил с кровати Фира.

— Поздно, — умирающим голосом произнес он, — не успеешь. Лучше подойдите ко мне.

Он поманил нас с Димкой пальцем и, когда мы подошли к кровати, потребовал, чтобы перед смертью мы выполнили его последнюю волю.

— Я хочу, чтобы перед моей кончиной... вы пообещали мне, что обязательно... поженитесь... Обещайте!

От удивления я вытаращила глаза.

После такого ультиматума у меня сразу же закрались некоторые сомнения на Фирин счет, а сцена у кровати стала сильно напоминать знаменитый эпизод из художественного фильма «Брак по-итальянски». Только не слишком ли много берет на себя старик, так бездарно подражая несравненной Софи Лорен?

Короче, все это здорово смахивало на шантаж. И я краем глаза покосилась на Димку. Он-то что думает по этому поводу? Притворяется старик или нет? Но тот с серьезной миной смотрел на умирающего Фиру и послушно кивал головой.

— Да, Фира, мы согласны, будь спокоен. — И толкнув меня в бок, прошипел: — Соглашайся быстро. Чего молчишь?

— Да... — не очень уверенно произнесла я, — мы согласны, но только ты не умирай, пожалуйста.

Фира одарил нас благостной улыбкой и упокоенно прикрыл глаза.

— Я рад, — произнес он. — Теперь можно и помереть спокойно.

Он сказал это так искренне, что я даже поверила в его приближающуюся кончину и собралась пустить слезу.

Но в этот самый момент ночную тишину замка неожиданно прорезал дикий женский крик. Я непроизвольно вздрогнула и схватилась за Димкину руку.

— Господи, что это?

Крик доносился откуда-то из соседнего крыла замка, как раз оттуда, где находилась Ленкина и Пьерова спальня. И в этой связи в мою голову закрались самые нехорошие подозрения.

Неужели опять покушение на Ленку?

В растерянности я взглянула на Димку, потом на умирающего Фиру, который временно перестал умирать и, приподнявшись на локте, нацелил свое левое ухо — оно у него лучше слышит — на входную дверь.

— Чтой-то? — испуганно спросил он. — Кто это там кричит?

Глупый вопрос. Откуда мы знаем, кто там кричит?

Впрочем...

Ничего больше не говоря и ничего не объясняя, я опрометью кинулась вон из спальни.

И хотя, может быть, правильнее было бы сейчас остаться у одра умирающего Фиры. Все-таки он мой родственник, а кто там кричит, еще не известно. Но ему, Фире, в настоящий момент, кажется, уже несколько полегчало, и на умирающего он совсем не похож. А вот Ленка... Не она ли там кричит?

Мое воображение стало рисовать картины одну ужаснее другой. Я уже представила себе, что найду сейчас Ленку, задушенную капроновым чулком или с перерезанным ножом горлом, или вообще с простреленной головой. Отсутствие выстрелов меня при этом не смущало.

В коридоре уже было полно народу — крик разбудил многих. Все выскочили из своих спален кто в чем был: кто в халате, кто в пижаме, а кто и просто в полупрозрачном ночном неглиже. Последние сделали это наверняка намеренно — им было что показать.

Среди них я увидела Ленку. Правда, она была не в халате и не в пижаме, а все еще в своем карнавальном костюме. Но главное, что она была жива и здорова и вместе со всеми металась по коридору в поисках источника крика.

— Ты жива?! — обрадовалась я, увидев подругу. — А я подумала, что это ты кричишь.

— Я и сама чуть было так не подумала, — мрачно пошутила Ленка, — но кричат где-то в левом крыле. Кто бы это мог быть?

Крик действительно доносился откуда-то из глубины замка и, между прочим, не прекращался ни на минуту. Женщина кричала самозабвенно и от души.

В этот момент рядом с нами появился Морис. Он еще тоже не снимал своего карнавального костюма и был одет в бархатный голубой колет с серебряной вышивкой. Однако ни серьги в ухе, ни белого кружевного воротника на нем уже не было. Эдька, тоже полностью одетый, крутился рядом.

Видно, после того, как они уложили пьяного Пьера в постель, они втроем — Морис, Ленка и Эдька — вернулись обратно в Морисов кабинет и продолжили прерванную вечеринку.

— Господи, да кто это там кричит? — взволнованно спросила какая-то незнакомая дама в бежевом кружевном пеньюаре. — Просто стынет в жилах кровь.

Услышав слово «кровь», я непроизвольно вздрогнула. Только крови нам теперь и не хватало.

И тут в конце коридора появилась бегущая и орущая молодая женщина. Из всей одежды на ней трепыхался один только коротенький полупрозрачный пеньюарчик, который не только не скрывал всех ее небесных прелестей, а даже, наоборот, активно их подчеркивал.

— Ого! — вырвалось у Эдьки, когда он увидел эту полураздетую девицу в своеобразном пеньюарчике с разрезами в самых неожиданных местах.

И тут нельзя было с ним не согласиться. Это действительно было — «ого!»

Похоже, что этот пеньюарчик девица приобрела в каком-нибудь секс-шопе, потому что в обыкновенном магазине такую «красоту» вряд ли сыщешь.

Я тоже поначалу сосредоточилась исключительно на одежде орущей девушки — все-таки зрелище было не рядовое — и даже не взглянула на ее лицо. Зато когда взглянула, то была поражена не меньше Эдьки.

— Ого-о!! — повторила я вслед за ним, правда, уже другим тоном и посмотрела на Ленку.

Та молча с нами согласилась и, сложив на груди руки, мрачно уставилась на полуголую девицу.

Это была Люсиль. Горничная из дома Лакуров, красавица Люсиль.

Но как она сюда попала?

А девушка между тем всё орала и орала и ничего вразумительного к своему ору не прибавляла. Это была самая настоящая истерика.

— Да замолчи же ты, наконец! — прошипела на нее Ленка. — Что ты орешь?! — И дабы прекратить истерику, с размаху и от души влепила девушке такую увесистую пощечину, что та, отлетев на приличное расстояние, упала на руки подоспевшему к ней Морису.

— О господи, Элен, ты что с ума сошла? — ахнул тот, подхватывая Люсиль. — Зачем ты ее ударила?

— Чтобы прекратить истерику, — ровным злым голосом ответила Ленка. — Или ты хочешь, чтобы она опять заорала?

— Нет-нет, — испуганно замахал руками Морис, — не надо...

А Люсиль после Ленкиной оплеухи сразу же успокоилась и замолчала, и теперь только сильно дрожала и вздрагивала. Впрочем, дрожала она скорее всего от холода. Девушка была практически голой, а в замке еще, кажется, не топили.

— Так что же все-таки случилось? — спросил у нее Морис.

Несмотря на то, что Люсиль уже никуда не падала и твердо держалась на своих стройных ногах, он по-прежнему продолжал обнимать ее дрожащее полуголое тело, хотя никакой нужды в этом, кажется, не было.

— Там... — Люсиль показала в глубь коридора. — Там... — И ничего конкретного к этому не добавив, она взглянула на Ленку и залилась горючими слезами.

— М-да, — озадаченно произнес Морис, — непонятно... — И, оглянувшись назад, кивнул стоявшему рядом с ним Эдьке: — Пойдем посмотрим, что там случилось.

Решительным шагом они направились в глубь коридора, а мы всей толпой двинулись следом за ними.

Идти нам пришлось недолго — всего до конца коридора и вверх по лестнице направо. Там, кстати, на третьем этаже были комнаты прислуги. Или нет, они, кажется, были не на третьем, а на первом этаже. Но не в этом суть. Это было не главное.

Главное, а точнее, кошмарное, заключалось в том, что в одной из комнат, в той, которую занимала Люсиль, в ее кровати мы обнаружили, к нашему полнейшему ужасу, Ленкиного мужа Пьера.

И все бы ничего, хотя, конечно, сам факт пребывания Пьера в чужой постели был вопиющим. Но беда заключалась в том, что Пьер пребывал в этой самой постели, будучи совершенно мертвым. Вот это уже был полнейший кошмар.

Мы-то сначала подумали, что, может быть, он опять напился и поэтому выглядит так непрезентабельно. Но зачем он тогда в чужую постель залез? Уж коли напился, так сидел бы себе дома, в своей кровати. Вернее, лежал бы...

Но когда Морис приложил пальцы к Пьеровой шее, чтобы нащупать там пульс, и ничего не нащупал, стало понятно, что дело принимает серьезный оборот.

Морис сначала в растерянности замер над телом своего кузена, очевидно, не желая верить собственным глазам, но потом очнулся и стал теребить Пьера и требовать, чтобы тот пришел в себя и открыл глаза.

Однако Пьер при этом даже не пошевелился. Да и как он мог пошевелиться, когда у него все лицо уже было синее? С таким лицом редко кто в себя приходит. Все говорило за то, что у Пьера обширный инфаркт миокарда. Впрочем, я не врач и вполне могла ошибаться.

Морис поднял на Ленку испуганные глаза.

— Кажется, он умер, — чуть слышно произнес он.

Та стояла возле стены с побелевшим лицом и прерывисто дышала. Уже второй раз за вечер ей сообщали, что ее муж умер, и она, судя по всему, уже не знала, верить ей в это или нет.

А что тут, собственно, знать? Самой надо посмотреть. В конце концов врач она или кто?

И Ленка тоже вспомнила, что она врач.

— «Скорую», быстро! — заорала она не своим голосом. — Где тут у вас телефон?

Правда, сама она к телефону не бросилась, а подскочила к кровати и, сорвав с Пьера одеяло (нам при этом пришлось стыдливо отвернуться), стала делать ему искусственное дыхание.

Она ритмично с усилием надавливала ему на грудную клетку, а подскочивший к ней Эдька вдувал ему в рот воздух. Потом, когда Ленка устала и они поменялись местами, уже Эдька давил Пьеру на грудь, а Ленка вдувала воздух. Потом Ленку сменил Морис. Потом приехала «скорая» и констатировала факт смерти.

К сожалению, все манипуляции по оживлению Пьера были напрасны. Он умер сразу от разрыва сердца прямо на теле своей возлюбленной. И пока та орала от ужаса, пока мы выясняли, почему она орет, пока вызывали «скорую», прошло не менее получаса.

Короче, к тому времени, когда приехали врачи, мозг Пьера уже умер. И если с помощью современных медицинских прибамбасов сердце еще можно было «завести», то мозг уже нет.

Когда врач, осмотрев пациента, сообщил, что тот умер, все гости, толпившиеся в комнате и в коридоре, сначала дружно ахнули, а потом началась толкучка.

Те гости, которые находились в комнате, пытались выскочить из нее в коридор, а те, которые толпились в коридоре, хотели протиснуться в комнату и самолично убедиться в смерти Пьера. Зачем им это было нужно, не понятно. Но что тут скажешь? Люди есть люди.

Морис совершенно растерялся. Он метался между гостями, размахивая руками и не зная, что предпринять.

— Господа, господа! — повторял он одно и то же. — Успокойтесь, господа!

Не давая никому приблизиться к мертвому телу Пьера, Морис предостерегающе раскинул в стороны руки и начал теснить всех в коридор.

— Господа, прошу вас выйти. Ну пожалуйста, господа!

Господа наконец вняли просьбе хозяина и покинули помещение. Одна только Люсиль продолжала стоять в углу неподалеку от кровати и всхлипывать. Ей уходить было некуда. Это была ее спальня.

— Господи, что сейчас начнется?! — схватился за голову Морис. — Понаедут полицейские, начнут всех допрашивать, всю ночь спать не дадут... Какой ужас!

Несмотря на весь трагизм ситуации, Морис, кажется, больше переживал не из-за самого факта смерти Пьера, а из-за того, что это испортило гостям праздник.

Однако спать никто и не собирался. Не прошло и пяти минут после того, как Морис вызвал полицию, а с улицы уже донесся пронзительный визг колес.

— Надо же как быстро полиция приехала, — удивилась я. — Вроде бы только что по телефону позвонили, а она уже здесь.

Но это была не полиция.

Мы выглянули в окно и обомлели. Через распахнутые ворота замка один за другим торопливо выезжали автомобили. Судя по той спешке, с которой гости покидали замок, они даже чемоданов своих из комнат не прихватили. Испугавшись, что в связи со смертью Пьера Лакура в замок с минуты на минуту понаедет полиция и начнет проводить свои многочасовые допросы, а потом желтая пресса будет упоминать их имена в своих грязных газетенках, они решили пожертвовать меньшим, то бишь вещами, и унести отсюда свои драгоценные ноги и добрые имена.

Однако в спешке никому почему-то и в голову не пришло, что, во-первых, Пьер умер своей собственной смертью от сердечного приступа, и значит, никаких допросов быть не должно, а во-вторых, существуют списки приглашенных на бал гостей, и имена абсолютно всех участников маскарада в этих списках значатся. И поэтому беги не беги, а если понадобится, полиция все равно потом может спросить: — А где это вы, господа хорошие, находились тогда-то и тогда-то, и есть ли у вас на этот период времени алиби?

Однако массовый психоз охватил ряды убегающих, и они теперь спешно покидали замок Кюнде, в который еще недавно так сильно стремились попасть.

Короче, это был тот самый случай, когда друзья познаются в беде.

— Ишь, как бегут, — заметил Эдька, — словно крысы с корабля. И чего это они так перепугались?

— Чего-чего? Свидетелями не хотят быть, вот чего, — ответила я. — Поэтому и убегают до прибытия полиции.

И действительно, кому охота с полицией дело иметь, тратить на нее свое драгоценное время? К тому же какие из них свидетели? Они же ничего не видели.

Короче, к приезду полиции из гостей в замке, кроме меня, Ленки и Эдьки, остались только Люсиль, Димка и Фира.

Первая никуда не сбежала, потому что все еще никак не могла прийти в себя и вообще плохо соображала. Она даже одеться не догадалась до сих пор и по-прежнему сидела в углу в полуголом виде.

А двое других, то бишь Димка и Фира, не для того сюда приезжали, чтобы теперь отсюда сбегать. Они специально приехали в замок на мою защиту, правда, теперь меня защищать было уже не от кого. Тот, от кого они собирались меня защищать, давно уже был на пути в Париж вместе с остальными гостями.

— Господи, какой ужас! — с чувством произнес Фира. — Бедная девушка!

В силу форс-мажорных обстоятельств, а точнее, из-за смерти Пьера, Фира временно отложил свою собственную кончину и примчался сюда в первых рядах, даже не сняв с себя своего дурацкого карнавального костюма. Единственное, от чего он успел избавиться, так это от белесого кудрявого парика. И в результате выглядел еще нелепее.

Теперь его круглая лысая башка в венчике рыже-седых волос, как пестик на тоненькой ножке, то бишь на тоненькой шейке, болталась в широком вороте мясистого розового тела.

— Бедная девушка, — повторил старик, — муж умер прямо у нее на глазах. Какое несчастье!

Я посмотрела на Фиру с недоумением.

— Какой муж умер у нее на глазах? Что ты несешь-то? Это же Ленкин муж был.

Я покрутила деду пальцем у виска. Но потом вспомнила, что тот никогда прежде Ленкиного мужа не видел. Они с Димкой прибыли в замок всего несколько часов назад и еще не успели ни с кем познакомиться. А теперь, кстати, знакомиться было уже и не с кем. Произошел тот самый случай, когда «... иных уж нет, а те далече...» Один в морге, а другие на пути в Париж.

Кстати, о морге... Я вспомнила, что не далее как полчаса назад Фира тоже собирался у нас умирать, а теперь вдруг неожиданно ожил. Артист погорелого театра! Ну сейчас я ему покажу!

Я развернулась к старику всем корпусом, уперла руки в боки и, сделав страшные глаза, стала на него наступать.

— А скажи-ка, дорогой, — грозно начала я, — а как твое собственное самочувствие? Может, тебе тоже надо скорую помощь вызвать? Ты ведь, кажется, еще недавно собирался у нас умирать, не так ли? Или уже передумал?

Фира вздрогнул и, испуганно похлопав глазками, стал пятиться от меня к выходу.

— Да, я себя плохо чувствовал, — взвизгнул он. — А теперь мне стало намного лучше. Или тебе хотелось, чтобы я действительно умер?

— Сейчас я тебе покажу, что бы мне хотелось...

Я еще ближе подступила к старику, но, к сожалению, ничего показать не успела, потому что в этот момент распахнулась дверь и в комнату вошли двое полицейских.

— Всем оставаться на своих местах! — грозно приказал старший — тот, который был старший по возрасту, а не по званию. Потому что, кто из них был старший по званию, определить было трудно. Оба были в гражданской одежде. — Где убитый?!

От такого неожиданного поворота событий Морис, стоявший возле одра покойного, сильно переменился в лице и, не удержавшись на ногах, опустился на кровать рядом с трупом.

— Что значит убитый? — дрожащим от волнения голосом пролепетал он. — Пьер умер!

И действительно, что значит убитый? До приезда полиции мы все, включая врачей, считали, что Пьер умер от сердечного приступа, и ни о каком убийстве и слыхом не слыхивали. А тут вдруг приезжают полицейские и заявляют, что Пьера убили. А это, между прочим, в корне меняет дело.

Одно дело, когда твой родственник умирает. Неприятно, конечно, но дело житейское. И совсем другое дело, когда в твоем доме происходит убийство. Такое, знаете ли, никому не понравится. Не понравилось это и Морису.

— Пьер умер от сердечного приступа! — с истерическими нотками в голосе воскликнул он. — Это и доктор может подтвердить. — Морис указал на стоявших возле окна врачей, и те в подтверждение его слов кивнули.

Однако мнение врачей на инспектора не произвело никакого впечатления. Более того, он бросил на хозяина замка такой недобрый взгляд, что сразу стало понятно, что впереди у Мориса грядут нелегкие времена. Инспектор явно не любил богатых. А Морис, как назло, был богатым.

— Ну это мы еще выясним, сам он умер или не сам, — процедил инспектор. — Экспертиза покажет. Так где же все-таки труп и кто его видел последним?

Офицер обвел глазами всю нашу разношерстную компанию, одетую в карнавальные костюмы, задержал внимание на полуголой Люсиль, очевидно, не понимая, что бы мог означать ее экстравагантный костюм, и с недоумением уставился на розово-атласного Фиру.

— А это еще что такое? — искренне удивился он. — Тьфу, похабщина!

Фира, к сожалению или к счастью, иностранными языками не владел и потому реплику полицейского инспектора понял по-своему.

— Бонжур, — вежливо произнес он и поклонился. — Сердечно рад знакомству.

Я за Димкиной спиной тихо прыснула.

— Я повторяю свой вопрос, — грозным голосом произнес инспектор, — где труп и кто видел его последним?

Морис, до сих пор сидевший на кровати и загораживавший своим телом тело покойного, быстро вскочил и, указав на Пьера, растерянно произнес:

— Да вот же он у вас перед глазами. Но как можно определить, кто видел его последним, когда мы все здесь?

Инспектор поморщился.

— Я спрашиваю, кто видел его живым последним... то есть последним живым... тьфу, совсем заморочили мне голову. Ну неужели не понятно?

— Понятно, — ответила за всех Ленка. — Последней его видела... — Она повернулась к съежившейся в углу Люсиль и, злобно сверкнув глазами, указала на дрожавшую от страха девицу. — Последней его видела Люсиль Гуэн, любовница... покойного, — с плохо скрываемой яростью произнесла она и, помолчав, добавила: — Как теперь выяснилось.

После такого Ленкиного заявления Люсиль совсем пала духом и громко зарыдала. Полураздетая, с растрепанными волосами, вся в слезах она представляла собой жалкое зрелище. Но мне ее было не жалко.

Мне было жалко Ленку. Мало того, что она в одночасье потеряла мужа, так теперь еще и позора из-за этого не оберется. Ну это ж надо было Пьеру выкинуть такую пакость — умереть в постели любовницы чуть ли не на глазах у жены и в присутствии сотни посторонних лиц.

И как все коварно придумал! Сначала прикинулся пьяным и даже всю посуду в Морисовом кабинете перебил, а потом, когда мы отнесли его в спальню и уложили в постель, тут же резко протрезвел и побежал к молодой любовнице. Каково?!

Его, конечно, понять можно, Люсиль девушка красивая и темпераментная, не зря же в ее жилах на одну четверть течет негритянская кровь. Но надо все-таки и голову на плечах иметь, если совести нет. Зачем ему в его возрасте и, главное, с его мочеполовыми проблемами заводить молодую любовницу да еще с негритянским темпераментом? Разве ж ему такую любовницу потянуть? Нет, конечно же.

И как, кстати, эта любовница вообще оказалась в замке? Каким таким образом? В числе приглашенных на бал она оказаться никак не могла — не тот уровень. Приехала в качестве временной прислуги? Вряд ли. Зачем ей это? Но тогда как же?

А так!

Неспроста тогда у Пьера машина-то поутру сломалась, когда мы собирались ехать на охоту. Ничего она не ломалась. Просто Пьеру нужно было каким-то образом от нас избавиться, чтобы тайно от жены привезти в замок свою любовницу. Судя по всему, Люсиль упросила его взять ее с собой на карнавал. Какая девушка не мечтает побывать на таком необыкновенном празднике? И он по доброте душевной, а точнее, по глупости, пошел у нее на поводу.

Но как же он не боялся, что Ленка может узнать свою горничную на балу? Впрочем, в карнавальном костюме, в парике и макияже, да при большом скоплении народу кто там кого мог узнать?

И тут мне в голову пришла другая мысль.

А что, если все, что произошло с Ленкой и с нами за последнее время, — это дело рук Люсиль Гуэн?

Ну действительно, если бы Пьер хотел жениться на молодой любовнице, ему незачем было убивать свою жену. Вполне достаточно было бы с ней просто развестись, тем более что при этом он ничего бы не потерял. По брачному контракту при разводе Ленка ничего не получила бы.

Но, судя по всему, Пьер ничего такого, в смысле женитьбы на Люсиль, не планировал. Ему и так было хорошо. А она наверняка настаивала. Зачем молодой девушке тратить время на немолодого да еще женатого мужчину, если он не собирается разводиться с женой? Вот она и решила сделать его холостяком, а точнее, вдовцом.

А если это так, то тогда понятно, что все те, мягко говоря, неприятности, которые произошли с Ленкой за последнее время, это все ее рук дело: и цветочный горшок, и лекарства, и наезд на дороге, и...

Кстати! А может, и тормоза в Ленкиной машине тоже она испортила? А что? Очень может быть. По крайней мере такая возможность у нее была. И я сама слышала как кто-то ходил ночью по коридору.

Ну конечно же, тогда все сходится! Люсиль сломала Ленке тормоза. Пьера уговорила на Ленкиной машине не ехать. А для конспирации вытоптала ему все его розы, будто бы это кто-то чужой забирался на территорию сада.

Короче, Люсиль пыталась сделать Пьера вдовцом, да вот судьба распорядилась по-другому. Вдовой осталась Ленка, а Люсиль осталась с носом.

И теперь этот нос у нее очень долго будет красным, потому что ее наверняка затаскают в полицию на допросы, и ей там придется пролить еще немало слез.

И даже если она не имеет никакого отношения к смерти Пьера, если, конечно же, не принимать во внимание тот факт, что умер он непосредственно на ней, то что касается покушения на Ленкину жизнь, то тут дело просто так оставлять нельзя. Зло должно быть наказано.

Я подошла к подруге и обняла ее за плечи.

— Надеюсь, что теперь твоей жизни уже ничего не будет угрожать, — сказала я и выразительно посмотрела на Люсиль. — Теперь твоя жизнь вне опасности. Думаю, ты уже догадалась, кто тебе на голову горшки цветочные сбрасывал, кто пытался задавить тебя на дороге и кто испортил тормоза?

Ленка согласно кивнула.

— И тебя чуть не пристрелила на охоте.

— Точно.

Я еще злее посмотрела на Люсиль. Она же действительно могла меня убить. А если не убить, то по крайней мере покалечить. А вдруг она попала бы мне в глаз?

— Убийца! — злобно процедила я. — Тюрьма по ней плачет.

Ленка чуть заметно покачала головой.

— Ну это вряд ли. За прелюбодеяние нынче не сажают.

— Да при чем тут прелюбодеяние? Она же пыталась тебя убить! И Пьера, кстати, доконала своей любовью до смерти!

У Ленки сразу же зло сузились глаза.

— Ну это уже его выбор.

Полицейский инспектор допрашивал нас целую ночь.

Кто последним видел Пьера живым? Кто видел, что он умер своей смертью, а его не убили? Что явилось причиной смерти? Где мы находились в момент смерти Пьера? Что делали? Может ли это кто-нибудь засвидетельствовать?

Короче, сыпал бесконечными вопросами, на которые мы не могли ему дать вразумительного ответа, потому что ничего не знали и не видели. Ответ могла дать одна только Люсиль, которая действительно видела, как умер Пьер.

Однако инспектор методично допрашивал всех без исключения и даже деда Фиру, который не только ничего не знал по существу, но и вообще никогда прежде ни Пьера, ни Люсиль в глаза не видел.

Вообще у этого инспектора была странная манера вести допрос. Обычно все полицейские — так по крайней мере я видела в кино и читала в книжках — допрашивают подозреваемых и свидетелей по отдельности и только при необходимости устраивают им очную ставку. Этот же допрашивал нас всех скопом.

Очень мне это все было странно. Ведь когда один слышит то, что говорит другой, он ведь заранее может поменять свои показания и всю картину преступления перевернуть.

Впрочем, нам менять и переворачивать было нечего. Мы ничего конкретного, в смысле непосредственно смерть Пьера, не видели и сказать по этому поводу особенно ничего не могли, а уж тем более что-нибудь переворачивать.

К тому же никакого преступления, с нашей точки зрения, совершено не было. Пьера никто не убивал — он умер своей смертью в постели своей любовницы. С мужчинами такое иногда случается.

Однако инспектору, видимо, так не показалось, он придерживался иного мнения. Поэтому допрашивая Ленку, он даже поинтересовался, не знала ли она о любовной связи мужа и не она ли это из ревности его и прикончила. Ну просто дурак какой-то.

Что же она к ним в спальню, что ли, незаметно прокралась и убила Пьера, а Люсиль этого даже и не заметила? Думал бы все-таки, что говорит.

Я этого, конечно же, стерпеть не могла и тут же встряла в разговор, вернее, в допрос.

— Пардон, господин полицейский, то есть господин комиссар, это уже ни в какие ворота не лезет. Позвольте мне сделать заявление.

Поскольку на нервной почве заговорила я не на французском, а на русском языке, а на французском произнесла одно только слово «пардон», полицейский, естественно, ничего не понял и вскинул на меня удивленные глаза.

— Пардон, мадам. Что вы сказали?

— М-м-м... я сказала, что хочу сделать заявление.

Я перешла на французский язык, хотя не была уверена, что мой корявый французский будет инспектору более понятен, чем русский. Но в данной ситуации это было не важно. Важно было внести ясность в создавшуюся ситуацию и защитить Ленку от нападок инспектора.

Мало того, что у нее только что умер муж, так теперь ее еще в чем-то подозревают. Просто беспредел какой-то.

— В последнее время на Ленку, то есть на Элен Лакур, — я указала на подругу, — было совершено несколько покушений. В смысле покушений на ее жизнь.

Ленка согласно кивнула, а у инспектора от удивления расширились глаза. Значит, он понял, что я сказала. И ободренная тем, что меня понимают, я с энтузиазмом продолжила:

— Сначала на Ленку, то есть на Элен Лакур, упал горшок с цветами и чуть не попал ей в голову, потом ее чуть не сбила машина, потом у нее отказали тормоза. Я сама была этому свидетель, и если бы не ее мастерство водителя, нас, возможно, никого бы уже не было в живых. Потом...

Я остановилась, чтобы перевести дух, но инспектор, воспользовавшись паузой в моих показаниях, невежливо меня перебил:

— Постойте-постойте, какой еще горшок, какие машины? Что-то я ничего не понимаю. Давайте все по порядку и подробно.

Подробно я рассказывать не могла — у меня для этого словарного запаса не хватало. И поэтому подробно рассказывать стала Ленка.

В отличие от меня она держалась молодцом и без лишних слов и эмоций спокойно выдала инспектору всю информацию про все свои злоключения последних дней: и про горшок, и про машину, и про тормоза. Короче, про все, что было. А в конце добавила:

— Может, конечно, все это обыкновенные совпадения и ничего необычного во всем этом нет. Но слишком уж много этих совпадений.

Ленка скользнула взглядом по инспектору и выразительно уставилась на Люсиль. Больше она ничего не сказала, но всем и так стало понятно, что она имеет в виду.

Люсиль тоже поняла Ленкин намек и залилась горючими слезами.

— Что вы на меня так смотрите? — зарыдала она. — Я-то здесь при чем? Я ничего ни про какие горшки не знаю. А Пьер сам ко мне пришел, и я не виновата, что он умер. Я сама до ужаса испугалась, когда он захрипел и повалился на меня.

Ну прямо как в кино: «Невиноватая я, он сам пришел!»

Инспектор поинтересовался, имеется ли у Люсиль алиби на те дни, когда на Ленку были совершены покушения. Что она тогда делала, где была и может ли это кто-нибудь подтвердить? Однако та на нервной почве ничего толком вспомнить не могла и только еще сильнее плакала.

Короче, ничего путного от нее добиться так и не удалось, и поэтому инспектор принял соломоново решение: взял у всех подписку о невыезде, Люсиль на всякий случай арестовал до выяснения обстоятельств дела, а Ленке велел утром явиться в участок. На том и отбыл.

До утра мне так и не удалось хоть немного поспать. Сначала мы долго сидели и обсуждали случившееся и пытались хоть немного приободрить Ленку. Потом, когда разошлись по своим спальням, ко мне два раза стучался Димка — интересовался, не страшно ли мне одной в комнате, а то, дескать, они с Фирой очень за меня волнуются. Потом, когда уже взошло солнце, сон и вовсе покинул меня. Я лежала и прокручивала в голове события последних трех дней.

Кто бы мог подумать, что все так паршиво может кончиться? Все ведь так хорошо начиналось. Сначала продались все мои куклы, потом Ленка пригласила меня на самый настоящий карнавал в самый настоящий замок, и я так радовалась, что смогу поучаствовать в таком незабываемом празднике. А чем все кончилось?..

Короче, так прошла ночь и настало утро. И мы с Фирой и Димкой, распрощавшись с Морисом, Ленкой и Эдькой, отправились на такси в Париж.

Ленка с братом остались пока в замке — у них здесь было много дел. Им теперь предстояло уладить кучу формальностей и решить множество вопросов, связанных с организацией похорон.

Где, например, хоронить Пьера и как? На так называемом фамильном кладбище, где похоронены все предки Лакуров, или здесь в имении Мориса Кюнде в недавно отремонтированном склепе? Морис настаивал на склепе, но надо было выяснить мнение детей усопшего. В каком похоронном бюро заказывать гроб и как организовать всю процедуру, приглашать или не приглашать на похороны священника? Вроде бы Пьер никогда святошей не был, однако и безбожником его тоже назвать было нельзя.

В общем вопросов было много, но главный среди них был один: когда отдадут из морга труп, то есть тело? От этого зависела дата похорон. Труп, конечно же, могли отдать сразу после вскрытия — это в том случае, если Пьер умер своей смертью, — а могли и через неделю, а то и позже. Смотря что там у него найдут внутри.

Но слава богу, ничего криминального внутри у Пьера не нашли. Вскрытие показало, что никакого отравления или какого-либо другого вредительства нанесено покойному не было. Он умер своей смертью от внезапной остановки сердца.

Оказывается — так сказал патологоанатом, — Пьер принимал лекарство для повышения потенции, что-то типа виагры. И хотя само по себе это лекарство совершенно безвредно и никакой угрозы для жизни не несет, но в сочетании с сердечными препаратами типа нитроглицерина и ему подобными становится смертельно опасным.

Пьер, очевидно, всех этих фармацевтических тонкостей не знал и пил все вместе в зависимости от жизненной необходимости, что в конечном итоге и привело к такому трагическому исходу.

Его похоронили на родовом кладбище в присутствии родных и близких со всеми полагающимися почестями.

Ленка, разумеется, присутствовала на похоронах. Несмотря на всю пикантность ситуации, она все же нашла в себе силы, чтобы проводить в последний путь своего неверного супруга, и родственники это поняли и оценили.

Я на похоронах не была. В этот день, как назло, у нас заболел Фира, и кроме меня, некому было остаться сидеть с больным стариком. Поэтому поминальную рюмку за неверного Ленкиного супруга я подняла в кафе на улице Риволи, когда мы встретились с ней перед самым моим отъездом в Москву.

Мы сидели в кафе уже где-то часа два с половиной, прощались надолго и поэтому допивали уже вторую бутылку вина.

— Пусть земля ему будет пухом, — пожелала я Ленкиному мужу, подняв очередной бокал, — все-таки несчастный он был человек.

Ленка вскинула на меня удивленные глаза.

— Это почему же?

— Ну как почему? Сердце больное, почки больные и с этим делом... у него тоже была беда. И как же ты, кстати, не предупредила его, что виагру с нитроглицерином вместе пить нельзя? Ты же врач!

— Господи! — Ленка возвела очи к потолку. — Да откуда же я знала, что он пьет виагру? Никто ж не знал ни про каких его любовниц. А от импотенции я его лечила совершенно другими методами, без всякой там виагры. И что самое смешное, вылечила на свою голову. Конечно, он не стал секс-гигантом, но все же по сравнению с тем, что было, это просто небо и земля. И каков результат? Как только я его вылечила, он тут же, наглотавшись виагры, побежал налево. Вот она черная неблагодарность! Да уж лучше бы он остался импотентом. По крайней мере позора бы такого не было. Нет, ну это ж надо додуматься умереть в постели любовницы!

Ленка, видно, вспомнила подробности того страшного дня, а вернее, ночи, когда мы нашли мертвого Пьера в постели его любовницы, и хлопнула в сердцах ладонью по столу.

— Никогда ему этого не прощу, — зло сказала она. — Одно дело остаться неутешной вдовой и совершенно другое — обманутой вдовой.

Она еще раз ударила ладонью по столу, и в ту же секунду рядом с нашим столиком появился официант.

— Желаете чего-нибудь еще? — вежливо осведомился он.

Я ответила, что мы желаем счет. Было уже довольно поздно и пора было уходить домой. Но Ленка со мной не согласилась. Она уже была сильно навеселе и потребовала продолжения банкета в виде третьей бутылки вина.

В общем ситуация выходила из-под контроля. И поэтому пока официант бегал за вином и разливал его по нашим бокалам, я на всякий случай позвонила Димке и попросила его приехать в кафе и забрать нас отсюда, пока чего не вышло.

Ленка к приезду Димки держалась еще молодцом: мордой в салат не падала, разговаривала достаточно связно и даже до выхода из кафе дошла почти самостоятельно. Мы ее только подстраховывали с Димкой с двух сторон.

А вот в такси она уже расслабилась по полной программе — песни петь начала. И ладно бы просто песни. А то, как назло, русские народные и, разумеется, на русском языке, как будто она других песен не знала. Просто срамота!

До дома, в смысле до маминой с Полем квартиры, мы добрались уже далеко за полночь. Это был мой последний вечер в Париже. Завтра мы с Фирой должны были улетать в Москву. И поэтому на прощание было решено немного прогуляться.

Сначала мы хотели дойти пешком до ближайшей станции метро, но она оказалась слишком близко. Тогда мы решили дойти до следующей станции, но и та отстояла от первой не слишком далеко. Тогда мы пошли к третьей.

В Париже вообще все станции метро расположены чуть ли не в двух шагах друг от друга. В какую сторону ни пойдешь, обязательно наткнешься на большую светящуюся букву «М». Вот так мы шли-шли от одной станции метро к другой и дошли до самого дома. А когда дошли и уже собирались было войти в подъезд, Димка вдруг остановился и ни с того ни с сего спросил:

— Слушай, Марьяшка, так как же все-таки насчет последней Фириной просьбы?

— Какой просьбы?

— Ну предсмертной... насчет женитьбы.

Он сказал это таким легкомысленным тоном, глядя себе куда-то под ноги, и как бы между прочим, что я, честно говоря, даже обиделась. Он что издевается, что ли? Какая еще женитьба? И вообще, как можно шутить такими вещами?

— Ты что, Димыч, белены, что ли, объелся? Что за идиотские шутки? Фира еще, слава богу, жив-здоров.

Я попыталась протиснуться мимо Димки в подъезд, но он прислонился спиной к двери и преградил мне путь.

— А если серьезно? — уже несколько другим тоном спросил он. — Мы ведь с тобой Фире слово дали...

Я с возмущением фыркнула. Вот человек! Два часа гуляли по городу и говорили о всякой ерунде, а о таком важном деле, как женитьба, он вспомнил только на ступеньках дома. Очень романтично, нечего сказать! И потом при чем здесь Фира? Тоже мне отец родной выискался, чтоб ему слово давать. Я смерила Димку насмешливым взглядом.

— Ну а если серьезно, — сказала я, — то, во-первых, Фира — старый интриган, во-вторых, я вообще не собираюсь замуж, а в-третьих — ну это чтоб ты знал на будущее, может, еще когда-нибудь пригодится — о таких вещах... на ступеньках подъезда не говорят. О таких вещах говорят в романтической обстановке.

— В романтической? Это как это? — поинтересовался Димка.

— А так это. При луне, например...

— При луне?..

Димка взял меня за руку, вывел на середину дворика, залитого лунным светом, и, показав на луну, спросил:

— А так подойдет?

Я оглядела каменный колодец двора и усмехнулась. В Париже дома строят с таким расчетом, чтобы получилось как можно больше комнат с окнами. И не важно, куда выходят эти окна — на улицу или в такой вот крошечный дворик, где от одной стены до другой можно рукой достать, — главное, чтобы они были.

Короче, более «романтичной» обстановки даже трудно было себе представить. Димка просто надо мной издевался. К тому же, когда я подняла голову вверх, чтобы взглянуть на Димкину луну, я заметила, как в окне третьего этажа, как раз там, где находилась спальня Фиры, дрогнула занавеска — это бессовестный старик за нами подглядывал.

— Ну это уже слишком! — вскипела я и ринулась к подъезду. — Сейчас я устрою этому старому кошмарику!..

Я даже не стала дожидаться лифта, а, рванув сразу на лестницу, в мгновение ока (это, наверно, от злости) взвилась на третий этаж.

— Где этот старый сводник? — со злостью выпалила я, как только влетела в квартиру.

Мама и Поль, несмотря на поздний час, все еще не спали и, сидя рядышком на диване, смотрели телевизор. Поль удивленно вскинул брови.

— Сводник — это кто?

— Это Фира.

— А Фира уже давно спит.

— Да, он уже давно ушел в свою комнату, — подтвердила мама. — У вас же завтра самолет в восемь утра. Ты не забыла?

— Не забыла.

— Вот и ложись скорей, а то завтра опять проспите и на самолет опоздаете.

Я все-таки заглянула в комнату к Фире — хотелось застичь старика на месте преступления. Но увы, ничего не получилось. Старый хитрюга уже лежал в постели, с головой накрывшись одеялом, и всем своим видом изображал крепкий и здоровый сон.

Я ему, конечно же, не поверила — наверняка старик притворялся, — но и сделать ничего не могла. Не могла же я будить «спящего» человека среди ночи. Но ничего, как говорится, еще не вечер, а точнее, не утро. А утром я ему задам...

Однако утром уже было не до взбучек. Утром мы, как всегда, проспали и, как всегда, опаздывали. Это у нас уже стало доброй семейной традицией — опаздывать на самолет. И вообще, куда бы мы с Фирой ни ехали, мы почему-то всегда если не опаздывали, то приезжали в самый притык к отходу поезда, или к вылету самолета, или к отплытию теплохода. Просто ужас какой-то!

Вот и сегодня мы мчались в аэропорт со скоростью, явно превышающей предельно допустимую на размеренных дорогах Франции. И Поль, который вызвался нас довезти до аэропорта, теперь сильно рисковал своими водительскими правами.

Франция — это не Россия. Здесь в случае чего взяткой не отделаешься.

Но нам, слава богу, повезло, и мы доехали до аэропорта Руасси — Шарль-де-Голь без особых приключений.

Помимо Поля, провожать нас поехали мама и Димка. Мама, как всегда, приготовила для Степки и тети Вики целый ворох подарков: одежду, конфеты, парфюмерию и обязательно круассаны. Степка очень любит настоящие французские круассаны, и мама никогда не забывает в день нашего вылета сбегать утром в ближайшую булочную и купить огромный пакет свежайших воздушных булочек.

Вот и теперь к нашим с Фирой баулам и чемоданам прибавилась еще одна увесистая сумка с мамиными гостинцами. Мама без этого не может. Она всегда всем что-нибудь дарит. Мне даже кажется, что это у нее хобби такое. Она просто обожает делать людям подарки.

Димка тоже сунул мне в руки маленький пластиковый пакетик и сказал, что не успел мне отдать его вчера. В ближайшие две-три недели он планировал закончить во Франции все свои дела и вернуться на постоянное место жительства домой в Москву. И то правильно. Хватит ему уже мотаться по всяким там Африкам и Франциям. Пора уже и домой возвращаться.

Короче, расставались мы с ним ненадолго, и поэтому прощание наше было коротким.

Пройдя паспортный контроль и, поблуждав немного по магазинчикам Дьюти фри, мы с Фирой решили зайти в кафе и выпить по чашке кофе и съесть на прощание по куску знаменитого французского пирога с клубникой и взбитыми сливками.

Это у нас уже такая традиция появилась — перед вылетом на родину обязательно заходить в кафе и съедать по куску пирога, тем более, что позавтракать дома в день отлета нам все равно никогда не удавалось. Не успевали.

Я усадила старика в угол за небольшой круглый столик, а сама подошла к витрине с пирожными. Фира, так же, как и я, просто обожает французские пирожные и, несмотря на свое субтильное сложение, может съесть аж три штуки подряд, то есть в один присест.

Три пирожных перед вылетом я ему, разумеется, никогда не покупаю. Три пирожных в его возрасте — это и на земле может быть чревато не самыми хорошими последствиями, а уж в воздухе тем более. Однако одно пирожное на прощание — это всегда пожалуйста.

Я стояла перед витриной и мучилась проблемой выбора, не зная, какому из десяти пирожных отдать предпочтение. Все пирожные были такие красивые и соблазнительные, что у меня просто глаза разбежались, и я даже хотела позвать Фиру и посоветоваться.

Но тут мой взгляд неожиданно упал на парочку, сидевшую за соседним столиком, отгороженным от общего зала невысокой декоративной решеткой.

Таких решеток-перегородок в кафе было несколько, и никакой функциональной нагрузки они, в сущности, не несли. Ну разве что создавали некую иллюзию уединенности, но только иллюзию, потому что сквозь них все равно все было видно и слышно.

Но я ни за кем не собиралась подглядывать. Зачем мне это? Просто эта парочка почему-то привлекла мое внимание. Впрочем, понятно, почему.

Это были Ленка и Эдька.

«Выходит, что Эдька летит в Москву нашим же рейсом, — подумала я, — а Ленка его провожает».

Впрочем, если бы Ленка его провожала, она не смогла бы попасть сюда, в это кафе.

Сюда пропускают только тех, у кого на руках имеются посадочные талоны. А у Ленки такого талона быть не могло.

Или она с горя тоже решила слетать в родные пенаты? А что? Вполне возможно. Вот здорово! И я уже хотела было окликнуть свою подругу. Но тут произошло нечто такое, от чего у меня непроизвольно отвисла челюсть. Я, пожалуй, могла ожидать чего угодно, но только не этого.

Сквозь прозрачную решетку я увидела, что эти двое целуются. Ну в том, что они целовались, ничего особенного не было. В аэропорту все целуются. Но эти двое целовались не как брат и сестра, ничего похожего на братский поцелуй здесь не было. Они целовались как любовники.

Я перестала что-либо понимать.

Я стояла и так откровенно пялилась на эту парочку, что бармен, заметивший мой нездоровый интерес, усмехнулся и, покашляв для приличия, напомнил, что я, кажется, собиралась сделать заказ.

Но я не обратила на него никакого внимания.

«Вот тебе бабушка и Юрьев день!» — отчетливо произнесла я по-русски, и бармен, услышав иностранную речь, еще раз усмехнулся. Что, дескать, возьмешь с этих иностранцев? Это же не французы.

Услышали русскую речь и за перегородкой. Ленка тут же отпрянула от Эдьки, как укушенная, и резко обернулась. Мы встретились с ней глазами.

Сначала в ее глазах читалась растерянность, потом злость, а потом она неожиданно улыбнулась и, сказав что-то на ухо Эдьке, поманила меня к себе за перегородку.

Эдька испарился из кафе в мгновение ока.

— Привет, — как ни в чем не бывало сказала мне Ленка. — Кофе хочешь?

Я промолчала. Я пока еще пребывала в шоке и не знала, как реагировать на то, что я только что увидела.

— Я понимаю, ты удивлена, — еще шире улыбнулась Ленка. — Я и сама не планировала тебя здесь увидеть. Ты, вероятно, летишь домой, в Москву? А разве твой самолет сегодня?

Я кивнула.

— А я почему-то считала, что завтра... Впрочем, это уже не имеет значения. А мы на Карибы...

Я снова кивнула.

Ситуация, в которую я попала, была настолько неожиданной и нестандартной, что я просто не знала, что и сказать. Я смотрела на Ленку и молчала, и мое молчание уже стало ее раздражать.

— Ну да, Эдька мне никакой не брат, — сказала она. — Тем более что он вообще не Эдька, а Пит, то есть Петька. Только он не любит, чтобы его так называли. Ну что ты на меня так смотришь? У тебя что, никогда не было любовников?

Я хотела возразить, что не в любовниках дело, но Ленка меня перебила.

— Ой, только не надо! Не надо строить из себя Белоснежку. Видела я твоих гномов — один другого лучше. Тебе, значит, можно, а мне нельзя? Я, по-твоему, должна была похоронить свою молодость рядом с этим старым импотентом?

— Ну не такой уж он и импотент, — возразила я, — если у него была молодая и красивая любовница.

— Ой, только не надо — «молодая и красивая...» Ты думаешь, я не знаю, что ей от него было надо? Любовных утех? Вот только не смешите меня! Все, на что он был способен, я знаю. Ей надо было только одного — женить его на себе и прибрать к рукам все его состояние.

— Но он ведь некоторым образом был женат, — снова возразила я.

— А кого это когда-либо останавливало?

— Так ты что же обо всем знала?

— Ну знала. Ну и что? Я про многое знала и молчала. А что делать? Если хочешь иметь статус замужней женщины, всегда приходится на многое закрывать глаза. Но чтобы спать с горничной у меня под носом?! Это уж, извините, слишком! Этого я уже стерпеть не могла.

Вот это да! Значит, Ленка все знала про измены мужа. Знала и молчала. И делала вид, что у них образцово-показательная семья. А в это время образцово-показательный муж, не заботясь о репутации жены, гулял от нее налево и направо... Вот только не понятно, как же он мог это делать, будучи, по словам Ленки, импотентом? Что-то тут у нее не сходится. То она говорит, что он импотент, а то, что у него куча любовниц.

И тут я вспомнила, что, когда искала в Ленкином комоде лекарство от головной боли, я наткнулась на упаковку той самой виагры. Я еще тогда подумала, что раз у Ленки лежит виагра, значит, у ее мужа проблемы в половой сфере. Но зачем ей нужно было самой поить мужа стимуляторами, если он потом бегал от нее на сторону?

Или, накачивая мужа лекарствами, Ленка преследовала совсем другую цель?..

— Так, значит, это ты его поила виагрой? — догадалась я. — Я видела это лекарство у тебя в комоде.

У Ленки изменилось выражение лица. Оно стало злое и жесткое.

— А вот это уже не твое дело, красавица, — резко сказала она. — Лети в свою Москву и благодари бога, что осталась жива.

У меня вторично отпала челюсть.

— Что значит осталась жива? А что, могло быть иначе? Что ты хочешь этим сказать?

Но Ленка уже пожалела о том, что сказала. Она опустила глаза и скороговоркой произнесла:

— Ну ты же помнишь, что в моей машине отказали тормоза.

Но мне было ясно, что тут дело не в тормозах. Тут дело было в другом. И кажется, я начала догадываться, в чем.

— Ты имела в виду, что меня могли убить на охоте? — спросила я. — Значит, тот выстрел был подстроен?

Ленка ничего не ответила и беспокойно заерзала на стуле.

— Ну ладно, — сказала она, вставая, — мне пора идти. Счастливо тебе долететь.

Она встала из-за стола и стала надевать на себя коричневый кашемировый жакет. Однако на нервной почве руки у нее дрожали, и она никак не могла попасть руками в рукава.

— А стрелял наверняка этот твой... Эдька-Пит, — предположила я. — И хотел он убить не меня. Зачем ему, а вернее тебе, я? Вы хотели убить Пьера!

Я повысила голос, и Ленка, зашипев на меня, как змея, бросила жакет, который так и не смогла надеть, и снова села на стул.

— Чего тебе надо? — грубо спросила она. — Денег?

У меня в третий раз отвисла челюсть.

— Да, у меня есть любовник. Да, я не любила своего мужа. Ну и что? Это что, криминал?

— Нет, — ответила я, — это не криминал. Был не криминал до тех пор, пока ты не захотела его убить.

По Ленкиному лицу прошла судорога.

— Замолчи, — прошипела она, — или я тебя убью.

Я невольно отпрянула. Когда выяснилось, что Пьер умер не своей смертью, а его просто-напросто отравили, Ленкина угроза выглядела вполне реальной.

Но Ленка тут же взяла себя в руки.

— Успокойся, — сказала она. — Это просто у меня вырвалось. Ну посмотри на меня. Разве я похожа на убийцу?

Я дипломатично промолчала.

— И Пит тоже никого не убивал и убивать не собирался.

— А на охоте?

— А на охоте он стрелял в меня.

— То есть как это в тебя?

— Ну чтобы все, кто находился рядом, а главным образом ты, как будущий главный свидетель, могли потом подтвердить, что на меня действительно был совершен целый ряд покушений. А ведь на жертву всегда падает меньше подозрений. Ведь так?

Я посмотрела на Ленку, как на привидение, нет, не как на привидение, а как на демона или на что-то в этом роде.

— Так, может, и тормоза в твоей машине — тоже Эдькина работа? И горшок... и все остальное?.. А про лекарства ты вообще сама все придумала?..

Ленка промолчала. И я начала кое-что понимать.

— Значит, ты все знала и заранее спланировала это убийство. А из меня решила сделать главного свидетеля.

Ленка плюнула и достала сигареты.

— Ну что ты все заладила — убийство да убийство? Не было никакого убийства. Он сам умер. Не надо было виагру пить.

— А сам ли он ее пил или это ты ему незаметно ее подсовывала?

— Господи, ну как это незаметно?

— Да очень просто, в кофе, например, добавляла или в вино. А потом еще сказала Морису, чтобы он дал Пьеру сердечное, когда тому с перепоя плохо стало. А ты ведь врач и знала, что этого делать нельзя. От этого человек умереть может. Ведь знала?

Ленка ничего не ответила.

— А может, ты даже заранее напоила его и виагрой, и сердечными каплями одновременно, а потом для отмазки — ведь будет вскрытие! — заставила Мориса на глазах у всех дать Пьеру сердечное. А?

Ленка закурила очередную сигарету и, откинувшись на спинку стула, пожала плечами.

— Да, — спокойно произнесла она, — он принимал виагру. Ну и что? Тысячи мужчин, у которых проблемы с потенцией, ее принимают. Допустим, я об этом знала, допустим, я ему ее давала. Но кто это докажет? Он умер на глазах у нескольких десятков людей в постели своей любовницы. Никого не удивит, что немолодой мужчина принимал лекарство, чтобы иметь в любовницах молодую женщину. И в конце концов его никто не заставлял мне изменять. А ты, что же, хочешь, чтобы я в свои сорок лет осталась бы в случае чего ни с чем?

— В случае чего?

— А если бы он со мной развелся и женился на этой или на какой-нибудь другой молодой вертихвостке, а я бы осталась с носом?

— А он собирался разводиться?

— Ну собирался или не собирался, какая разница? В конце концов не могла же я рисковать. А если бы собрался? Нет, я за свою жизнь уже достаточно нахлебалась. И только теперь почувствовала вкус жизни, когда я уже не та безобразная уродина, какой была раньше, а привлекательная женщина. И я хочу оставаться такой очень долго. А знаешь, сколько стоит вся эта красота? Целое состояние. Красота требует средств, моя дорогая! И ты предлагаешь мне все отдать другой, а самой деликатно отойти в сторону? Что-то Пьер не был так деликатен, когда заключал со мной брачный контракт.

Я вспомнила про Ленкин брачный контракт и не могла с ней не согласиться. Да, действительно в этом вопросе Пьер показал себя не с лучшей стороны. Но все же это не повод для того, чтобы его убивать.

— Постой, — сказала я, — но ведь ты говорила, что в любом случае по завещанию Пьера ничего не получишь. Так зачем же тебе было его убивать?

Ленка посмотрела на меня с усмешкой.

— А его никто и не убивал. Это был его выбор.

— Ну в смысле зачем тебе нужна была его смерть, если ты все равно ничего не получишь?

И тут рядом с нашим столиком выросли два господина: один в черном драповом пальто, другой в куртке.

— Я отвечу на ваш вопрос, мадемуазель, — на ломаном русском языке произнес тот, который был в пальто.

Мы с Ленкой одновременно вскинули на него глаза.

— Мадам Лакур, — господин в пальто указал на Ленку, — действительно ничего не получила бы по завещанию после смерти мужа. Это так. Но она получит, — он запнулся и сам себя поправил, — могла бы получить очень большую страховку. Два миллиона евро.

Я сидела, разинув рот.

— Но в случае убийства страховка получена быть не может. Мы представляем страховую компанию «BGS» и проводим свое собственное расследование. Ваш разговор был записан на пленку, мадам. — Господин в пальто обратился к Ленке. — Прошу вас встать и следовать за нами. А если вы будете возражать, мы вынуждены будем пригласить полицию и надеть на вас наручники.

Ленка сидела белая, как полотно. Ее трясло. Я не знала, какого цвета было мое лицо, но трясло меня не меньше. Я видела, как мужчины помогли Ленке подняться, потом галантно помогли ей надеть красивый кашемировый жакет и, взяв ее с двух сторон под локотки, вывели из кафе.

Эдьку наверняка арестовали еще раньше.

Я долго еще сидела за столиком в кафе и тупо смотрела перед собой.

Как это глупо и ужасно все то, что произошло с Ленкой! Какая же она все-таки дура! Бедный Пьер!

Из состояния ступора меня вывел голос Фиры.

— Марьяночка, Марьяночка! — тряс он меня за плечо. — Что-то сказали по радио, и все сразу куда-то ушли. Может, это наш самолет объявили? Побежали скорей!

И мы побежали. Побежали, как всегда. Потому что всегда опаздывали.

Пока бежали всю дорогу до самого самолета, Фира, не затыкаясь, жаловался на судьбу, а точнее, на то, что ему так и не купили обещанный пирог с клубникой. Ну как ребенок, честное слово! И замолчал он только тогда, когда оказался на своем месте возле иллюминатора и, прильнув к стеклу, стал таращиться на взлетное поле. Теперь на ближайшие полчаса, до тех пор, пока самолет не поднимется выше облаков и за стеклом иллюминатора уже не на что будет смотреть, Фира будет при деле. А я, пока он занят, смогу немного расслабиться и посидеть спокойно.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

«Какая же все-таки Ленка дура, — в очередной раз подумала я. — Так боялась остаться без денег, без всех этих бутиков, салонов красоты, пластических хирургов, массажистов, косметологов и бог знает чего еще, что в результате окажется теперь не только без денег, но еще и за решеткой, если, конечно, не найдет умелого адвоката».

Господи, боже мой, какие же коварства могут подстерегать человека в браке. Просто страшно становится!

Я поежилась, как от озноба, и засунула руки в карманы пиджака. В одном из карманов я нащупала какой-то кулек.

«Что бы это могло быть?» — подумала я и вытащила кулек из кармана. Это оказался маленький пластиковый пакетик с золотыми веревочными ручками, который в аэропорту на прощание сунул мне в руки Димка. В пакетике я обнаружила красную бархатную коробочку.

— Что за черт? — удивилась я, вытаскивая коробочку на свет божий. — Это еще что такое?

Я открыла крышечку и обомлела. На красном бархате в небольшом углублении посередине лежало изящное колечко из белого золота с четырьмя небольшими бриллиантиками, расположенными в виде каре. Это сейчас очень модно и красиво.

— Ну и ну! — только и смогла вымолвить я.

Что же это такое? Выходит, что Димка вчера не шутил? С глупой улыбкой я уставилась на колечко и никак не могла оторвать от него глаз.

— Красиво! — донеслось до меня из соседнего кресла.

— Что?

Я взглянула на Фиру, но тот сразу же отвел глаза и поспешно уставился в иллюминатор.

— Я говорю, Париж сверху очень красивый, — сказал он.

На этот раз старик не соврал.