Крестные матери

Глава 1

Филомена со своей матерью стояли на платформе, наблюдая, как к станции подходит поезд. Мать крепко держала дочку за руку.

– Стой смирно, Филомена, иначе упадешь на пути и ничем хорошим это не кончится! – предупредила мама, резким движением поправив на голове дочери шляпку с плоскими полями.

Филомена пыталась стоять спокойно, но она никогда раньше не была на вокзале, тем более никогда не путешествовала на поезде, и сердце ее готово было выскочить из груди от восторга, как рыбы, которые радостно выпрыгивают из воды весной, когда папа поет им песни и забрасывает сети.

– Как долго мы будем ехать на поезде? – возбужденно спросила она.

– Много часов. Много долгих часов, – вот и все, что ответила мама.

Сегодня она разбудила Филомену так рано, как бывало только в Рождество, заставила нарядиться в самое лучшее платье, шляпку и туфли и пояснила свои действия одной-единственной фразой: «Мы едем навестить очень важного друга нашей семьи». И кроме прочего, к обычному завтраку, состоящему из хлеба и молока, мама добавила вареное яйцо и еще одно положила Филомене в карман пальто.

Филомена раздувалась от гордости, мечтая о том, чтобы ее увидели братья и сестры, но братья умчались из дома рано утром, чтобы помочь папе с лодкой. А сестры Филомены были слишком большими: в два раза ее старше, и все, что их волновало, – как бы найти себе парней и выскочить замуж. Самой Филомене в сентябре должно было исполниться восемь лет.

Поезд замедлил ход и наконец остановился у платформы, напоследок отрыгнув сажу и пар, будто сердитый дракон. Филомена зарылась лицом в мамины юбки, чтобы сажа не попала в глаза, а мать дернула ее за руку и напряженно произнесла:

– Идем. Мы поднимемся по ступенькам в вагон. Давай посчитаем их: раз, два, три… вверх! Вверх! Вверх!

Металлическая лесенка, по которой они поднимались, громко лязгала. Другие люди тоже внезапно устремились в вагон, но мама успела зайти в него одной из первых и занять места для себя и дочери, удивленно таращившей глаза.

Оттого, что вокруг было столько незнакомцев, у Филомены закружилась голова, но она заметила, что некоторые из них внимательно разглядывают ее мать. Наверное, потому, что мама надела темные очки. Мама тоже это почувствовала, но, гордо вздернув подбородок, отвернулась к окну.

– Поспи,figlia mia[2], – сказала она. – У нас впереди долгая дорога.

В другое время Филомена обязательно вырвалась бы из рук матери и начала бегать по вагону, с присущим ей энтузиазмом бесстрашно задавая попутчикам любые вопросы, которые могли прийти в голову. Но сегодня она уже слишком устала: плохо спала прошлой ночью. Кровать ее стояла в крошечной комнатке, которая когда-то была чуланом, прямо за стеной спальни родителей, и ей было слышно все, что у них происходит. В бо́льшую часть ночей родители были так измотаны, что сразу засыпали. Но иногда они издавали пугающие звуки, напоминавшие Филомене о ночных животных, которые шныряли под окнами, дрались между собой или делали детей – зачастую сложно было отличить одно от другого.

А иногда родители кричали друг на друга – именно этим они и занимались прошлой ночью. Филомена прижала подушку к ушам, но все равно слышала, что перепалка вышла жесткой. Родители непрерывно пререкались, пока наконец, словно буря, их спор не перешел в крещендо чистой ярости. Она не слышала слов, но отец орал, мама что-то вызывающе верещала, затем раздались глухие, ужасающие удары о стену, бедная мама закричала от боли, а затем наступила тишина.

Утром хмурый отец ушел на работу, не сказав ни слова. В такое время Филомене почти не верилось, что это тот же человек, который в лучшие дни брал ее на прогулку до городской площади, покупал мороженое, а на обратном пути всю дорогу распевал для нее песни. Она любила ходить с ним к морю, где небо было бескрайнее и синее, а вода, дополняя синеву неба оттенком лазури, плескалась на мягких песках пляжа, дремлющих под теплыми лучами солнца. На берегу, будто сошедшие со страниц какой-то сказки, жались друг к другу старинные каменные дома, а над ними возвышался большой средневековый замок, построенный, чтобы защищать город от пиратов. Замок окружали прекрасные сосны, пальмы и оливы, а летней порой морской бриз доносил из замковых садов ароматы роз и фиалок. Филомене всегда казалось, что однажды из ворот замка выйдет прекрасный принц и пригласит ее на танец.

Но сегодня Филомена не пошла с отцом на море. Ее мать вышла из ванной комнаты с синяком под глазом и выглядела так, будто потерпела поражение. Именно тогда она объявила Филомене, что они уезжают навестить каких-то друзей семьи. Филомена была рада сбежать от напряжения, поселившегося в доме настолько прочно, что, казалось, оно останется там, даже если все его обитатели исчезнут.

«А папа знает, что мы уехали?» – с любопытством спросила Филомена.

«Конечно, – кивнула мать. – Это была его идея. Идем, оденем тебя в твое лучшее платье. И не забудь шляпку! Поторопись и будь умницей».

Все знали, что она и так умница, даже несмотря на то, что отец запретил Филомене ходить в школу. Он даже не обратил внимания на протесты учителей, особенно одной из них, которая специально пришла к ним домой, чтобы сказать: «Филомена – это сияющая звездочка, которой вы будете гордиться!» Учительница заставила Филомену продемонстрировать, как она в уме может складывать длинные колонки трехзначных чисел, даже не делая расчетов на бумаге. «Эта способность удивительна для ребенка любого возраста, – пыталась объяснить учительница. – А для такой маленькой девочки абсолютно уникальна! Только представьте себе, на что будет способна ваша дочь, если вы оставите ее в школе!»

Это посещение учительницы спровоцировало один из споров между отцом и матерью, но для драки причина оказалась недостаточно весомой. В конце концов родители просто решили, что школа – это всего лишь попытка заставить отца тратить деньги на бесполезное обучение девочки. На этом обсуждение было закрыто.

Солнце почти закатилось, когда поезд, дернувшись и остановившись у станции, пробудил Филомену от дремы. Все люди, которые так торопились попасть на поезд, теперь точно так же, пихаясь и толкаясь, спешили с него сойти. Мать терпеливо дождалась, пока выход освободится, и они спустились по лесенке, снова вслух считая ступеньки.

– Мы в Неаполе, – громко произнесла мама, пытаясь перекричать городской шум. – В очень большом и красивом городе. Но мы не можем терять тут время. Нам нужно попасть на автобус. Идем!

В мешанине звуков Филомена услышала что-то знакомое.

– Здесь все говорят как папа, – заметила она.

Ей никогда не казалось странным, что папа разговаривает немного иначе, чем другие жители Санта-Маринеллы. Папа был с юга, и манеры, и речь у него были грубее, чем у элегантной мамы. У Филомены был превосходный слух и способности к подражанию, что порой приводило к неприятностям. Например, когда люди вроде мэра или священника считали, что она над ними издевается.

– Идем. – Мама настойчиво прокладывала им путь через сутолоку толпы, пока они не вышли на открытый автовокзал, где несколько автобусов уже прогревали моторы перед скорой поездкой.

Филомена едва отдышалась, когда наконец забралась в автобус и рухнула на сиденье между матерью и очень толстой дамой, которая уже почти дремала. Девочка зевнула и вскоре тоже погрузилась в сон.

Когда автобус остановился в пункте назначения, все пассажиры с облегчением выбрались на воздух. Многие из них восклицали «уф!», и в возгласах слышалось облегчение с оттенком завершенного дела. Мама нашла пустую скамью и велела Филомене сесть и перекусить яйцом, лежавшим в кармане. Когда Филомена подкрепилась, мать послала ее сходить в туалет, потому что остаток пути им придется идти пешком.

Здесь было намного жарче, чем дома, а над дорогами клубилась пыль. Мать, казалось, не знала усталости: она шла в ровном темпе рабочей лошади, все время сжимая ладонь дочери.

Они оказались в странном месте. Здесь не было моря, только широкие поля по обеим сторонам пыльной дороги, полные чудес, на которые Филомена восторженно показывала пальцем. Восхитительные вьющиеся лозы с листьями пыльно-зеленого оттенка – мама объяснила, что на них растет виноград, – а за ними поля с ровными рядами золотых колосьев. Затем они миновали зеленые пастбища со странными животными. Мама показывала на них и объясняла: это коровы, они дают нам молоко; это овцы, они дают нам сыр; это свиньи, из них делают колбасу, а вон там куры, они несут яйца.

Поначалу путешествие было похоже на посещение окружной ярмарки, где можно посмотреть на замечательные диковинки вроде клоунов и жонглеров. Но спустя некоторое время Филомена ощутила острую и внезапную тоску по морю. У нее даже сердце заболело от разлуки с соленым воздухом ее маленькой деревни.

На небо внезапно, будто в большой спешке, выкатилась луна, осветив им дорогу полосой света, а вокруг сгустились тени. Наконец они дошли до огромного деревенского дома, который, очевидно, специально построили так, чтобы он выглядел внушительно.

– Неподалеку отсюда родился твой папа, – сказала мама. – Не в этом доме, в меньшем, на ферме недалеко отсюда. Здесь не осталось ни его родителей, ни братьев. Но тем людям, к которым мы идем, принадлежат все близлежащие земли, и эти люди знают папу.

– Папа родился на ферме? – растерянно спросила Филомена.

Сколько она себя помнила, отец всегда занимался рыбалкой. Иногда он даже брал ее на свою лодку, заполненную сетями.

– Да, его родные были крестьянами, – подтвердила мама. – Но на ферме не хватало работы, так что он отправился на заработки на север и там познакомился с моим отцом, который научил его рыбалке. А потом папа встретил меня. Он трудился не покладая рук и многого достиг. Но сейчас повсюду настали тяжелые времена.

Филомена слышала рассказ о романтическом этапе жизни родителей, и он казался ей волшебной сказкой о том, как за более высокородной принцессой ухаживал благородный, но бедный юноша, который проделал долгий путь, чтобы ее найти. Но сейчас в голосе матери не было ни капли романтической сентиментальности. Голос был похож на голоса многих женщин, кто, как и она, вышли замуж и родили детей: в нем звучала бесконечная усталость. Филомена, ощутив внезапное сочувствие, крепко сжала мамину ладонь.

Они подошли к главному входу в дом, и мама дернула за веревку, соединенную с дверным колокольчиком. Дверь открыла юная служанка в шапочке и фартуке, как у девочек, работавших в пекарне в родной деревне Филомены. На вид девочка казалась не намного старше Филомены, но смотрела по-взрослому: настороженно и понимающе. Филомена была высокой для своего возраста, даже выше, чем худенькая служанка, так что, выпрямившись, она смело посмотрела на нее.

Девочка открыла дверь пошире и отступила в сторону, чтобы они смогли войти в маленькую темную прихожую, которая привела их в очень большую комнату, куда нужно было спуститься на несколько ступеней вниз. Пол в ней был вымощен терракотовой плиткой, а сама комната – меблирована весьма официально: большой диван и два мягких кресла, несколько небольших столиков с лампами и застекленный шкаф, полки которого украшали большие китайские блюда с изображением пастушек с коровами и козами. Портьеры на окнах защищали комнату от солнца, которое уже давно зашло.

Филомена думала, что матери в такой полутьме стоит снять темные очки, но мать так не поступила: возможно, она стеснялась подбитого глаза. Филомена, решив, что их пригласили на чай или что-то вроде этого, завороженно разглядывала рисунки на китайских чашках и блюдцах.

Затем в комнату с резким, агрессивным шелестом пышных юбок вошла синьора. Будучи невысокого роста, она старалась повыше задрать голову и свой орлиный нос в очевидной попытке напустить на себя величественный вид.

– Твоя дочь слишком тощая, – неожиданно грубо заявила синьора, чересчур грубо для такой важной особы, которой, несомненно, являлась.

Она говорила на том же диалекте, что и папа.

– Она здоровая и умная, – слабо возразила мама.

Синьора пожала плечами.

– Розамария! – крикнула она, потом, сдержанно кивнув, резко развернулась и быстрым шагом вышла из комнаты.

Вернулась служанка. Опускалась ночь, в комнате становилось все темнее, и служанка начала зажигать толстые длинные свечи, расставленные по комнате.

Мать Филомены перенесла все внимание на свою маленькую дочь и разговаривала с ней терпеливо, будто уговаривая сделать работу по дому. Но сейчас она говорила так тихо, что Филомене пришлось почти приложить ухо к ее губам, будто ей сообщали очень важный секрет.

– Когда твой папа уехал отсюда, его семья задолжала синьору, владельцу усадьбы, много денег. Синьор даже оплатил его путешествие на север. Папа очень много работал, чтобы отдать долг, мы все работали: и я, и твои братья и сестры. Но сейчас настали тяжелые времена, и мы сильно запоздали с выплатами. Теперь пришел твой черед помочь нам расплатиться с долгами. Будь послушной девочкой, Филомена, и делай все, что они тебе скажут. Не подведи папу, или нас всех ждет большая беда, – предостерегла она.

Когда мать говорила, а потом поцеловала Филомену, у нее на лице на короткий миг промелькнуло выражение нежности и губы дрогнули. Но когда Филомена обняла ее в ответ, мать неожиданно напряглась, затем выпрямилась и, выпустив дочь из объятий, вызывающе вздернула подбородок – жест, показывающий, что впереди ее ждет трудное и неприятное дело. В неверном свете свечей ее лицо, казалось, обратилось в камень. Филомена никогда раньше не видела мать такой и потеряла дар речи от безотчетной тревоги. И тут вперед выступила служанка.

– Я – Розамария, – спокойно произнесла она. – Пойдем со мной, Филомена.

И хотя разум Филомены еще не успел осознать, что не так, живот, похоже, уже все понимал. Внезапно девочку пронзила холодная, ужасающая боль; ей показалось, что она идет ко дну глубокого колодца и выбраться нет никакой возможности. Она все еще сжимала теплую, успокаивающую ладонь матери, но сейчас та решительно отпустила ее.

– Веди себя хорошо, – проговорила мать тем же холодным голосом, будто пытаясь убедить и себя, и Филомену, что все идет как надо.

Затем, резко расправив плечи, мама повернулась и вышла, пройдя между колоннами. Еще через мгновение хлопнула входная дверь.

– Мама! – крикнула Филомена. – Мама, куда ты уходишь?!

– Возможно, когда-нибудь она вернется. – В голосе Розамарии не было уверенности. – А сейчас ты должна идти за мной.

Мысли Филомены путались. Она была крайне измотана, а пальцы руки, которую все это время сжимала мама, из потных и горячих превратились в маленькие ледяные сосульки.

– Мама! – закричала она, подбегая к окну и раздвигая портьеры.

В лучах лунного света она увидела очертания маминой фигуры, как она торопится выйти из усадьбы по дорожке из главного входа, затем садится в телегу, запряженную лошадьми. Телега сразу тронулась с места и, набирая скорость, подняла за собой тучу пыли. Затем она резко завернула за угол и скрылась из виду.

– Мама! – снова пронзительно выкрикнула Филомена и побежала к двери.

Золотая дверная ручка была слишком большой для маленьких ладоней, но каким-то образом ей удалось ее повернуть и отворить тяжелую деревянную дверь. Девочка сбежала вниз по каменным ступенькам, хватая ртом воздух.

– Мама! Подожди меня! Мама! – кричала она сквозь рыдания, а пыль щипала ее глаза и ослепляла вместе со слезами.

Грузный мужчина в рабочей одежде, вышедший из-за угла, одним ловким движением подхватил Филомену и зажал ее под мышкой. В его прикосновении не было ничего деликатного, он держал ее точно так же, как держат свинью, которая норовит сбежать.

–Basta![3] Ты хочешь, чтобы сюда приехала полиция и забрала тебя в приют? В этот очень плохой дом, куда отправляют непослушных детей и где тебя будут бить и днем и ночью. Ты хочешь туда? – пророкотал мужчина.

Он обладал недюжинной силой и в несколько шагов отнес Филомену за дом, к черному входу, меньшей, простой двери, которая вела прямо на кухню.

Полная женщина в замасленном фартуке с тесаком для мяса в руках работала за широким деревянным столом. Она нареза́ла что-то большое, темное, окровавленное.

– Вот новая девчонка, – сказал здоровяк, скинув Филомену на голый каменный пол, будто мешок с мукой.

Женщина с кислым видом подняла глаза.

– По крайней мере, она будет повыше, чем Розамария, когда ту сюда привезли. Но они всегда такие тощие! Худенькие девчушки слишком часто болеют, – пожаловалась толстуха.

– Тогда корми ее получше, – хохотнул мужчина и вышел через черный ход.

Женщина вытерла руки о промасленный фартук и, не глядя на Филомену, протянула ей булочку.

– Ешь давай! – приказала она.

Филомена поднесла черствую булочку ко рту. Она жевала и жевала, потому что, несмотря на потрясение, была очень голодна. В глазах у нее все еще стояли соленые слезы, и они каким-то образом нашли путь к ней в рот, подсаливая хлеб. Она с трудом проглотила последний кусок.

– Закончила? Спать можешь там, – женщина кивнула в сторону алькова в дальнем углу кухни.

Сама она была очень занята, выкладывая мясо в миску с маринадом.

Филомена проследила за ее взглядом, затем прошла к крохотному алькову. Там оказался слежавшийся матрац из соломы и драное покрывало. Ни подушки, ни лампы, ни свечи…

Кухарка отнесла чашу с маринующимся мясом в кладовку через дверь, которая открывалась в обе стороны. Вновь появившись в проеме двери, она уже снимала фартук.

– Когда-нибудь, если будешь хорошо работать, ты сможешь спать наверху с остальными слугами, – сказала она кратко. – А теперь тебе лучше побыстрее ложиться. Работать начинаем в четыре утра. – Взяв масляную лампу, освещавшую кухню, кухарка вышла, унося с собой последние лучи света.

Филомена, оставшись в кромешной тьме, легла на матрац. В комнате без окон ночь казалась настолько всеобъемлющей, что девочка натянула на голову одеяло, только чтобы не видеть, насколько бесконечна тьма. Мысли все еще кружились в голове, но усталость взяла верх, и Филомена заснула.

Посреди ночи она неожиданно проснулась и сперва не могла вспомнить, где находится. Казалось, что в пустоте, брошенная всем миром.

– Я умерла? – прошептала она.

«Может, папа и мама тоже умерли? Может, мама погибла при крушении поезда, вот почему она не может за мной вернуться? Может, огромная волна пришла с моря и накрыла папины лодки, убила и его, и братьев. – Филомена тихо лежала, обдумывая эти мысли. – Значит, если я умерла, за мной придет Дева Мария и заберет на небеса, где всегда сияет солнце».

Она закрыла глаза и стала ждать, когда же нежная Мадонна придет и возьмет ее за руку, как мать, которая никогда не отпустит столь горячо любящее ее дитя. Филомена ждала и ждала, и ее правая рука была невыносимо пуста, поэтому она сжала ее левой ладонью так сильно, как только могла, будто хотела удержать себя и не рассыпаться в этой тьме на миллион кусочков.

Поначалу вокруг стояла тишина. Затем девочка услышала скребущие звуки с другой стороны стены, и ее охватил страх при мысли, кто это может быть. Крыса? Змея? Волк за стеной снаружи? Злой бродяга?

Возможно, это звучал хор святых и ангелов, которые шепчутся о ней. Что, если святые спрашивают Филомену, за какие грехи, совершенные ею, родители вышвырнули ее из дома? Наверняка именно об этом спросил бы священник.

Так что Филомена начала вспоминать каждый свой проступок, и мелкий, и крупный. Она усиленно взывала к своей совести, но в итоге осталась еще более озадаченной. Она не нашла ничего, за что мама и папа могли бы ее бросить. Она решила, что, когда Святая Дева придет за ней, она просто попросит прощения за все, что совершила, и будет надеяться на ее защиту в обмен на верную любовь раскаявшегося дитя.

Потом Филомена услышала странный, пугающий плач, воющие рыдания. Она не сразу поняла, что издает эти жалобные звуки сама. Нет, так не пойдет. Мадонна не придет за ней, если она будет плохо себя вести. Филомена быстро подняла руки и плотно зажала рот ладонями, чтобы никто не услышал ее рыданий, чтобы они остались у нее внутри и канули в темные, чернеющие глубины ее собственного сердца.

Глава 2

Люси Мария чувствовала себя изрядно вымотанной, когда холодной мартовской ночью вышла из больницы Сент-Клэр. В отделении неотложной помощи сегодня было особенно тяжело: грипп, полиомиелит, рахит и коклюш у детей; туберкулез у бездомных; ушибы головы и переломанные конечности у мужчин, получивших травмы на работе или в драке; сифилис у проституток. Вот уж действительно – Адская Кухня!

Все, чего хотелось Люси, – вернуться в меблированные комнаты, где жили незамужние медсестры, и принять теплую ванну, пока еще есть горячая вода. В больнице она выпила только чашку чая, но слишком устала, чтобы есть. Она просто хотела принять ванну и лечь в постель. Завтра у нее выходной. Тогда она поест, вымоет свои рыжие волосы и ополоснет их хной.

Люси завернула за угол, и с Гудзона ударил порыв ледяного ветра. Девушку пробрал озноб. Она подняла воротник пальто и поплотнее его запахнула, но на воротнике отсутствовала пуговица, и Люси пришлось придерживать его рукой. Ей было всего двадцать лет, но, когда холод пробирает до костей, чувствуешь себя старухой.

– В Адской Кухне должно быть жарко, – пробормотала она. – Если только ад не сделан изо льда и ветра.

В лицо ударил очередной порыв ветра, и Люси прищурилась, не заметив, как у тротуара рядом с ней остановился старый черный автомобиль. Выскочившие из него двое мужчин схватили ее под локти, а тот, что повыше, прижал к боку девушки дуло пистолета. Из-за шерстяных шапок и высоко замотанных шарфов на их лицах были видны только глаза.

– Не стоит кричать, медсестричка, – спокойно произнес высокий с резким ирландским акцентом, который напомнил ей о Старом Свете, – тогда все будет в порядке.

От него пахло машинным маслом и несвежим пивом.

– Кто вы? Что вам от меня надо?! – резко спросила Люси.

Она с ранних лет научилась не показывать страх. Люди чувствуют его, и он придает им смелости.

Но они уже запихнули ее на заднее сиденье автомобиля и заблокировали дверцы. Мужчина, который был ниже ростом, сел за руль. Высокий забрался на заднее сиденье рядом с ней и наклонил Люси к полу, чтобы она не выглядывала в окно.

– Если вам нужны деньги, то вы не по адресу, – заявила она более уверенно, чем себя ощущала. – У меня всего пять центов, и это святая правда. Забирайте их и отпустите меня.

– Нам не нужны твои деньги, – буркнул он.

Это ее встревожило. По левой стороне от них была река – это все, что ей удалось мельком увидеть. Они направлялись в сторону Бронкса. Она читала слишком много статей в газетах и слышала уйму жутких историй о покойниках, найденных под мостами или на задворках этих районов, и никто, похоже, ничего не знал об этих трупах. Никто не беспокоился о них.

И если уж на то пошло, о ней тоже некому побеспокоиться. Персонал больницы уведомит полицейского, который приводит людей в неотложку, и кто-нибудь в полиции проверит записи о пропавших людях. На этом все и закончится. Никто из членов семьи не станет искать ее тело, чтобы достойно похоронить. Если эти люди выбросят ее в канаву или реку, кто-нибудь обязательно ее найдет, и она, скорее всего, будет похоронена на том жалком островке, где заключенных заставляют копать могилы для бедняков и безвестных мертвецов. Так что ей остается только молиться.

Она так живо представила себе эти сцены, что очень удивилась, когда машина достигла цели – обветшалого кирпичного здания в Гарлеме, на улице с темными громадами домов, в которых в этот час не виднелось ни одного огонька: лучше не видеть и не слышать, что происходит на этой мрачной улице.

Мужчина ниже ростом остался в машине, а тот, что с пистолетом, открыл дверцу и, вытащив Люси из автомобиля, подтолкнул ее к одному из домов.

Парадная дверь оказалась не заперта. Она вела на лестницу, где пахло плесенью. Мужчина потащил девушку по лестнице на самый верх, где была всего одна квартира, и стукнул в дверь один раз.

– Войдите, – откликнулся мужской голос.

Сопровождающий втолкнул Люси в комнату, а сам отступил назад и закрыл за собой дверь. Она не слышала звука шагов вниз по лестнице: значит, он остался сторожить на площадке.

В комнате находились кровать, умывальник и небольшая лампа, источающая слабый рассеянный свет. Люси прищурилась и различила на кровати женщину. Простыня, вся в пятнах, едва прикрывала ее огромный живот.

– Она не должна была забеременеть. Твоя забота – избавить ее от ребенка. – Мужской голос звучал из кресла, стоящего в темном углу комнаты.

И хотя мужчина обращался к Люси и наблюдал за ней, она не могла разглядеть его лица. Но зато видела силуэт – широкоплечий, коренастый, крепко сложенный.

– Вытащи его и убей, – спокойно продолжил он, будто говорил о мышах.

Люси тяжело сглотнула, но взяла себя в руки.

– Почему я? – спросила она. – Есть и другие, кто этим занимается.

– Прошу вас, мисс, – взмолилась девушка на кровати. – Я видела вас однажды в церковной больнице. Я знаю, что вы хорошая и что вы стараетесь помочь людям в беде.

Люси быстро оценила ситуацию. Кому-то из гангстеров эта девушка явно была нужна живой, иначе ее просто убили бы вместе с младенцем в утробе. Этим проявлением чувств можно было воспользоваться. Беременной девушке было самое большее пятнадцать лет, а волосы, прилипшие к потному лицу, были рыжие, как у Люси.

С потрясающей силой на Люси нахлынули воспоминания о том, как она сама была в том же возрасте в похожих обстоятельствах, когда еще жила в Ирландии. Симпатичный, но слабовольный парнишка сделал Люси ребенка, но затем исчез под давлением своей семьи. В результате отец и брат Люси затащили ее в фургон и отвезли в «дом для беспутных девиц», который больше был похож на тюрьму, а работал как прачечная из прошлого века. Во главе его стояли несколько очень странных монахинь. Первое, что они сделали с Люси, – это обрили ее наголо. «Чтобы вшей не было», – объяснили они. Затем она присоединилась к тридцати другим девушкам, которые в ожидании родов целыми днями стирали белье.

Люси не знала, что за дешевого доктора вызвали монашки в ту ночь, когда пришел «ее черед», но, когда все закончилось, ее новорожденный сын был уже мертв, а она сама едва выжила. Каким-то образом ей удалось выкарабкаться, хотя было уже все равно. А далее, много месяцев спустя, когда у нее наконец появилось желание жить, она ласковыми речами уговорила мужчину, который поставлял мыло для прачечной, помочь ей сбежать в Дублин.

Там она работала в госпитале, пока не заработала на билет до Америки. У нее не было ни личных вещей, ни багажа, а все, что она оставила на родине, – это сердце, которое было похоронено в небольшой могиле вместе с ее новорожденным сыном. Оно покоилось под деревьями, что выросли над ней, на импровизированном кладбище за домом для беспутных девиц.

– Ребенок не выходит, и я ничего не могу сделать. – Девушка на кровати начала всхлипывать, умоляя Люси о помощи взглядом затравленного животного.

Люси подошла к ней, чтобы оценить состояние, и сделала вывод, что помогала женщинам и в худшем положении – с более тяжелой беременностью, с ножевыми ранами, со смертельными заболеваниями. В католическом госпитале ее хорошо обучили; им требовалась любая подмога, которую она могла оказать, и сестры там были добрее и радостнее. Они охотно пользовались помощью Люси, угадав в ней большой потенциал в деле заботы о нуждающихся.

Экстренные ситуации придавали Люси энергии, и сейчас адреналин в ее крови пересилил усталость. Она повернулась и встретилась взглядом с человеком в углу, заговорив нейтральным, «врачебным» тоном с властным оттенком превосходства и резким ирландским акцентом, который в подобных ситуациях каким-то образом придавал дополнительный вес ее словам.

– Итак, об аборте говорить поздно, беременность зашла слишком далеко, – решительно заявила Люси. – Я могу лишь помочь ей родить. Но в любом случае подумайте, какой проблемой будет избавиться от трупа младенца.

– Да никаких проблем, – проворчал мужчина из своего темного угла. – Просто вытащи его, и все.

Люси попыталась убедить его еще раз.

– В северной части штата францисканские монахини содержат приют для брошенных детей. Я хорошо их знаю, так что, если они примут от меня ребенка, они не будут задавать вопросов, – уверенно произнесла она. – Нет преступления – нет проблемы. Это более простое решение, – добавила она многозначительно. – Если вы хотите, чтобы я помогла, – это мое условие. Иначе, как я и сказала, мать может умереть, и у вас на руках останутся два трупа. Три – если считать меня, – усмехнулась Люси и решительно вздернула подбородок, хотя вовсе не чувствовала себя так уверенно.

На самом деле у нее бешено стучало сердце, и она задержала дыхание, ожидая ответа. Она рисковала, предположив, что ему не особо хочется убивать эту девушку; тогда все, что нужно сделать Люси, – снять с их подруги клеймо позора и помеху в виде незаконнорожденного ребенка.

Глаза мужчины блеснули в темноте, когда он оценивающе взглянул на медсестру.

– Где находится приют? И сестры заберут ребенка без вопросов? – уточнил он, будто пытаясь заставить ее в этом поклясться.

– Совершенно верно, – не колеблясь ответила она и объяснила, где приют.

– Ни имен, ни сведений, откуда к тебе попал ребенок. Если ты когда-нибудь кому-нибудь об этом проговоришься, мы тебя убьем, – бесцветным голосом заметил мужчина.

– Понятно, – сухо ответила Люси. – А теперь ты можешь выйти из комнаты, чтобы я помогла этой бедной девочке? – Когда он не двинулся с места, она добавила: – Ну, тогда надеюсь, ты не из брезгливых. Тут сейчас будет немного грязно.

Мужчина поднялся и вышел из комнаты. Она слышала, как он что-то сказал второму громиле, что ждал за дверью. Затем их шаги послышались на лестнице.

– Трусы, – буркнула Люси.

Девушка на кровати корчилась от боли, но Люси видела, что от рождения ребенка ее удерживает лишь страх. Когда мужчина покинул комнату, все пошло как надо, своим чередом. Девушка закусила зубами свернутую салфетку.

– Не волнуйся, – Люси ласково дотронулась до ее плеча, но не удержалась и спросила: – Что же это за человек, который так легко может убить младенца? Он женат?

Она сразу же пожалела о своем вопросе. Девушка, похоже, решила, что скоро умрет, поэтому устроила что-то вроде исповеди, виноватым шепотом поведав о своих бедах: отец ребенка не женат, но очень влиятельный человек, гангстер-ростовщик, который вытрясает деньги из профсоюзов. Она не называла имени и только закусила губу с новым приступом боли, потом скосила глаза, чтобы смотреть на Люси, и продолжила тихо и с отчаянием рассказывать свою историю.

– Я знаю, что могу вам доверять. Вы ведь не убьете моего ребенка?

Люси задержала взгляд на умывальнике, чтобы не выдать охватившие ее чувства. После дневного дежурства она часто добровольно оставалась работать в ночные смены, только чтобы не гулять по улицам и не видеть юных мамочек, толкающих коляски с младенцами. А еще для того, чтобы, вернувшись домой, сразу заснуть и не видеть перед глазами небольшое кладбище, продуваемое всеми ветрами.

Девушка на кровати с тревогой ждала ответа.

– Нет, – твердо ответила Люси, начиная мыть руки. – Ребенок не умрет.

Глава 3

Эми Мария беспокоилась. Прошел целый год со времени ее замужества, а она все еще не забеременела. Ее муж Брунон не хотел это обсуждать, а их соседи в северной части штата Нью-Йорк – в основном немецкие и ирландские рабочие – говорили на языках, которые девочка Эми, приехавшая из Франции, не понимала. Ей было восемнадцать лет, и весь ее жизненный опыт сосредотачивался в принадлежавшей им с Бруноном маленькой таверне.

Раньше это заведение было собственностью дяди Эми. Он и ее папа когда-то работали во Франции на пивоварне, но дядя, приехав сюда первым, понял, что в Америке можно больше зарабатывать, продавая в таверне пиво и еду местным рабочим, и поэтому потом уговорил папу. Так что Эми с отцом покинули родной Бурк-ан-Брес, когда ей было всего четыре года, сразу после смерти матери.

Сначала дела у отца и дяди шли очень хорошо. Они жили на берегу реки Гудзон, в городе с красивыми, богато украшенными зданиями девятнадцатого века, которые построили угольные и стальные магнаты. Старая часть города, где располагалась таверна, выглядела как место из волшебной сказки, особенно зимними снежными вечерами. Эми любила библиотеку с восхитительными мозаичными окнами из цветного стекла от Тиффани; декоративные фасады огромных особняков выдающихся личностей, которые основали этот город; готические арки собора Святого Павла и светильники Прекрасной эпохи напротив старых издательств газет, редакторы которых первыми напечатали стихотворение «Однажды ночью перед Рождеством…». Таверна ее отца тоже была частью этой элегантной, величественной архитектуры.

Но сейчас город, по которому все еще блуждали отголоски страшных историй о индейцах и первых переселенцах, утратил былое величие; даже темные викторианские особняки, казалось, заселены потерянными призраками их исчезнувших обитателей.

Эми Марии удалось с помощью дяди выучить английский, но учеба в американской школе у нее не заладилась. Много лет спустя ее особенность назовут «дислексией», но в те ранние годы девочку просто окрестили тупицей. Кроме того, она была близорука, однако и это выяснилось только после того, как доктор школы решил провести обследование зрения у всех учеников. Но к тому времени уже было решено, что из-за плохих оценок Эми должна покинуть школу.

Ее дядя и отец были добры к ней, но не очень-то разговорчивы. Они просто дали девочке работу, и она начала помогать им в таверне. Когда дядя скоропостижно скончался от сердечного приступа, отец стал все больше полагаться в делах на Эми.

Бледную светловолосую девушку в очках поначалу едва замечали в таверне. Она будто мышка шмыгала по залу, спеша на помощь отцу. «Когда-нибудь, Эми, ты выйдешь замуж, – говорил тот, но не слишком уверенно, – и тогда у тебя все будет в порядке».

Но годы шли, а у Эми ничего не было в порядке, даже когда в поисках работы к ним пришел юноша по имени Брунон. Он был рослый, сильный, надежный, но из-за низкого происхождения соседи называли его дворняжкой: корни у него были отчасти польские, отчасти немецкие, отчасти ирландские. Он сам рассказал обо всем этом папе и еще объяснил, что год назад в Пенсильвании лишился всей семьи: они умерли от испанки. Выжил только Брунон. «Я и правда сильный», – заверил он отца, и тот был рад, что кто-то сможет выполнять тяжелую работу.

Но вскоре после семнадцатилетия Эми ее папа умер от менингита.

С того времени как Брунон появился в таверне, он обеспечил свое постоянное присутствие в ее жизни: молча и прилежно трудился, помогая Эми содержать таверну, пока девушка горевала по отцу; позаботился, чтобы счета были вовремя оплачены; чтобы она, как и прежде, могла обслуживать столики во время обедов и ужинов, будто ее папа все еще незримо присутствовал – натирал барную стойку и отгонял от дочери назойливых мужчин. Чтобы свести концы с концами, Брунон в утреннюю смену работал на фабрике, а вечером помогал Эми с баром. Когда он предложил ей выйти за него замуж, ей казалось самым естественным в мире сказать ему «да».

Ни у кого из них не было денег, чтобы устроить медовый месяц. Эми надела белое платье, Брунон – свой единственный хороший костюм с галстуком. Несколько работников с фабрики добросовестно привели жен и детей на венчание в церкви, где всю церемонию раздавались вопли младенцев. Затем гости поужинали за стойкой таверны, и Эми разрезала свадебный торт. Наконец гости, шатаясь, разошлись по домам, а молодые поднялись наверх, в небольшую квартиру над таверной, где Эми всегда жила с папой.

Готовясь к этому дню, она позволила себе купить новые простыни на кровать, ночную рубашку для себя, а для Брунона – купальный халат. Они легли в постель, а затем Брунон забрался на жену сверху и, задрав ей ночную рубашку, сделал с ней нечто такое, от чего она, глубоко шокированная, не могла издать ни звука. Грубое насилие, животные звуки, которые он издавал и которые на высшей точке слились в одном отчаянном яростном крике, – все это показалось Эми кошмаром. Который к тому же длился целую вечность, гораздо дольше, чем она считала возможным. Когда он закончил и резко вышел из нее, ей показалось, что она прокатилась по каменистому горному склону на ужасающей скорости; на следующий день Эми очнулась разбитой, изнасилованной, окровавленной.

Особенно ее расстроили пятна крови на новых простынях, и утром, когда Брунон собирался на работу, она торопливо начала их отстирывать, тихо всхлипывая. Брунон оставался внизу и дулся на нее за то, что ему пришлось самому готовить себе завтрак. Перед тем как уйти на работу, он поднялся наверх и возмущенно высказал ей, что жена не только должна готовить мужу завтрак, но и собирать ему с собой обед.

Когда он увидел ее заплаканное лицо, то сначала покраснел, а затем грубо заявил:

– Не будь ребенком. Этим занимаются все взрослые. Кровь просто означает, что ты – хорошая девочка.

Эми едва могла передвигать ноги, и ей было так больно ходить в туалет, что она терпела весь день. Выйдя замуж, Эми стала мечтать о ребенке. Ей нестерпимо хотелось, чтобы рядом был кто-то, кого она могла бы любить, а он любил бы ее в ответ. Но ночь за ночью она кусала губы и молила Бога помочь ей понять, для чего нужен этот ужасающий, звериный акт; она мечтала о том, чтобы умереть, лишь бы больше никогда этого не испытывать. Каждая последующая ночь была для нее такой же кошмарной, как и самая первая, после свадьбы.

Когда Эми решилась выйти на улицу, потому что необходимо было сходить за покупками, то не могла отделаться от чувства стыда. Несколько знакомых беззаботно пошутили о том, что она стала замужней леди, но что-то в ее затравленном, смущенном взгляде заставило их тоже смутиться.

Даже если папа и хотел при жизни выдать дочь за парня, который на него работает, Эми и не думала спросить отца о некоторых подробностях семейной жизни. У нее не получилось завести дружбу с другими женщинами из рабочих семей, живших неподалеку. Они держались друг друга, собирались тесными этническими группами на порогах своих домов или на крыльце. Им не нравилась девушка-блондинка, которая неожиданно расцвела и приобрела такие формы, которые с удовольствием обсуждали их мужья.

Она наблюдала за соседскими женщинами и размышляла, как же им удается это выносить. Иногда невольно ей удавалось подслушать их разговоры, когда они развешивали белье на заднем дворе. Они делились непонятными фразами насчет женской «повинности», а вечерами мужчины в таверне обменивались пошлыми шутками. И все они вели себя так, будто «это» было самым замечательным делом. Хотя ее не удивляло, что у нее самой были совершенно другие впечатления. В школе, например, она не могла справиться со множеством вещей, с которыми другие справлялись с легкостью. Но она все же не могла вообразить, как святая церковь могла одобрить подобное деяние.

Время шло, и дни были спокойными и мирными. В отличие от ночей.

– Ради бога, Эми, – говорил муж, когда заставал ее плачущей в ванной. – Тебе больно, потому что ты не можешь расслабиться. Чтобы получать удовольствие, необходимо расслабиться.

Как Эми и подозревала, это была ее вина: она опять делала что-то не так и снова оказалась неполноценной. Временами ее занимали странные фантазии: когда она брала нож, она думала о том, как втыкает его себе в грудь; когда она проходила мимо озера, задумывалась, много ли потребуется времени, чтобы утонуть; когда переходила железную дорогу, чувствовала желание броситься под поезд. Но самоубийство – смертный грех, и если подобные супружеские обязанности одобрены Богом, тогда в аду ей придется гораздо хуже.

Но Брунона постепенно начали раздражать шутки о том, что у него есть жена, которая не может забеременеть. Не сказать чтобы он легко мог поднять руку на женщину, и на людях он всегда вел себя прилично. Но когда они оставались наедине, он высмеивал все, что говорила или делала Эми. Поначалу его насмешки были с оттенком нежности, но постепенно они растеряли последние остатки тепла.

– Ты такая тупая, Эми, – мог сказать он, если из дрожащих рук у нее выпадал стакан, или что-то пригорало в духовке, или если она оплатила один счет дважды, потому что не понимала, как он ведет бухгалтерию в таверне. – Где твоя голова? – язвительно спрашивал он. Он постоянно отпускал шутки о ее мозгах, разуме, голове.

А она не знала, как поставить его на место, ведь ее всегда растили тихой и послушной. Брунон приходил уставший с фабрики, но при этом еще работал всю ночь в таверне, и на сон у него оставалось лишь пара часов после закрытия. Но ему часто хватало энергии на этот короткий, жестокий акт в постели.

А затем в один из дней Брунон пришел домой с широкой улыбкой на лице.

– Мы переезжаем в Нью-Йорк, – объявил он за ужином.

– Но мы уже в Нью-Йорке, – машинально ответила Эми, имея в виду штат.

– Ох, Эми, – фыркнул он, – какая же ты глупая! Я имел в виду город на Манхэттене.

– Почему мы должны уехать? – непонимающе спросила она, вся красная от стыда. – Мы же работаем здесь, в папиной таверне.

Брунон ненадолго замолк, отхлебывая пиво.

– Я ее продал, – наконец заявил он торжественно. – И взамен получил очень хорошие деньги. Но что еще лучше, я встретил человека, который хочет, чтобы мы с ним стали партнерами в Нью-Йорке. Мы с тобой будем гораздо богаче, чем в этом прогнившем городишке, и мне больше никогда не придется работать на фабрике. Я смогу помогать тебе днем, чтобы и тебе не пришлось больше так тяжело работать. Видишь, как здорово?

Эми не знала, что подумать или ответить. Ей стало на мгновение больно оттого, что он продал таверну, даже не спросив ее мнения. Отец так долго и с любовью натирал барную стойку из красного дерева, что ей казалось, будто его дух все еще живет в ней. Если она уедет отсюда, она больше не будет знать, кто она такая и кем может стать. Но в ней теплилась надежда, что если Брунону будет больше нравиться его новая работа, то, возможно, она сама тоже начнет ему больше нравиться.

Через неделю они собрали пожитки и сели на поезд до Нью-Йорка. Про себя Эми горячо молила Бога о просветлении: «Пожалуйста, пусть я не буду такой дурой всю свою жизнь. Помоги мне понять, что со мной происходит. Я ничего не понимаю, кроме того, что хочу умереть».

Когда она вошла в вагон поезда, ей показалось, что весь ее мир рушится. Но спустя совсем немного времени в месте под названием Гринвич-Виллидж она обнаружила, что Господь наконец ответил на ее молитвы.

Глава 4

Одним ясным весенним утром Петрина Мария сидела в своей комнате общежития колледжа Барнард, готовясь к последнему экзамену перед выпуском 1931 года. Затем ее неожиданно позвали к телефону.

– Сказали, что срочно, – пояснила девушка за стойкой.

Петрина с волнением подняла трубку. Звонила Стелла, кухарка из их дома на Гринвич-Виллидж. Петрина платила ей, чтобы та сообщала, если самый младший член их семьи, пятилетний малыш Марио, вдруг попадет в беду.

– Он сбежал с несколькими старшими мальчишками, – прошептала кухарка. – Я пошла на школьный двор, чтобы забрать его, и одна девочка сказала, что видела, как он ушел с ними.

– Ты можешь предположить куда? – обеспокоенно спросила Петрина.

– Девочка сказала, что они говорили что-то об аттракционе «Циклон», – ответила Стелла.

Петрина застонала.

– Где Джонни и Фрэнки? – быстро спросила она.

– Я не знаю, где ваши братья, мисс. Родителей тоже нет дома.

– Я найду Марио, – торопливо сказала Петрина. – Только пока никому не говори.

– Если он не вернется домой к ужину, мне придется сказать вашим родителям! – предупредила кухарка.

Но никто никогда не обратится в полицию; эта семья всегда решала свои проблемы самостоятельно.

Петрина положила трубку и молча отругала себя за столь поспешное обещание – найти и выручить Марио. Поехать из колледжа Барнард до Кони-Айленда? Прогулка обещала быть долгой и утомительной. Петрина не волновалась об экзамене, отлично зная, что сдаст его без проблем. История искусств была ее любимым предметом, основным в ее специализации. Дополнительный предмет, итальянскую литературу, она уже сдала. Пропустив класс в старшей школе, Петрина поступила в колледж на год раньше и училась с отличием. Учеба всегда давалась ей легко, а вот жизнь была гораздо труднее.

Она не хотела, чтобы Марио наказали: родители могли быть очень суровыми. Петрина обдумала самый быстрый способ попасть в Бруклин. Ей придется ехать на метро с пересадками, а метро она ненавидела, под землей ощущая себя в ловушке, будто ее похоронили заживо. Но когда она представила себе Марио, который гуляет по окрестностям с бандой малолетних преступников, ее передернуло. Один из ее братьев – Джонни, паренек с золотым сердцем, – много лет назад вляпался в неприятности на игровой площадке и в результате попал в исправительную школу, которая едва его не убила. Петрина не позволит, чтобы то же самое случилось с Марио. Ему же всего пять лет! Она закрыла учебники и вышла из комнаты.

Когда Петрина добралась до Кони-Айленда, она сразу направилась к русским горкам «Циклон». Невозможно было их не заметить. Русские горки возвышались над остальными аттракционами и грохотали, будто гром. Сделаны они были из дерева, и их плавные линии несли в себе определенную красоту для любителей таких конструкций. Петрина чувствовала себя немного виноватой: всего несколько дней назад, когда она была дома на Пасху, Марио засыпал ее вопросами об этих горках. Она отделалась от него туманными обещаниями.

«Ты слишком мал для них, – сказала Петрина. – Подожди, пока не станешь постарше».

На самом же деле парки с аттракционами казались ей довольно глупыми. Там всегда ошивался всякий сброд и было очень шумно. Она не видела смысла ни в потреблении кучи ужасной еды – сахарной ваты, попкорна и арахиса в карамели, огромных вафель, сладкой липкой газировки, ни в том, чтобы потом забраться на деревянную штуковину, которая резко спускается с высоты восьмидесяти пяти футов только для того, чтобы попугать пассажиров. В жизни и так хватало внезапных подъемов и падений. Марио же такой маленький, он с легкостью выпадет из фургончика. Неужели они пускают таких малышей на подобные аттракционы?

Петрина услышала восторженные крики еще до того, как дошла до будки с билетами. Под оглушительный грохот и дребезжание фургончики устремлялись вниз по своему небезопасному пути. У нее перехватило горло, и она просто стояла, рассматривая людей в очереди на поездку и тех, кто размытой полосой проносился мимо. Она внимательно вгляделась в их лица, когда поездка закончилась и пассажиры неровной походкой спускались на землю. Но Марио среди них не было.

Она расхаживала взад и вперед. Куда еще мог пойти маленький мальчик? Развлечения тут были бесконечными… Она прошла мимо чертова колеса, гонок с препятствиями, мимо карусели, а в толпе на нее на каждом повороте натыкались чрезмерно восторженные дети. Затем она вернулась к «Циклону», начиная уже по-настоящему волноваться.

– Привет, Петрина, – раздался деловитый голос у нее за спиной.

Она резко развернулась. А вот и Марио – сидит на скамейке в гордом одиночестве в своей школьной форме – белая рубашечка, серые брюки, темно-синий пиджачок. Он был бледен, большие темные глаза круглые, как тарелки, а прекрасные мягкие волосы, такого же рыжевато-каштанового цвета, как и у нее, немного взъерошены. А все лицо перемазано шоколадом.

– Ради бога, Марио! – воскликнула Петрина. – Ты хоть представляешь себе, как мы из-за тебя волновались? Как ты вообще сюда добрался?

– Мальчишки из четвертого класса взяли меня с собой, потому что их брат водит грузовик, ну вот он и привез нас сюда. Они сказали, что я смогу вместе с ними покататься на «Циклоне», если отдам им свои карманные деньги. Но я оказался слишком маленького роста. Так что они оставили нас здесь.

– Кого это «нас»? – нахмурилась Петрина.

– Меня и моих друзей, – просто ответил он. – Я не знаю, куда они делись. Мне больше не хотелось идти с ними. Мы купили конфеты и замороженный заварной крем, а потом пошли на чертово колесо, и мне стало плохо. Меня стошнило вон в тех кустах, – гордо закончил он, махнув рукой куда-то в сторону.

– Повезло тебе, что я нашла тебя раньше, чем мама с папой поняли, где ты был! – воскликнула Петрина. – Ты оказался бы в большой беде.

– Но почему? – спросил Марио, и уголки его маленького рта печально опустились. – Я ничего плохого не сделал.

Петрина шумно вздохнула и села рядом.

– Ты знаешь, сколько пересадок на метро я совершила, чтобы сюда добраться, хотя я должна сидеть и учиться? Ты знаешь, как жарко в метро в это время?

Впервые Марио, казалось, встревожился.

– Я не могу ехать на метро, – сказал он. – Мне все еще нехорошо.

– Потому что ты съел слишком много сладостей, – укоризненно покачала головой Петрина.

Но Марио стал таким печальным при мысли о метро, что Петрине стало его жалко.

– Я позвоню домой и скажу родителям, что взяла тебя на прогулку, – сказала она. – Прогулка – это хорошая мысль. Тебе станет лучше.

Марио поднял на нее глаза и мягко произнес:

– Спасибо, сестренка.

Он потянулся к ней, и она подставила ему щеку для липкого поцелуя.

– Мелкий очаровательный паршивец. Идем, набережная в той стороне, а морской воздух пойдет тебе на пользу. А сейчас вдыхай неглубоко, вот так… – Петрина показала ему, как делать осторожные вдохи и выдохи – этому научил ее учитель танцев, – и Марио прилежно повторял за ней.

Когда лицо у него немного порозовело, они поднялись, и он вложил свою ладошку ей в руку. Она позвонила домой, потом нашла фонтанчик и дала ему попить воды. Они пошли вдоль набережной мимо песчаных пляжей. Это было единственное место в этой части города, которое ей нравилось. Ей казалось, что море обещает бесконечные возможности, в отличие от бесчувственных толп людей и городского шума.

– Мне уже лучше, – спустя некоторое время сказал Марио.

Должно быть, было уже около двух часов пополудни.

– Хорошо, – кивнула Петрина и добавила: – Давай пойдем домой этой дорогой.

Они шли по Пятнадцатой улице, когда Марио неожиданно заявил:

– Мне нужно в туалет.

– Ради бога, Марио, – раздраженно произнесла она.

Почему он не мог сказать об этом, когда они были ближе к аттракционам? Общественные туалеты остались далеко позади, но, даже если бы они и вернулись, Петрина ни за что не позволила бы ему одному пойти в мужскую уборную. Женские уборные она тоже не любила: там всегда было грязно. Петрина, с деликатным телосложением и повышенной восприимчивостью, ничего не могла поделать со своей природной чувствительностью. Братья называли ееla principessa sul pisello[4] – девушкой, которая могла почувствовать даже горошинку под матрацем.

Петрина огляделась по сторонам. Она заметила неподалеку рыбный ресторан с окнами с затейливой резьбой и большой вывеской «Nuova Villa Tammaro». Она никогда не была в нем. Ресторан выглядел как серьезное заведение без еды навынос, где, скорее всего, хорошие туалеты, но вряд ли туда можно брать с собой детей.

Однако время сервировки обедов уже должно было закончиться. Возможно, они милостиво позволят воспитанному малышу воспользоваться уборной, пока она выпьет чашечку кофе. Она вытерла ему лицо салфеткой.

Петрина толкнула дверь и заглянула в шикарную обеденную залу. Действительно, почти все столики были пусты, за исключением одного, где сидел толстяк в строгом костюме со своими спутниками, также одетыми официально. Они играли в карты с напряженным азартным сосредоточением на лицах и выглядели в высшей степени сытыми и довольными. Один из них поднялся из-за стола и отправился в мужскую уборную. Он был худой, одет наиболее элегантно из всех, но с отмеченным оспинами лицом, и что-то странное было у него с одним глазом.

Женщина в длинном белом фартуке вышла из кухонной двери в задней части ресторана и, сразу обнаружив Петрину и Марио, поспешила к ним, чтобы выставить их вон.

– Ради своего же блага убирайтесь отсюда, – тихо и предостерегающе прошептала она, плотно закрыв за ними дверь.

Петрина понимала, что, если помешать мужчинам, которые с такой сосредоточенностью играют в карты, их это действительно может разозлить. Так что она остановилась у обочины, размышляя, не поискать ли ей пустую бутылку, чтобы Марио туда пописал, или просто сказать ему сделать свои дела возле вон той стены в тенистой аллее.

– Пошли, – сказала Петрина, с беспокойством глядя, как к противоположной стороне дороги подъехала машина.

Из нее вышли еще мужчины в костюмах и целенаправленно устремились к ресторану.

Петрина и Марио вернулись на аллею. Но пока ее мысли были все еще заняты поиском укромного места, где Марио мог бы сделать свои дела, сонный послеполуденный гул нарушил внезапный, шокирующий звук, исходивший из ресторана, – тра-та-та-та-та!

Петрина схватила Марио в охапку и повалилась с ним на землю возле стены. Она подмяла Марио под себя и низко опустила голову. Они услышали чей-то крик, а потом дверь ресторана с грохотом распахнулась.

Петрина, осторожно приподняв голову, быстро глянула в ту сторону. Трудно было сказать, сколько людей выбежало из ресторана, но ее поразило, как все они глубоко надвинули шляпы, чтобы скрыть лица. Они быстро сели в ожидающую их машину, и та рванула с места.

Все еще крепко прижимая к себе Марио, Петрина молилась, чтобы из ресторана больше не выскочили вооруженные люди. Она подождала еще немного. Из гаража неподалеку выехала другая машина, больше похожая на танк, и медленно подъехала к обочине рядом с рестораном. Петрина задержала дыхание, но водитель просто ждал в машине. Позже она прочтет в газетах, что машина была сделана из бронированной стали и стекол толщиной в дюйм, но владельцу автомобиля это не помогло. В Джо Босса Массерию выпустили пять пуль, пока его водитель отошел, чтобы подогнать автомобиль к ресторану.

Раздался вой полицейских сирен, побудив Петрину к действию. Спешно поднявшись, она потянула Марио за руку:

– Идем скорее! Нам немедленно нужно убираться отсюда!

Марио понял ее тон лучше, чем всю ситуацию, и подчинился без малейшего возражения, но его маленькие ножки с трудом поспевали за ее большими шагами. Петрина так испугалась, что просто подхватила его на руки и зажала под мышкой.

Только возле метро она заметила, что он намочил штаны.

– Ох, Марио, бедный малыш! – воскликнула она и повязала ему на пояс свой свитер. – Пойдем, нам нужно вернуть тебя домой – быстрее, быстрее!

Когда они наконец добрались до их красивого дома на тихой зеленой улочке в Гринвич-Виллидж, он показался им самым безопасным местом на земле. Петрина тихо провела Марио через черный ход. Они прошли через кухню, где кухарка Стелла молча погрозила им кулаком, но при этом на лице у нее отразилось неописуемое облегчение. Петрина, прижав палец к губам, так же незаметно провела Марио наверх, затем вымыла его, переодела в свежую одежду, причесала волосы и строго сказала:

– Мы с тобой должны сказать остальным неправду о сегодняшнем дне, а это очень нехорошо. Но никто не должен знать, что мы были на Кони-Айленде, и не смей рассказывать друзьям о том, что мы видели! Мы скажем остальным, что я после обеда взяла тебя на прогулку в парк. Я серьезно, Марио. Ты знаешь, что случается с теми, кто доносительствует?

Марио молча кивнул, все еще не до конца понимая, что случилось, но всецело проникся ее словами и выглядел очень серьезным.

– Сегодня вечером мне нужно будет вернуться в колледж, – более мягко произнесла Петрина. – Мне надо сдать экзамены. Но я скоро снова буду дома. Хорошо, Марио?

– Хорошо, – доверчиво прошептал он.

На следующий день после возвращения в колледж, когда Петрина уже сдала экзамены, она увидела в продаже газеты с крупными заголовками:

Несколько недель спустя, крепко сжимая диплом в руках под аплодисменты толпы, Петрина всматривалась в собравшихся, надеясь, что родители изменили свое решение. Но она знала, что надежды напрасны. Никто из ее родных не присутствовал на вручении дипломов. Мать ясно дала понять, что это невозможно. Сказать по правде, Петрина и сама-то едва получила разрешение находиться здесь, несмотря на то что окончила колледж с отличием и каждый семестр пребывала в списке лучших студентов.

Так что она присоединилась к строю прекрасных юных девушек в мантиях и шапочках, которых вскоре окружили гордые родители и родные. Петрина улыбалась, кивала, целовала подруг и прощалась с любимыми одногруппницами.

– Мама, ты же помнишь Петрину? – спросила пухленькая блондинка у своей пухлой матери-блондинки. – Петрина танцевала рядом со мной на концерте, посвященном греческим играм. Мы были в туниках, как у Айседоры Дункан. Ты сказала, что из нас всех она единственная и в самом деле похожа на богиню – с такими прекрасными длинными ногами!

Девушка подхватила Петрину под руку и потащила знакомиться со своей семьей банкиров и игроков в бридж. Поглядывая на часы, Петрина болтала и отбивалась от настойчивых расспросов, которые все задавали друг другу: на какие вечеринки она пойдет сегодня и где планирует провести лето. Мэн? Кейп-Код? Коннектикут? Хэмптонс?

Улыбнувшись, она пошла в раздевалку, чтобы скинуть мантию и шапочку, расправить платье и поправить прическу. Затем попыталась потихоньку выскользнуть из раздевалки, но ее остановила одна из девушек:

– Петрина, ты же еще не собираешься нас покинуть?

Петрина, пойманная на горячем, резко обернулась.

– Мне нужно найти Ричарда, – честно сказала она.

– Вау! Такой высокий, богатый, красивый! – одобрительно загалдели подружки.

Петрина быстрым шагом дошла до главных ворот, где ее парень – по совместительству тайный жених – ждал ее, прислонившись к ярко-голубой спортивной машине. У нее мелькнула мысль, что он будто сошел с журнальной рекламы: именно так должен выглядеть юный выпускник Принстона – в весеннем фланелевом костюме, с аккуратно подстриженными волосами песочного цвета и со спокойным, уверенным взглядом светло-карих глаз. Увидев Петрину, он галантно распахнул перед ней дверцу пассажирского места, а сам сел за руль.

По дороге в центр он предложил ей сигарету. Петрина осторожно курила, выставив сигарету между затяжками в открытое окно, чтобы пепел случайно не попал ей на платье или волосы.

– Я сообщил родителям, что ты не сможешь сегодня попасть на танцы в загородном клубе, – сказал Ричард. – Они сейчас в «Плазе». Ты уверена, что не желаешь заглянуть туда и пропустить стаканчик? Мне хотелось похвастаться тобой перед всеми их друзьями до того, как мы отправимся в Уэстчестер. – Он с нежностью провел рукой по ее волосам, любуясь переливами каштановых локонов в солнечном свете.

– Ты такой милый. – Петрина прижалась щекой к его ладони. – Как бы я хотела поехать с тобой! Но я обещала родным, что буду на приеме у их друзей. И я уже опаздываю.

– Я знаю, малышка. Ты и твои таинственные семейные торжества. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я подбросил тебя до самого центра?

Мысль о том, что Ричард увидит старомодную церемонию открытия ресторана, вогнала ее в ужас. Это не близкие друзья ее семьи, скорее бизнес-партнеры. Ей было бы слишком неловко. Так что Петрина, улыбнувшись самой неотразимой из своих улыбок, с искренней любовью к Ричарду за его добросердечие и неподдельный энтузиазм, мягко произнесла:

– Не сегодня, любимый.

– Послушай, малышка, ты уверена в том, что случится на следующей неделе? – На этот раз Ричард спрашивал серьезно.

Он взял ее за руку и поцеловал ладонь так нарочито медленно, что она вздрогнула от удовольствия.

Она кивнула.

– Ты уверена, что хочешь, чтобы все произошло именно так? – нежно настаивал он.

– Да, – в тон ему ответила девушка.

По ее мнению, сбежать из дома и тайно выйти замуж – вполне тихое и достойное мероприятие.

– Хорошо, – кивнул Ричард. – Я знаю в Уэстпорте одного пастора, который обвенчает нас безо всяких помех, а затем мы проведем медовый месяц в Вермонте. Когда мы вернемся к моим родителям в Рай, наша свадьба будет уже свершившимся фактом, и тогда они смогут закатывать любые вечеринки, какие только захотят. Но они не смогут сбежать от нашей свадьбы и тем более расстроить ее.

Крепко сжав ладонь невесты, он не выпускал ее руки из своей, хотя был за рулем. Они молча доехали до роскошного отеля «Плаза» с шикарным фонтаном перед входом.

– Я люблю тебя, Петрина, – прощаясь и целуя ее, произнес Ричард.

– Я тоже тебя люблю, Ричард, – откликнулась она, и они еще раз обнялись перед тем, как Петрина покинула машину.

– Ты опоздала, – сурово сдвинула брови мать, когда Петрина проскользнула в банкетный зал ресторана, украшенный серпантином и бумажными фонариками в честь открытия.

В углу весело играл оркестр, а сам зал был забит людьми.

– Здесь столько гостей, я уверена, что без меня они не скучали! – жалобно возразила Петрина.

– Ты не можешь быть в этом уверена. Люди довольно чувствительны, а такого рода обиды могут запомниться навсегда. Особенно сейчас. Настали опасные времена. Боссов убивают их собственные капо! А эти младотурки со своими дерзкими идеями! Попомни мои слова, кровавая бойня еще не закончена. Так что мы во что бы то ни стало должны избежать неуважения к любому из присутствующих, – строго отчитывала Тесса дочь.

Петрина уже заметила, что в этот вечер ее родители, которые всегда смотрелись достойно, оделись особенно тщательно: отец выглядел безупречно в шерстяном костюме отличного покроя, а мать в бледно-голубом атласном платье была похожа на королеву. Петрине очень хотелось, чтобы родители в таком виде показались бы сегодня на церемонии вручения дипломов. Возможно, они бы так и сделали, если бы не это «деловое» мероприятие. Но родители всегда вели себя странно, когда дело касалось достижений Петрины в учебе. Каждый раз, когда она получала награды за свои успехи, сначала они вроде бы гордились ею, но гордость быстро уступала место недоверчивости и обиде. Они относились к ее успеху как к еще одному позорному свидетельству непослушания своевольной дочери и поэтому никогда больше не упоминали о нем.

Петрина как раз задумалась над этим, пока возвращалась от чаши с пуншем к матери, чтобы отдать ей напиток. Представьте себе, что было бы, если бы мама знала, что они с Ричардом собираются сделать! Петрина улыбнулась про себя, с удовольствием вспомнив о своей тайне. Родители встретились с Ричардом всего один раз, на чашке чая в «Плазе». Ричарду показалось, что они просто замечательные, – он совершенно не заметил недоверчивого выражения в их глазах. Но Петрина знала своих родных лучше. Она больше никогда не звала его в гости и не говорила, что у них все серьезно. Ей придется сбежать с Ричардом на следующей неделе, как они и запланировали, пока родителям не пришла в голову блестящая идея найти ей другого мужа где-нибудь по соседству.

К ним присоединился ее отец, Джанни.

– Потанцуешь со мной, папа? – на одном дыхании выпалила Петрина и только потом заметила, что отца сопровождают еще двое мужчин.

Они подняли взгляд от сигар и улыбнулись.

– Мистер Костелло, мистер Лучано, это моя старшая дочь, – с достоинством произнес отец.

Петрина подавила удивленный вздох. Конечно, имя Лаки Лучано было ей знакомо – ему не исполнилось еще и сорока, но он уже успел стать и опасным гангстером, и любимцем нью-йоркского высшего общества. Худощавый, опрятно одетый, он обладал явным магнетизмом, несмотря на лицо с оспинами, шрам на подбородке и дефект одного глаза, который оставался полузакрытым. Петрина улыбнулась, мысленно сравнив его с дворовым котом, отмеченным боевыми шрамами.

Что-то в повороте его головы показалось ей знакомым, и она осознала, что он и был тем худощавым человеком, который играл в карты в ресторане на Кони-Айленде, – тот самый мужчина, который скрылся в туалете прямо перед тем, как Босс Массерия был убит неизвестным стрелком.

Сейчас Лаки Лучано ей улыбнулся, а она бросила на него испуганный взгляд: «Неужели он меня узнал?!» Но даже если и узнал, было непохоже, что его это волнует.

Другой мужчина, Фрэнк Костелло, был немного старше. И хотя Петрина не знала его лично, она слышала, как родители говорят о нем – они понижали голос, даже если думали, что дети их не слышат. Мистер Костелло был, как они его называли, «крупный делец». Будто царь Мидас, он обращал в золото все, к чему прикасался, – от контрабанды спиртного до игровых автоматов. И мистер Лучано, и мистер Костелло с гордостью носили дорогие костюмы и были известными постоянными клиентами магазина Уанамейкера.

До последнего времени они оба работали на того самого гангстера, Джо Босса Массерию. Но из-за того, что после его смерти они приняли на себя его дела, все считали, что именно они стоят за наглым расстрелом босса, тем самым развязав большую войну, лавину убийств, грозившую захлестнуть город.

Петрина никому не проронила ни слова о том, что видела на Кони-Айленде, но у нее в ушах все еще звучал грохот выстрелов.