Крестный путь патриарха. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского)

Священнический род Страгородских

Родным городом Сергия Страгородского был Арзамас. В 1860-х гг. это был небольшой заштатный городок на юго-востоке огромного многонаселенного и многоверного Нижегородского края. Его славное и теперь такое далекое прошлое города-крепости, по преданию заложенной царем Иваном Грозным, важного пункта на транзитном торговом пути, духовно-миссионерского центра по христианизации местного неправославного населения, центра чеканного и иконописного искусства, ярмарочных гуляний, постепенно забывалось. Немым свидетельством уходящего «золотого века» (1775–1850) Арзамаса оставались храмы и монастыри «поистине столичного масштаба», в изобилии строившиеся в XVIII – первой половине XIX в. Среди 10 тысяч населения, из которого более половины составляли женщины, насчитывалось дворян и чиновников – 212 человек, почетных граждан – 57, купцов – 796, мещан – 6618… Духовное их обслуживание и призрение осуществляли почти 300 лиц духовного сана, состоявших при 17 церквах и семи монастырях. Здесь повсюду чувствовалась старая кондовая Русь и жизнь текла по старозаветным дедовским традициям.

Арзамас. Нижне-Набережная улица и Воскресенский собор

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Если же спуститься с небес на землю, то окажется, что, как и большинство русских уездных городов, Арзамас утопал в грязи, не имел ни одного каменного тротуара, все настилы были деревянные, и почти не имел фонарей. Насчитывалось немногим более 30 небольших, местного масштаба, заводов и фабрик. Оживленная торговля, особенно в базарные и праздничные дни, шла в 80 лавках. Столько же было и питейных заведений, включая четыре трактира, харчевню, винные погреба.

А вокруг уездного центра… бесконечная череда сел и деревень, речек и болот, пустошей и клочков малопригодной пахотной земли. И одна, более или менее, пригодная дорога длиною в 100 километров до губернской столицы – Нижнего Новгорода.

С момента учреждения Нижегородской епархии в 1672 г. Арзамас и прилегающие к нему территории вошли в ее состав. В конце XVIII столетия границы епархии были введены в границы Нижегородской губернии, а потому епархиальный архиерей стал именоваться «Нижегородский и Арзамасский». На рубеже XIX–XX вв. епархия насчитывала более полутора миллионов человек православного населения, 1342 церкви, часовни и молитвенных домов, 28 (7 мужских и 21 женский) монастырей, 707 различного рода церковных библиотек, духовную семинарию, духовные училища (мужское и женское), а кроме того, 65 протоиереев, 1023 священника, 412 дьяконов, 1002 псаломщика.

Вместе с тем епархия являлась одной из самых неблагополучных в части материального обеспечения духовенства. Поскольку пахотной земли было немного, то крестьяне в годы «великих реформ» 1860-х гг. быстрее, чем где-либо, покидали землю и бросали земледельческий труд. Отхожие промыслы, розничная и оптовая торговля, рост посадов при городах, распространение ремесел и возникновение фабрик вели к запустению многих деревень и сел, а вместе с ними и церковных приходов. Церковные здания вроде бы и стояли, и службы там велись, а народу в них было мало, одни старики. Чтобы прокормить семьи, которые, как правило, у духовенства были большие, священникам приходилось наравне со своими прихожанами трудиться от зари до зари, добывая хлеб насущный. Один из священников – земляков будущего патриарха так описывал непростую жизненную ситуацию сельского духовенства в 1880-х гг.:

«…в селе К. священник едва ли получает и 300 рублей, а между тем имеет груду детей. В светлицах его сидят пять дочерей в ожидании женихов, но женихи не появляются и, конечно, потому что в приданое за поповнами могут получить одну только бедность.

Не лучше положение и другого священника соседнего с ним прихода. Он получает в год не более 250 рублей. У него полдюжины дочерей, из коих двух только посчастливилось ему выдать замуж: одну за причетника, другую – за полового»[1].

Страгородский Иоанн Дмитриевич, протоиерей Воскресенского собора Арзамаса

[Из открытых источников]

Страгородский Николай Иоаннович, священник Алексеевского женского монастыря

[Из открытых источников]

В исследуемые нами 1860-е гг. в Арзамасе священствовали два представителя из семейства Страгородских: отец и сын. Старший Страгородский – Иоанн Дмитриевич[2], можно сказать, старшее духовное лицо в уезде, благочинный, протоиерей, настоятель Воскресенского собора, где служил в течение четверти века[3]; и младший – Николай Иоаннович, священник в арзамасском Алексеевском женском монастыре. Конечно, материальное положение Страгородских было несравненно лучше, чем у подавляющего большинства уездного духовенства, ибо они принадлежали, если так можно выразиться, к уездной «духовной аристократии». Хотя и отметим, что, например, труд благочинного был совсем нелегок, требовал не только здоровья, времени, сил, но и обладания многими неординарными человеческими качествами, знаниями и авторитетом, чтобы установить отношения со множеством духовных и светских лиц, прихожанами; следить и обеспечивать церковную дисциплину везде и во всем.

Арзамас. Алексеевский женский монастырь

Художник А. А. Бажанов

[Из открытых источников]

По свидетельству одного из первых историков Арзамаса Н. М. Щеголькова, фамилия «Страгородский» – старинная, арзамасская. Уже в актах XVII в. встречаются лица духовного звания с этой фамилией. Сведения о представителях этого рода можно встретить в документах, относящихся к истории не только Нижегородского края, но и Владимирской, Санкт-Петербургской губерний.

Исторические сведения о городе Арзамасе, собранные Николаем Щегольковым

Титульный лист книги

Арзамас. 1911

[Из архива автора]

Принято считать, что одним из отдаленных представителей рода Страгородских был архимандрит Переславского Никитского монастыря Симеон Игнатьевич Страгородский (1725–1802), который в 1748 г. постригся в монахи с именем Сергий[4]. Впоследствии монах Сергий взял себе другое имя – Сильвестр из особой признательности к архиепископу Санкт-Петербургскому Сильвестру (Кулябке), опекавшему его в годы учебы и службы в Невской семинарии. В 1761 г. он был хиротонисан во епископа Переславского и Дмитровского и затем занимал Крутицкую и Можайскую кафедру. Правда, установить убедительную «линию родства» Сильвестра с арзамасскими Страгородскими пока никому не удается. Сильвестр был сыном царскосельского придворного священника и своей крестной матерью имел великую княжну, впоследствии императрицу Елизавету Петровну. Этот факт, видимо, сильно способствовал его церковной карьере. Звезда Сильвестра Страгородского закатилась вместе с началом гонений против его «старшего друга» – опального митрополита Ростовского Арсения (Мацеевича), единственного (!) из иерархов, кто посмел открыто выступать против политики секуляризации Екатерины II, подавая в Святейший синод один протест за другим и выступая против вмешательства светских лиц в духовные дела[5].

Сильвестр Страгородский светскими властями вкупе с духовными был заподозрен в сочувствии словам и делам Арсения Мацеевича. В 1771 г. его уволили от епархии и перевели настоятелем сначала в Новоиерусалимский монастырь, а затем в московский Спасо-Андроников монастырь, где он и скончался от паралича 19 октября 1802 г. на 77 году жизни. В завещании главным своим имуществом Сильвестр назвал состоявшую из 500 книг библиотеку, которую передавал митрополиту Московскому, полагая, что книги могут быть полезными для духовных училищ и монастыря.

Похоронили епископа Сильвестра при входе в монастырскую Знаменскую церковь, которая являлась нижним храмом трехэтажной церкви архангела Михаила. На стене над могилою была размещена эпитафия, написанная им самим:

Благодаря усилиям московских, нижегородских и арзамасских историков и краеведов за последние 30–35 лет многое удалось выяснить и даже проследить родовые линии в общем древе Страгородских, составить, пусть и неполную, с лакунами и спорными положениями, родословную патриарха Сергия Страгородского. Думается, что трудности на этом пути имеют объективную основу. Она заключается в том, что фамилия Страгородский не есть «родная по крови» для предков патриарха Сергия и его арзамасских родных. Их родовая фамилия – Журавлевы, а Страгородскими они стали лишь в 1822 г. Поэтому перед исследователями по мере углубления в генеалогические изыскания встает вопрос: а кого, собственно, искать? Журавлевых или Страгородских? Добавим к этому и тот факт, что предки Журавлевых-Страгородских могли иметь кроме «официальной» фамилии две, а то и три неофициальные – прозвища, по которым арзамасцы знали друг друга в обычной жизни вплоть до 1860–1870-х гг.

Согласно выявленным и опубликованным материалам, первым из известных нам Журавлевых в родословной цепочке Сергия Страгородского был Герасим Журавлев. О нем мало что известно: жил во второй половине XVIII столетия в одном из сел Нижегородской губернии; имел двух сыновей – Димитрия и Василия[6]. Оба впоследствии стали священниками и служили, соответственно, в Троицкой церкви с. Автодеево Ардатовского уезда[7] и храме в честь Рождества Христова в с. Кожино Арзамасского уезда[8].

Портрет Арсения (Мацеевича) в заточении

Первая половина XIX в.

[Из открытых источников]

Здание впоследствии неоднократно перестраивалось. В 1790 г. в нижней части храма, практически под землей, была устроена церковь Знамения Божией Матери. Сейчас в церковном здании располагаются экспозиционные помещения Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва.

Могила, эпитафия и надгробие епископа Сильвестра утрачены, впрочем, как и могилы других архимандритов монастыря, находившиеся здесь же.

Андроников монастырь. Церковь Архангела Михаила

1689–1739

[Из открытых источников]

Троицкая церковь в селе Автодеево Ардатовского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В семье Димитрия Герасимовича Журавлева было два сына: Иоанн (1807) и Василий (1818). Вскоре после рождения второго ребенка родители, по неизвестным для нас причинам, скончались. Малолетних детей на попечение и воспитание взяла родственница, носившая фамилию Страгородская. К сожалению, и о ней также ничего неизвестно. Когда в 1822 г. Иоанн Журавлев поступил на учебу в Нижегородскую духовную семинарию, то его записали под фамилией «Страгородский». С этого момента Журавлевы становятся Страгородскими, их потомки стали носить фамилию Страгородские.

Пелагея Васильевна Страгородская

[Из открытых источников]

В 1828 г., окончив обучение в семинарии с аттестатом по 2-му разряду, Иоанн Страгородский некоторое время исправлял должность письмоводителя в семинарском правлении (канцелярии). В том же году он женился на девице Пелагее. После чего 4 ноября 1828 г. епископом Афанасием (Протопоповым) был рукоположен в сан иерея с назначением настоятелем в с. Собакино[9]

1

Троицкая церковь в селе Собакино Арзамасского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В 1851 г. семья Страгородских переехала в Арзамас, поскольку отца Иоанна назначили в Арзамасскую Алексеевскую женскую общину. Разместились они в доме, пожертвованном одной из послушниц и располагавшемся в непосредственной близости к монастырю[11].

Исполняя свое священническое служение в Алексеевской общине, отец Иоанн обратился к епископу Нижегородскому и Арзамасскому Антонию (Павлинскому) с просьбой перевести его дочерей Еннафу и Марию, к тому времени уже принявших рясофор, из Николаевского женского монастыря к нему в общину. Просьба была удовлетворена, и таким образом семья Страгородских собралась вместе в Арзамасе, вокруг Алексеевской общины.

Семья Страгородских. В первом ряду (слева направо): бабушка Пелагея Васильевна, сестра Александра Архангельская, дед протоиерей Иоанн, тетка игуменья Евгения; во втором ряду: диакон Евгений Архангельский, отец протоиерей Николай, архимандрит Сергий

Арзамас. Начало XX в.

[Из открытых источников]

В семье Иоанна и Пелагеи за годы жизни в с. Собакино и Арзамасе родились 13 детей, девять из которых умерли в младенчестве[12]. Добавим, что в 1845 г. они приняли в семью подкидыша, назвав его Федором. Священническую линию продолжил родившийся 13 октября 1843 г. сын, которого при крещении в Троицкой церкви с. Собакино нарекли Николаем. Восприемниками у новорожденного стали родственник – иерей с. Кожина Василий Герасимович Журавлев и унтер-офицерская жена Мария Ивановна Александрова.

Отец Иоанн никогда не отказывался от послушаний, возложенных на него епархиальным начальством, добросовестно их выполняя[13]. В 1888 г. по случаю 60-летнего служения в священном сане жители г. Арзамаса преподнесли своему любимому пастырю памятный адрес. Из книги Н. Щеголькова мы узнаем о последних годах жизни протоиерея Иоанна:

«Служа в Воскресенском соборе, протоиерей Иоанн редко говорил проповеди, но всегда был ярким примером веры и благочестия для своих прихожан. Божественную литургию отец Иоанн всегда служил позднюю, приходя всегда за два часа до начала, и, совершая проскомидию, подолгу поминал множество записок за живых и умерших и, несмотря на свой преклонный возраст, никогда не тяготился продолжительностью богослужения. За богослужением он всегда наблюдал порядок и благоприличие, являя собой первый пример. Не менее отрадно было видеть его едущим в уезд, по должности благочинного, скромно и смиренно, шажком на одной лошади. Разговор его был всегда тихий, мирный, согретый любовью к ближнему. Он никогда не возвышал свой голос и не говорил начальническим тоном; людям, от чего-либо пострадавшим, всегда находил слово утешения. Многих, едва знакомых с ним, часто удивлял тем, что при встрече первый их приветствовал, несмотря на их невысокое положение. Некоторые арзамасцы мечтали ходатайствовать о возложении на него митры, но далее мечты и благопожеланий не пошли»[14].

Но все же годы брали свое, отец Иоанн, в силу необходимости, постепенно ходатайствовал об освобождении его от тех или других обязанностей. Так, сначала уволившись от обязанности благочинного уездных приходов, он еще долгое время состоял благочинным городских арзамасских церквей. Затем, по прошению, его освободили и от этой должности, но при этом он остался настоятелем Воскресенского собора «не по титулу только, а нес все труды, связанные с этим послушанием». В 1898 г. он подал прошение епископу Нижегородскому и Арзамасскому Владимиру (Никольскому) о «почислении за штат». Владыка, учитывая возраст батюшки, которому тогда уже исполнилось 92 года, благословил уйти старцу за штат. Была удовлетворена и еще одна из последних просьб Иоанна Страгородского – быть погребенным в родном для него Алексеевском женском монастыре, в котором он прослужил 16 лет. Его дочь – настоятельница обители игуменья Евгения обратилась к преосвященному Владимиру за разрешением. 1 ноября 1900 г. благочинный арзамасских монастырей, настоятель Высокогорской пустыни архимандрит Софроний (Смирнов) получил нижеследующую резолюцию на прошение матушки-настоятельницы:

«Нижегородская духовная консистория предписывает Вам объявить настоятельнице Арзамасского Алексеевскаго монастыря игумении Евгении, что по поводу ее ходатайства о разрешении похоронить по смерти ее родителя, заштатнаго протоиерея г. Арзамаса Иоанна Страгородского во вверенном ей монастыре, против алтаря холодного храма, последовала 25 сего октября резолюция Его преосвященства такая: “Разрешаю исполнить желание старца о. протоиерея Страгородского похоронить его в свое время в Арзамасском Алексеевском монастыре, если не встретится препятствий со стороны местного гражданского начальства”»[15].

31 мая 1901 г. удары колокола Воскресенского собора известили жителей Арзамаса о кончине старейшего пастыря Нижегородской епархии протоиерея Иоанна. Узнав об этом, епископ Нижегородский и Арзамасский Назарий (Кириллов) прислал игуменье Евгении телеграмму следующего содержания: «Разрешается похоронить при храме. Да упокоит Господь душу раба своего протоиерея Иоанна»[16].

Отныне за старшего в семье Страгородских остался Николай Иоаннович Страгородский. Как и все дети духовенства, уже в раннем возрасте, в семье, он получил начатки православного образования и воспитания. Затем были Арзамасское духовное училище, Нижегородская духовная семинария (1864).

В ноябре 1864 г. в Арзамасском Воскресенском соборе священник Николай Иорданский совершил таинство венчания 22-летнего Николая Страгородского с 17-летней Любовью Дмитриевной Раевской. В декабре того же года прибывший в Арзамас епископ Нижегородский и Арзамасский Нектарий (Надеждин) за божественной литургией в Воскресенском соборе рукоположил Николая в сан диакона с последующим назначением на вакансию причетника в Николаевский женский монастырь[17]. Спустя два года, в 1867 г., диакон Николай был рукоположен в сан иерея и переведен из Николаевского женского монастыря в Алексеевскую общину.

Игуменья Алексеевского монастыря Евгения (Страгородская)

Арзамас

Начало XX в.

[Из открытых источников]

В 1866 г. в семействе Николая Страгородского родился первый ребенок – дочь Александра[18], а в следующем сын Иоанн – будущий патриарх Московский и всея Руси Сергий. Восприемниками при крещении у младенца стали его дед – протоиерей Иоанн Дмитриевич Страгородский и родная сестра его матери – Варвара Раевская. Таинство крещения в Воскресенском соборе над младенцем совершил иерей Николай Иорданский. В начале лета 1868 г. в семье родился третий ребенок – девочка, нареченная при крещении Марией, но рано умершая. В сентябре этого же года Любовь Дмитриевна скончалась от чахотки. Похоронили матушку на Всехсвятском кладбище города Арзамаса, которое, к сожалению, до нашего времени не сохранилось.

Николай Иоаннович остался один с двумя малолетними детьми. Овдовев, он вел строгую и скромную жизнь, поделив все свое время между церковью и семьей. В монастыре его любили за истовое служение Богу и всегдашнюю готовность к духовному руководству и помощи. В своем доме он установил распорядок жизни в строгом соответствии с общецерковными и монастырскими уставами.

Арзамас. Николаевский (Никольский) женский монастырь

[Из открытых источников]

Помощь в воспитании детей оказывали родственники. Основную заботу о них взяла на себя бабушка будущего патриарха Пелагея Васильевна. Помогали ей в этом няня Анна Трофимовна и сторож Воскресенского собора Елизарыч, у которого малолетний Ваня порой пропадал целыми днями.

На территории общины Иван и Александра бывали чуть ли не ежедневно, бегали и играли с девочками из монастырского приюта, ходили в гости к насельницам, которые были ласковы к сиротам. Можно сказать, что детство брата и сестры прошло в ограде Алексеевского монастыря, где священствовал их отец – иерей Николай Страгородский.

Александра и Иван Страгородские

1880-е

[Из открытых источников]

Монастырь, расположенный в конце Прогонной улицы, был примечателен тремя каменными храмами: Вознесения Господня, Успенским и больничным во имя преподобного Иоанна Лествичника и великомученицы Варвары. Главной святыней общины была местночтимая икона Божией Матери «Утоли моя печали» и образ святителя Николая Чудотворца. При обители существовали странноприимный дом, две больницы и разные мастерские. Воспитанницы обители обучались Закону Божиему, чтению молитв и псалтырей. Кроме того, юных насельниц в обязательном порядке по два часа в день обучали различным рукоделиям: сначала вышивке по канве, затем более сложному шитью золотом и жемчугом. Сестры Алексеевской общины славились изготовлением плащаниц, облачений и различных церковно-богослужебных вещей, вышитых золотом и серебром. Заказы на них поступали даже из Греции и Святой земли. Одна из изготовленных сестрами плащаниц, а также хоругвь были пожертвованы общиной в новоосвященный храм Христа Спасителя в Москве (1883), за что матушка Евгения была награждена золотой медалью для ношения на груди на Александровской ленте[19].

Диакон Николай Страгородский с матерью Пелагеей Васильевной

и сыном Иваном

[Из открытых источников]

В свободное от служб и иных забот по храму время отец Николай усердно занимался воспитанием и образованием своих детей: учил молитвам, обучал грамоте, церковной службе и труду. В его доме была хорошая библиотека, в свободное время он переплетал старые книги, в чем ему всегда оказывал посильную помощь маленький Ваня. На церковные службы мальчик ходил к своему деду – протоиерею Иоанну в Воскресенский собор и там прислуживал ему в алтаре.

Дальнейшее образование Иван Страгородский, как было принято в семьях духовенства, получил в приходском училище. Эти училища предназначались для первоначального образования и «подготовления детей к служению православной церкви», а также для дальнейшего прохождения семинарского обучения. Содержались они на средства епархиального духовенства и находились в ведении епархиального архиерея. В них бесплатно принимались дети православных духовных лиц, а из других сословий с оплатой. Училища имели четыре класса, учебная программа приближалась к программе четырех классов гимназий.

В восьмилетнем возрасте, после успешных «испытаний», Ивана определили в подготовительный класс Арзамасского духовного училища[20]. А на следующий год, отменно справившись с приемными экзаменами, он поступил в первый класс. Учащиеся проживали в училищном общежитии и два раза в год имели каникулы, на которые они направлялись по «отпускным билетам». Первый свой «отпускной билет» Иван получил 1 февраля 1877 г. В нем говорилось: «Предъявитель сего ученик первого класса Арзамасского духовного училища, Иван Страгородский, Училищным начальством уволен в дом родителя своего священника Николая Страгородского, сроком от означенного числа впредь до 13 февраля 1877 г. с тем, чтобы он, Страгородский, явился к означенному сроку в Училище и предъявил от отца своего духовного свидетельство о бытии в первую седмицу Великого поста на исповеди и причащении Св. Христовых Тайн»[21]. После окончания первого класса в итоговой именной ведомости об учениках напротив фамилии Ивана значилась запись: «поведение – очень хорошее», а в графе об успехах – «хорошие». В списке для отметок «экзаменических баллов» оценки Ивана по предметам выглядели так: священная история – 4, русский язык – 5, латинский язык – 5, арифметика – 4, пение – 3, чистописание – 3.

В училище особое внимание уделялось духовному воспитанию: ученики аккуратно посещали утренние и вечерние богослужения; перед обедом, ужином и после них читали молитвы; соблюдали посты, исполняли христианские исповеди и причастия. Штат учителей и наставников духовного училища насчитывал (в разные годы) от 9 до 12 человек. В распоряжении учителей и учащихся были училищная и ученическая библиотеки, насчитывавшие более трех тысяч книг, атласов, стенных карт, периодических изданий и других необходимых учебных пособий.

Среди основных преподаваемых в духовном училище дисциплин следует назвать церковный устав с кратким изъяснением богослужения Православной церкви, катехизис, священная история, русский язык с церковнославянским, греческий и латинский языки, арифметика, география, чистописание и церковное пение. По воскресеньям и праздничным дням ученики под наблюдением воспитателя шли в церковь, где каждый вставал на отведенное ему место. Присутствовала в училище и система мер воспитательного воздействия. Лучшие ученики награждались книгами Священного Писания, некоторым даже выдавалась стипендия. Ну а для искоренения проступков учеников и их исправления применялись взыскания: внушение, строгое внушение, предупреждение об оставлении без казенного жалования, карцерное заключение; крайняя мера – увольнение из училища применялась только в том случае, когда виновный мог своими поступками оказывать дурное влияние на других учеников.

В 1880 г., в возрасте 13 лет, Иван Страгородский завершил учебу в училище, впереди его ждали приемные испытания и поступление в Нижегородскую духовную семинарию, которая на то время считалась одной из лучших в Центральной России.

Постижение богословских наук: Нижегородская духовная семинария, Санкт-Петербургская духовная академия

Переход из училища в семинарию привнес в жизнь Ивана Страгородского существенные изменения: новые обстановка, учебные предметы, преподаватели, товарищи. Нижний Новгород поражал, в сравнении с патриархальным Арзамасом, своими размерами и численностью населения, темпом жизни и количеством достопримечательностей.

Прекрасным было здание семинарии – довольно обширное и благоустроенное, украшенное по фасаду массивными колоннами. Располагалось оно на живописном месте, на широкой площади, прямо против ворот нижегородского Кремля, ведущих к кафедральному собору и губернаторскому дому. От семинарии открывался прекрасный вид на низменный берег Волги.

В семинарии преподавалась масса предметов, больше двадцати. Освоить их в одинаковой мере успешно было невозможно, а потому ученики негласно разделили их на главные и второстепенные, соответственно отдавая им больше или меньше усилий и времени. Учебные занятия в классах были два раза в день: с восьми до двенадцати часов утра и от двух до четырех часов дня; каждый урок длился два часа. Учителя спрашивали заданные накануне задания, и качество ответов отмечали в своих записных книжках. Туда же заносились и отметки за сочинения семинаристов, которые весьма существенно влияли на место в ежегодном итоговом разрядном списке[22]. Преподаватели хорошо знали успехи каждого ученика, вследствие чего ежегодные экзамены производились больше для формы. Проводились они два раза в год, перед Рождеством Христовым и перед летними каникулами (с 15 июля до 1 сентября), продолжались недолго, спрашивали не каждого ученика по каждому предмету, так что для каждого класса назначалось времени не более двух-трех дней. Во время экзаменов давались темы для экспромтов-сочинений на русском и латинском языках, которые писались в классах.

Нижний Новгород. Духовная семинария. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Вид на Волгу. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мост через Оку. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мининский сад. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Церковь Георгия Победоносца. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Сад у Главного дома.

Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Ивану Страгородскому повезло, именно в год поступления в семинарию его родственник – священник Василий Димитриевич Страгородский, брат деда Иоанна Димитриевича, был переведен в одну из нижегородских церквей. Иван имел возможность посещать родственника и жить у него в праздничные и воскресные дни. В старших классах Иван смог оценить незаурядность своего двоюродного деда. Тот оказался знатоком крестьянской жизни, знакомил своего двоюродного племянника с этнографическими записями, которые он собирал всю жизнь, рассказывал о повседневных и праздничных культурно-религиозных традициях, которых Иван и не мог знать, проживая в городе.

Оказавшись в губернской столице, Василий Димитриевич стал активно собирать сведения и воспоминания, свидетельства и занимательные случаи из жизни нижегородских архиереев. Особенно много набралось информации об епископе Иеремии (Соловьеве), возглавлявшем Нижегородскую кафедру в 1850–1857 гг. Как правило, за вечерним чаем отец Василий читал двоюродному внуку-семинаристу свои записи[23]. В частности, было много рассказов о властном характере и строгом отношении Иеремии к местному духовенству. Например, однажды Иеремия удивил весь город, запечатав на Страстной неделе и на всю Пасху Благовещенский собор. Как оказалось, он, проезжая в Страстную пятницу мимо этой церкви, вдруг увидел то, что его и удивило, и расстроило, – находившиеся под этой церковью бакалейные лавки были открыты и вовсю торговали! Этого было достаточно, чтобы осерчавший архиерей закрыл лавки! Несмотря на ропот и просьбы снять печати хотя бы на первый день Пасхи епископ остался непреклонен. Сложными были у него и отношения с властью. Рассказывали, например, такой случай. Приезжает Иеремия служить литургию в Нижегородский ярмарочный собор. Ему подают облачение, но оно оказывается не тем, что он заранее назначил. На вопрос, почему так. Ему отвечают, что таково распоряжение нижегородского губернатора князя М. Урусова. Епископ, посчитав такое вторжение в его права незакономерным, написал «сердитое» письмо губернатору, и скандальное дело чуть ли не дошло до Петербурга.

Иеремия (Соловьев), архиепископ Нижегородский и Арзамасский

[Из открытых источников]

…В 1886 г. семинарский курс был завершен, и намечена следующая цель – Императорская Санкт-Петербургская духовная академия! Выбор в пользу столичной академии не являлся случайным, пожалуй, она была лучшей среди других академий: Московской, Киевской, Казанской. В то время Академия блистала именами крупных ученых. Священное Писание Ветхого Завета читал один из лучших знатоков ветхозаветного текста Ф. Г. Елеонский, автор «Истории израильского народа в Египте»; философию преподавал М. И. Каринский, подвергший критике кантовскую гносеологию в своей работе «Об истинах самоочевидных»; логику – А. Е. Светилин. Особенно хорошо было представлено славными именами историческое отделение. Там читали курсы такие корифеи, как И. Ф. Нильский, известный византолог; М. О. Коялович, И. С. Пальмов, крупнейший специалист по истории славянства; профессор-протоиерей П. Ф. Николаевский; церковную археологию и литургику читал Н. В. Покровский, известный знаток христианской иконописи, курс догматического богословия – нижегородец А. Л. Катанский.

Правда, в 1886 г. из Нижегородской семинарии вызова в Академию не было, т. е. не было квоты на казенное содержание для выпускников Нижегородской семинарии. Поступать можно было, но только на общих основаниях, в состязании с другими абитуриентами. Иван Николаевич Страгородский вместе со своим товарищем Иваном Павлиновичем Слободским отправились покорять столицу на свой страх и риск, как тогда говорили, волонтерами.

Это было первое для Ивана дальнее путешествие. Сначала несколько часов трясся он на тарантасе от Арзамаса до Нижнего Новгорода. Потом, воссоединившись с другом, долгие часы поездом они добирались до Москвы, откуда уже ходили пассажирские поезда до Петербурга. Переночевав у знакомого, на следующий день с баулами волонтеры прибыли на Николаевский вокзал и заняли свои места в общем вагоне. Предстояли долгие 13–14 часов, с продолжительными стоянками поезда на каждой из многочисленных станций. Юных путешественников спасало любопытство, с которым они разглядывали своих попутчиков и открывавшиеся за окном неизвестные доселе пейзажи, дороги, поселки, храмы, людей…

Москва. Николаевский вокзал. Открытка

[Из открытых источников]

Паровоз. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Санкт-Петербург. Николаевский вокзал (в настоящее время – Московский). Открытка

[Из открытых источников]

Только поздним вечером друзья приехали в Санкт-Петербург. Здесь их встретили серое, свинцовое небо и моросящий дождь, хотя была только вторая половина августа. Повеяло холодком, пахнуло каким-то нерусским духом, и народ показался им каким-то особенным, не таким благодушным, как москвичи, сумрачным, чем-то озабоченным, быстро куда-то бегущим. Словом, невольно сжалось сердце, захотелось поскорее бежать из этого неприветливого города. Но нужно было смириться и жить, чтобы войти в храм науки. С трудом удалось найти извозчика, знавшего, где находится Академия. Тогда это был тихий, далекий от центра столицы уголок: храмы, кладбища, монастырские корпуса, маленькие деревянные домишки в прилегающих улицах, показавшиеся так похожими на то, что было в Арзамасе и Нижнем Новгороде. Остановились в слободке, помещающейся за Обводным каналом, как раз против Академии, – обычное местопребывание волонтеров.

На следующее утро отправились в Академию. Здесь уже собрались около 100 человек, половина из которых – волонтеры. Подавляющее большинство приехало из захолустных углов, это были дети сельских священников и дьячков. Проверочные испытания велись по основным семинарским предметам, за исключением сельского хозяйства, естественных наук и медицины. Экзамены в течение четырех дней проходили в зале публичных собраний, одновременно по трем-четырем предметам в день. В разных местах зала стояли столы, за которыми сидели профессора и бакалавры Академии, преподаватели. За главным столом, посередине зала, сидел ректор Академии епископ Арсений (Брянцев), одновременно бывший и профессором Академии.

Сохранившиеся материалы свидетельствуют о весьма различном уровне знаний, продемонстрированных абитуриентами. К примеру, комиссия, подводившая итоги проверочных испытаний по литургике, отмечала, что «в ответах на вопросы о хронологии и истории встречались грубые ошибки»; «об источниках из истории богослужения воспитанники имеют крайне скудные сведения и сбивчивые понятия», а также что обнаружено было «равнодушие воспитанников к богослужению и отсутствие должного знания о нем». В итоговой записке о результатах экзаменов по Священному Писанию Нового Завета говорилось: «Ответы экзаменовавшихся воспитанников были вообще удовлетворительными, большинство высказало более или менее точные и обстоятельные сведения как по истории, так и в толковании наиболее важных мест Священного текста».

По результатам вступительных испытаний треть абитуриентов, получивших неудовлетворительные оценки на письменных и устных экзаменах, не были приняты в Академию.

Но Иван Страгородский успешно преодолел экзаменационный барьер и оказался в числе тридцати пяти лучших, зачисленных на казенное содержание. В составленном же разрядном списке студентов он был и вовсе шестым. Из плохонькой гостиницы вместе с другом он переселился в академическое здание. Студенты распределялись в комнатах общежития по землячествам. Нижегородское, Рязанское, Олонецкое и Смоленское землячества размещались в одном большом зале второго этажа с окнами на Обводный канал и ректорский корпус. В качестве «надзирателя» к ним прикрепили студента старшего курса.

По внешнему виду Иван Страгородский был не особо примечателен среди студентов: высокий, худощавый, немного неуклюжий, в очках и с непослушными волосами. Но при близком знакомстве это впечатление менялось коренным образом: Иван Николаевич оказался человеком на редкость мягкого характера, был приветливым и ровным со всеми. К тому же он обладал прекрасным басом, и новые товарищи были буквально очарованы, когда он в первый же вечер со своим подголоском И. П. Слободским запел народные песни и особенно духовные стихи калик перехожих. Умение петь сопровождалось умением играть на фисгармонии. Иван любил этот инструмент и очень удачно импровизировал церковную музыку. Популярность Страгородского среди товарищей быстро росла, с некоторыми из них его связала искренняя и глубокая дружба, сохранившаяся на всю жизнь.

К. П. Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода в 1880–1905

1880-е

[Из открытых источников]

Началась академическая жизнь: лекции, занятия в библиотеке, курсовые и семестровые сочинения, службы в академической церкви, подготовительные домашние занятия, экзамены.

Внутренняя жизнь Академии выстраивалась по Уставу, принятому в 1884 г. и, конечно, несшему на себе последствия первомартовского покушения (1881) на Александра II, поскольку охранительным изменениям подверглись все аспекты внутренней и внешней политики России. Главным двигателем и заправителем преобразований прежнего (1869) Академического устава был тогдашний относительно недавно назначенный (1880) обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев. Он стремился вернуть академическую жизнь к эпохе начала XIX столетия. В результате «свобод» в академической жизни становилось все меньше: например, Совет академии был низведен на степень как бы совещательного при ректоре органа; тогда как расширившиеся права и возможности ректора делали его власть «всеведущей», распространявшейся на все и вся в пределах Академии.

Лекции начинались с 9 часов утра и продолжались до 1 ³/₄ часа дня и затем от 3 до 4 часов. Читалась каждая лекция один час с четвертью. На младшем курсе преподавались логика, психология, история философии, словесность, гражданская история общая, гражданская история русская, математика, физика, а из богословских предметов – Св. Писание и патристика. Из языков – греческий, латинский, немецкий, французский – обязательные для всех студентов и английский – необязательный. Вскоре «академики» уразумели плюсы и минусы учебной жизни, где главным были успехи в деле сочинения множества письменных работ, включая и подготовку самостоятельных проповедей. Они «поднимали» или «опускали» студента по шкале успеваемости. А потому студенты посещали лишь лекции любимых и интересных для них преподавателей. У других или сидели в классе, занимаясь в это время чем попало, или скрывались в так называемых катакомбах – хлебопекарне и иных подобных местах, куда инспектор, проверяя наполняемость классов, почти не заглядывал. Отчет в усвоении лекционного курса студенты давали на экзаменах два раза в год – рождественских и перед летними каникулами. Экзамены велись так же, как в семинариях, т. е. спрашивали не каждого студента по каждому предмету, а одного – по одному, следующего – по другому. Но эти ответы не особенно ценились, главными были сочинения, не менее четырех за год!

Каждый день, кроме канунов и утра праздников, полагались вечерние и утренние молитвы, которые совершались в академическом храме, с обязательным на них присутствием всех студентов и инспектора или его помощника. Посещение богослужений в воскресные и праздничные дни так же было обязательно для всех студентов, причем они должны были стоять рядами, студенты старшего курса – на правой стороне, младшего – на левой. Даже в столовую они должны были идти попарно, не ранее звонка и прибытия помощника инспектора, который ходил по столовой в течение всего обеда и ужина, наблюдая за порядком. Утром, после молитвы, в 8 часов, и вечером в 4 часа полагался чай с сахаром и булкой.

Покидать Академию и уходить в город можно было только два раза в неделю – в воскресенье и четверг. Причем каждый уходящий обязан был записываться в особую книгу с указанием зачем и куда намерен отправиться. По возвращении из города студенты со своими отпускными билетами должны были являться к инспектору, к 9 часам вечера. В 11 часов запирались все комнаты, кроме спален. Правда, такие строгости царили преимущественно на младших курсах. По мере «роста» порядкового номера курса исчезали и сложности академической жизни. На старшем курсе преподавались догматическое богословие, нравственное богословие, обличительное богословие, история и обличение русского раскола, церковная история древняя, церковная история новая, русская церковная история, литургика, церковное законоведение, гомилетика, греческий язык, еврейский и новые языки.

Ивану Страгородскому, как и всем тогдашним студентам, повезло с инспектором и ректором Академии, которым в 1885–1892 гг. был архимандрит, а с 1887 г. епископ Антоний (Вадковский). В его времена студенты активно «пошли в народ», положив начало устройству внебогослужебных собеседований от «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви» на рабочих окраинах столицы. Ректор, стремясь быть ближе к своим ученикам, завел богословские собеседования в своей квартире, приглашая не только студентов, но и преподавателей.

В то время учебный план Академии включал предметы двух отделений – исторического и литературного. Студент Страгородский взял для изучения предметы исторического отделения, дополнительно записавшись на курсы иностранных языков: английского, немецкого и древнееврейского. Обладая хорошим голосом, почти ежедневно участвовал в богослужении в академическом храме. Для самообразования студент Страгородский занялся изучением текста и толкования Священного Писания и святоотеческой литературы. Очень скоро Иван стал выделяться среди студентов своими незаурядными познаниями, его курсовые сочинения отличались глубиной мысли и эрудицией. Светские удовольствия, которым отдавали дань многие его товарищи, Страгородского не интересовали, зато он неизменно присутствовал на ежедневных академических богослужениях.

Один из сокурсников Ивана Страгородского, в последующем архиепископ Варфоломей (Городцев) вспоминал:

«Действительно яркой звездой… курса был Страгородский Иван Николаевич… Он с первых же дней заявил себя внимательным отношением к так называемым семестровым сочинениям, вдумчиво прочитывал нужные книги, для чего посещал Публичную библиотеку, слушал лекции и на экзаменах давал блестящие ответы… Еще на третьем курсе он начал усердно изучать творения святых отцов Церкви и знакомиться с мистической литературой… Под влиянием отеческой и аскетической литературы в сердце Ивана Николаевича стало зреть и крепнуть желание принять монашество, и он еще студентом решил поехать в Валаамский монастырь, чтобы опытно изведать подвижническую жизнь иноков этого строгого по уставу монастыря… Он… очень любил творения Тихона Задонского, Феофана Затворника… В беседах он и меня звал в монашество: “Оставь, – говорил он, – мертвым погребать своих мертвецов”»[24].

При переходе на второй курс студент Иван Страгородский в разрядном списке академического курса занимал 14-е место, на третий – второе; на четвертый – третье.

Остров Валаам

1890-е

[Из открытых источников]

Летом 1889 г., перед последним четвертым курсом, Иван Страгородский со своим однокашником Яковом Ивановым отправились на богомолье на Валаам. Пробыли они там все летние каникулы. Иван работал в монастырской канцелярии, а Яков занимался всякого рода физической работой в монастырском хозяйстве. Там к ним обоим и пришло решение принять монашество. Свою роль в этом сыграли и настойчивые призывы академического инспектора архимандрита Антония (Храповицкого) к студентам воспринять монашеский сан, чтобы послужить всей жизнью своею Церкви. К слову сказать, учеником архимандрита Антония был и Василий Беллавин – будущий патриарх Московский, учившийся несколькими курсами старше Ивана Страгородского. Мы не знаем, насколько они были знакомы, но можно предполагать, что пути их в Академии пересекались, как будут пересекаться они и в будущем. Студент Страгородский привлекал архимандрита Антония своими блестящими способностями, благостностью и чисто православным пониманием богословия. О характере складывавшихся между ними отношений можно судить по подарку, который Сергий сделал после окончания Академии своему учителю и другу. Он подарил ему панагию с изображением Владимирской Божьей Матери, на которой была сделана надпись: «Дорогому учителю и другу. Дадите от елея вашего, яко светильницы наши угасают» (Мф. 25, 8).

Санкт-Петербургская духовная академия

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Решение Ивана и Якова потрясло товарищей по Академии. Терять двух самых любимых членов молодого кружка, сложившегося за три года совместной жизни, было нелегко. Тем более что оба они должны были оставить привычную академическую жизнь, покинуть свои комнаты и своих друзей и перейти в новое окружение академических иноков. Товарищи взволновались, были попытки убедить, отговорить, были и горячие дискуссии, но желаемых результатов они не дали. Тогда решили написать отцу Ивана Страгородского, чтобы с его помощью отговорить сына от монашеского выбора. Протоиерей Николай Страгородский специально приезжал в столицу, говорил с сыном о его решении и в конце концов дал свое благословение на этот шаг.

30 января 1890 г., в День памяти Трех Святителей, в академической церкви совершался обряд пострижения двух студентов четвертого курса Академии Ивана Николаевича Страгородского и Якова Федоровича Иванова. Медленно шествовали юноши, босые, в длинных белых рубахах под черными мантиями, в сопровождении монахов. При пении стихиры «Объятия Отча тверзти ми потщися», с частыми остановками и коленопреклонениями процессия прошествовала в академический храм. На солее их встретил ректор Академии епископ Выборгский Антоний (Вадковский) вопросом:

– Что пришли есте братия?

И доносятся едва слышные ответы:

– Желая жития постнического.

Затем последовали обычные при пострижении вопросы о монашеских обетах и смиренные ответы постригаемых: «Ей Богу содействующу», закончившиеся троекратным предложением епископа Антония подать ему ножницы для пострижения.

И… кульминация – пострижение. Нет более Ивана Страгородского. Есть инок Сергий, взявший себе это имя в честь одного из чудотворцев Валаамской обители. Его товарищ взял имя другого валаамского чудотворца – Германа.

Антоний (Вадковский), епископ Выборгский, ректор Духовной академии

[Из открытых источников]

Напутственное слово сказал епископ Выборгский Антоний (Вадковский), указав новопостриженникам на смирение как на венец нравственного совершенства. Здесь же присутствовали епископ Смоленский и Дорогобужский Гурий (Охотин) и управляющий Синодальной канцелярией В. К. Саблер.

В сборнике статей и материалов, посвященном Сергию Страгородскому, выпущенном Московской патриархией еще в 1947 г., опубликованы некоторые воспоминания однокурсников Сергия об этом периоде его жизни. Один из них, в будущем архиепископ Новосибирский Варфоломей (Городцев) писал: «Скоро молодой инок Сергий был рукоположен во иеродиакона и стал служить в академической церкви: служба молодого иеродиакона своим глубоким воодушевлением производила на всех присутствующих в церкви большое впечатление. И я вот сейчас помню, как молодой иеродиакон после принятия Святых Таин, полный умиления, держа в руках святой потир, возглашал: “Со страхом Божиим и верою приступите”. Помню его прекрасное, всегда осмысленное чтение Святого Евангелия, а особенно помню то особое впечатление, которое производило на меня чтение им Святого Евангелия в Великий вторник»[25].

Архимандрит Антоний (Храповицкий) (в центре) с иеромонахом Сергием (Страгородским) и студентами Академии

[Из открытых источников]

После пострижения Сергий поселился в отдельной комнате, подальше от студенческого шума. В тихой монашеской обстановке, под руководством инспектора Академии архимандрита Антония (Храповицкого) прошли последние полгода учебы. Они были посвящены работе над кандидатской диссертацией на тему «Православное учение о вере и добрых делах». Сама тема уже достаточно наглядно свидетельствовала о богословской зрелости автора и его умонастроении. Для исследования был взят один из самых трудных вопросов христианской догматики и учения о нравственности. С одной стороны, он стремился критически осмыслить позицию Римско-католической церкви, согласно которой для оправдания человека перед Богом требовалось наличие добрых дел, а недостаток их мог быть восполнен из запаса сверхдолжных заслуг святых; с другой – анализировал протестантскую этику, которая ставила спасение человека в зависимость только от его веры во Христа, полагая, что добрые дела, как бы ни были они значительны, не спасут человека, и только праведность Христа покроет грешника как ризою. Православное нравственное богословие, возражая и католицизму, и протестантизму, стремилось утвердить собственное видение этой проблемы, сформулировать точно и ясно взаимоотношение между верой и добрыми делами. Этой же цели придерживался и иеромонах Сергий.

Академический домовый храм

Конец XIX в.

[Из открытых источников]

Сергий Страгородский, иеромонах

1890

[Из открытых источников]

На последнем курсе Сергий близко сошелся со своим научным руководителем профессором А. Л. Катанским[26]. Конечно, кроме единства взглядов на тему богословского исследования их связывало и «нижегородское» родство. Обсуждая постепенно обретавшую форму и содержание кандидатскую работу или в классной комнате Академии, или в домашнем кабинете профессора, они находили время пообщаться о родной Нижегородчине, учебе в общей для них Нижегородской семинарии. Как-то в один из таких дней Сергий поинтересовался:

– Кто же Вам запомнился из земляков-семинаристов?

– Могу припомнить печально известного Н. А. Добролюбова, выходца из священнической семьи.

– Что ж и в семинарии он был бунтарем?

– Нет-нет, в то время он поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного, изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. В семинарии ходили слухи о большой его даровитости и необыкновенном трудолюбии. Рассказывали, что он писал огромные сочинения на задаваемые темы, просиживал за ними целые ночи. Его родители отбирали у него даже свечи для прекращения его ночных занятий. Учился он в богословском классе семинарии и был первым по списку.

– А после семинарии Вы его видели?

– Не могли мы с ним встречаться. Я – в Академии, он – в литературных салонах…

– Говорят, он рано умер и его могила где-то в Петербурге?

– Это так… и я там даже был. Правда, только один раз.

Недоумение читалось на лице Сергия. Профессор уловил немой вопрос и продолжил:

– Был ноябрь 1861 г. …Похороны почившего Добролюбова намечались на Волковом кладбище. Мы, трое студентов, знавшие его по семинарии, посчитали необходимым как его земляки присутствовать на похоронах. Не скрою, было и простое любопытство: увидеть тогдашних литературных кумиров. В тайне от всех (был обычный учебный день) рано утром отправились на кладбище. Видим печальную процессию, человек тридцать-сорок. Почему-то большинство из них в очках, очень небогато и неряшливо одеты. Гроб внесли в церковь… и вся эта литературная братия приняла самые непринужденные позы, многие встали спинами к иконам и алтарю, о чем-то разговаривали. Приготовившийся начать литургию священник даже вышел из алтаря и в энергических выражениях попросил присутствующих вести себя приличнее в храме.

– Так что, они злокозненные безбожники?

– Так говорили и думали многие… Но я твердо не знаю. Хотя, как я заметил, ни один из литераторов ни разу не перекрестился в течение литургии и отпевания… Когда гроб вынесли и опустили в могилу, известный тогда поэт Н. А. Некрасов продекламировал хриплым и каким-то глухим и сиплым голосом известное предсмертное стихотворение покойного: «Милый друг, я умираю». Затем выступил приобретший тогда популярность публицист Н. Г. Чернышевский. С очень желчным лицом, с визгливым голосом, неприятно действующим на нервы. Он прочитал отрывки из дневника покойного, присоединяя к прочитанным местам свои комментарии, пропитанные такою же желчью, как и его лицо. Все завершилось коротенькой речью какого-то студента-медика…

Помолчав, Катанский завершил свой рассказ: «Как жаль, что столь неординарный по способностям и уму человек, растратил жизнь на пустяки, не свершив ничего достойного для церкви и Отечества»[27].

Надгробие на могиле Н. А. Добролюбова Санкт-Петербург, Волково кладбище

[Из открытых источников]

9 мая 1890 г. иеромонах Сергий блестяще завершил свое богословское образование. И рецензенты, и оппоненты, и его руководитель сошлись во мнении, что диссертационная работа стала плодом долгих самостоятельных размышлений и искренним выражением сложившегося у автора взгляда на разбираемый им вопрос, что в ней проявилась редкая для студентов начитанность в святоотеческой литературе.

Всего академический курс в 1890 г. окончили 70 человек. Свыше двух третей из них в будущем примут священнический сан, а восемь станут епископами, и все они с честью и усердием послужат церкви. В субботу, 9 июня, Совет академии утвердил список из 47 кандидатов-магистрантов, среди которых первое место занял иеромонах Сергий.

По традиции завершающим моментом торжества по поводу окончания учебы был совместный товарищеский обед выпускников. На этих обедах могли присутствовать все окончившие Академию в предыдущих выпусках, правда, за исключением выпускников, достигших архиерейского сана. В этот раз среди гостей старейшим был редактор «Церковно-общественного вестника» А. И. Поповицкий, а самым знатным – духовник царской семьи протопресвитер придворного духовенства И. Л. Янышев.

По действовавшему академическому уставу Сергий Страгородский мог остаться при Академии в качестве стипендиата для защиты магистерской диссертации и подготовки к профессорскому званию. Перед молодым монахом открывалась блестящая перспектива ученой карьеры. Но он избрал иное – миссионерское служение. 11 июня им было подано прошение на имя ректора Академии епископа Антония с просьбой отправить на службу в состав Японской православной миссии. Без промедления, 13 июня, последовал указ Святейшего синода о его назначении. 15 июня указ поступил в Академию «для зависящих распоряжений». Оставалось немногое: получить золотой наперсный крест, полагавшийся по характеру новой церковной службы, заграничный паспорт, подъемные и прогонные деньги.

Предполагая долгую разлуку с близкими, Сергий съездил на родину, в Арзамас. В родном городе он посетил в монастырской больнице свою няню Анну Трофимовну, которая в тот раз болела и с которой он простился по-родственному. Больше Сергий ее никогда не увидит. Не забыл он и своей родной Академии, где только что было организовано Общество вспомоществования бедным студентам, в адрес которого он отправил свой первый взнос – 200 рублей.

Теперь молодой иеромонах Сергий Страгородский был готов к началу своего миссионерского служения.

Зададимся вопросом: почему именно Японию выбрал иеромонах Сергий Страгородский? Думается, что ответ находится в плоскости масштабных изменений, которые с конца 1860-х гг. переживала Япония в т. н. период просвещенного правления императора Муцухито, объявившего о масштабных реформах во всех сферах государственной и общественной жизни. О преобразованиях в стране, закрытой для европейцев на протяжении многих веков, писала вся мировая пресса, в том числе и российская, возбуждая любопытство и интерес. Европейскую и мировую общественность удивляла способность японцев усвоить иностранный опыт и знания для развития своей страны, превращения ее в современную индустриальную великую державу.

В начале 1860-х гг. японцы смотрели на иностранцев как на «зверей», а на христианство как на «зловредную секту», к которой могут принадлежать только отъявленные «злодеи и чародеи». С «открытием страны» в нее хлынул поток католических и протестантских миссионеров, ставивших перед собой амбициозную цель – быструю христианизацию страны.

Имела возможность действовать в Японии и Православная миссия. К 1889 г. она насчитывала 17 614 христиан-японцев, 24 священнослужителя, из них только четверо русских, 125 проповедников. Издавался православный журнал «Церковный вестник».

Наверное, Сергию хотелось стать соучастником миссионерского делания Российской православной церкви, быть причастным к делу христианизации целого народа, когда казалось, что на Земле больше нет уголков, где бы не было известно о миссии Христа.