Крик души. История о любви, ненависти, милосердии

Пролог

Пролог

2006 год, весна

Апрельский день встретил всех собравшихся на кладбище, на удивление, теплой солнечной погодой, а не промозглым ветром, который завывал за окнами еще несколько дней назад.

Весна в этом году опаздывала, и даже середина апреля была пронизана сыростью и холодом настолько, что все собравшиеся, коих насчитывалось не более пятнадцати человек, были укутаны в плащи и ветровки.

Высокий молодой человек с темными, почти черными волосами, в дорогом костюме, в пальто, распахнутом на груди, скрестив руки, в унылом молчании наблюдал за погребением умершей.

Не сказать, что он был хорошо знаком с ней, встречался постольку поскольку, но, тем не менее, не мог не оценить ту услугу, которую она ему оказала четыре года назад. Грандиозную по своей сути услугу.

Сейчас, провожая её в последний путь, Антон Вересов думал не о том, что вся волокита с поминками и надоедливые причитания о том, как всем жаль, что их покинула такая замечательная женщина, Маргарита Львовна Агеева, будет раздражать его еще несколько часов после того, как все разойдутся. Все мысли его были направлены на то, что после себя оставила «в наследство» экономка отца.

Хотя, если быть точным, это сделал ещё сам отец, те самые четыре года назад, когда один лишь пунктик в завещании лишил Антона права выбора на то, как ему распоряжаться своей жизнью.

Антон невольно нахмурился, вспоминая разговор с отцом за несколько дней до его кончины. Словно предчувствуя свой скорый уход, уже тогда Олег пытался намекнуть сыну, что оставляет после себя. Тогда Антон не придал, а, может, не пожелал придать словам отца бо́льшего значения, чем требовалось, и, как выяснилось, пожалел об этом уже после оглашения завещания.

На меньшее рассчитывать не приходилось. Впрочем, как и на большее.

Олег Вересов до конца остался верен себе и своим принципам.

Антон вздохнул, втягивая удушливый запах сырой земли, и невольно поморщился, поднимая взгляд от деревянного гроба, погруженного в могилу.

Маленькая худенькая фигурка, закутанная в черную шаль, скованно сжав плечи, но, гордо приподняв подбородок, стояла напротив него, и Антон просто не мог не обратить на нее внимания. Да и трудно было не сделать этого. Она теперь станет центром его существования. Эта маленькая, щупленькая, бледная на лицо девочка с тонкими кистями и острыми скулами.

«Неужели, действительно, шестнадцать?» подумал Антон, искоса поглядывая на девочку.

На вид ей можно было дать не больше тринадцати.

Разглядывая тонкий стан, выпрямленную спину, натянутую гитарной струной, сведенные к переносице брови и упрямо поджатые губы, Антон подумал, что девочка держится вполне уверенно, даже, пожалуй, решительно.

Сощурив глаза и невольно наклонив голову набок, он оценивающе пробежал по ней острым взглядом.

Старенькие сапожки на невысоком каблучке, явно уже вышедшие из моды и не раз «клееные». Теплые черные колготки, обтягивающие тонкие ножки второй кожей, шерстяная юбка, поношенная, аккуратно заштопанная, ветровка и черная шаль, укрывающая голову.

Антон нахмурился и поджал губы.

«Что-то с течением времени всё же не меняется», подумал мужчина и брезгливо отвернулся от девочки, не заметив, как та, подняв голову, словно почувствовав на себе оценивающий взгляд, посмотрела на него быстро и колко из-под сведенных бровей.

Могилу между тем уже стали засыпать землей, чему Антон втайне порадовался, так как хотел поскорее встретиться с адвокатом, чтобы оговорить все вопросы дела и уладить формальности. А сделать это можно будет только после окончания поминок, а возможно, и вообще на следующий день.

Когда все необходимые ритуалы были исполнены, люди, собравшиеся попрощаться с Маргаритой Львовной, стали расходиться, кто-то, причитая и охая, утирая застывшие на щеках слезы платочком, а кто-то, держась стойко и не проронив и слезинки. Как Антон. И как та, что стояла напротив него.

Антон оторвался от людей в черных тучных одеждах, ищущим взглядом пробежавшись по небольшой кучке, и устремил взгляд на девушку, застывшую у могилы, почти сразу увидев ее в безликой толпе.

И всё же… чем-то она выделялась, отличалась от тех людей, что пришли на кладбище вместе с ней.

Что-то выделяло её в этой серой блеклой массе.

Она, по-прежнему хмурясь, смотрела в сторону, словно о чем-то раздумывая, и Антон двинулся к ней.

Им давно уже нужно было поговорить. Ну, или не поговорить, но хотя бы перекинуться парой слов.

- Эй, - крикнул он, стараясь привлечь ее внимание.

Называть её по имени отчего-то не хотелось, поэтому Антон просто подошел и встал рядом с ней.

Девочка повернулась к нему лицом, вскинув подбородок, и одарила острым, как клинок, взглядом чёрных глаз.

«Неужели глаза бывают такими глубокими и такими… чёрными?!» подумал мужчина вскользь.

На мгновение опешив, Антон тут же взял себя в руки и напрямую спросил:

Дневник. Запись первая

1 часть

1999 – 2002 гг.

«Из дневника Олега Вересова»

Запись от 12 июля 2001 года

Я никогда не мог сказать, почему из тысячи возможных кандидатур выбрал именно её.

Сотни раз задавал себе этот вопрос. Ответа никогда не находил.

Наверное, это была судьба, если судьба вообще имела место быть в этом сумасшедшем мире.

В судьбу я никогда не верил. Строители своей жизни не полагаются на волю случая. Это всегда являлось не прописанной истиной для меня. Так воспитывал меня отец, так и я воспитывал своего сына. Хочешь чего-то добиться в жизни, делай все возможное, чтобы мечты стали явью. Ни о какой судьбе не может идти и речи, если ты САМ не будешь прилагать усилий к достижению цели.

Так было всегда. Даже, наверное, стало аксиомой для меня.

И до того момента, пока она не появилась в моей жизни, я ни на грамм не задумывался над ложностью своего предположения. Разве мог я, профессор, доктор наук, исследователь, обладатель множества литературных наград, сомневаться? Никогда.

А сейчас, оглядываясь на несколько лет назад, могу с уверенностью сказать: ОНА была предназначена мне судьбой. Да, вот такой пафос! Вот такая ирония. С возрастом я стал замечать, что в жизни очень много иронии. То, что казалось истинным и неоспоримым мгновенно превращается в многолетнее заблуждение, и искреннее восхищение может превратиться в самообман.

Так что же свело нас тогда, три года назад на площади прибалтийского города?

Судьба?..

Или дело было в том, как дерзко смотрели на меня эти черные глаза из-под опущенных темных ресниц? Самоотверженно, решительно, твердо. Уже тогда – гордая и самодостаточная девочка.

И то, как стойко она сносила удары, которые давали ей за излишнюю самостоятельность и желание сбежать из того мира, в который она была заперта, не могли не восхищать. Меня, человека, который на своем веку повидал очень многое, не могло это не восхищать!

Она бы никогда не сдалась, я понял это уже в тот момент, когда впервые взглянул на нее.

Она была борцом по своей натуре. Или не по натуре, а по стечению обстоятельств. По прихоти той же судьбы, которые затащила ее на самый низ общества и вынудила платить за грехи отцов.

Она была борцом, потому что так выживала.

Она была борцом, потому что в ЕЕ мире все решала сила.

И совсем неважно, что впервые я встретил ее, когда она, совсем не как сильный человек стояла на площади и, протягивая вперед грязные, худенькие ладошки, просила дать ей на хлеб.

Черт, о какой силе может идти речь, когда ЕЙ на тот момент было лишь восемь?!

Но даже тогда, такой просящий, умоляющий жест не выдавал в ней слабость.

Она была сильной. Уже тогда.

И тот огонь, что горел в глубине ее глубоких черных глаз, бездонных глаз-омутов, сказал мне о ней очень многое. Она сама не сказала бы мне больше о себе, чем этот взгляд.

Вначале я и не заметил ее. Даже не признал в ней девочку, слишком сильно она походила на мальчика. В поношенных спортивных штанишках с проеденными молью дырочками. В такой же поношенной курточке из фиолетовой болоньи, такой вызывающей и одновременно… удручающей, что не обратить внимания на того, кто был в нее одет, не представлялось возможным. Наверное, на это и был расчет. Привлечь как можно больше внимания к себе. Я никогда не спрашивал у нее об этом. И не уверен, что она ответила бы. И сейчас не хочу портить те налаженные отношения, что возникли между нами, этими расспросами.

Почти через три года после того, как я нашел ее. Или она нашла меня…

Или опять судьба так посмеялась над нами, сведя на одной дорожке?..

Если бы у меня было больше времени на то, чтобы размышлять или анализировать. Жаль, что времени было не так и много. А если говорить начистоту, очень и очень мало. Безнадежно мало.

Она не знает об этом, я не стал ей говорить. Зачем травмировать раньше времени? Она и так слишком многое пережила за свою короткую жизнь, чтобы ломать ее психику еще и этим объявлением.

Жаль, я упустил те годы, что были у меня в запасе, так и не сказав ей самого важного.

Не сказать, что я провел их без пользы. Пользы было очень много. Взять хотя бы её…

А почему, собственно говоря, - ЕЁ?! Неужели так страшно написать в дневник её имя?!

За эти годы она стала мне настолько родной и близкой, что называть ее просто «она», как нечто бестелесное, бесхребетное и бесхарактерное… было просто недостойно меня.

1 глава

1 глава

март 1999 года, Калининград

Конференция как раз подходила к концу, когда журналистка местной газеты задала ему этот вопрос.

Казалось бы, совершенно обычный, такие задают многим почти всегда. Но задали именно ему. И именно сейчас. Когда он находился в Калининграде. В городе, который даже по прошествии лет воспринимал лишь как город, навсегда изменивший его жизнь.

И это тоже сыграло немалую роль в череде тех поступков и действий, на которые он пошел.

Вспомнить этот вопрос и воспроизвести его дословно он мог даже спустя время. А в ушах спустя годы стоял звонкий, казавшийся очень громким в толпе внезапно замолчавших журналистов женский голос.

- Олег Витальевич, как вы относитесь к массовой беспризорности несовершеннолетних детей? И что, по вашему мнению, следует делать с родителями детей из социально неблагополучных семей, ведь они, по сути, и являются той категорией общества, которая рождает этих самых беспризорников?

Он даже снял очки, чтобы рассмотреть журналистку, которая задала злободневный вопрос, всмотрелся в толпу, чтобы не ошибиться и остановил на ней внимательный взгляд.

Невысокая, неяркая, в сером костюмчике и в туфлях на невысоком каблуке. Светлые волосы собраны на затылке в пучок, и это обстоятельство неожиданно вызывает в нем чувство симпатии. Он никогда не любил растрепанные пакли, свисающие вдоль щек.

Задумчиво нахмурился, сведя брови к переносице, и поджал губы.

Вопрос Олег понял и с первого раза, повторять его не следовало, хотя журналистка и попыталась сделать это, не понял лишь, почему его задали именно ему. Он профессор, да, доктор наук, исследователь и известный писатель, но подобных злободневных вопросов в своем творчестве никогда не поднимал.

Хотя, как потом он осознал, стоило. Стоило, и не раз!

Прищурившись, посмотрел на молодую (не больше двадцати пяти!) женщину, наклонив голову набок, та ожидала ответа на поставленный вопрос, вооружившись ручкой и блокнотом и пристально глядя на него.

Десятки камер, как и десятки пар глаз, устремились на него, как хищники, жаждавшие пищи, желающие получить ответ на поставленный вопрос. Но он отчего-то молчал. Знал, что ответить, но почему-то не решался, медлил, словно обдумывал каждое свое слово. А когда, наконец, ответил, резко, громко, твердо, с уверенностью, с безграничным чувством и эмоциями, что переполняли не только его, но потом и весь зал конференции, ни у кого не осталось сомнений в том, что профессор Вересов решительно настроен против любого проявления «беспризорства» и ясно дал это понять.

И хотя именно такого ответа от него и ожидали, он, как всегда, был на высоте.

Только вот этот последний вопрос настолько вывел его из колеи, будто засел внутри занозой, постоянно нарывающей и гноящейся, что невольно вынуждал мужчину вспоминать о себе вновь и вновь.

Кто бы тогда мог подумать, что обычный вопрос на обычной конференции может все изменить?!

Олег Вересов был не из тех людей, которые идут на поводу у предрассудков и суеверий, он всегда был реалистом, четко разграничивающим «нужное» от «ненужного», следующим своим принципам и достигающим любой поставленной цели. И помыслить, что почти случайно заданный вопрос, последний вопрос конференции, будто в насмешку прозвучавший именно в Калининграде, всколыхнет что-то в его душе и заставит потом задуматься, глубоко задуматься над тем, что делать, он не мог.

В гостиницу Олег попал только к вечеру. Банкет, фуршет, ставший популярным шведский стол, и еще черт знает что, вынудили его задержаться и раздавать поклоны и автографы всем, кто подходил к нему. Это утомляло, никто не спорит. Да и улыбаться надоело, уже щеки начинали болеть от постоянных улыбок для коллег, для знакомых, для газет и журналов. Но что уж поделать, если ты профессор, доктор наук да еще к тому же известный писатель? Приходилось мириться с подобной жизнью. Он уже почти привык к этому, почти… но еще не совсем. Все еще было что-то такое, что теребило душу, словно царапая плоть изнутри.

Что-то по-прежнему, как и почти пять лет назад, когда он пришел к писательству, было не так.

Не было смысла. Не было цели. Не было того восторга и удовольствия, которые он испытывал раньше.

А возможно, он просто старел…

Первым делом, когда попал в гостиницу, Олег попросил соединить его с Москвой.

Сыну он звонил регулярно, каждый день, где бы ни находился.

- Пап? Ты как? – прямо спросил парень, едва услышав его голос. – Как конференция?

- Да нормально, - отмахнулся он, усаживаясь в глубокое кресло и откидываясь на спинку. - Что тут может быть нового? Все те же вопросы, все те же ответы. Журналисты только другие, а так всё, как и всегда. Ты лучше скажи, как у тебя дела? Как учеба? – усмехнулся тихо. – Надеюсь, без прогулов?

Парень рассмеялся.

- Обижаешь, - возмутился он, подыгрывая ему. - Каждую среду и пятницу пропускаю, как по расписанию.

- Даже так, - засмеялся Олег. – А как же вторник?

2 глава

2 глава

Мысли о ней не отпускали его всю ночь.

С Андреем они простились в семь вечера, и после этого, позвонив в Москву и поужинав, он думал о ней.

Одинокая девочка на площади, нуждавшаяся в помощи. Ведь она нуждалась - он это знал, он это чувствовал. Все рецепторы словно напряглись, ощущая эту важность.

Он думал только о ней. С того момента, как они с Андреем ушли, оставив ее одну. Сам не понимал, почему, но в памяти всплывали очертания ее худенькой фигурки, закутанной в тонкую курточку. В ушах стоял нарастающий с каждым мгновением гул, в котором отчетливо слышался ее ранимый голосок. Такой умоляющий, хотя она и не умоляла. Такой тихий, хотя она и говорила довольно громко. Такой хрупкий, хотя она и не хотела показывать слабости.

Сильная маленькая девочка.

Да, она была сильной. Сильнее него, наверное. Тот огонек гордости, что загорелся внутри ее черных глаз, не мог его обмануть. Она была сильнее, чем он. Он, даже после того, как проявил ту толику заботы и внимания к ней, что мало кто проявлял, всё равно оказался слабаком. Он просто ушел, оставив ее одну на площади и даже не удостоверившись в том, нужна ли ей помощь.

Но, Боже, это был не тот вопрос, который следовало задавать! Конечно, ей нужна была помощь! Детям, которые с протянутой рукой стоят на площадях под яростными порывами ветра в тонкой курточке и чужих, бо́льших на два размера сапогах, всегда нужна помощь!

И она была сильной уже потому, что этой помощи не просила. Не умоляла, не рыдала, не лепетала о тяжелой судьбе. Просто стояла в своей фиолетовой курточке, привлекая внимание своим молчанием, и протягивала покрасневшие ручки вперед в надежде, что сегодня Господь не оставит ее.

Гордая. И сильная. Конечно, сильнее него! И сильнее Андрея, просто прошедшего мимо, оказавшегося слабым даже в том, чтобы остановиться и подать ей на хлеб.

Болезненная тема, слишком болезненная, чтобы рассуждать о ней ночью. И еще этот вопрос, заданный на конференции, который так некстати всплывал в памяти каждый раз, когда он думал о ней!

Дети-беспризорники, дети-попрошайки, дети, чьи родители не в состоянии были обеспечить им счастливое детство со сверстниками во дворах, и те были вынуждены пойти на улицы. Не для игр и не для развлечений. А для занятий, которыми должны заниматься взрослые – заработать на хлеб.

Разве это справедливо?! Разве кто-то может считать себя настолько всемогущим, чтобы рушить законы природы, поворачивая время вспять?! Разве можно без слез в глазах и бешеного биения сердец смотреть на то, как замерзшие маленькие ручки тянутся к тебе, дергая за подол платья или рукав пальто, и видеть в бездонных глазах столько мольбы, столько надежды, столько боли и столько обиды, что, кажется, не хватит всего земного счастья, чтобы хоть когда-нибудь искупить вину за то, что жизнь с ними сотворила!

Разве можно пройти мимо и хотя бы не узнать, что заставило их выйти на улицу?..

Как она…

Не стоило смотреть на часы, чтобы определить, что уже далеко за полночь, но он не мог заснуть, просто лежал в широкой кровати с закрытыми глазами, сотрясаемый многочисленными мыслями, окружившими его мозг. А потом невидящим взглядом уставился в потолок, разглядывая блики от ночной лампы, которую включил, наблюдая за тем, как его собственное бессилие уступает место разочарованию в самом себе.

Думал. Мысли постоянно кружились роем ненасытных пчелок в голове, сводя с ума.

Где сейчас она? В теплой ли постели? Защищена ли от ветра? Спит или не может заснуть, как и он?

Почему из многотысячной толпы, из огромного количества детей, которые так же, как и она, стояли с протянутыми руками, он выбрал именно ее?! Почему он обратил внимание именно на нее?! Почему – она?!

Что-то было в ней необычное. Своё, родное.

То, как она смотрела на него?.. Почти волком, исподлобья, не доверяя, и всё же... с надеждой, с мольбой, затаившейся в глубоких, бездонных глазах цвета агата.

Или то, как держалась?.. Не как девочка восьми лет, с наивным, чистым и непорочным взглядом на мир, а как ребенок, который раньше срока узнал одну из сторон взрослой жизни.

Или то, как говорила?.. Не умоляла, но просила с гордо поднятой головой, вскинув подбородок.

И смотрела только на него. Не на Андрея, который терзал ее нелепыми вопросами, а на Олега.

Что она хотела ему сказать? Ведь что-то очень важное! Он точно знал. Что-то, что так и не сорвалось с ее губ, потому что она уже тогда была сильной девочкой, не способной на слабый поступок.

В ее глазах, таких бездонных, глубоких, прекрасно-черных, блестели искорки, которые он не смог не заметить, просто не разобрал слов, завуалированных фраз. Обидно. Как обидно!

А он даже не узнал ее имени… Как ее зовут? Надюша?.. Ирочка?.. Машенька?.. Лизанька?..

Отругал себя, отворачиваясь к стене и стискивая одеяло, сильно зажмурившись.

Какие бесполезные, безумные, совершенно бредовые мысли!

Стараясь выбросить из головы ее образ с худенькими плечами, гордый подбородок и бездонные глаза, к утру он всё же провалился в короткий тяжелый сон без сновидений.

3 глава

3 глава

Она не знала, зачем пришел этот большой дядька в дорогом черном пальто, полы которого развевались на ветру, и что ему от нее было нужно, знала лишь, что он ей нравился. По-хорошему, нравился.

Не злой он вроде бы, выглядел опрятно и богато, держался сдержанно, но не высокомерно, как многие помимо него, которые удостаивали ее кивком головы. Честный и правильный, внимательный, она сразу это поняла. И еще щедрый, бескорыстный. Уже дважды давал ей на хлеб, ничего не попросив взамен!

Привыкнув к тому, что ничего не достанется просто так, словно впитав это в себя, как некую жизненную философию, не осознавая причин, Даша уже не верила в бескорыстность, и в щедрость тоже не верила, и в открытость души и милосердие – не верила.

За все нужно платить. В это она верила, да.

Но в открытость и бескорыстность этого странного мужчины ей очень хотелось верить.

Он отличался от тех людей, которые встречались на ее пути, он отличался даже от того мужчины, с которым она видела его в первый раз. Тот был напыщенным, высокомерным, надутым и злым. Он ей не понравился. Даже когда отвечала на его вопросы, она смотрела на мужчину, в глазах которого светилась теплота, забота и участие. Словно ему не все равно.

А она так устала от равнодушия и безразличия! Так же устала, как и привыкла к ним.

Зачем он приходил на площадь, она так и не поняла, потому и держалась озлобленным волчонком рядом с ним, глядя на него из-под опущенных ресниц и нахмуренных, сведенных к переносице бровей. Зачем ему было нужно подходить именно к ней, узнавать ее имя, разговаривать с ней, о чем-то спрашивать, задавая различные вопросы. Она отвыкла оттого, что кто-то интересовался ею, поэтому и держалась с ним осторожно, с опаской, словно проверяя почву, словно выпытывая новые знания об этом незнакомце.

Его глаза светились добротой и приветливостью. Совсем другие глаза! Не такие пустые и равнодушные, как у тех людей, что окружали ее всё это время, что кидали ей монетки в ноги, что смеялись над ней или ругали ее за попрошайничество.

Он не выглядел плохим или злым, скорее, наоборот. Ему можно было верить. Но…

Но она все равно ему не верила.

Ему что-то было нужно от нее, Даша была в этом уверена. По-другому не бывает. Дядя Леша всегда говорит, что люди общаются друг с другом лишь потому, что получают от этого общения какую-то выгоду. Когда же пропадает мнимая или реальная выгода, пропадает и общение. Люди перестают значить друг для друга так много, как значили до этого.

Слишком четко она осознала эту философию, слишком ясно поняла, что просто так ничего не бывает.

Она не верила Олегу. Она боялась ему поверить и обмануться в своих ожиданиях и надеждах.

Она не верила и дядя Леше тоже. Ему она не доверяла даже больше, чем этому странному мужчине, который назвался Олегом. Она не любила его. Со всей открытостью души, с детской непосредственностью, на которую уже почти не была способна, Даша могла бы сказать, что ненавидит его.

Дети всегда остро чувствуют отношение в ним взрослых, четко разграничивая их на плохих и хороших. На своих и чужих. И дядя Леша был тем человеком, который попадал в черный список «не своих» людей.

Если сравнивать его с кем-то, то он был слизняком. Скользким, липким, холодным, противным.

Даша плохо помнила то время, когда дяди Леши в их жизни не было, сейчас казалось, что он был всегда.

Они тогда жили на границе с Белоруссией в небольшом городке, население которого насчитывало не более пяти тысяч человек. Отец работал дальнобойщиком и очень часто отлучался в рейсы, пропадая в дороге не только неделями, но порой и месяцами. В такие дни Даша особенно по нему скучала, умоляла его возвращаться скорее, и, хотя никогда не просила привезти ей подарок из рейса, отец всегда баловал ее какой-нибудь безделушкой. Мама работала на заводе, который кормил почти весь город.

Они жили не богато, по крайней мере, Даша не помнила, чтобы у нее были дорогие импортные вещи, как у некоторых ребят с улицы, или конфеты по выходным, но весьма сносно. Одеты, обуты, держали огород, поэтому не погибали от голода. Тогда такая роскошь, как кусок хлеба, не казалась ей недоступной.

Но всё как-то быстро, почти в одночасье изменилось, словно перевернувшись с ног на голову, и привычный наивный детский мир непосредственности и беззаботности, наполненный теплыми фантазиями и мечтами о светлом будущем, рухнул, так и не успев сформироваться.

Когда Юрке было два года, отец попал в аварию, столкнувшись на дороге с такой же фурой, которой сам и управлял. Водитель столкнувшейся с ним фуры, выжил, отец же Даши скончался на месте еще до приезда скорой помощи. Через год после трагедии закрылся завод, на котором работала мама, и молодая женщина, оставшись с двумя детьми на руках, без поддержки со стороны мужчины или каких-либо близких родственников, осталась к тому же без средств к существованию.

Ее отношение к детям изменилось практически мгновенно, словно по мановению волшебной палочки. Она не уделяла им больше должного внимания, особенно Даше, которая в отличие от своего младшего брата была крепкой здоровенькой девочкой, не заботилась о том, накормлены ли они, не болеют ли, не холодно ли им. Очень быстро она стала спиваться, подцепила наглого, напыщенного проходимца, которого велела Даше и Юрке называть не иначе как дядей Лешей, и позволила ему жить вместе с ними.

4 глава

4 глава

Даша, наверное, и не верила, что когда-нибудь еще увидит его.

Разве люди, подобные ему, могут обратить внимание на такую, как она?..

Наивной девочку назвать было нельзя, и она не верила в подобное чудо.

И хотя он обещал, что придет, даже спросил разрешения, всё же она до последнего момента не могла поверить, что это правда, а не плод ее воображения.

Детская страдающая душа, которая давно уже перестала верить в чудеса, не верила и в этого странного, одинокого мужчину с добрыми глазами.

Не верила, но очень ждала его. Сердечко тревожно билось в груди от осознания, что на этой самой площади, которую она уже возненавидела, они могут встретиться вновь.

Она впервые стремилась туда. К нему. Не для того, чтобы получить денежку, которую он, вероятнее всего, подаст. А для того, чтобы быть с ним рядом хотя бы в те недолгие минуты, когда он спросит о том, не холодно ли ей в тонкой курточке, проявит интерес к здоровью брата. Или задаст вопросы, на которые она с радостью будет искать ответы, чтобы задержать его еще на мгновение. Ей важно знать, что он близко, чувствовать заботливое присутствие.

Детское сердечко хотело тепла и любви. А он излучал и это тепло, и эту любовь.

Даша тонко чувствовала отношение окружающих. Холодность или безразличие. Равнодушие или злость.

И только от него исходили доброжелательность, сопереживание, нежность.

Как можно не откликнуться на подобные чувства? Как можно их не заметить? Как можно не поверить?

Обманутая лишь единожды, Даша признавала, что может довериться вновь. Ему – может. Так же, как доверилась бабе Кате.

Эти глаза не обманывали, она распознала бы неправду. Голос, успокаивающий и умиротворяющий, не произносил лжи, она определила бы ее по звукам.

Она подмечала незаметные движения губ, рук, переминания с ноги на ногу…

Все детальки словно собирались воедино, образуя большую мозаику представлений о нем.

Добрый, честный, справедливый. Хороший. Свой.

Ей хотелось поверить в сказку, которую рассказывали дети на улицах. Со счастливым концом. Чтобы больные выздоравливали. Чтобы люди любили друг друга. Чтобы дарили друг другу смех и счастье, а не горечь и боль.

В своей жизни она не видела сказки. Не верила в нее. Но втайне ждала, что она придет и к ней.

Для девочки восьми лет разве большое желание – услышать слова любви в свой адрес?..

Для девочки, у которой украли детство, разве много – желать сказки?..

Для девочки, которая перестала верить и научилась распознавать ложь в любых ее проявлениях, разве нельзя поверить кому-то вновь?..

Олег, как и обещал, пришел на следующий день.

А она ждала его. В той же фиолетовой курточке, которую для нее нашла баба Катя, когда еще была жива. В той же большой шапке и сапожках, в которые пришлось подкладывать бумагу, чтобы не спадали с ног. С голыми, без варежек, покрасневшими на холоде ручками. Она ждала.

Увидев издалека, распознала, определила, выделила его силуэт из множества других. А потом с замиранием сердца следила за тем, как он приближается к ней, улыбаясь все так же приветливо.

- Даша?..

Ей понравилось, как из его уст звучит ее имя, вспомнилось вдруг, что оно означает.

Невольная улыбка была готова вот-вот расплыться на детском личике, но она подавила ее, выжидающе подняв на него глаза и легко кивнув.

- Ты давно здесь стоишь? – поинтересовался Олег, подойдя ближе и встав так, чтобы загородить ее от ветра.

Даша это заметила и оценила. Пожала плечами, молчаливо отвечая на вопрос, а потом проговорила:

- Не очень давно, - наклонив голову набок, добавила: - А вы пришли…

- Ну, я же обещал, - улыбнулся Олег.

- Многие не держат своих обещаний, - тихо, но уверенно проговорила девочка.

Олег поджал губы, брови его сдвинулись.

Дневник. Запись вторая

«Из дневника Олега Вересова»

Запись от 16 июля 2001 года

Я так и не простил себе того, что оставил ее одну. В ту холодную весну, в те томительно длинные дни и дикие ночи, на те ужасающе долгие и томительные недели, когда больше всего был ей нужен.

Два месяца. Два утомительных, мучительных, ужасающих звучной тишиной без ее голоса месяца.

Два месяца… Обманул. Не сдержал обещание. Предал.

Как я отчаялся на это? Как посмел обмануть ее доверие?

Едва не опоздал… Едва не опоздал, чтобы спасти ее, мою маленькую девочку, мою крошку, Дашеньку…

Я корил себя за то, что сделал, в течение этих долгих лет, не позволяя себе забыть о произошедшем ни на минуту. Ведь если бы я задержался хоть на день, хоть на несколько часов… Боже!

Что было бы тогда с моей крошкой? Что стало бы с моей девочкой без меня?! Где бы я искал ее?!

Я не простил себя. Сейчас, как и почти три года назад, я по-прежнему чувствовал себя виноватым.

А она простила. Боже, какая ирония судьбы.

ОНА – простила!

Я знал это, я чувствовал. Она смотрела иначе, она улыбалась более искренне, она позволяла себе прижиматься ко мне всем телом, когда ей было холодно, или как тогда, когда мы оказались на улице застигнутые внезапным ливнем. И она тогда, сжимая мой локоть, все отчаяннее теснилась ко мне, цепляясь за мое тепло, и я рад был отдавать ей его, втайне радуясь тому, что у нас оказался один зонт на двоих. И когда она, совсем недавно, буквально на днях, получив пятерку по биологии, бросилась мне в объятья, обнимая за плечи и целую в щеку. Она смеялась, она улыбалась. Она простила…

На ее прощение ушло почти три года. Наверное, даже меньше…

Свое же прощение я так и не заслужил.

Произошедшее навсегда оставило на ней незаживающий рубец. Даже через столько лет рана на ее душе не затянулась. Она помнила, она не забыла. Она не забудет никогда.

Время оставило рубец и на мне. Я тоже никогда не забуду. И не прощу себе того, что с ней было.

Я ушел, оставил ее одну со всеми трудностями, что пришлось ей пережить, я обманул ее доверие, я обманул ее. Я не сдержал обещание, и этого было достаточно для того, чтобы себя презирать.

Я никогда не спрашивал Дашу о том, что случилось с ней за эти недели. Только короткими фразами и вопросами интересовался о том, всё ли с ней в порядке. Она кивала мне, закрывала глазки и, даже не глядя на меня, тут же отворачивалась. Она не хотела разговаривать об этом, и я не настаивал.

Я боялся задавать те самые вопросы, которые так меня мучили! Боялся услышать ее ответ. Я бы не выдержал, я бы не смог. Я не хотел этого знать, черт возьми!

Или нет, не так… хотел. Но боялся. Боялся того, что она обвинит меня в том, что с ней произошло.

А ведь я и так чувствовал себя виноватым!

Как я мог оставить ее одну?! Боже, как я только осмелился на это?!

Плата за это преследовала меня последние годы. И мысль о том, что всего этого можно было избежать, почти убивала. Если бы не обстоятельства…

Если бы повернуть время вспять, вернуться в прошлое, исправить подлую ошибку…

Какие нелепые и глупые фантазии! От человека, который никогда не верил в ирреальность!

От человека, который убил эту веру в том маленьком человечке, который этого заслуживал…

Даша никогда не говорила, что винит меня в чем-то. Она ни словом, ни взглядом не показала того, что обижена. Но я видел, я знал, я чувствовал… Не было того доверия в глазах, не было легкости в голосе, не было тех огоньков, тех искорок в глубине зрачков… Не было моей маленькой девочки, которую я оставил в Калининграде холодным мартовским днем.

Изменилась. Стала еще сильнее.

Я понял это сразу же, как только после утомительно долгих поисков увидел ее бледное осунувшееся личико с горящими разнообразными оттенками чувств черными глазками на нем. Исподлобья, плотно сжав губы, сведя брови к переносице. Без испуга – потому что сильная, с горечью и обидой – потому что обманули. Потому что не сдержали обещания. Потому что предали. Потому что убили в чистой детской душе ту единственную надежду на счастье, ту крупицу веры в сказку.

Я смотрел на нее тогда и понимал, что еще чуть-чуть, и не сдержусь, зарыдаю, как маленький, заплачу навзрыд. Я уже ощущал горячие слезы, застывшие в уголках глаз колким клубком. А в горле тоже комок из слез, он, казалось, заполонил всё мое тело. Слабость в конечностях, привкус горечи и металла на языке, дикая усталость, руки опускаются… И такое бессилие! Гадкое, бездушное, утомительное бессилие!

5 глава

5 глава

май 1999 год, Москва

Повисшая на его локте брюнетка не вызывала никаких чувств, поэтому Антон просто отмахнулся от нее, когда девушка в очередной раз решительно потянулась к нему для поцелуя.

Брюнетка разочарованно надула губки и досадливо поморщилась.

- Антош, - проговорила она недовольным голосом, похожим на рокот, - что случилось?

Теперь поморщился Антон, раздраженно поджав губы.

Какого черта он позволяет этой… девице называть себя так?! Он же терпеть не мог, когда его называли этим детским, совершенно идиотским именем?! Словно специально возвращая его в детство!

Наверное, сейчас ему было настолько всё равно, что даже это ласкательное имя не так сильно действует ему на нервы, вызывая лишь легкую волну раздражения вместо злости.

Только бы его оставили в покое! Только бы продолжили своё стрекотание где-нибудь подальше от него!

Только бы, черт побери, все заткнулись и дали ему подумать!

- Антош…

- Ты можешь помолчать? – раздраженно выдавил из себя молодой человек, бросив на девушку острый взгляд из-под опущенных век. – Просто помолчать. Можешь?!

Брюнетка, имя которой Антон благополучно забыл сразу же после того, как его друг Леша представил их друг другу, пару раз кокетливо взмахнула ресничками и вновь разочарованно надула губки. Но на этот раз благоразумно промолчала, видимо, осознав, что не стоит сейчас нарываться.

Антон, как бы ему ни хотелось смахнуть эту девицу, как надоедливую муху, со своего локтя, приказал себе не беситься, хотя раздражало его сейчас всё, и, глубоко вздохнув, закрыл глаза.

Раздражало действительно всё. И чертов клуб, в который они притащились веселой честно́й компанией. И диваны, обитые темно-серой кожей, отчего-то сейчас казавшиеся неудобными и узкими, а еще словно холодными. И любимые напитки, отдававшие сейчас горчинкой. И даже веселый смех Славки и острые шуточки Леши, на которые он раньше обязательно ответил бы своей колкостью!

Сейчас всё это отчаянно раздражало. Даже больше – бесило.

Ему нужно было остаться дома. С отцом. А не шататься по всей Москве в поисках приключений на свою задницу! А в таком настроении, в котором он сейчас пребывает, найти эти самые приключения он может в два счета! Стоит кому-то лишь слово сказать, и он уже ринется «выяснять отношения».

Всей компанией они расселись за VIP- столиком, заказанным Лешей, а Антону было плевать на всё, что происходило вокруг него. Надоедливый, звонкий смех брюнетки, так и не отцепившейся от его руки. Колкие остроты друзей. Улыбающиеся лица симпатичных девушек, сидящих напротив него. Светомузыка.

Всё это происходило словно в другой жизни. Не в его. Не с ним.

Вся окружающая его действительность мгновенно превратилась в тугую горячую спираль, размерами меньше игольного ушка, которая медленно, но неукротимо сжималась, засасывая его в свои полукруги. И он стал задыхаться. Он просто не чувствовал насыщения кислородом, глотая воздух вновь и вновь, почти разрывая легкие, но так ни на мгновение и не ощутил облегчения.

Его привычный и устоявшийся за годы мир пошатнулся и стал рушиться. Как замок из песка рушится, подвластный водной стихии, так и его мир стал стремительно разрушаться, давай трещины то там, то здесь.

И самое страшное заключалось в том, что Антон не мог осознать, не мог понять, что произошло. Он не знал причины, он не видел ее, он просто ощущал на себе ее последствия.

Что-то изменилось. И он, как утопающий, хотел схватиться за соломинку, чтобы спастись.

Понять, дойти до сути. Принять? Нет, он никогда не примет. Он не хотел перемен. Черт возьми, нет!

Всё было прекрасно в его жизни, беззаботной и счастливой, чтобы что-то менять. Чтобы оставить позади себя счастливые годы и принять перемены, которые, он точно знал, не пророчат ничего хорошего?! Нет!

И он сопротивлялся, протестовал, бесился. Казалось, он кричал на весь свет, кричал не своим голосом, но в ответ не слышал даже собственного эха, - одно глухое равнодушное молчание.

А мир давил на него тяжестью домины, накрывая с головой, порабощая и угнетая.

И от собственного бессилия он задыхался. Он хотел что-то сделать, хотел все исправить... Ведь можно еще что-то исправить! Не так поздно, время еще есть! Он хотел вернуться в тот устоявшийся, привычный мир, в котором жил все эти годы, и от осознания, что всё начинало меняться безвозвратно, с поглощающей скоростью опускались руки.

Он не знал, в чем дело. Не понимал. Не спрашивал, хотя нужно было задать интересующие его вопросы еще два месяца назад. Но он ощущал, что всё вокруг него меняется.

Отец изменился. С отцом что-то случилось. Случилось сразу же после возвращения из Калининграда.

И Антон уже сотни раз отругал себя за то, что отпустил его туда, что не попросил его вернуться раньше.

Он помнил, прекрасно помнил тот разговор, который и стал последним привычным и обыденным его разговором с отцом. Все остальные были другими. Он не мог сказать, почему именно так, и почему провел эту незримую грань именно здесь, но он чувствовал, что эта черта находится именно там, где он ее провел.