За то, что ты в предчувствии тревожном Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далек, За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле... Киреев спал и не слышал, как рыжий зверек, возвращавшийся с охоты, осторожно подошел к нему и принюхался. Лиса с опаской посмотрела на человека, в любой момент готовая дать стрекача. Но человек либо крепко спал, либо умер. Зверек постоял еще немного - и не спеша побежал в рощу. * * *
Первой проснулась Юля. Надо бы разбудить ребят, но она не решилась. Юля боялась. Московские знакомые вряд ли бы узнали в сжавшейся в автомобильном сиденье и нахохлившейся, словно птица, женщине прежнюю Юльку. От Гнилого и Бугая исходила какая-то давящая сила. Не раз и не два она ловила их недвусмысленные взгляды. Пока ее защищал Шурик, пока их сближало общее дело. А если Киреев ускользнул от них, как он делал все эти дни? Кто будет крайним в неудаче, кого сделают козлом отпущения? Или, правильнее, козой? Юля не хотела об этом думать. Шурик? Селиванова не могла не видеть, как он подобострастно смеется тупым шуткам Гнилого, как всячески выказывает ему уважение. Почему? Странный: еще вчера в Болхове он вел себя по-другому. Сегодня же Шурик вскользь намекнул ей, что эти "быки" не доверяют ему и только покровительство Кузьмича спасает его от ревнивого недружелюбия Гнилого, считающего Юлькиного друга незаслуженно высоко стоящим в иерархии банды, а себя, наоборот, столь же незаслуженно обойденным... Бугай, случайно или нет, вдруг рассказал о том, как снимался в порнухе где-то в Подмосковье. По сценарию он, одетый в маску свиньи, должен был убивать водителя сломавшейся в лесу легковушки, а затем насиловать и убивать его спутницу. Только все в том фильме было по-настоящему. Бугай рассказывал, смакуя подробности. Гнилой хохотал, Шурик все спрашивал, обращаясь к Бугаю: "А ты?" Юля же представила, что должна была чувствовать женщина, пусть даже она была проституткой, промышлявшей на Ленинградском шоссе, когда ей перерезали горло...
Селиванова вспомнила, с какой легкостью она разрабатывала план ограбления квартиры Вороновой. Ее домработницу должны были увезти в лес и убить. Кстати, предполагалось, что "лесную" работу сделает Бугай... Юля поежилась. Почему это не казалось ей чем-то страшным? Потому, что важен был конечный результат? Или потому, что в одной компании с Бугаем теперь оказалась она сама? Постепенно проснулись все. Гнилой включил радио. Передавали новости. Диктор скороговоркой говорила о войне на Балканах, о работе Госдумы, сообщала, что Ельцин отправится сегодня на плановое обследование в Центральную клиническую больницу.
- Вот президента выбрали, твою мать, - выругался Бугай. - День работает, потом неделю лечится, а потом еще месяц отдыхает... Потом по новой: день работает...
- Тебе-то какое дело? - перебил его Гнилой.
- Как это - какое? - обиделся Бугай. - Это же президент. В других странах...
- Дурак ты и имя твое матом. Подумай башкой своей тупой: если бы не Ельцин, кем бы ты был?
- Не понял.
- Хорошо, объясняю. Ты откуда родом?
- Город Щигры Курской области.
- Понятно, из деревни.
- Это город, - Бугай обиделся еще больше. - У нас завод там большой.
- Да ты не обижайся, я сам из такой же деревни. Завод, говоришь? Ну так и вкалывал бы ты при Советах на этом заводе за свои 120 рэ или трактористом работал в соседнем колхозе. С утра до ночи в говне и мазуте. Разве не так?
- Так, наверное, - согласился Бугай.
- А если б тебя Бог умом не обидел, поступил бы в институт. И стал бы инженером. И опять - на родной завод. Только уже за 110 рэ. Лет через десять получил бы квартиру. Через двадцать - купил "Москвич". Наплодил бы пару-тройку бугаят. По вечерам жена таскала бы тебя на дачу... Что, я не так говорю?
- Так, наверное.
- А теперь посмотри на себя. Уважаемый пацан, состоишь в солидном деле. Машин ты уже сколько сменил?
- Сколько... Одну только.
- Хорошо, одну. Зато сейчас у тебя классный джип.
- Так я же не новую тачку брал, в отличие от некоторых.
- Ну ты и жлоб. Как мы быстро к хорошему привыкаем. Лет тебе сколько?
- Двадцать пять.
- У тебя при советской власти мог быть джип, пусть даже подержанный? Я уж не говорю о девочках, которые к тебе на шею сами кидаются.
- Ты прав, братан. В натуре, прав, - согласился Бугай.
- То-то. Ельцин ему, видите ли, не нравится.
- Слушай, - обратился к Гнилому Бугай. Им уже целиком завладела новая мысль. - Ну почему так в жизни бывает: все хорошо, но что-нибудь обязательно плохо?
- Ты о чем?
- Да все о том же. Правильно ты все говоришь, но, смотри: Мишку Титова уже год как похоронили. Так? На похоронах народу сколько было! Толпа! А теперь считай, из той братвы, что с нами Мишку хоронили: Хромика убили, Вязю убили, Серого тоже убили.
- Ну и что из этого?
- Как что? На кой хрен мне бабы эти, джип, если меня завтра вперед ногами понесут? Гнилой смерил Бугая взглядом:
- Братан, а ты думаешь жить вечно?
- Не вечно, но...
- Все равно подохнешь. Да, из "быков" до тридцати-сорока мало кто доживает. Но по мне это лучше, чем за гроши вкалывать на чужого дядю до пенсии. Ты вспомни, как того же Мишку хоронили.
- Круто было.
- А памятник ему какой поставили? Не зря жил человек.
- Ты прав. Между прочим, - впервые за все время разговора Бугай обернулся назад, в сторону Юли и Шурика, - у меня тоже место приготовлено.
- Где? - наивно спросила Юля, до этого молча слушавшая разговор мужчин.
- В... На кладбище, где же еще? И памятник будет. Я, - Бугай неожиданно засмущался, - стихи сочинил. Ну, не совсем я, с друганом одним...
- Прочти, - попросила Юля.
Остальные поддержали ее. Откашлявшись, Бугай стал декламировать: Допейте мой стакан, братки,
И докурите сигарету. А если вдруг кто спросит обо мне,
Скажите: его больше нету.
- Ну как? - обвел он взглядом честную компанию.
- Здорово! - сказал Шурик.
- Мне понравилось, - явно лукавя, высказала свою оценку Юля.
- А для меня напишешь что-нибудь такое? - неожиданно попросил Гнилой.
- Для тебя - конечно, - Бугай был явно польщен.
- Все, кончаем базар, - поставил точку в разговоре Гнилой. - Давайте лучше будем решать, что делать дальше.
- Смотрите, - опять подал голос Бугай, - стадо.
- Ты что, коров никогда не видел? Я ему о деле, а он то стихи читает, то коровами любуется. Гнилой стал "заводиться".
Юля заметила, что делал он это с пол-оборота.
- При чем здесь коровы? - Утро только начиналось, а Бугай обиделся уже в третий раз. - Коров пастухи гоняют. Весь день. Соображаете?
- А это идея, - одобрил Шурик. - Юля, пойдем поговорим с людьми. Одобрил Бугая и его напарник:
- Только, братки, разговаривать на этот раз буду я. Впрочем, пастух, невысокий шустрый старик в телогрейке, уже сам шел к машине.
- Дорогие товарищи, здравия желаю. У вас, случай, закурить не найдется?
- Найдется, батя, найдется.
Гнилой первым вышел из машины. За ним последовали другие.
- Может, и на бутылочку заработаешь. Только ты учти, я товарищей не люблю.
- В смысле, одиночество предпочитаете?
- В смысле, ты сам знаешь, кого товарищами называли.
- Кого?
- Ты бестолковый, дед? Лучше скажи, никто из чужих здесь не проходил?
- А закурить?
- Бугай, дай ему закурить. Дед не спеша и с удовольствием затянулся. Потом спросил:
- А что вы имеете в виду, това... добрые люди?
- Ну вот вчера ты весь день, наверное, коров своих гонял. Видел человека...
- С бородкой? Русый такой? С рюкзаком?
- Он! - вырвалось у всех четверых одновременно. Дед был доволен тем эффектом, который произвели его слова.
- Вежливый такой, культурный товарищ, одним словом. Только видно, что квелый весь из себя. Друг, что ль, вам?
- Что такое квелый? - спросила Юля старика.
- Слабый то есть. Видно, что болеет.
- Ты прав, батя, - зыркнув глазами на Селиванову, заговорил Гнилой. - Дружок он наш. А бледный потому, что совесть его мучает. Чужую вещицу присвоил, а отдавать не хочет.
- Вот оно что, - задумчиво протянул старик.
- А почему мы его не видели? - продолжал спрашивать Гнилой. - Весь день то в Зайцево, то здесь сидели.
- А в каком Зайцеве вы сидели, добрые люди?
- Издеваешься, что ли? У вас их что, как собак нерезаных?
- Два. Одно большое, другое маленькое. И моста через Бобрик два.
- Два? - Шурик полез за картой. - Смотри дед, откуда здесь два моста?
- Мил человек, я без очков не вижу, хотя... Да разве это карта?
- А что же это, по-твоему?
- Для езды она хороша, а чтоб вот пешком... У друга вашего подробней все изображено... Значит, так. Вверх по речке, чуть боле километра, еще один мост имеется. Совсем худой мосток, но человек пройтить может. Друг ваш сказывал, что он шесть часов возле этого моста спал. Притомился очень.
- Шесть часов?! Шесть часов?! - взревел Гнилой. - В километре отсюда? Батя, а может, он спрашивал тебя...
- Как куды пройтить? - понимающе закончил фразу пастух.
- Да, как куды... Тьфу!
- Спрашивал. Я ему и дорогу короткую показал. Ее даже на карте вашего друга не было.
- Куда он пошел? Батя, ты не на пузырь, ты на два пузыря заработать можешь.
- Спасибочки. Два - еще лучше. Вечером мы с Петровичем еще доберемся.
- Дед, кончай трепаться. Показывай, куда он пошел.
- Значит, так. Пока, ребята, вы здесь друга вашего ждали, он спал. Даже терпеливого Бугая передернуло:
- Если знаешь, говори быстрее. Мы без тебя знаем, что он спал.
- Зря вы набычились, товарищ. И как бы вы без меня узнали, что он спал? Потом пошел он в Зайцево, а я говорю ему: зачем? Если вам, говорю, на Луну, так лучше сверток сделать...
- Все, братаны, у старика крыша поехала. - У Бугая начиналась истерика. - На какую Луну, какой сверток?
- Сверток - это по-нашему поворот. Свернуть то есть надо. И в Зайцево не заходить. Крюк лишний. А Луна - это деревня такая у нас есть. За ней Николаевка, Бобрики. А вы что, про Луну - небесное светило подумали?
- Бобрики на карте есть, - подал голос Шурик. - Так он в сторону Оки пошел?
- Туда. В ту сторону, говорит, пойду. Посмотрю, говорит, на великую русскую реку.
- Все правильно, хлопцы. - Шурик повернулся к Бугаю и Гнилому. - Смотрите. Он, наверное, такими тропами до Манаенок пойдет, оттуда на Арсеньево - и прямиком до Старгорода.
- Что будем делать? - спросил Гнилой. - Мы мимо этих Лун сможем проехать?
- А то нет, - опять подал голос старик. - Только вот догоните ли вы его?
- Не твоя печаль, батя. - Гнилого уже не интересовал пастух. - Значит, в Бобрики сейчас, Шурик?
- Да. Но боюсь, он там сегодня заночевал и теперь уже к Оке подходит.
- Что же делать?
- Попытаемся его до Оки перехватить, если не получится, сворачиваем на Белев и на Манаенки. Он их не минует. Лес кругом большой. Точно, ему только на Манаенки идти. Если вниз, на Чернь, то это крюк.
- Правильно говорите, товарищ, - напомнил о себе дед. - А как насчет бутылочки, люди добрые? Гнилой посмотрел на деда, будто первый раз увидел:
- Тебе закурить дали? Дали. Возьми еще одну сигарету и давай - иди, паси коров.
- Понятно, - вздохнул пастух. - Диви я знал, что вы так слово свое нарушите, я бы того человека вам не выдал.
- Ты сейчас договоришься. Поехали, братки.
- Народ пошел, - недружелюбно оглядывая старика, проворчал Бугай. - Два слова сказал - гони ему бутылку. Простой, твою мать!
- Так вы же обещали.
- Утром вредно начинать пить, дедушка, - миролюбиво произнесла Юля. - И, кстати, что такое "диви"? Дивиться, что ли?
- Почему начинать? Мы бы продолжили, - ответил старик. - А диви - это по-нашему "если бы"... Они уже сели в машину, когда старик обратился к Гнилому:
- Мил человек, дюже ты мне по нраву пришелся. Хочешь, я тебе анекдот расскажу?
- Валяй, только быстрее, - разогревая мотор машины, ответил Гнилой. - Забавный дед.
- Стоят в загоне три быка.
- Три кого? - переспросил Бугай.
- Быка.
- В смысле с рогами?
- А в каком же еще? - искренне удивился старик. - Стоят, значит, спокойно, пока не узнают, что председатель колхоза нового быка привезти хочет. Разволновались бычары. Первый говорит: "Я уже пять лет свое дело делаю. Пятьдесят коров - мои, ни с кем я делиться не намерен. Пусть этот новенький только подойдет". Второй поддерживает: "Я здесь четыре года. Тридцать коров - мои, законные. Пусть только новенький подойдет". Третий, самый молодой, тоже права качает: "Я здесь два года живу. Три коровы - мои. До победы буду за них драться". Говорили они, говорили, а тут и новенького привезли. Смотрят, выгружают из грузовика такого здоровенного быка, какого свет не видывал. Бугай, одним словом.
- Как ты сказал, дед? - опять перебил пастуха Бугай. - Повтори.
- Господи, и откуда вы такие взялись? Совсем русских слов не понимаете. Бугай - это значит здоровый очень.
Впервые за три дня Юле стало весело.
- А, ты в том смысле, - примирительно сказал Бугай. - Продолжай, интересно.
- Увидели они бугая этого, первый бык и говорит: "Зачем мне столько коров? И вообще, я притомился, надо отдохнуть малость". Второй тоже на усталость жалуется, мол, четыре года без роздыха тружусь, пущай новый поработает. И только третий бык, молодой самый, голову нагнул, копытом землю бить начал, сопит вовсю. Товарищи говорят ему: "Опомнись! Что тебе дороже, жизнь или бабы, то есть коровы эти?" А он им в ответ: "Я и не думаю драться, я просто хочу, чтобы он сразу понял, что я бык". Ну, ладно, прощевайте, товарищи. Машина тронулась под громкий смех Гнилого, Бугая и Шурика. Юля молчала. Ей почему-то смеяться не хотелось.
- Иван Леонтьевич, - к старику подошел помощник. - Кто это были?
- Бандюки.
- И чего они хотели?
- Чтоб я грех на душу взял.
- Ну и как, взял? Старик строго посмотрел на своего помощника:
- Ерунду говоришь, Петрович. Ты лучше подумай, где нам бутылек раздобыть. * * *
Проснулся Киреев от холода. Уже рассвело. Место, где он остановился, изменилось удивительным образом. Все вокруг заволокло туманом. И тишина стояла как при сотворении мира. Единственный шанс согреться - это отправиться в дорогу. Быстро собравшись, Киреев на прощание оглядел то место, где провел ночь:
- Спасибо, Господи. Мне было здесь хорошо. Странно, но на память пришел мультфильм из детства. Кажется, он назывался "Паровозик из Ромашково". Там симпатичный паровозик то убегал в лес за ландышами, то встречал рассвет, то слушал соловьев. Возмущенному пассажиру, который боялся опоздать, паровозик отвечал так: "Но если мы не услышим соловья, мы опоздаем на целый год". Неожиданно для себя Киреев произнес фразу, которую впоследствии он будет повторять очень часто: "Если я не увижу Лихвин, я опоздаю на целую жизнь".
Глава двадцать девятая
После знакомства с Лизой и ее родителями жизнь Софьи круто изменилась. Отошли на второй план картины, хотя Воронова по-прежнему много времени уделяла своей "Белой розе". Сказать точнее, изменилась она сама. В каких-то сорок дней уместились смерть Смока, знакомство с Киреевым, все эти страсти по иконе. Наконец, встреча с Лизой. Софье было все труднее и труднее повторять свои слова заклинания: "Я счастлива. Жизнь прекрасна и удивительна". Сразу приходили на память последние слова Воронова. А еще вспоминались глаза Иры Бобровой. Любовь, страх, надежда - все было в этом взгляде. И - благодарность, когда Софья передавала Бобровым деньги. До сих пор Вороновой было неудобно за эту благодарность, за суетливость в движениях, которая вдруг появилась у Виктора. Милые, добрые люди - за что им такая беда? И она, Софья - холеная, довольная собой, считавшая несчастьем отсутствие в доме горячей воды в течение нескольких часов... За что Бобровым благодарить ее? За то, что к деньгам Киреева приплюсовала энную сумму от щедрот своих? Но больше всего поразила Софью эта маленькая девочка. Наталья Михайловна, с которой Воронова познакомилась немного позже, обстоятельно рассказала Софье о болезни Лизы. Котеночкину обе Софьи привлекли к осуществлению своих замыслов. Мещерская занималась бумажными делами, Софья взяла на себя роль пропагандиста, Наталья - просветителя. Ежедневно два-три часа Воронова и Котеночкина проводили вместе. То Наталья водила свою новую знакомую в хосписы, клиники, то Софья вела ее к "нужным" людям, от которых, как верила Воронова, многое зависело. К своему огорчению, она поняла, какая огромная разница между словами одобрения и сочувствия, которые они с Натальей Михайловной слышали с лихвой, и конкретными делами. Еще более неприятно поразили Софью многие ее подруги, жены состоятельных людей или сами занимавшиеся бизнесом. Они охотно покупали картины за сумасшедшие деньги, летали в Париж, чтобы заказать себе новый наряд, но когда Софья рассказывала им о Лизе, о больных детях, ей отвечали примерно так: "Все эти фонды... Разворуют ведь деньги. Пусть этим занимается государство". Или: "Я уже помогаю одному фонду", хотя по глазам было видно, что не помогает. Воронова расстраивалась, а Наталья успокаивала ее:
- Софья Николаевна, не принимайте все так близко к сердцу.
- Почему?
- Добрые дела надо делать с крепким сердцем. А то и другим не поможете, и себе здоровье испортите.
- Наталья Михайловна, я же знаю, какие деньги эти люди на ветер бросают... Мы стольким бы детям помогли...
Наталья Михайловна погладила Софью по руке. Улыбнулась.
- "О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух"... Вы еще много открытий сделаете. Как правило, отдают те, кто отдает последнее.
- Почему так? Вы извините меня, Наталья Михайловна, за слезы. Я, наивная, после первой встречи с Лизой думала, что стольким детям помочь могу. Киру, то есть Киреева, увижу, похвастаюсь. А в результате... Фонд создаем, а что толку?
- Вы... как бы это мягче сказать... в красивой золотой клетке жили. И продолжаете жить, только дверца открылась, и вы можете то вылетать из клетки, то возвращаться обратно. Я и сейчас не знаю...
- Стоит ли мне вылетать?
- Да. Вот вы про своих знакомых говорили, что на пустяки они деньги тратят. Но ведь и среди "новых русских", простите, люди разные бывают.
- Почему - простите?
- Но вы же... из них.
- Понятно.
- Не обижайтесь, Софья Николаевна. Люди на самом деле разные. Я одного бизнесмена, помню, к девушке больной привела. Олей Хлебниковой звали, рак костей у нее был. Десять минут поговорил, после молча взял и подписал чек. Когда Оля умерла, на похороны приходил... А про него говорили, что он за рубль удавится... Чужая душа потемки.
- Но таких ведь меньшинство, да?
Котеночкина кивнула:
- Разумеется. Только выводы из этого надо делать осторожно. Вон и Киреев - он ведь в хоспис пришел, только когда узнал, что у него самого рак. Моя мама любит говорить, что пока гром не грянет, мужик не перекрестится... У каждого свои заботы, свои дела. Чужая боль - не своя. Правда же? Все, не будем об этом. Я вам лучше историю смешную расскажу. Еду вчера в маршрутке. Заходят новые пассажиры. Среди них - кавказец лет сорока. Весь из себя, в коже. Его "Мерседес" сломался, вот он и сел с нами, грешными. Все отдают деньги водителю, по три рубля. Водитель говорит: один человек не отдал деньги. Пока не отдаст - не поеду. Я вижу, что это кавказец деньги не отдал. Три рубля, представляете? А я опаздываю. Смотрю на него, а он хоть бы бровью повел. Водитель плюнул и поехал. Каково? Может, это объясняет неудачу со сбором денег?
- Смок, мой покойный дядя, объяснил бы это просто. Знаете, о чем этот кавказец в тот момент думал?
- О чем?
- Пусть лохи платят. Он не лох.
- Выходит, я лох?
- Я же только сказала, о чем ваш кавказец думал.
- А Киреев бы из этого какой-нибудь парадокс вывел.
- Это точно.
- Вы часто вспоминаете его?
- А вы?
- Очень часто. Я таких странных людей раньше не встречала.
- Я, признаюсь, тоже.
Обе засмеялись. Ничего обидного в этом смехе для Киреева не было. Так смеются, когда вспоминают что-то очень хорошее и светлое.
- Кстати, Софья Николаевна, вы давно не были у Бобровых?
- Недели две назад, а может, и больше.
- Что так? Софья замялась:
- Боюсь надоедливой быть. У них без меня забот полно.
- Напрасно. Вы Лизе очень понравились. Слышала, она вас с Михаилом породнила? Воронова посмотрела прямо в глаза Котеночкиной. Наталья их не отвела. Ни насмешки, ни вызова в ее взгляде Софья не увидела.
- В каком смысле?
- Он же у нее коростель, пешком ходит, вы из этого же отряда...
- Точно. Погонышем обозвала. Курочкой болотной.
- Она любя.
- Да я и не обижаюсь.
- Вот и пойдемте к ним. Утром звонила Ира, говорит, Лизка захандрила.
- Захандрила?
- С ней это бывает. Ира говорит, что глаза у девочки оживают, только когда весточки от Михаила приходят.
- Какие весточки?
- А вы не знали? Он ей телеграммы шлет. В стихах. Лиза их складывает в свою шкатулку, где у нее все "драгоценности" собраны: картинки переводные, бижутерия, игрушки из "киндер-сюрпризов".
- Нет, я не знала ничего.
Софье даже стало немного обидно. По вечерам, когда она приходила в свою уютную квартиру, включала неяркий вечерний свет, ставила диск с хорошей музыкой - обычно это был Вивальди или струнные концерты Моцарта, - заваривала крепкий кофе; когда Софья брала в руки книгу или перелистывала альбом с репродукциями - ей все чаще вспоминался этот странный, не похожий ни на кого человек. Фантазия рисовала темные чащи, бескрайние поля, злых людей - и его, бредущего под солнцем и дождем до Старгорода, ночующего на голой земле под открытым небом. А однажды Киреев ей даже приснился. Кто-то постучал в дверь, и на пороге стоял Михаил. Забавно, но она хотела броситься ему на шею, однако Киреев как-то странно улыбнулся - и, помахав ей рукой, исчез. Словно растаял в воздухе. Когда Софья проснулась, в душе еще долго оставалось чувство потери. Неужели с ним что-то случилось? Помнится, когда Смок осторожно расспрашивал Софью о ее планах на будущее, намекая на семейную жизнь, она, смеясь, отвечала, что мужчине надо очень постараться, чтобы вызвать ее интерес. Влюбиться же, по ее словам, она могла при наличии трех условий. Мужчина должен вызывать у нее: а) удивление; б) восхищение; в) жалость. Честно говоря, Софья немного дурачилась, произнося это и эффектно загибая пальцы: а, б, в. Смок, как любой человек в возрасте за пятьдесят, шутить особо не любил и все принимал за чистую монету.
- Ну, удивлять, восхищать - понимаю. А почему жалеть?
- Не знаю. Вот ты, Смок, отвечаешь всем моим требованиям, но мы же с тобой в некотором роде родственники.
- Почему в некотором? Ах, она смеется, негодница! И все- таки не все у тебя сходится. Как можно одновременно восхищаться и жалеть? Вот на моем примере объясни, пожалуйста.
- Хорошо. Не восхищаться тобой нельзя, согласен?
- Слушай, говори серьезно.
- Я очень даже серьезно. А как не жалеть? Работаешь дни и ночи напролет, все бегом. - Потом добавила тихо: - Тебе наследник нужен, Смок. Твоя копия. Ворон No 2. Сказала - и пожалела, что сказала. Поняла, что наступила на больное. Тогда Воронов замял разговор и быстро ушел. И вот теперь Киреев. С первого дня их знакомства Михаил не переставал удивлять ее. Когда же Софья узнала о его болезни, пришла и жалость. И, представляя его в пути, рисуя себе все невзгоды Киреева, Софья чувствовала, что жалость эта крепла с каждым днем. А восхищение? Его еще не было - Воронова считала поступок Михаила безрассудным и потому не могла им восхищаться. Но кто знает, что могло быть завтра?
Наталья Михайловна о чем-то переспросила ее.
- Простите, Наташа. Что вы сказали?
- Я говорю: пойдемте к Бобровым. Вы почитаете телеграммы, заодно расшевелим Лизу, успокоим Иру.
- А удобно будет?
- В самый раз. Показались - и исчезли. Негоже так... Ира обрадовалась их визиту, но было видно, что она чем-то расстроена. Лиза спала, и женщины, стараясь двигаться как можно тише, прошли на кухню.
- Слушай, Ирэн, у тебя есть что выпить? - неожиданно спросила Наталья хозяйку квартиры. Та даже растерялась:
- Есть. Водка. А что?
- А то, что нам пришла пора расслабиться.
- Нет, если вы хотите... - растерянная Ира полезла в холодильник.
- Что значит "если вы хотите"? Это и тебе, дорогая, надо. Посмотри на себя, одни глаза на лице остались. Софье Николаевне тоже расслабиться не помешает.
- Мне? - пришло время удивляться Вороновой.
- Как говорил наш общий друг Киреев, дай ему Бог выздороветь, случайных встреч не бывает. Мы, трое, - встретились. Разве за это не стоит выпить? Во-вторых, хватит нам, Софья Николаевна, друг другу выкать. Правильно, Ира?
Ира пожала плечами:
- Как удобно Софье Николаевне.
- Ир, ты не смотри, что она крутая такая. Мы с ней пять дней бегали по Москве, то я ее к больным водила, то она меня с кем-то знакомила. Хороший она человек. Сегодня всплакнула даже. Пока Наталья говорила, Ира достала бутылку, соленые огурцы, быстро нарезала колбасы.
- Извините, обед мы съели, а ужин я еще не готовила.
- Ирочка, тебе ли извиняться? Ну что, девоньки, за дружбу? Они выпили.
- Давно я водки не пила. Витя ругаться будет, - первой нарушила молчание Ира.
- Не бери в голову. Мы ведь не железные, правда? Он у тебя классный мужик. Понимает, что современной женщине без расслабления не выжить.
- А я и не спорю. Честно скажу, нервы ни к черту стали.
- И никакая я не крутая, - подала голос Софья.
- Крутая, крутая, - не сдавалась Наталья.
- Не крутая. Вот дядя у меня - это да. Крут был. А зато отца моего весь Старгород уважал. Софья весь день ничего не ела. В голове после первой рюмки зашумело. Ей было просто и хорошо с этими женщинами, но хотелось, чтобы и они уважали ее, как она уважает их. Уважали не за машину, красивое лицо, одежду, связи, а за то, что есть у нее в душе. Но первая мысль, что пришла в голову, была об отце.
- Да, мне Михаил о нем рассказывал, - сказала Ира. - Говорил, что они земляки.
- Девчат, это все хорошо, но между первой и второй перерывчик небольшой. Мой муж так любил говорить... Он тоже хороший был человек. Давайте, девочки, помянем наших близких. Помянули. И только тут Софья вспомнила:
- Ох, ненормальная я.
- А в чем дело, Соня?
- Я же на машине. Как теперь поеду?
- А зачем ехать? - Голос Иры звучал теперь куда увереннее. - Витя сегодня на шабашку в один подмосковный поселок поехал. На выходные. Места хватит. Я, правда, не знаю, может, тебя кто дома ждет?
- Нет, никто. - Софья явно не ожидала такого предложения и растерялась. - А это будет удобно?
- Конечно, удобно.
- Хорошо, я только сейчас домработнице позвоню...
- А говорит, не крутая, - подмигнула Наталья Ире.
- Михайловна, что ты к человеку пристала?
- Это я из зависти. Я тоже хочу остаться здесь ночевать.
- Здорово, - по-детски обрадовалась Ира. - И с Лизой пообщаетесь, и мы наговоримся.
- А у меня тост, - вдруг сказала Софья. - Есть еще водка?
- Есть, но если надо, мы еще сбегаем, - разливая, заметила Наталья.
- Ох, и заводная ты, - восхитилась Ира. - Говорите... говори, Софья.
- Наташа, Ирочка. Вы очень хорошие. Если вы подружитесь со мной - я буду счастлива. Если вы позволите хоть немножко быть вам полезной, помогать вам, делить с вами горе и радость - это было бы честью для меня. Простите за сумбур, за громкие слова, но я действительно рада, что Бог меня свел с вами, с Лизой, Михаилом Киреевым. Раньше для меня жизнь была одним большим наслаждением. Вот ты, Наташа, сказала, что я крутая...
- Соня, солнышко, я пошутила...
- Нет, нет, ты все правильно сказала. Только это не крутость была, а глупость. Я на людей как на вещи смотрела. Красивые в одну сторону, некрасивые - в другую. А красивое чаще оказывалось пустым блеском. Как от стекляшки. Порхала я, одним словом, свет этот стекольный искала. Теперь понимаю: главное то, что в душе у человека.
- Правильно, Соня. Умница, - одобрили ее Ира и Наташа.
- Я знаю, это очень банальные слова, но они искренние. Теперь о самом главном. Там, в комнате, спит Лиза. Где-то идет по проселочным дорогам Михаил. Я знаю, каждый из них борется как может. Я хочу выпить за то, чтобы они поправились. Чтобы мы помогли им в их борьбе. Ира заплакала. Опустила голову Наталья. Затем встала и поцеловала Соню. И сказала почти одними губами:
- Ты - человек. Ира, вытирая слезы, тоже подошла и поцеловала Воронову. Все трое обнялись.
- Все-таки мы, русские, слишком сдержанны в проявлении своих чувств. Когда трезвые. Поэтому пить нам надо обязательно, - стараясь скрыть смущение, сказала Наталья. Она и Ира выпили свои рюмки, Соня осталась стоять, словно замерев.
- Сонечка, такой тост хороший, что ты не пьешь? - спросила Ира.
- Можно я одно стихотворение прочитаю? Это будет как вторая часть тоста.
- Что ж ты нам не сказала? Ира, давай еще по маленькой.
- Не много ли? - слабо запротестовала Боброва. Но Наталья, словно не услышав ее, разлила остатки бутылки по рюмкам.
- Вот, как раз.
Соня стала читать: Я пью за здоровье не многих,
Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далеких,
Далеких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких
Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слезы,
Но сладок и чист их поток, Так с алыми - черные розы
Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих,
Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней. За здравье и ближних далеких,
Далеких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких,
Почивших в могилах немых. Потом они долго-долго говорили. Наталья рассказала о том, как погибли ее муж и сын. Боброва и Воронова внимательно слушали подругу. Когда Наталья умолкла, заговорила Ира:
- Теперь мой черед о своей беде говорить. Наверное, хорошо, что вы пришли, что мы посидели так душевно. Мне легче стало. Правда, легче. А теперь слушайте. Прихожу утром в комнату Лизы, хотела кое-что взять для стирки. А она не спит. Сидит на кровати, мишку своего плюшевого гладит, а глаза грустные- грустные. Мне улыбнулась и опять мишку гладит. Чувствую, не то что-то. Когда ты, Соня, нам деньги принесла, когда мы об операции заговорили, у Лизы вроде как подъем начался. Даже в том году, когда у нее резкое обострение произошло, она лучше нас держалась. Соня, это ведь отдельная история, как Наташа на нас вышла, вернее, мы на нее. О хосписе у нас речи не заходило. Ты правильно сказала: мы боремся. И, надеюсь, победим эту болезнь проклятую.
- Ирочка, может, ты преувеличиваешь? И у тебя самой нервы сдали? - перебила ее Наталья. - О хосписе действительно нет речи.
- Я же мать, Наташа. Я своего ребенка... да что там говорить! Ну, вот, я ей - что-то бодренькое, а она вдруг возьми да скажи:
- Мама, надо те деньги, что нам Софья Николаевна принесла, отдать.
- Кому отдать, дочка?
- Другим детям, кому нужнее.
- Что ты говоришь, Лиза? А как же операция? Вот мы этим летом окрепнем, Софья Николаевна обещала тебя в Германию повезти. Представляешь?
- Представляю, - как-то равнодушно сказала Лиза. - Но я... Ты только не огорчайся, мамуля, но... Я не доживу до осени...
Вы не представляете, девочки, что со мной сделалось. Она тихо так сказала, а во мне все будто оборвалось.
- Лиза, - говорю, - ты почему меня пугаешь? Не говори так больше. И с чего ты это себе в голову взяла?
- Мне сказали.
- Сказали? Кто?
Она ничего не ответила. Вот такие у нас дела. Ира замолчала, опустив голову. Наталья и Софья переглянулись. В это время из комнаты донеслось:
- Мамочка, кто к нам пришел?
Вечером никто ни словом не обмолвился, не спросил Лизу о ее утренних словах в разговоре с мамой. И сама девочка вела себя так, будто ничего не случилось. Она показала Софье и Наталье телеграммы. Смеху было предостаточно. Лиза достала карту, на ней разноцветными кружочками были отмечены те места, где побывал Киреев.
- Первая была вот эта, - Лиза протянула Соне телеграмму. Воронова прочитала: Жизнь прекрасна, право слово.
Я в восторге от Белева. Лихвин - словно в сказку двери.
Я люблю всех вас. Киреев.
- Правда, здорово? Потом пришла вот эта. Читайте, пожалуйста. Как вы там, бобры, здоровы?
Я уже прошел Волово. А сейчас, набравшись духа,
В городок иду Обухов.
- Ничего не понимаю. Сначала он почти в Калужскую область попал. Вот, смотрите. Лихвин - это же Чекалин. Так? Калуга совсем рядом. Затем он почему-то в Волово попадает. Старгород ведь левее. Наташа, посмотри сама. А Обухов - это же он уже к Липецкой области шагает. Он уже мог дойти до Старгорода.
- А если он просто тянет время? - тихо предположила Наталья.
- Зачем? - вопросом на вопрос ответила Софья.
- Может, прощается с чем-то. Или с кем-то. А может...
- Ничего вы не понимаете, - неожиданно вмешалась в их разговор Лиза. - Разве он в Старгород идет?
- А куда же еще? Лиза загадочно улыбнулась:
- К себе.
- Домой?
- К себе, - не сдавалась девочка.
- А разве его дом не в Старгороде?
Лиза молча протянула Софье, удивленно слушавшей диалог девочки и Натальи, еще один листок.
- Потом была эта телеграмма.
Софья послушно прочитала: Уже конец мая. В Ефремове я.
Как там поживает Бобровых семья?
- А два дня назад нам передали вот эту телеграмму: Как в дороге без сноровки?
Я в Дорожене с рассветом, А сегодня я в Сосновке
Интервью даю газете.
- И вот последняя, самая короткая. Я, правда, кружок не успела приклеить. Соня прочитала:
Ай да Миша, молодец, Он вчера пришел в Елец.
- Похоже, у него хорошее настроение, - по-врачебному кратко подвела итог Котеночкина.
- Я, признаюсь, в растерянности, - Вороновой было уже не до смеха. - Куда он идет? Вообще-то, там, где Киреев, - там здравого смысла искать не следует. Мистика сплошная. Он то знак ждет, то "видит" что-то. Ну куда он пошел? Елец - это уже Липецкая область. Он дальше от Старгорода, чем был три недели назад.
- А почему вы удивляетесь, что он "видит", тетя Соня? - спросила Лиза. - И вы тоже будете "видеть". И "слышать".
- А не отвести ли мне вас к психиатру? - вступила в разговор Наталья. - Сначала тебя, Лизок, а потом твоего друга бородатого. Они, видите ли, "видят", а другие, видите ли, нет. Я тоже кое-что вижу.
- Например?
- Что права тетя Соня. Один Бог знает, куда Киреев идет, хорошо, что хоть телеграммы шлет. Ты вот тоже маму пугаешь.
- Я не пугаю.
- Давай договоримся: все будет хорошо. Слышишь, девочка моя? Лиза опустила голову. Потом сказала чуть слышно:
- Хорошо. Я не буду спорить. Только деньги все равно отдайте.
Глава тридцатая
Он сначала считал дни своих странствий, отмечал в особом блокноте количество пройденных километров. Затем это ему просто стало неинтересно. Киреев не лукавил с собой, решив учиться заново многим вещам. Разумеется, нельзя начать жить с чистого листа. Но, поскольку ему нечем было гордиться в прошлой жизни, он не вспоминал о ней, оставив в памяти только дорогие имена да строки любимых стихов. Даже имя свое вспоминал все реже. В разговорах представлялся: "просто странник" или "прохожий". Раньше Михаил охотно строил планы, любил посвящать в них и знакомых, и малознакомых людей. Теперь же он понял: главное - итог, пока же идешь к нему - молчи! Раньше Киреев обожал первому встречному рассказывать о своей жизни, теперь он слушал других, предпочитая о себе помалкивать.
В начале пути он старательно записывал: пройдено 20 километров, пройдено 25... Через неделю Михаил сложил цифры, но, когда понял, что полученная сумма наполнила его гордостью, задумался: "Ну хорошо, прошел я 150 километров, что из этого? Как говорил мой дед, для бешеной собаки сорок верст - не крюк. Разве это главное?" И он не стал ничего считать. Просто шел. Каждый день, под синим звонким небом и под дождем, под солнцем и под луной, по шелку травяных ковров мая и по цветам июньских лугов. И произошло удивительное. Каждый отдельно взятый день пролетал незаметно, но два, три, пять дней, неделя, другая растягивались для Киреева в длинные месяцы. Это было поразительно. Ему казалось, что он вышел из Болхова очень давно, а на самом деле еще не прошло и месяца. Там, "в городе", как стал называть Москву сам Михаил, все было с точностью до наоборот. Трудовой день тянулся долго-долго, а недели, месяцы, дни летели как угорелые. Что-то начало меняться еще в Москве, но по-настоящему только в дороге Киреев сумел понять смысл выражения "относительность времени". Ему это очень понравилось. А где-то за Ефремовом, растроганный сердечностью приютивших его в дождливую ночь людей, он подарил хозяину дома свои часы. Жест получился символическим: Киреев словно переходил в безвременье, точнее, во вневременное пространство.
- А как же вы? - спросил Михаила хозяин дома.
- Мне они ни к чему, - честно ответил Киреев. Он, действительно, многому учился. Каждый день, каждую минуту проходила учеба. Только это не было зубрежкой прописных истин или грызением "гранита науки". В пору студенческой юности Киреев с друзьями любил шутить: "Только сдали экзамен - и все забыли". Сейчас никто не ставил Михаилу отметки. Все было будничней и проще: он должен был выжить в дороге и дойти, своими ногами дойти, до Старгорода. Кое-что ему советовали люди, многое Киреев брал из того, что видел вокруг себя. Запомнив, как шла лиса, которую он увидел в свою первую ночевку под открытым небом, Киреев по пять, а потом по десять минут утром и вечером дышал часто-часто через нос. Конечно, прежние знакомые подняли бы его на смех. Но, хотите верьте, хотите нет, обоняние его на самом деле значительно обострилось. Как, впрочем, и слух, для улучшения которого Киреев тоже использовал упражнения, подсмотренные им "у природы". Но легче всего было делать упражнения для глаз: когда Михаил шел по дороге, то время от времени переводил взгляд с ближних предметов на линию горизонта. И все. Но эффект получился неплохим. До многого Киреев доходил чисто интуитивно. Так, когда начались жаркие дни, его совсем замучила жажда. Только выпьет воды, а через десять минут пить еще больше хочется. Да еще все лицо и одежда становились мокрыми от пота. А потом пришло простое решение. Утром, встав, Михаил напивался, как говорится, "досыта". Пил только ключевую, родниковую или колодезную воду. Многие источники, встречавшиеся ему на пути, в народе считались святыми, как источник у могилы отца Егория. (Кстати, набранную там воду Киреев потратил очень быстро, в два-три дня: последнюю бутылку он отдал одной больной женщине в Одоеве.) Одним словом, проблем с водой не было. Весь день Михаил не пил ни грамма, а вечером вновь пил столько, сколько ему хотелось. И жажда отступала.
Еще одна привычка, которую Киреев приобрел в пути: дневной сон. Как только солнце поднималось в зенит, как только полуденный зной заставлял утихомириваться даже крикливое воробьиное братство, а ноги наливались свинцовой тяжестью, Киреев выбирал тенистое укромное местечко и отдыхал несколько часов. Читал, писал, спал. Будучи по природе своей консерватором, Михаил старался каждое действо превращать в своего рода обряд. Обряд, повторяемый изо дня в день, становился традицией. Так и с полуденным отдыхом.
Нормальному городскому человеку (впрочем, сельскому тоже) многие действия нашего странника показались бы странными. Придирчивостью при выборе места Киреев не отличался: немножко тени, немножко травы и поменьше посторонних взоров. Людских, разумеется. Раньше ему доводилось читать, что, мол, есть деревья, отдающие свою энергию, например, дуб, береза. А есть отнимающие ее у человека - осина, тополь, черемуха. Киреев пришел к выводу: все это глупость. Живое живому не должно причинять зла - так он считал.
Итак, Киреев находил место для отдыха, расстилал на земле спальник так, чтобы голова была обращена на север, доставал икону и бережно ставил ее у изголовья, прислонив к стволу ближайшего дерева. Крестил выбранное место с четырех сторон, затем несколько минут тратил на то, чтобы познакомиться с окрестностями. Возвратившись, начинал разговаривать, как он выражался, с "окружающей средой". Киреев верил, что пусть у растений, животных, птиц, травы нет души, но зато они живые. А живой с живым должны "обмениваться любовью" - еще одно выражение Киреева. Михаил был убежден: важно не то, что "говорить" деревьям, траве, цветам, а как. Со стороны это выглядело забавно. Почему-то особенно любил Киреев слово "ребята".
- Ну что, ребята, - ласково начинал он разговор, - будем живы, не помрем? Вы не возражаете, если я здесь часика три отдохну? Ну и хорошо... А когда он, накинув на плечи рюкзак, собирался идти дальше, обязательно прощался:
- Хорошо здесь у вас. Спасибо. Даст Бог, еще свидимся... Нет, игры со стороны Киреева не было. Ложась на землю, он закрывал глаза. Замирал - и слушал. Ему казалось, что он четко слышит, как тревожный трепет листвы постепенно затихает, затихает, становясь тихим лепетом. Роща или дубрава, полянка или старый заброшенный сад словно говорили: "Наш, наш. Не бойтесь его". И прежде закрытая книга природы страница за страницей приоткрывалась перед ним. Да и в прежней, городской жизни он знал, что есть воробьи и вороны, галки и синицы. В детстве Михаил любил читать книги натуралистов, мог отличить основные травы и цветы. Но стоило ему раньше на час-другой выбраться в лес, как он тотчас терялся перед хаосом звуков, морем зелени, мрачностью болотных равнин. Сейчас же Киреев чувствовал себя частью этого мира, совсем не хаотичного, не мрачного, а простого и ясного в своей чистоте и правде. Познание этого мира происходило очень естественно и спокойно. Взять хотя бы птиц. Сначала в огромном многоголосом хоре Киреев стал слышать отдельные партии, самые простые или знакомые с детства: трель соловья, забавное перепелиное "спать пора", печальное кукушкино "ку-ку", смешливое: "чечевицу-видел? чечевицу-видел?" чечевицы. Он не стремился выслеживать, высматривать невидимых певцов, справедливо считая, что если птицы захотят, то они сами прилетят к нему. Оказалось, что сколько существует видов птиц - столько и характеров. Крошечный крапивник, птичка-гномик, которую в народе зовут еще "орешек", словно сам просился в компанию. А вот дятла-желну он так ни разу и не увидел. И только старый лесник Никодимыч, встреченный Михаилом в одном из заказников, рассказал, кому принадлежат таинственные крики, раздававшиеся в сумеречных ельниках. Одни птицы - дрозды, зяблики попадались на пути Киреева почти ежедневно, встреча с другими была как праздник. Он радовался как ребенок, когда впервые увидел осторожного речного сверчка - милую птичку с глазамибусинками. Раньше он только слышал, как над утренним лугом неслось стрекотание, похожее на пение кузнечика: "зер-зер-зер". Постепенно приходила искушенность. Так, сначала он с трудом различал птичью "мелкоту" - славок, пеночек, овсянок, зарянок, коньков, мухоловок. Другое дело иволга или удод, сойка или вальдшнеп. (Любопытно, но всю свою предыдущую жизнь Киреев считал, что вальдшнеп живет на открытых болотах, не догадываясь, что это лесной обитатель.) Добавьте сюда, что вся эта мелкота делится на подвиды: пять или шесть видов славок, столько же пеночек, а есть еще пуночки. Оказалось, различать их в условиях почти постоянного пребывания в поле и лесу не очень сложно. Помогло опять-таки птичье пение. Надо было только уметь слушать. И если Киреев слышал: "тень-тинь-тянь-тень", он знал, что это пела свою песенку пеночка-пеньковка. Ее сестра, пеночка-трещотка, пела по-другому: "син-син-син-син-синррррр". А песенка пеночки-веснички похожа на песню зяблика; но если зяблик, как подметил Киреев, от начала до конца поет громко и заканчивает песню четким росчерком-точкой, то песня веснички к концу становится все тише, тише, а в самом конце замирает. Месяца через два он приступил к изучению следующей главы той "книги", которая доселе была для Михаила написана непонятными знаками. Михаил, к примеру, узнал, что весничку он встретит на светлых опушках, полянах, а из всех видов славок только черноголовка живет в лесу, причем только в том, где есть темный подлесок. А вечернюю песню зарянки можно услышать в еловом лесу... Среди пернатых певцов появились у него свои любимцы: овсянка, жаворонок, соловей, славка-черноголовка, но особенно полюбил он пение дрозда. Певчего дрозда. Его всегда умиляло, как стараются петь свои песни соловей или зяблик. А крапивник, тот вообще при пении вел себя презабавно: время от времени начинал кланяться, как настоящий артист. А вот дрозды... Вообще-то, этих птиц Киреев не особенно жаловал: стоит им только заметить человека, как начинают поднимать тревогу по всему лесу. Но Михаил забывал обо всем, когда... Вот дрозд занят своим обычным делом то непоседлив, то воинственен, то шумлив. И вдруг он запел. Спокойно, без усилия, будто и не стараясь вовсе. Сидит на вершине дерева - и поет. Льется над миром песня дрозда - и будто сам мир начинает меняться. Поет маленький певец и... Киреев как-то попробовал записать "колена" этой песни, пробовал записать свои ощущения от нее. Не получилось. Слова показались пресными, серыми и лишними. А в душе что-то переворачивалось. Но вот заканчивалась песня, дрозд слетал с вершины - и вновь превращался в шумного и непоседливого озорника.
- Жить, наверное, надо так, - думал Киреев, - как поет этот дрозд. Спокойно и не стараясь, без усилий и без желания поразить мир своим "голосом". А еще познание мира птиц, зверей и растений помогало Кирееву и в практическом плане. Если он утром слышал звонкую песню жаворонка в высоком небе, то мог спокойно идти весь день, не опасаясь дождя. В бывшем доме в Москве у него были книги, в которых подробно рассказывалось о народных приметах. Он их читал, восхищался народной мудростью - и благополучно забывал прочитанное через несколько минут. А вот сказал ему старик- пастух, которого Киреев встретил у реки Бобрик: "Дубовый лист раскроется - отойдет земелька" - и остались слова эти в памяти навсегда, хотя он тогда еще не совсем понял, что означает "отойдет". И теперь Михаил знал то, что в прежней жизни ему вряд ли бы понадобилось. Киреев узнал, что каждая птица просыпается в одно и то же время, что комары начинают свои кровавые подвиги 26 мая - день мученицы Гликерии-девы, в народе Лукерьи. Что июньскую росу можно не бояться и по ней смело ходить босиком. В отличие от росы августовской. У него не было с собой компаса, но он без труда определял стороны света. Разумеется, пришлось отказываться и от былых заблуждений. Когда прежде он буквально дурел от московской жары, от бензиновых испарений и засасывающего ритма толпы, Киреев как о сказке, как о немыслимом чуде мечтал о ночевке у костра. И чтобы ночь была звездная, а в нескольких шагах от костра плескалось озеро или река, и, как часовые, стояли в поле стога сена. Но вот однажды, в один из июньских дней, точнее, вечеров своего странствия Михаил повстречал именно такое место красивое озеро и словно часовые - стога сена у тихой воды. И ночь как по заказу - глубокая, звездная. Он выкупался, посидел у воды, любуясь отражением звезд в озере, а потом захотел уснуть. И не уснул: всю ночь его люто "жрали" комары. Несколько часов Киреев то отчаянно воевал с ними, то сдавался на милость победителей. Но милости не было... С тех пор он никогда не останавливался на ночлег у воды или в низких местах.
Все чаще, лежа под огромным звездным куполом, Михаил с жалостью думал о людях, которые живут и не знают, какие сокровища рассыпаны у них над головами. Золото, бриллианты, драгоценные камни для чего они нужны, если мириады алмазов на небе почти всегда в нашем распоряжении. Лишь бы только ночь была ясная. Киреев больше не умничал и не пытался записывать свои ощущения. Когда он смотрел на звездное небо, ему было достаточно двух ломоносовских строк: Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна. Самое главное, что понял Киреев: мир Божий гармоничен и прекрасен. Но это понимание рождалось из хаоса. Вначале хаотичным слышалось Михаилу многоголосие птиц в утреннем лесу, хаос видел он и на звездном небе. К стыду своему, из всех созвездий Михаил знал одну Большую Медведицу да еще умел находить Полярную звезду. И вот в одной из заброшенных сельских библиотек под Одоевом среди уцелевших книг и журналов нашел он "Сокровища звездного неба" Зигеля. Главы, где говорилось о парсеках или рисовались какие-то заумные графики, Киреев пропускал. Читал только о созвездиях. Читал, сверяя написанное с натурой. И постепенно хаотичный мир звезд становился ясным и понятным, как улыбка ребенка, как песня зарянки на вечерней заре. Теперь он знал, что ранней ночью над северными широтами плывет Лебедь, парит Орел, звучит Лира, бежит, спасаясь от Стрелы, Лисичка, ныряет в черную бездну Дельфин, заново переживают свои земные жизни Персей и Андромеда, Кассиопея и Геркулес. И горят, горят неземным своим огнем Стожары - это русское название нравилось Михаилу больше, чем греческое - Плеяды. А если он просыпался под самое утро, то видел, как эти созвездия уходили за горизонт и на смену им появлялся охотник- великан Орион со своей свитой - Малым и Большим Псом, гнавшими Зайца. И ждала его возвращения с охоты Дева. Названия звезд звучали для него, как музыка: Альтаир, Сириус, Денеб, Вега, Спика, Арктур... От мысли, что он видит свет, который "сбежал" от звезды сотни лет назад, и что самой звезды, быть может, больше нет, Кирееву становилось не по себе. Вот это расстояния! Куда ему со своими пройденными 250 километрами. Но столько в звездном небе было спокойного и простого величия, что не чувствовал себя наш странник маленькой пылинкой в бескрайней Вселенной. И вновь он открывал Библию на самой первой странице, и вновь читал, как создал Бог небо и звезды, птиц, рыб и зверей. И его - человека.
Удивительно, но Киреев изменился и внешне. И дело было не только в его болезни. Как раз наоборот: болезнь не отступила, но словно остановилась, удивленная необычным поведением этого человека. Исчезла шаркающая киреевская походка. Поднимаясь вверх на холмы, спускаясь в долины, шагая узкими лесными тропами, он приобрел другую походку. И на землю он теперь ступал осторожно, бережно - Михаил помнил уроки лисы, встреченной им за Бобриком. Киреев с удивлением обнаружил, что сладости, которые он так любил, особенно шоколад, вызывали у него теперь отвращение. Как и жирное мясо, животное и растительное масло, сало. Зато любую зелень, будь то укроп или салат, он ел охотно, не говоря уже о ягодах, которых Михаил мог съесть в любом количестве - этого требовал организм. А однажды случилось совсем удивительное: в одной деревушке он остановился, чтобы спросить дорогу. Пожилая женщина, работавшая в огороде, отвечала на вопросы охотно. Киреев поблагодарил ее и собрался уже идти дальше, как вдруг его взгляд упал на траву, которая лежала в сторонке.
- Простите, это что? - спросил он женщину.
- Как - что? - удивилась она. - Сор. Силушки моей больше не осталось: неделю назад вырывала, а он вновь вырос, проклятый.
- Я понимаю. Как трава эта называется?
- Какая? Ах, вот эта! У нас мокрицей зовут. Куры ее хорошо едят.
- Мокрица?
- Она самая. Хорошо, что хоть не колючая, как осот, но растет - страсть как.
- А можно... можно мне взять... мокрицу эту?
- Берите, мне не жалко. - Женщина уже подозрительно смотрела на этого чудака. А Киреев не мог объяснить, что с ним происходило. Его просто трясло. Едва отойдя за угол дома, он, слегка вымыв мокрицу, стал есть ее. Трава оказалась немного горьковатой, что, впрочем, не остановило Михаила. С этого дня Киреев везде искал мокрицу. Впрочем, искать особо и не приходилось: этой травы было полно на любом дачном участке. Киреев съедал ее в свежем виде, заваривал, как чай. Никто его этому не учил. Организм, забывший вкус прежней пищи, словно проснулся и потребовал то, что ему было нужно. Странно, но боли стали чуть тише. А однажды случилось невероятное: Киреев захотел есть. Произошло это так. Вечером Михаила приютили рыбаки на Дону. В тех местах Дон еще не широкий и совсем не тихий, как об этом поется в песнях. Рыбаки были местными жителями, в тот день улов у них выдался не очень богатый, из него они варили уху. А рыбу, пойманную раньше и уже хорошо просоленную, Серега, парень лет двадцати пяти, коптил здесь же, на берегу. Было видно, что сам процесс доставлял ему огромное удовольствие. Работал он споро, можно сказать, красиво. Просортировал рыбу, нарубил деревьев для костра. Через несколько минут языки пламени уже взлетали в сумеречное июльское небо.
- Сергей, скажите, - чтобы понять сущность процесса, спросил Киреев, - а хворост можно брать любой?
- Что вы! Любой - как можно? Здесь был раньше старый барский сад, я сливу притащил. От нее цвет красивый - золотистый.
- Чей цвет?
- Известно, чей. Рыбы. А еще вишню можно использовать. Ольха тоже хороша. Я в этом деле кое-что понимаю, не думайте, что хвастаю. Вот сейчас попробуете сами. Когда Киреев останавливался где-нибудь на ночлег и хозяева угощали его, Михаил, чтобы не обидеть их, хоть немного, пусть без охоты, но ел предложенную ему еду. А здесь... То ли запах копченой рыбы сделал свое дело, то ли так аппетитна была золотистая корочка, но... Сначала друг Сергея Максим Максимыч достал из прибрежных кустов бутылку самогона, затем на листья лопуха, которые служили тарелками, положили по рыбе - и пир начался. "Представляю, как тебя вывернет наружу завтра, Кира", - подумал Михаил. Но завтра - это завтра, а сегодня - это сегодня - сия глубокая мысль многие тысячи лет помогала безвольным людям. Принадлежал ли к их числу Киреев? Бог весть, но вот что интересно: весь следующий день он чувствовал себя хорошо. Надо ли говорить, каким праздником стал для Михаила тот день? Впрочем, абсолютное большинство людей, для которых завтрак, обед и ужин - пусть приятное и полезное, но все-таки привычное занятие, вряд ли поймут ощущения Киреева. Было время, когда он ел, буквально заставляя себя, - для того, чтобы поддержать силы: Михаил постепенно терял чувство вкуса. Потом начались мучения - боль, тошнота и рвота. Киреев практически перестал есть. Он, действительно, буквально наступал на себя, когда в домах, где останавливался на ночлег, ел предложенную ему еду. Другой бы на его месте отказался - Киреев не мог. А потом вставал, выходил ночью на улицу и... Впрочем, обойдемся без подробностей. И вот впервые за много недель здесь, на берегу Дона, в компании простых, но очень сердечных людей он почувствовал желание съесть свежекопченую рыбу. От предложенной ухи Киреев отказался, а копченой рыбы захотел так сильно, что не удержался, и пусть немного, но поел. Любой диетолог скажет вам, что такое копченая пища для онкобольных. Когда Михаил засыпал на рассвете, он ожидал скорого подъема. Но ни сильной боли, ни тошноты в то утро, а позже днем не было. Разумеется, вскоре все вернулось на круги своя, но "чудо на Доне" осталось в его памяти. И часто идя по дороге или останавливаясь на привал, Киреев старался воскресить в памяти ощущения, что почувствовал тем вечером. Позже, вспоминая те дни, он будет называть себя больным волком. Животные, когда заболеют, перестают есть и питаются травкой, которую находят сами. Так и Киреев в основном только пил, а как и почему его тело потребовало мокрицы - он и сам не понял. Но ведь потребовало - и Михаил поверил ему. Удивительно! А когда понял, что не ошибся, по крайней мере, тошнота и боль немножко отступали, еще больше стал уважать братьев наших меньших, которые в отличие от нас, людей, не растеряли той мудрости тела, которая так им помогает. * * *
У Лизы началось воспаление легких, и ее положили в больницу. Когда встревоженная Софья с недоумением спросила Котеночкину, как девочка могла заболеть, когда на улице такая жара, Наталья грустно ответила:
- Все дело в иммунитете. У Лизы он практически отсутствует. Это же лейкемия. Много ли больному ребенку надо - достаточно одного сквозняка... Недели через три Лизу выписали. Когда обе Софьи, Мещерская и Воронова, пришли к Бобровым, они не узнали девочки - так малышка изменилась. Вот тогда и вспомнились им слова Лизы, что не доживет она до осени. Но печали своей никто не показал: девочке устроили такую встречу, что даже Ира ахнула:
- Столько подарков! Зачем вы так тратитесь?! Наташа, скажи им. Лиза была счастлива вернуться домой, но ее рассказы о больнице были грустны. На лестничной площадке, куда взрослые вышли покурить, Ира, совсем недавно пристрастившаяся к этой привычке (Виктор не одобрял жену, но и не запрещал ей курить), рассказала о том, что на Лизу очень гнетущее впечатление произвела смерть двенадцатилетней девочки из их палаты. К сожалению, Лизу нельзя было в тот момент вынести из палаты, и она слышала плач умирающей девочки: "Мамочка, мамочка, я не хочу умирать, спаси меня. Сделай что-нибудь, мамочка! Спаси меня".
- Надо отвлечь как-то Бобренка, - предложила Мещерская.
- А как? - Наталья была явно огорчена. - Говорила я тебе, Ира, надо было к нам, в хоспис вам лечь. А так... Палата на шесть человек, умирающая девочка. Посмотрите, какие у Лизы глаза сейчас.
- Наташенька, милая, я все понимаю, - вскинулась Ира. - Только и нас с Виктором пойми: там уже Лизу знают, врачам мы доверяем, а хоспис... - Она замолчала.
- Ну, договаривай.
- Это же все, конец, - полувопросительно-полуутвердительно произнесла Ира. Наступила тишина. Все посмотрели на Наталью Михайловну. Та растерялась:
- Ну что вы смотрите? Я же говорю только о том, что в хосписе все по-другому немного. Отдельная палата, особый уход...
Воронова вдруг поняла, что надо помочь Наташе:
- Стоп. Каждый хочет как лучше. Так? Так. Ситуация действительно неординарная. Так? Так. И все-таки Лизу подлечили. Вспомним, с чего мы начали разговор. Ее нужно отвлечь...
- Так ты придумала что-то? - перебила ее Мещерская.
- Придумала, - соврала Софья. Она еще ничего не придумала и говорила, скорее, по наитию: Наташа, помнишь, Лиза нам свой рисунок показала, я еще сказала тебе, что у девочки талант есть?
- Талант - это громко сказано, - возразил Виктор. - Все дети рисуют.
- Рисуют все, но получается не у всех одинаково. Я не лукавила, у Лизы действительно есть способности - назову это так, если вам слово "талант" не нравится... - Софья взяла паузу, она еще не знала, что сказать дальше.
- Предлагаешь ты что? - Мещерская не унималась.
- А вот что. - Софья смерила подругу взглядом, в котором было мало дружелюбия. И вдруг ее осенило. - Она ведь книгу Михаила всю прочитала?
- От корки до корки, - не без гордости подтвердил Виктор. - Теперь Лиза у нас настоящий орнитолог.
- Ну ты уж скажешь, - неожиданно засмущалась Ира.
- Ребята, не спорьте, сейчас речь о другом, - теперь Софья знала, что она скажет. - Давайте предложим Лизе нарисовать картины. Пусть рисует, чем хочет - красками, углем, карандашами...
- Что рисует? - не понял Виктор.
- Птиц! Понимаете, птиц! Каких захочет.
- Точно! - подхватила Мещерская. - Мир природы глазами ребенка. Умница, Сонька!
- Это еще не все, - Софья почувствовала вдохновение. - Пусть это будет пятнадцать, двадцать, пусть тридцать рисунков. В "Белой розе" мы устроим ее персональную выставку. Ну как? Наталья сразу одобрила идею. Бобровы переглянулись.
- Вас что-то смущает? - обратилась к ним Воронова.
- Нет, идея и впрямь хороша, - неуверенно начал Виктор.
- Так в чем дело? О красках, кисточках, бумаге не беспокойтесь, - поддержала подругу Мещерская. - Соня выставки регулярно проводит и делает это классно, вы уж поверьте мне.
- Девочки, мы верим, - эстафету у мужа подхватила Ира. - Только сколько на свете детей поталантливее Лизы, а для нас - персональную выставку.
- Почему для вас? Ира, ты не обижайся, но это для Лизы.
- Я понимаю, Соня...
- Прости, Ирочка, но мне кажется, ты не понимаешь, - Воронова старалась быть как можно убедительней. - Ну откуда у вас такая скромность? В конце концов, это моя личная галерея, слышишь? И выставляю я там тех, кого хочу. Но Лиза... - Софья замолчала, а потом тихо произнесла:
- Если она это не заслужила, тогда кто? Виктор полуобнял жену:
- Ира не совсем то хотела сказать. Вы и так нам много помогаете... Лиза предложение Софьи приняла сразу. Только спросила:
- А птиц любых можно рисовать?
- Каких захочешь, радость моя.
- А когда можно начинать?
- Завтра я тебе все что надо принесу - вот и начнешь завтра.
- И моих птиц другие люди увидят?
- Обязательно.
- И дядя Миша тоже?
- Конечно. Из Старгорода в гости к нам... к тебе приедет, мы его и сводим на твою выставку. А если хочешь, мы дождемся приезда дяди Миши и откроем выставку.
- Откроем?
- Да. Это целый ритуал, то есть обряд - выставки открывать. Приглашаются гости - друзья, журналисты, другие художники. Герой торжества выступает перед ними с речью.
- Я буду выступать?
- А почему нет?
- Ой, я вспомнила. Это как в мультфильме про крокодила Гену и Чебурашку. Пап, помнишь?
- Не очень, дочка. Там разве выставку открывали?
- Там дом построили. И Чебурашке слово дали.
- Припоминаю, - засмеялся Виктор. - Он тогда...
- Нет, папа, я сама расскажу. Чебурашка сказал: "Мы строили, строили и наконец построили. Ура!"
- "Ура" не было.
- Нет, было.
- Витя, ты как ребенок, - укоризненно покачала головой Ира. Обе Софьи и Наталья с радостью смотрели, как ожили глаза Лизы.
- Вот видишь, - обратилась к девочке Мещерская, - если Чебурашка речь осилил, ты тем более не оплошаешь.
- Страшно. Да и картины надо сначала нарисовать.
- Вот это правильно, - поддержала девочку Наталья.
- А если у меня не получится?
- Получится! - хором ответили все взрослые.
- Обязательно получится. - Воронова положила свою руку на ладошку Лизы. - И вообще, я читала где-то, что бобры очень настойчивые и трудолюбивые животные. Так что, Бобренок, соответствуй фамилии.
* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
Глава тридцать первая
Маловероятно, что Селиванова была знакома с высказыванием Вертинского, человека скорее изысканного, нежели мудрого, о том, что русские женщины любят переделывать мужчин. В той ситуации, в какой она оказалась, Юля могла бы поставить под сомнение это высказывание. Во-первых, если уж на то пошло, мужчин любят переделывать все женщины независимо от их национальности. А во-вторых... Все то время, что четверка в белом "Саабе" моталась по шоссейным и проселочным дорогам России, Юля пыталась приспособиться к характерам своих спутников, прежде всего Гнилого и Бугая. Но это было очень трудно. От обоих исходила какая-то животная, первобытная сила, которая заставляла молодую женщину цепенеть от ужаса. Юлю многое поражало в этих "братках": быстрая смена настроения, внезапная агрессивность, которая могла возникнуть буквально на пустом месте. И в то же время и Гнилому, и особенно Бугаю была присуща какая-то совершенно детская непосредственность. Оказалось, что Бугай просто обожал мультфильмы, причем, если мультик был смешной, он смеялся заразительнее любого ребенка. Словно ребенок Бугай вел себя и тогда, когда проигрывал в карты Гнилому. От природы наблюдательная, Юля научилась пользоваться такими моментами. Карнеги был бы доволен такой ученицей. Когда это требовалось, Селиванова смеялась, хотя смеяться ей не хотелось, когда Бугаю или Гнилому требовалось сочувствие, она сочувствовала, даже если про себя говорила: "Так вам и надо, гаденыши". Точно так же действовал и Шурик. Особенно это стало заметно, когда на мобильник Шурика позвонили из Москвы и сообщили, что Кузьмича во Владимире взяли. Подробностей они не узнали, но Шурик предположил, что хитрый Кузьмич сам все подстроил: надежнее зоны места отсидеться нет - годик-другой. Гнилой резонно возразил, что, похоже, Кузьмича действительно "замели": в последнее время их босс потерял всякую осторожность. Да и конкуренты могли подставить. Как бы то ни было, но ситуация резко менялась. Вот уже три недели они искали Киреева. Юля поражалась той поистине охотничьей страсти, которой были охвачены ее спутники. С каждым новым неудачным днем для них словно вырастали ставки. Хотя сама Юля уже была готова сидеть в Старгороде и ждать Киреева там. Более того, она все чаще и чаще корила себя за то, что заварила всю эту кашу. Но кому-то надо было ее расхлебывать. Между прочим, в Старгороде они тоже побывали: Киреев туда еще не приходил. Гнилой уже ничего не обещал, Бугай не строил планы, Шурик не командовал. Несколько раз казалось, удача наконец им улыбнулась. В Черни им сказали, что в сторону Плавска прошел какой-то бородач с рюкзаком. Они, действительно, нашли того бородача. Но оказалось, что радовались рано: семидесятилетний дед с двумя флажками российским и украинским совершал переход от Черного моря до Белого, который посвятил российскоукраинской дружбе. Нашу "четверку" турист принял за корреспондентов и уже готов был дать Юле интервью... Тульскую область Юля теперь знала, как свою квартиру. Один Одоев они проезжали пять раз. В минуты очередной неудачи Селиванова, которая как женщина больше всех страдала от кочевой жизни на колесах, старалась отвлекать своих компаньонов. К примеру, из Москвы она взяла несколько кассет со своими любимыми песнями. Гнилому и Бугаю понравились записи автора и исполнителя Тимура Шаова. Когда Юля чувствовала, что тучи сгущаются, она ставила эту кассету. Бугаю особенно нравилась песня "Идея всеобщего братства". Вслед за бардом он пел, прихлопывая себе в такт рукой: Вот стоят, неземной красоты,
Наши меньшие братья - менты. Как завижу фуражки,
Тотчас становлюсь мизантропом. Будут бить меня по голове,
Если я не прописан в Москве, И станцуют на мне:
Два прихлопа, четыре притопа. Но иду к ним, любовью объятый,
А на лбу проступают стигматы, И, дубиной сражен, я паду на газон
К сапогам мной любимого брата. И Бугай, уже забыв о своем гневе, обращался к Селивановой:
- Слушай, Юль, классная вещь. В Москве достанешь мне такую же?
- Конечно. У Шаова несколько кассет вышли.
- Только словечки попадаются непонятные.
- Например?
- Да хотя бы мизантроп какой-то.
- Мизантроп - это вроде дурачка блаженного, - с умным видом пояснил Гнилой. Юля не спорила.
- Да? - удивлялся Бугай. - А стимгады, тьфу, стигматы - это что за хреновина? На этот раз Гнилой молчал. И лишь после этого Юля очень мягко поясняла:
- Точно не знаю сама. Кажется, так называется кровавый пот.
- Кровавый пот? - еще больше удивлялся Бугай.
- Вот ты бежишь, бежишь, взмок, как после бани, и вдруг, бац: получаешь по голове. И крови полно, и пота, - довольный, подколол приятеля Гнилой.
- Не совсем так, - голос Юли звучал почти нежно. - Среди католиков есть люди, у которых выступает кровь в тех местах, за которые Христа прибивали гвоздями к кресту. Эти выступления и называются стигматами.
Бугай слушал, открыв рот... Теперь перед Кузьмичем не надо было держать отчета. Да и в Москве, заявил категорично Гнилой, пока лучше не показываться.
- Не знаю, как вам, мне к тому же западло будет ехать назад пустым. Меня еще никогда таким дураком не выставляли.
Ему никто не возразил. Юля смотрела на Шурика, но он молчал, опустив голову.
- Ну вот и лады, - подвел черту под разговором Гнилой. - Лучше давайте кумекать, как искать этого стервеца дальше. И, кстати, как эта дыра называется? - Он показал рукой на окружающие их строения.
- Сосновка, поселок городского типа, - подсказал Шурик. Юля отметила про себя: подсказал быстро и угодливо.
- Значит, так, ребята, - приказал Гнилой, - пойдем перекусим что-нибудь, а заодно осмотримся. Все послушно вышли из машины. Переход власти из рук в руки прошел мирным путем. * * *
Дорога меняла Киреева, а он отвечал ей тем же. Всегда находился повод повернуть в сторону от старгородского направления. В одном месте жил его старинный друг, в окрестностях другого много лет назад Киреев будучи студентом помогал колхозникам собирать урожай. Само собой, не мог он пройти сначала Бежин луг, а затем Куликово поле, Ясную Поляну, дворец графа Бобринского в Богородицке, древнюю Епифань. А бывало и так: в каком-нибудь селе его спрашивали: "У нас километрах в двадцати отсюда святой источник имеется. Не хотите сходить туда?" Разумеется, он хотел. Вот и получалось, что Киреев к середине июня мог не только дойти до Старгорода, но и вернуться обратно в Болхов или даже подходить к Москве. А он, шагая проселочными и полевыми дорогами, избегая оживленных трасс и больших городов, все дальше и дальше уходил от Старгорода, не говоря уже о Москве. Психоаналитик, помешанный на Фрейде, сказал бы, что Киреевым движет подсознательный страх смерти, а потому и желает он оттянуть свой приход в то место, где ждет его кончина. Вряд ли Михаил стал бы с ним спорить: Киреев уже давно ни с кем не спорил и ничего никому не доказывал. Даже самому себе. Он просто шел - и радовался. Радовался тому, что может идти, дышать этим воздухом, купаться в чистых речках. За очередным поворотом дороги он открывал для себя новые места, новых людей. И все-таки, может, прав был тот "продвинутый" психоаналитик? Бог весть.
С каждым днем Киреев все дальше углублялся в лесостепь - преддверие древнего Дикого поля. Как форпост на границе леса и степи почти четыре столетия стоял Сосновск, давно, впрочем, ставший поселком городского типа Сосновкой. Здесь жил хороший приятель Михаила Слава Никонов. Здание редакции, где работал друг Киреева, найти было несложно. Впрочем, слово "здание" не очень подходило к одноэтажному деревянному дому с высоким крыльцом. Симпатичная девушка, диктовавшая что-то машинистке, сказала, что "Вячеслав Павлович здесь, но сейчас у него посетитель. Если хотите, подождите здесь, пожалуйста". Киреев, поблагодарив, сел в видавшее виды кресло и осмотрелся. Сразу вспомнились офисы некоторых изданий в Москве. Он улыбнулся: небо и земля. Поневоле прислушался к тому, что диктовала девушка: "...не хлебом единым жив человек, считает Анна Павловна. Наверное, поэтому с такой охотой... Нет, Зиночка, лучше пусть будет с радостью... с такой радостью приходят сюда сосновцы. Для каждого из них, будь это взрослый или ребенок, у Анны Павловны находится и доброе, приветливое слово, и..." Киреев опять улыбнулся. Как все знакомо - он будто вернулся в свою молодость. А девушку можно было назвать даже красивой. Забавно: на тоненькой ее шейке пульсировала жилка. Как у Сони. Девушка, словно почувствовав на себе пристальный взгляд Киреева, смутилась. "Боже мой, подумал Михаил, - в мире еще есть место, где девушки - краснеют, вместо компьютеров - стучит машинка, а от половых досок пахнет настоящим деревом". Девушка посмотрела на него:
- Простите, - сказала она, - вы, видно, с дороги, а я вам не предложила чая. Машинистка, оторвавшись от клавиш, подала голос:
- Касатка, а ты спроси: есть у нас чай? Как, впрочем, и сахар.
- Так я же сама неделю назад покупала!
- Неделю. Славик его литрами глушит. Дома не жрет ничего, прости, Господи, вот он твоим чаем и сыт.
- Нет, нет, спасибо, - запротестовал Киреев. - Мне бы Славика дождаться, и все.
- Вы с ним знакомы... если так называете? - полюбопытствовала девушка.
- Есть такой грех, - улыбнулся Киреев.
- Почему грех? Вячеслав Павлович очень хороший. Машинистка, пышногрудая блондинка с ярко накрашенным ртом, полуласково, полуснисходительно погладила девушку по руке:
- Касатка, человек же пошутил. Ты у нас удивительная: каждое слово на веру берешь.
- А как же иначе, Зина?
"И ведь по сути она права, - подумал Киреев. - Если вдуматься в то, как я ответил на ее вопрос..."
- Простите, - он решил сменить тему разговора, - я краем уха услышал, как вы диктуете. Можно вас спросить: кто такая Анна Павловна и где так рады всем сосновцам? Девушка внимательно посмотрела на незнакомца. Не заметив усмешки, ответила:
- В библиотеке. Анна Павловна Дегтярь заведует сосновской библиотекой. Вы знаете, это такой чудесный человек.
- У тебя все чудесные люди. - Зина была явно рада немного передохнуть.
- Не все, - девушка зарделась и стала чудо как хороша. Один локон упрямо закрывал ей глаз, и она все время отводила его в сторону. - А вот Анна Павловна - чудесный.
- Да не спорю я. Только ответь мне, касатка, почему вы, журналисты, все так благостно описываете. Почитаешь вашу писанину - и будто сказку читаешь.
- Зина, - девушка загорячилась, - я же правду пишу. Или нет?
- У нее дома корова, телок, поросенок, тридцать соток огорода и муж алкаш. Ты бы посмотрела на Павловну к концу рабочего дня, особенно когда кочегар Толик в запой уходит и в библиотеке холоднее, чем на улице.
- Но я же о другом пишу, Зина. Как ты не понимаешь?
- А я согласен с вашей подругой, - вступил в разговор Киреев. - Вы об этом тоже в своем очерке напишите. Про корову, огород. О муже не надо, пожалуй, а вот о том, как вашей Анне Павловне дается ее доброта, напишите.
- Да я бы рада, но главный, - девушка показала на дверь, на которой висела табличка: "Никонов Вячеслав Павлович, главный редактор газеты "Вести Сосновки"", - он не пропустит. - И посмотрела на машинистку, ища у той поддержки.
Но Зина не успела ответить. В эту минуту дверь открылась. Никонов, едва попрощавшись с посетителем, стал выговаривать женщинам:
- Мирей, Зина, у меня еще вся первая полоса пустая, а вы здесь лясы точите. - Наконец он заметил и Киреева: - Вы ко мне, гражданин?
- К вам, - Михаил улыбнулся.
- Я где-то вас... Кира, ты?! - Главный редактор, человек весьма солидной комплекции, подпрыгнул, словно шарик. - Кира! Какими судьбами?! Девчата, вы знаете, кто это? Вячеславу явно было тесно в комнате. Он то обнимал Михаила, то, отскакивая на несколько шагов в сторону, оглядывал гостя, как любитель живописи оценивает картину. Слова никто вставить не мог. Говорил только Никонов:
- Девчата, это же мой друг, Михаил Киреев. Мирей, помнишь, я тебе его статьи показывал? Как ты у нас очутился? Рюкзак твой? Впрочем, после, после. Зина, сгоняй в магазин. Чай, тортик... Короче, сама знаешь. Нет, пошли Галину Петровну. Ты печатай. Кирееву начинало казаться, что перед ним не один, а как минимум три маленьких Славика. Только через десять минут Михаил смог объяснить, каким образом он оказался в Сосновке. Последовал новый взрыв эмоций.
- Интервью. Ты дашь нам интервью. Мирей, тащи диктофон. Ты сейчас... нет, я сам возьму интервью, а ты садись рядом и учись.
Киреев пытался протестовать, но тщетно. Никонов не хотел слушать возражений:
- Мы же коллеги, Кира. Где же твоя солидарность? Тема - пальчики оближешь. Человек идет пешком по России, приходит к нам, в Сосновку. Завтра я тебя с нашим мэром познакомлю. Сегодня он в отъезде.
- Слава, - мягко, но настойчиво произнес Киреев, - я не буду давать тебе интервью. Ничего особенного не произошло, тысячи людей путешествуют. Вот если появится в ваших краях Федор Конюхов - это другое дело...
Мирей и Никонов переглянулись.
- Хорошо, хорошо, - сбавил обороты главный редактор. Сев напротив Киреева, он заговорил медленно, стараясь быть как можно более убедительным: - Миша, ты, сам того не понимая, наступил мне на больную мозоль. Конюхов ведь был в прошлом году в Сосновке и дал интервью - другой газете.
- В Сосновке есть еще одна газета? - не поверил своим ушам Киреев, знавший, что в этом поселке живет от силы семь тысяч человек.
- Представь себе, есть. "Сосновский курьер" называется. Ее Адыгов учредил, наш местный водочный король. Он в мэры через год будет выдвигаться, вот и решил себе плацдарм заранее готовить. По тиражу в Сосновке они нас почти догнали, мы за счет села держимся.
- Лучше, значит, работают. Или есть другие причины?
- Вот именно, другие. Мы - газета администрации. Сам понимаешь, не маленький, какая у нас цензура сверху. Того нельзя писать, этого. Тьфу! А эти... адыговцы изгаляются в своем критиканстве, да еще деньги за это хорошие гребут. Туда от меня пять человек ушли. Вот, - Никонов показал на Мирей, - совсем зеленых набираю. Выручай, Кира, - Никонов просяще смотрел в глаза Михаила. Мне интересные материалы вот как нужны! Сейчас подписка на второе полугодие идет... Он замолчал.
- Даже не знаю, - неуверенно произнес Киреев. - С Конюховым мне не сравниться, да и одним материалом дело не поправишь. И о чем говорить - тоже не знаю. А с другой стороны... мне помочь тебе хочется.
- И славненько! - повеселел Никонов. - А о чем говорить, не беспокойся: мне фактура нужна, а уж я потом все живописую. На первой полосе снимок твой поставим.
- Вот уж этого не надо! Пиши, что хочешь, а фотографироваться я не буду, - Киреев запротестовал так энергично, что Никонов решил не искушать судьбу.
- Ну, хорошо, как знаешь. Так, мой первый вопрос... Они начали беседовать. Мирей сидела в сторонке и наблюдала за ними. Вячеслав Павлович ей все время говорил, что высший журналистский пилотаж - разговорить собеседника так, чтобы он рассказал о самом сокровенном. Но у него самого это пока не получалось. Приезжий мужчина отвечал односложно, не вдаваясь в детали.
- Кира, объясни мне, а зачем ты вот взял - и пошел? Ведь не просто так? Михаил надолго задумался. Наконец произнес:
- "Мысль изреченная есть ложь" - так кажется? Ты же обещал все живописать. Напиши, не мне тебя учить, что Россию хочу увидеть вблизи, что... одним словом, ты меня понял.
- Не совсем, Кира. Это что-то очень личное и ты не хочешь об этом писать в газете? Тогда только для меня скажи, чтобы я понял.
Михаил улыбнулся, а затем вдруг стал декламировать: Я знаю, что с судьбою вдруг
Я встречусь где-то в облаках. Защитник тех, кому не друг,
Противник тех, кому не враг. Я взвесил все и рассудил,
Что мне отныне не суметь Бесцельно жить, как прежде жил,
Какая жизнь - такая смерть.
- Чьи это стихи? - спросил Никонов.
- Это Йетс, - ответила за Михаила Мирей. И покраснела. Киреев, с удивлением и одновременно уважением посмотрев на нее, произнес:
- Правильно, Йетс. А кстати, почему у вас такое странное имя? Вместо девушки ответил Вячеслав Павлович:
- Мама у Мирей, Вера Васильевна Назарова, - очень уважаемый в районе человек. Она в нашей больнице заведует инфекционным отделением. А папа... Ты уж извини меня, Мирей, но Платон мне друг, а истина дороже. Папа еще тот тип был.
- Он что, умер? - Киреев сочувственно посмотрел на смущенную девушку.
- Как же, умер! - опять за нее ответил Никонов. - Я ведь и с Верой Васильевной, и с ним, Петькой Назаровым, в одном классе учился. Сумасброд был, прости, Господи. Что она в нем нашла... В голове
- ветер, все по верхушкам бегал. Семью он бросил, когда Мирей годика три было. Сейчас, говорят, где-то в Германии посуду моет.
- И вовсе нет, - запротестовала девушка. - У него ресторанный бизнес, кафе свое. Там артисты выступают...
- Артисты-пародисты, - засмеялся Никонов. - Брешет твой фатер. Если у него бизнес, почему он вам с матерью помочь не может? Не знает, как мы здесь живем? Мама ему не написала, что у них в больнице еще за прошлую зиму денег не дали?
- Мама ему вообще не пишет.
- Послушайте, - вмешался в их разговор Киреев. - Но почему все-таки Мирей?
- Забыл, - стукнул себя по лбу Вячеслав Павлович. - Сейчас объясню. Когда Мирей родилась, тогда в Москву певица французская приезжала, Мирей Матье. Очень уж она Петрухе понравилась. Пошел в поссовет и записал дочь под таким именем. Вера, помню, наревелась тогда досыта. И в самом деле, это надо же додуматься: Мирей Петровна Назарова. Но Петька ничего слышать не хотел: будет Мирей
- и все!
- Ничего, - ободряюще улыбнулся девушке Михаил. - Главное, чтобы человек был хороший. Да и поправимо все это.
- Поправимо? - удивилась Мирей.
- Вы крещены?
- Нет. Мама говорит, дедушка не разрешил.
- Да, - согласился Никонов. - Покойный Андрей Ильич Успенский крутого нрава был человек, крепкой партийной закалки, но честен и справедлив - таких сейчас нет.
- Ты, Славик, как на митинге заговорил, - вновь улыбнулся Киреев. - Еще полюбопытствую: Мирей, когда у вас день рождения?
- Семнадцатого июля. Я - Рак.
- В каком смысле?
- По гороскопу.
- Тогда, скорее, ракушка... Значит, семнадцатого июля. - Киреев что-то пытался вспомнить, но не вспомнил и, извинившись, полез в свой рюкзак. Вскоре он достал какую-то тетрадь. - Так, семнадцатое июля. Память преподобного Андрея Рублева, святителя Андрея, архиепископа Критского... Вот, - обрадованно воскликнул Михаил, - преподобной Марфы, матери Симеона Дивногорца. Марфа Петровна Назарова, по-моему, звучит. А вы как считаете?
- Не понимаю, - честно призналась пока еще Мирей.
- Очень просто: креститесь семнадцатого июля и становитесь в крещении Марфой. Мирей - такого имени в русских святцах нет.
- Разумеется, нет, - согласился Вячеслав. Потом встрепенулся: - Слушайте, ребятки, - взмолился он, - у меня еще дел по горло. Давайте вернемся к нашим баранам, то бишь к тебе, Кира.
- Премного благодарен.
- Шутка. Но давай закончим интервью. Скажи, как к тебе люди во время путешествия относились?
- Хорошо относились.
- Я серьезно.
- Я тоже.
- Ну а случаи смешные были?
- Почему именно смешные?
- Читатель любит, когда его развлекают, - с важным видом пояснил Никонов. - Может, истории какие забавные в дороге услышал?
- Не знаю, будет ли это смешно... В одной деревне мне домик показали. В нем уже никто не жил. Крыльцо перекосилось, крыша вся в дырах, от оконных стекол и воспоминаний не осталось. А показывали мне его с такой гордостью, будто в нем человек какой великий родился. А так и есть, говорят. Великий, не великий, но память о Полине Матвеевне Тарасовой - она же бабка Поля, она же Тарасиха - всегда будет жить в наших сердцах. Чем же, спрашиваю, была знаменита Полина Матвеевна? Рассказали мне об этой славной женщине, и я понял, как рождаются мифы и легенды. Бабка Поля отличалась очень веселым, даже озорным нравом. На выдумки была просто неистощима. Этакий русский Ходжа Насреддин в юбке. Причем, когда я начинал сомневаться в правдивости тех историй, которые мне рассказывали, люди божились, что все - чистая правда. Одна такая история мне особенно запомнилась. Я бы не возражал, Слава, если бы ты ее записал вместо рассказа обо мне. Бабка Поля как-то сидела у окошка и грустила. За окном весь день шел дождь. Октябрь, одним словом. Все серо и тоскливо. И вдруг говорит она своей родной сестре, с которой много лет жила под одной крышей:
- Нюра, я вот представила, что умерла и вы меня хороните. Вот здесь на лавках гроб поставили.
- Ну а как же иначе, Полюшка? Что мы, нешто не люди.
- Аксинья Безрукова псалтырь надо мной читать станет...
- Все как положено, сестрица. А к чему ты это все?
- Да уж больно мне хочется все это увидеть: и вас, и плачущих, и себя в гробу.
- Что ты такое говоришь? - Нюра перекрестилась. - Зачем тебе это все надо?
- Так интересно же!
- Вот сверху на себя и посмотришь. Говорят, что... Тарасиха перебила сестру:
- А если брешут? Если эти... как их... атми...
- Кто-кто?
- Атмисты... в общем, те, кто в Бога не верует, правы? Умру я - и все, темнота. Нюра перекрестилась опять:
- Ты что мелешь?!
- Да ладно, молчу я. Но все одно, больно посмотреть на себя хочется. А надо сказать, что еще года за три до этого бабка Поля приобрела себе гроб. Колхозный столяр Михалыч уважил старуху за две бутылки самогона и шмат сала. В деревне, привыкшей к чудачествам Тарасихи, не удивились. С тех пор гроб стоял в маленьком летнем домике - в тех местах такие домики называют кизяковками.
Если бабке Поле что-то входило в голову, то выбить это оттуда было просто невозможно. Так было и на этот раз. Уже на следующий день во всем послушная старшей сестре Нюра отвезла в районный дом быта заявку на фотосъемку. Это сейчас почти в каждом доме имеется "мыльница", а тогда профессия фотографа была очень даже востребованной.
И вот в один прекрасный день в деревне, где жила бабка Поля, остановился рейсовый автобус. Из него вышел энергичный молодой человек. На плече у фотографа, а это был он, висел видавший виды кофр. Дом Тарасихи приезжий нашел быстро. Зайдя в комнату, где на лавках стоял гроб, он даже не снял кепку. Кроме Нюры, сидевшей у изголовья сестры, никого в комнате не было.
- Анна Матвеевна Сомова - это вы? - спросил он с порога.
- Я, миленький, я.
- А что народу так мало? - удивился приезжий. - Впрочем, это не мое дело. Когда покойницу выносить будут?
- Сынок, мы одинокие, - сказала Нюра, - откуда народу взяться? Выносить будут, подойдут люди. Но ты, миленький, только в гробу голубушку мою сними, а боле ничего не надо.
- Мне еще лучше.
Фотограф приступил к работе. Сначала он сделал общий план.
- Кстати, - обратился приезжий к Нюре, - вы хотя бы поплачьте. Вас я тоже сфотографирую.
- И меня тоже? - И Нюра заголосила: - Ох, и дура же ты, Поля, ох, и дура... Да что же ты наделала...
Фотограф пожал плечами:
- Сколько работаю, но никогда не слыхал, чтобы покойников дураками обзывали. Плохо жили, что ли?
- Хорошо жи-и-ли! - голосила Нюра. - Ой, как хорошо. Наконец фотограф приступил к самой ответственной части съемок. Он решил взять лицо покойницы крупным планом. Навел резкость, прицелился, замерев... И вдруг "мертвая", не открывая глаз, произнесла:
- Только вы уж постарайтесь, чтобы все хорошо получилось. ...Люди еще долго вспоминали, как по деревне бежал в направлении города молодой человек с перекошенным от ужаса лицом. Позже в народе прошел слух, что фотограф получил вторую группу по инвалидности и "завязал" навсегда со своей профессией... Смеялась только Мирей. Никонов развел руками:
- Ты предлагаешь мне это опубликовать?
- Почему бы нет? По-моему, забавно. Ведь читатель любит, когда его развлекают.
- Ладно, подумаю. Скажи, а...
- Простите, Вячеслав Павлович, - перебила своего начальника девушка, - можно мне спросить Кирилла...
- Меня зовут Михаилом Прокофьевичем. Кира - от фамилии Киреев.
- Простите, - смутилась Мирей.
- Ничего, спрашивайте.
- А куда вы хотите придти в конце концов?
- В конце концов? Как здорово звучит... Сказать честно?
- А разве можно иначе? - удивилась девушка.
- Вы очень редкий человек, Мирей. - Киреев опять посмотрел на молодую журналистку с уважением. - А нужна читателям вашей газеты моя честность?
- Честность всем нужна, - девушка стояла на своем.
- Сдаюсь, - улыбнулся Киреев. - Если честно, то я иду в Старгород. Вы слышали о таком городке?
- Конечно. Но ведь он находится в другой стороне.
- Но я сказал вам правду. Я туда иду. - Киреев уже не улыбался. Словно тень легла на его лицо. Мирей на какой-то миг показалось, будто перед ней сидит очень древний человек. - Всю жизнь иду...
- Я... я, кажется, понимаю вас, - пролепетала девушка. В глазах Киреева сверкнул голубой огонек.
- Правда? В комнате наступила тишина. Было слышно, как за окном ласкал зелень деревьев теплый летний дождик.
- Да ну вас, - наконец заговорил Никонов. - Так ты, Кира, сейчас пойдешь на Богородицк, а потом...
- Не знаю, я еще не решил. - Киреев словно не замечал своего старого друга и смотрел только на девушку. Ответил, словно отмахнулся. Зато сказал, обращаясь к Мирей: - А еще я хочу найти одну реку...
- Реку? - переспросила девушка.
- Речку, речушку. Одну-единственную. Я ее видел во сне.
- А если ее... не существует?
- Это было бы очень... печально.
- А вы знаете, в наших краях столько красивых рек. Вы на Олыме были?
- Нет.
- А Сосну, Любовшу, Зушу или Фошню видели?
- Фошню?
- Она в Сосну впадает.
- У нас Мирей заядлая туристка, - пояснил Вячеслав Павлович.
- И вовсе нет, - горячо запротестовала девушка. - Просто мы с мамой очень любили путешествовать по незнакомым местам.
- Значит, говорите, в ваших краях много рек?
- Много, - сказала девушка. И тихо добавила: - Может, одна из них - ваша? Киреев ничего не ответил. Потом улыбнулся, тень исчезла с лица, потухли голубые искорки в глазах.
- Говорите - Сосна? А что, это мысль. На Сосне, кажется, Елец стоит?
- Точно, - подтвердил Вячеслав Павлович. - А как же Старгород? Думавший о чем-то своем, Киреев словно не услышал вопроса.
- Сосна... Если бы еще знак был...
В этот момент дверь открылась и в комнату вошла сияющая Зина:
- Вячеслав Павлович, из третьего магазина звонили. Им елецкой колбасы привезли, говорят, вкусная и дешевле, чем арсеньевская. Спрашивают, вы будете брать? Киреев засмеялся, довольный:
- А вот и знак. Зина, передайте, что Вячеслав Павлович обязательно возьмет елецкой колбаски. Правда, Никон?
Глава тридцать вторая
Ира Боброва вот уже несколько недель находилась в каком-то странном, противоречивом состоянии. Раньше, в долгие месяцы и годы болезни Лизы, когда наступали периоды отчаяния и страшная усталость обрушивалась на ее хрупкие плечи, она упрямо твердила себе: "Я должна взять себя в руки" или "Мы победим, обязательно победим эту проклятую болезнь". Твердила как заклинание до тех пор, пока не возвращались силы и вновь не рождалась надежда. А сейчас, с появлением в их жизни сначала Натальи, потом Михаила Киреева и, наконец, Мещерской и Вороновой, Ира получила то, чего была лишена раньше, - помощь друзей. Стало гораздо легче материально. Виктор по протекции Вороновой занял хорошее место в одной строительной фирме. Софья... Удивительная девушка! Ира и Виктор просто не знали, как благодарить ее за все то, что она делала для их семьи. Если Мещерская заглядывала к ним по воскресеньям, Наталья - через день, то Софья приходила к Бобровым каждый вечер. Она очень подружилась с Лизой. Особенно сблизила их "эпопея", как говорил Виктор, с выставкой. Воронова сдержала свое слово, и на следующий день у девочки было все, что нужно для работы. Более того, Софья договорилась, чтобы два хороших художника, Юрий Георгиевич Мешенков и Александр Владимирович Куманьков, помогали Лизе практическими советами. Мешенков приходил по четным дням, Куманьков - по нечетным. Оба буквально восторженно относились к природе, могли часами говорить о живописи, так что общение с ними очень много дало Лизоньке. Уроки длились недолго, по двадцать-тридцать минут, но Ира не могла не видеть, как жадно впитывала ее дочь услышанное. Правда, после первого прихода Юрия Георгиевича Боброва пришла в ужас:
- Сонечка, это же, наверное, стоит уйму денег. Я не смогу рассчитаться с тобой. Хитрая Софья сначала делала вид, что не понимает, о чем идет речь, а потом отвечала с улыбкой:
- Тебе не о чем беспокоиться. Это мои друзья, я с ними сама обо всем договорюсь. - А потом вдруг добавила серьезно: - Пустяки это все, Ира. Понимаешь, пустяки по сравнению с тем, что они могут дать Лизе... Впрочем, ты сама скоро все поймешь. Через неделю Куманьков скажет Ире слова, которые ей еще никто не говорил:
- У вас очень талантливая дочь, очень. Я поражаюсь, как Лиза чувствует, как впитывает услышанное. У девочки большое будущее. Я еще буду гордиться, что давал ей уроки. Вот. Это было самое главное. Все вроде складывалось как нельзя лучше. Помощь друзей, слова Александра Владимировича, от которых Ира испытала необыкновенную гордость: да, Лиза, ее Лиза не только красивый, не только мужественный человечек. Она еще и талантлива. А с каким воодушевлением, даже упоением рисовала дочка своих птиц! Казалось, Ире надо было только радоваться, но... Будущее, будущее - теперь она страшилась его. Раньше - измотанная, одинокая, плакавшая по ночам на кухне - не страшилась, а теперь - страшилась. Занозой в сердце сидели те слова Лизы, после которых пришел в душу страх. Нет, никому Ира об этом не говорила, даже Виктору. Муж переживал душевный подъем, связанный не только с тем, что после трехлетнего стояния на барахолке он вновь почувствовал, что его голова, руки, знания востребованы. Была счастлива дочь был счастлив и Виктор. Может быть, впервые за много месяцев. А Ира... Она даже не передала ему тот разговор с дочерью. И когда Виктор возвращался домой, его встречала всегда улыбчивая и приветливая жена...
А еще Ира успела заметить, что когда ее дочь и Воронова общались между собой, обе много говорили о Михаиле Кирееве. Причем обеим это доставляло удовольствие. С Лизой было все понятно, а Софья... Вначале Боброва думала, что все дело в добром сердце девушки. Она и сама часто вспоминала этого удивительного человека, так круто изменившего жизнь их семейства. Но вот однажды Виктор принес корреспонденцию, которая поступила по прежнему адресу Михаила, - такова была у них договоренность с Киреевым. Более того, Михаил просил Бобровых обязательно прочитывать адресованные ему письма и при возможности отвечать от его имени на самые важные. А для Софьи это оказалось новостью. Ире показалось, что Воронова ревниво отнеслась к тому доверию, какое им оказал Киреев.
- А ты разве об этом не знала? - сделал удивленные глаза Виктор. - Точно! Вот дурак! - И он хлопнул себя по лбу. - Забыл совсем.
- Что забыл? - спросила Софья. - Ну, давай сочиняй дальше.
- Почему - сочиняй? Михаил сказал: я бы Софью попросил, но как к такой красавице подступиться? Представляешь, говорит, такая девушка - и из моего обшарпанного подъезда будет письма брать. То есть письма в ящике почтовом брать, но ящик, сама понимаешь, где висит.
- Так и сказал - такая девушка?
- Вот именно. А потому попросил меня: ты, говорит, парень простой, рабоче-крестьянский, уважь старика, ну и так далее.
- Артист, настоящий артист, - засмеялась Софья. Потом добавила, стараясь выглядеть равнодушной: - А мне при чтении писем можно остаться? Ира обняла Софью:
- Софья Николаевна, друг ты наш сердечный, зачем ты обижаешь нас? Витька и впрямь артист, но он правду сказал. Вот в Старгороде встретитесь - сама и спроси его обо всем. Ира заметила, что после ее слов Софья смутилась.
- Вообще-то, я понимаю все, ребята. Замнем, - желая поскорее закрыть тему, попросила Воронова. А писем было два. Плюс одна записка. В ней некий Арсений Гусев сообщал, что желает Михаилу спасения, а сам уезжает в мужской Санаксарский монастырь, надеясь остаться там навсегда.
- А где это - Санаксар? - спросил Виктор. Никто не знал. Стали читать письма. Одно, совсем короткое, отпечатанное на хорошей бумаге: "Уважаемый Михаил Прокофьевич! Поздравляем Вас: компьютер выбрал Вас из множества претендентов, и теперь Вы получили уникальный шанс выиграть..."
- Выбрасывай, - скомандовала мужу Ирина. - Все ясно. Читай дальше. А вот письмо из тамбовской деревни оказалось интересным. Тетка Елена, видимо, родственница Киреева, вначале передавала ему привет от множества людей, потом сообщала о том, что "сестра, слава Богу, выздоровела. Мне это радость великая, Мишенька. Иван много работает, много пьет, а денег ему вовсе не платют". А в заключение, уже попрощавшись и пригласив Михаила "отдохнуть у нас месячишко, попить молочка парного", написала: "Да, Мишенька, чуть не забыла. Помнишь, ты в церкву ходил, к отцу Георгию? Так он на Троицу помер. Народ сказывал, что тихо батюшка к Богу отошел, во сне. А когда его хоронить стали, я тоже на похоронах была, спасибо Ивану, довез до Пальновки, не поверишь - откуда только народ не приехал. С Тамбова, Мичуринска, Моршанска и даже с самой Рязани. Оказалось, что батюшка наш святой жизни был человек. И всю жизнь кому-то помогал. Вот они и приехали его проводить в последний путь. Те, кому он помог, плакали, Мишенька, крепко. А как "Вечную память" запели, у меня аж мурашки по спине пробежали. Представляешь, толпа агромадная - мне пальновские потом говорили, что у них в деревне отродясь столько людей не собиралось. Тихо так, солнышко светит. И вдруг: "Вечная память". Все поют. Очень хорошо это было, Мишенька. На сердце будто светлее стало..."
* * *
- Счастливый ты, Кира! В Москве живешь. Я бы там развернулся. А здесь, в этой дыре - разве это жизнь?
Друзья сидели в квартире Никонова. Михаил с огорчением смотрел, как Славик пьет стакан за стаканом, почти ничем не закусывая.
- Ты хоть закусывай, Славик.
- А ты и не пьешь, и не ешь. Чего так?
- Устал с дороги.
- Скажи, Кира, а ты на футбол ходишь?
- Давно не был.
- А помнишь, как мы в молодости кричали: "Где "Торпедо" - там победа". А здесь молодняк весь за "Спартак" болеет, ну а нашим с тобой ровесникам, за редким исключением, кроме водки ни до чего нет дела... Я один здесь торпедон. Неужели не ходишь на футбол?
- К сожалению, как-то не получалось.
- Ну а на концерты, в музеи, на митинги - ходишь? Киреев покачал головой.
- Что же ты там делаешь?
- Хороший вопрос. Что-то делал.
- Я как посмотрю по телеку, аж зависть берет. Ночь, а у вас там светло, как в Париже, люди гуляют, в кафешках сидят. А у нас, - Никонов встал и подошел к окну, - смотри, Кира: девяти часов еще нет, а Сосновка словно вымерла. Все у телевизора сидят. Скукотища. Ты в кафе давно был?
- Перед самым отъездом из Москвы одна знакомая пригласила. Попил кофейку. Хороший кофе двести рублей чашка.
- Сколько?! - подумав, что ослышался, переспросил Слава.
- Двести.
- Ну и ну! Это что за кофе такой?
- Повторяю: хороший. Сваренный по-турецки.
- А хоть по-китайски, мне этого не понять.
- Мне тоже.
Помолчали. Киреев все хотел спросить про Лену, жену Никонова, но не решался, боясь оказаться бестактным. Если Слава захочет, расскажет сам.
- Слушай, Кира, что я тебе сейчас расскажу.
- Слушаю.
- Мне, кстати, твой совет нужен. Мы здесь в Сосновке союз организовали. СССР называется.
- СССР?
Никонов был явно доволен тем эффектом, что произвели на Киреева его слова.
- СССР: сосновский союз свободных россиян. Что скажешь? Михаил молчал, затем, стараясь тщательно подбирать слова, ответил:
- В силу ряда причин я сейчас отошел от политики. Но если у тебя и твоих друзей есть душевная потребность заняться этим... Почему нет?
- Я тоже так считаю. А с чего бы ты начал? Как думаешь: сначала провести организационное собрание и на нем выработать устав, программу, или - наоборот?
- Знаешь, я бы сначала изучил опыт тех организаций, которые уже существуют. Попытался бы понять, почему их - сотни, а их влияние на общество так ничтожно мало. Почему подчас в таких партиях-организациях не больше десятка партийцев.
- Правильно, зришь в корень, Кира. Разобщены мы, понимаешь, разобщены. Мы и хотим на объединение русских людей работать.
- Российских, - поправил его Киреев. - Вы же - "свободные россияне".
- Не подкалывай, пожалуйста. Это моя боль. Конечно, "русских" звучит лучше. Но у нас из восьми членов учредительного совета семь русских, а один, Дамир Фахрутдинов - татарин. Классный парень, обижать его не захотелось, вот и решили стать россиянами... А вообще у нас хорошие подбираются ребята. Все люди в Сосновке уважаемые. Есть депутат, директор хлебозавода. Короче, будем людям глаза открывать.
- Глаза? Никон, прости, если не в свое дело лезу, но...
- Говори, говори, не стесняйся.
- Ты же в газете работаешь и даже ее возглавляешь. Очень многое можешь. Нужно ли для этого создавать союз? Ты моего совета спрашивал, я сказал тебе про опыт других организаций... Никонов перебил его:
- Кира, мы же не совсем деревня. Газеты читаем. Понимаешь, не обижайся, конечно, но то, что есть,
- нас не устраивает.
- Что не устраивает?
- Позиция этих партий. В одних "Боже, царя храни" поют. В других коммунистическим духом несет. Третьи в игру "казачки" играют. У нас один такой деятель нашелся. В школе учителем истории работает. "Казачью управу" организовал. Смехота. Нацепили штаны с лампасами - тьфу! Казаки, твою мать.
- А сколько у него в управе человек?
- Не человек, а идиотов. Пять.
- А если вам с ними объединиться? Ведь в чем-то ваши взгляды совпадают?
- Объединиться? Ты шутишь?
- Нет. Ты же сам очень хорошо сказал, что хочешь на объединение русских людей работать. Этот учитель истории - не русский? Почему ты не хочешь с ним объединиться?
- Потому, что он всех людей на две категории делит: казаков и не казаков.
- Но ведь и тебе монархисты с коммунистами не нравятся. Тогда - кто? Демократы?
- Издеваешься? Я просто русский человек.
- Российский.
- Ну российский. Мы предлагаем объединиться не по идеологии...
- Неужели по вере?
- А вот это ни в коем случае! Свободный человек вправе выбирать себе любую веру. По мне, пусть он хоть Христу, хоть Будде, хоть черту поклоняется - лишь бы любил Россию.
- Мне кажется, поклоняться черту и одновременно любить Россию - нельзя, - тихо сказал Киреев.
- Я образно выразился. Ты меня понял.
И Никонов стал увлеченно рассказывать о том, как он видит будущее своей организации. Михаил сидел, опустив голову.
- Ты не уснул? - спросил его Вячеслав. - Прости, я забыл, что ты с дороги. Давай будем укладываться.
- Нет-нет, я просто думаю. И грущу.
- О чем?
- Не знаю... Один из самых почитаемых русских святых, преподобный Серафим Саровский сказал слова, о которых я все время думаю. Давай подумаем над ними вместе.
- Давай. И что это за слова?
- Он сказал: спасись сам и вокруг тебя спасутся тысячи.
- Ты знаешь, это из области религии. Мне не интересно. Не обижайся.
- Все нормально. Вот ты сегодня днем спрашивал меня о впечатлениях...
- И ты, хрен моржовый, ничего мне не рассказал.
- Сейчас расскажу. Опубликуешь?
- Что за вопрос?
- У вас в районе есть деревня. Соболево называется.
- Есть. Там, кстати, пруд хороший имеется. Мы в нем карпов ловим...
- Остановился я в этой деревеньке с людьми поговорить, дорогу дальше спросить. Смотрю, от крайнего домика дорога резко вверх уходит. Сбоку от нее - то ли сад старый, то ли школа. Из кустов этих человек выходит и медленно спускается по дороге. Ближе, ближе. Уже различаю: старуха. Простенький халатик в цветочек - такие в наших больницах выдают. Еле-еле идет. Руки, голова трясутся... Прошла мимо нас (я разговаривал с местной жительницей) - даже не посмотрела.
- Горемычная, - вздохнула женщина, с которой я разговаривал. - У нас здесь дом престарелых находится. Прошлой осенью его закрыли - говорят, у бюджета нет денег на его содержание. Почти всех больных разобрали, а человек пять-шесть остались. Некому их было забирать. Вот и остались они здесь, никому не нужные. Как эти старики зиму пережили - ума не приложу. Мы их, конечно, подкармливаем, но...
Вот такие впечатления, Славик. Ну как, опубликуешь? Никонов сидел мрачный.
- Ты же не ребенок, Кира. У меня администрация района - учредитель газеты. Завтра опубликую, послезавтра выгонят.
- Понятно.
- Что понятно?
- Что собираться за бутылочкой и обсуждать устав и комфортнее и безопаснее. Не обижайся.
- Нет, я обиделся, Кира. Да, я слышал об этом доме. А чем я могу помочь этим старикам? Молчишь? Ты, чувствую, стал сторонником теории малых дел? Помнишь, в институте нам рассказывали об одном из "отцов" этой теории - Каутском? И о лозунге его: "Конечная цель - ничто, движение - все". Не забыл, как Каутского называли - оппортунист. Киреев горько улыбнулся:
- Славно у тебя, Никоныч, получается. Всем ярлыки повесил?
- Ничего я не вешал.
- Как же, историк ваш и его сторонники - идиоты, я - оппортунист. Я не обижаюсь, Славик. А вот за стариков обидно. Ну какое же это малое дело - шесть человеческих душ от смерти спасти?
- Как? Ты ответь - как?
- Друг мой, а как же быть с уважаемыми людьми из СССР? Даже депутат есть. Что, нельзя было выбить у вашего главы администрации одну палату для них в больнице, чтобы люди не мерзли, забытые всеми в руинах своего дома? Жители Соболево смогли накормить этих несчастных, а целый район не может? Вот если бы этим ваш СССР занялся - ты бы стольких людей в свои ряды привлек.
- Погоди, я тебе скажу...
- Нет, дай я скажу, а потом говори, что хочешь. Тебе не интересны слова преподобного Серафима. Жаль. Знаешь, как их можно перефразировать? Хочешь сделать людей свободными - сначала освободись сам. Хочешь, чтобы тебя полюбили, - полюби сначала сам. Хочешь что-то получить отдай сначала свое. Ты не думай, что я тебя учу жить, - избави Бог. Меня бы самого кто научил. Просто я хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок. Надеюсь, у тебя будет время это понять. - Киреев замолчал.
- Говоришь, спасись сам? Кира, ты что молчишь?
- Все силы со словами ушли. Шучу.
- Слушай, а ты, случаем, не болеешь?
- Нет. Сказал же - устал немного. Да, спасись сам.
- И с чего мне начать свое спасение?
- Считай, что я не заметил твоей иронии. Для начала спасите всем миром этих стариков. Они все еще в деревне, а осень и зима не за горами. Пошли в Соболево Назарову... Попроси учителя-казака связаться со своими коллегами в соболевской школе.
- Этого...
- Да-да, идиота, как ты его назвал. Мне кажется, он парень энергичный.
- Точно.
- Вот и воспользуйся этим. Напомни ему о казацких обычаях, о милосердии. Да что я тебе говорю, ты все сделаешь, как надо.
- Есть кое-какие идеи.
- Вот и хорошо... Кстати, все-таки спрошу. Заранее извиняюсь, если буду бестактным. Где Лена?
- Вопрос, конечно, интересный. Сейчас расскажу. Выпью еще одну рюмочку и расскажу.
- Но она жива, здорова?
- А что с ней сделается? Ушла от меня Ленка. На соседней улице живет. Слушай, брат Кира, мою печальную повесть. И ты поймешь, почему я столько пью.
- Почему?
- А потому, что все бабы - стервы.
- И Ленка тоже?
- Она - в первую очередь. В Тулу я уезжал на неделю, по делам. Вернулся на день раньше. Думал, сюрприз будет.
- Неужели...
- Да, почти как в анекдоте.
- Ленка... Не верю.
- А зря. Нет, в постели они с тем хорьком не лежали. Захожу, вижу: сидят голубки на кухне. Бутылочка вина на столе, сырок порезан. Лена вскочила, когда я в прихожую вошел, глаза сверкают, красная вся. А мужик тот, что с ней сидел, засуетился. Как здорово, что вы приехали, Вячеслав Павлович, у нас на работе событие - решили отметить. Какое, спрашиваю, событие может быть в санэпидемстанции? У сосновских школьников всех вшей вывели? Не дождетесь. Пока у нас, говорю, каждая гнида мечтает стать вошью - такому не бывать. Ты понял мой намек, Кира? Ленка завелась. Как ты смеешь оскорблять честного человека? Ардальон Казимирович порядочный, но очень одинокий
- и дальше в том же духе. Представляешь - Ардальон. Ну и имечко Казимир своему сыночку дал.
- И она ушла?
- Что ты! Мы вроде как помирились. Я даже перед этим... извинился. Представляешь? Конечно, гнида - это резковато.
- Резковато. А что было дальше?
- Да ничего. Как выпью - будто бес в меня вселяется. Фантазия начинает работать. Представляю, как Ардальон Ленку мою на кухне лапал...
- А если не лапал?
- Я же говорю - воображение. Завожусь. Начинаю с Ленкой отношения выяснять. Однажды возьми да скажи ей: "Этот Ардальон-шампиньон хоть целоваться умеет?" Знаешь, что она мне сказала?
- Догадываюсь.
- Вряд ли. В отличие от тебя, говорит, у него не только язык работает. Ну я и вмочил ей... Она повернулась и ушла.
- К сыну Казимира?
- К кому? Нет, к своей матери. Ну, давай, говори, что я свинья, что сам спровоцировал женщину. Давай. Ты же всегда любил на темы морали писать... А с другой стороны, - почти уже кричал Никонов, - она своим ответом фактически во всем призналась.
- Кто ты - решать тебе самому. А я тебе лучше стихи почитаю.
- Стихи?!
- Я, когда стихи читаю, всегда успокаиваюсь.
- Валяй, если это не очень длинно, - сказал озадаченный Никонов. "Простить, это значит - забыть"
Я слышал такое однажды. Забыть... Будто гвоздик забить
Так просто, так сложно, так важно. "Прощаю", - скажу не солгу,
Лишь душу сомненьем наполню: Простил - то есть я не напомню,
А вот позабыть не смогу.
- Здорово. В самую точку. Ты сочинил?
- Смеешься?
- Евтушенко?
- Игорь Козлов.
- Не слыхал такого.
- Хороший поэт. Водит в море корабли и пишет стихи. Они помолчали.
- И что ты будешь делать дальше? - спросил наконец Михаил друга.
- Понятия не имею. Но к ней на поклон не пойду. Я человек тоже гордый. Я не прав?
- Откуда я знаю? Тебе ответишь - опять оппортунистом назовешь. Или гнидой. У тебя, Никон, не заржавеет.
- А мне, представь себе, не смешно. Козлов, в отличие от тебя, правильно все говорит: не могу забыть - и все тут. Какие могут быть здесь советы?
- Слава, - думая о чем-то своем, спросил Киреев, - детей, кажется, у вас не было?
- Не дал Господь, слава Богу.
- Не говори так... И все-таки, можно я дам тебе совет?
- Валяй. Заранее знаю, что скажешь: иди - мирись. А шиш ей с маслом, пусть сама придет.
- Не ходи.
- Ты это серьезно?
- Вполне.
- Интересно. Что же ты посоветуешь?
- Уже.
- Что?
- Посоветовал. И пока сидишь дома, представь, что все твои фантазии - верны. Ленка тебе изменила. И не раз, не два, а все дни, пока ты в Туле находился. Представил?
- То есть как это все дни?
- А вот так. Все мы люди, все мы слабы. Ардальон Казимирович, видно, опытный сердцеед. Ты в последнее время много жене внимания уделял? То посевная, то уборка, то опять посевная.
- Постой-постой. Зачем ты все это мне говоришь? Ты что, оправдываешь ее?
- Нет, я просто ее не сужу.
- Но она же не имела права... пока я там... вот здесь, в моем доме.
- А где ей это делать? Ей же не семнадцать лет.
- Слушай, Кира, ты... ты...
- Говори, не бойся.
- Нельзя же таким циником быть. Ты меня поражаешь. "Все мы люди, все мы слабы". А долг? А верность? Просто слова?
- Славик, только без патетики. Мы же не на обсуждении устава СССР. А когда ты пять лет назад ко мне в Москве со "старой знакомой" пришел и попросил меня на пару часиков комнату вам предоставить - это как? Или что положено Юпитеру, то не положено быку?
- Ой-ой-ой, вспомнил. Скажешь, ты перед своей Галиной чист?
- Не скажу. Просто очень хочу, чтобы ты понял: за все в жизни надо платить. Я заплатил. Галя теперь жена другого человека.
- Да ты что?! - не поверил своим ушам Никонов.
- Увы. Правда, если Галя будет с ним счастлива, тогда я только пожалею, что она не ушла от меня раньше...
- Кир, послушай, а может, у Ленки с этим... сыном Казимира ничего не было?
- Думаю, ничего.
- Тогда я есть последняя скотина? Только, знаешь, гордость - страшная вещь. Я ведь первым шаг не сделаю.
- Это ты точно сказал: страшная вещь. Скажи, где мой рюкзак?
- Я его в прихожей оставил. А зачем он тебе?
- Меня Мирей Петровна пригласила в гости. Сказала, что ее мама очень любит интересных людей. Ведь я - интересный человек?
- Да, интересный, - растерянно произнес Никонов.
- А еще она сказала, что у них осталось вишневое варенье без косточек. Это - моя слабость. А ты позвони ей, пожалуйста, скажи, что я уже иду.
- Но почему? Тебе разве у меня плохо?
- И еще одна просьба, - будто не слыша друга, продолжал Михаил. - Дай мне адрес матери Лены... ...Через десять минут он стучал в двери одноэтажного дома по улице Урицкого. Киреев не знал, что он скажет Лене. Почему-то в этот момент его занимала мысль: отчего в каждом русском городе есть улица Урицкого? Дверь открыла Лена.
- Простите, вам кого?
- Вас, Елена Станиславовна.
- Миша, ты?! Проходи. Вот встреча!
- Не могу. Спешу. Увидимся и поговорим завтра.
- Хоть на минутку зайти - я тебя целый век не видела. Куда спешишь?
- В дом, где меня ждет вишневое варенье без косточек. К сожалению, твой благоверный смог предложить мне только сало, елецкую колбасу и много водки. Бр-р, это ужасно.
- Мой благоверный? Да пошел он...
- Зачем же так, Елена Станиславовна? У меня, кстати, просьба к тебе.
- Какая? Что это я? Говори, конечно. Если в моих силах будет...
- В твоих. За несколько последних лет я не сделал ни одного доброго дела. Представляешь? Неужели ты не дашь мне шанса?
- Какого шанса, Миша? - Лена ничего не понимала.
- Помнишь фильм "Морозко"? Мужик с медвежьей мордой ходил и кричал: "Кому сделать доброе дело?" Это про меня... - И потом, на секунду замолчав, Киреев, посмотрев прямо в глаза Лене, сказал тихо, но очень твердо: - Возвращайся к Никонову.
- Когда? - только и нашлась что спросить Лена.
- Прямо сейчас. Слава, конечно, порядочная скотина - это его слова, но ты ему нужна. А он - тебе. И, не дождавшись ответа, Киреев повернулся и шагнул в темноту. Спустя несколько секунд уже из-за калитки до Лены донеслось:
- А Казимирычу не верь. Это я как старый бабник тебе говорю.
- Почему не верить, Миша? Он честный и...
- Одинокий? Поэтому-то и не верь. Если мужик хочет, чтобы его пожалели, - он хочет этого не бескорыстно.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги