21 грамм:начало

21 грамм:начало

Глава 1. Первый звук

Диме было четыре года, и в этом возрасте мир устроен просто и правильно.

Утро пахло блинами. Мама стояла у плиты, переворачивала их ловким движением запястья, и каждый раз, когда блин падал на сковороду, шипело масло, и по кухне разносился запах детства — тот самый, который Дима потом будет вспоминать всю жизнь, но так и не сможет воспроизвести ни в одной кулинарной книге.

— Завтракать, соня! — крикнула мама, не оборачиваясь.

Дима сидел на полу в коридоре и пытался зашнуровать кеды. Получалось плохо — шнурки упрямо развязывались, пальцы были слишком маленькими, а мир слишком нетерпеливым. Он надул щёки и собрался уже заплакать, как вдруг из открытого окна донёсся звук.

Это была музыка. Не та, что играла по телевизору в маминых сериалах. Не та, что крутилась на кассетах в папином магнитофоне. Другая. Живая. Она вибрировала, дрожала, переливалась, как солнечные зайчики на стене.

Дима забыл про кеды. Забыл про блины. Он встал и подошёл к окну.

Во дворе, на старой скамейке под тополем, сидел дед Игнат. Дима знал его — они жили в соседнем подъезде, старик часто выходил на лавочку читать газеты и ругать подростков, которые курили за гаражами. Но сегодня он не читал. Сегодня у него в руках была гитара.

Инструмент лежал на коленях, как спящий кот. Дед Игнат перебирал струны толстыми, узловатыми пальцами, и из-под его рук вытекала мелодия — негромкая, чуть печальная, но какая-то очень правильная. Как будто старик разговаривал с гитарой на языке, которого Дима не знал, но почему-то понимал.

— Мам! — крикнул Дима, не отрываясь от окна. — Мам, смотри!

Мама подошла, вытирая руки о полотенце. Посмотрела во двор. Улыбнулась.

— Это дядя Игнат играет. Он раньше в оркестре служил, ещё при Советском Союзе. Трубачом был.

— А гитара? — спросил Дима.

— А гитара — это так, для души. Он на ней ещё до армии научился, говорят.

Дима смотрел, как движутся дедовы пальцы, и внутри у него что-то происходило. Не боль, нет. Скорее, щекотка. Как будто кто-то щекотал его изнутри, но не смехом, а чем-то другим. Чем-то, что хотелось поймать, удержать, спрятать в карман и носить с собой.

— Мам, а я смогу так?

— Научишься — сможешь.

— А ты научишь?

— Я не умею, сынок. А вот папа умеет. Немножко.

Дима широко раскрыл глаза. Папа умел всё — чинить краны, забивать гвозди, менять колёса у машины, рассказывать сказки на ночь разными голосами. Но чтобы на гитаре играть? Это было новостью.

— Правда? — выдохнул он.

— Правда, — кивнула мама. — Когда вырастешь — попросишь у него гитару, он тебе всё покажет.

— А когда я вырасту?

— Скоро. Ты даже не заметишь.

Дима не поверил. В четыре года "скоро" — это когда никогда. Но он запомнил. Запомнил звук, запомнил деда Игната, запомнил мамины слова. И твёрдо решил: когда вырастет, обязательно научится играть. Хотя бы для того, чтобы понимать, о чём поют струны.

После завтрака Дима выскочил во двор. Кеды так и остались незашнурованными — мама сказала, что в них можно ходить и так, только осторожно, чтобы не споткнуться. Он споткнулся два раза, но не заплакал — слишком хотелось увидеть гитару вблизи.

Дед Игнат всё ещё сидел на лавочке. Теперь он не играл — курил "Беломор", пускал дым в небо и щурился на солнце. Гитара стояла рядом, прислонённая к скамейке.

— Дядя Игнат, — Дима подбежал и встал перед стариком, загораживая ему свет. — А можно я потрогаю?

Дед посмотрел на него поверх очков. Очки у него были старые, в железной оправе, с трещиной на левом стекле. Дима всегда боялся этих очков — они делали деда похожим на злого волшебника из сказки. Но сегодня злой волшебник почему-то улыбнулся.

— А руки мыл? — спросил он.

— Мыл! — соврал Дима. На самом деле он только вытер их о штаны, но штаны были чистыми, мама только вчера постирала, так что почти правда.

— Ну давай, — дед Игнат взял гитару, подал ему. — Только осторожно. Не игрушка.

Гитара оказалась тяжёлой. Гораздо тяжелее, чем казалась со стороны. Дима еë уронил бы, если бы дед не поддержал снизу.

— Держи вот так, — дед поправил его руки, пристроил гитару на колено. — Видишь струны? Они разной толщины. Тонкие — для высоких нот, толстые — для низких.

— А почему их шесть? — спросил Дима.

— Потому что семь — много, а пять — мало. Так люди придумали.

Дима осторожно провёл пальцем по струнам. Звук вышел глухим, нестройным, но это был звук. Настоящий. Который родился от его прикосновения.

— Ух ты, — выдохнул он.

— Ух ты, — передразнил дед Игнат. — Ладно, беги, пока мамка не хватилась. И скажи ей, что я за сахаром зайду вечером. А то свой кончился.

— Скажу, — пообещал Дима и, подхватив гитару — нет, всё-таки она была слишком тяжёлой, он не мог её подхватить, он просто обнял её, как плюшевого мишку, — потащил её обратно к подъезду.

— Ты куда? — окликнул дед.

— Домой! — крикнул Дима на бегу. — Гитару показывать!

— Гитару верни, охламон!

Дима остановился. Посмотрел на инструмент. Потом на деда. Потом снова на инструмент.

— А можно я её... ну... немножко подержу?

— Нет, — твёрдо сказал дед Игнат. — Придёт время — будет у тебя своя. А пока — бери только с разрешения.

Дима вздохнул. Взрослые были такими несправедливыми. Он вернул гитару, попрощался и побежал домой — рассказывать маме, что дед Игнат зайдёт за сахаром и что когда-нибудь у него обязательно будет своя гитара, честное слово, обязательно.

В тот вечер, когда папа вернулся с работы, Дима набросился на него сразу с порога.

— Пап, ты умеешь на гитаре играть?

Папа — уставший, в промасленной куртке, с руками, которые пахли железом и машинным маслом — удивился.

— Умею. А ты откуда знаешь?

— Мама сказала! — Дима подпрыгивал на месте. — Сыграй! Пожалуйста! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Папа посмотрел на маму. Та стояла в дверях кухни, вытирала руки фартуком и улыбалась.