23 февраля

Были восьмидесятые. Лето. Черноморское побережье. Пионерский лагерь. По давности лет я, честно сказать, и не помню названия этого лагеря. Может, это был «Орлёнок», а может, «им. Пионера Полевого» — я не помню.

Ближе к концу смены по лагерю начали проводить соревнование между младшими отрядами под кодовым названием «ФАНТИК». Дело в том, что в рацион нашего питания входили конфеты, и фантиками была засыпана вся территория лагеря. По этому случаю и решили провести такую акцию.

Условия данного развлечения были элементарно просты: отряд, насобиравший максимальное количество фантиков, награждался поездкой в Севастопольский океанариум.

Приз был знатный, и мы всем отрядом как сумасшедшие собирали фантики от конфет по всей территории лагеря и жилых корпусов.

Однажды под вечер я выходил из столовой, и в нише, в которой проходили трубы отопления, мой цепкий глаз заметил пару-тройку цветных скомканных бумажек. Конечно, я полез доставать.

Всё бы хорошо, но ниша была закрыта деревянной решёткой. И когда я кое-как просунул свою тонкую детскую ручку между прутьев, я напоролся на громадный ржавый гвоздь. Из ранки брызнула кровь. И я, памятуя, как нас ругают за любые травмы, промолчал. Я просто забыл про эту царапину.

Всё началось через пару дней. Проснувшись по горну, который будил весь лагерь, я не захотел бежать в умывальню, а потом и от еды отказался. В обед я также не притронулся к еде. Меня стало ломать, и на следующее утро я просто не смог встать с кровати. Меня отправили в изолятор. Так называлось двухэтажное серое зданьице, прятавшееся за административным корпусом в гуще акаций.

Меня посмотрела медсестра, потом какая-то врачиха. Они долго смотрели мне в горло, заставляли дышать носом, мерили температуру. К вечеру мне стало совсем худо. Я метался в простынях, меня рвало, и временами я терял сознание. Меня чем-то кололи, взяли анализ крови из пальца.

В палату зашла высокая худая женщина с острыми и серыми глазами за стёклами очков. Она была главврачом этого медучреждения. Она присела на кровать, посмотрела мне в глаза и спросила, что у меня болит. Я ответил, что у меня ничего не болит. И тогда она спросила, не получал ли я травм, не падал ли на спортивных площадках или на игровых зонах. И вот тогда я ей рассказал про царапину на руке тем злосчастным гвоздём.

Она попросила показать. И я вытащил посиневшую руку, которую прятал в складках простыней. Дальше была суета...

Помню крики, помню уколы и помню, как меня, завернув в одеяло, на руках несут в машину скорой помощи с мигалками. Помню рёв сирен, когда меня везли по извилистым крымским дорогам в военный госпиталь. Впереди летела машина милиции — они расчищали путь. За ней шла наша скорая, в которой находился я.

Я помню, как меня на руках заносили в здание и помню высокие белые потолки. В обе руки мне поставили трубки, в меня постоянно что-то вливали и вкалывали. Шёпотом произносили: «Сепсис...».

Врач в идеально отутюженном халате — пожилой, с морщинами на лбу и совершенно белыми волосами — приходил каждый час. Что-то писал, смотрел мне в глаза, снимал ЭКГ. Иногда становился совсем грустный и тогда как-то стесняясь брал меня за руку и начинал говорить, что я сильный и что я выкарабкаюсь.

Через сутки я практически был в коме. Я иногда выплывал сознанием и видел красные глаза постаревшего доктора с военной выправкой и стрижкой. Я ловил слова: иногда они складывались в какой-то смысл — и я понимал, что он рассказывает про своего сына, который когда-то тоже был таким же маленьким, как и я, но вырос и сейчас служит на военном эсминце...

Я опять проваливался в забытьё — и мне представлялись картины: это были военные корабли, которые проходили по рейду вдоль побережья; а иной раз я как птица летал над городом и заглядывал в окна. Я видел людей, которые занимались обычными домашними делами: смотрели телевизор или мыли посуду после ужина. Однажды я вдруг начал лететь к солнцу: я летел... летел... летел... И вдруг поняв, что не смогу до него долететь — просто стал падать.

Наступила темнота и тишина...

Очнулся я в темноте: дежурный свет из коридора зацеплял край моей кровати. Слышно было, как работают какие-то приборы и аппараты; очень хотелось пить.

За столом рядом с кроватью угадывался силуэт человека. Я зашевелился — и быстрая рука включила настольную лампу. Это был тот же самый военный доктор. Он смотрел на меня и улыбался. Я попытался что-то сказать — но не смог из-за слабости.

Я не чувствовал тела — но мозг мой стал работать. Доктор пересел ко мне на кровать и стал мне рассказывать долгую историю о том, как он со своим сыном ходил на рыбалку и как они застряли в болоте... И рыбы-то они не наловили...

Но мои мысли были не в той увлекательной истории: я думал о том, как же я пропущу прощальную линейку в лагере и костёр — если я заболел? Я ещё тогда не знал, что врачи военного госпиталя боролись за мою жизнь уже 10 суток; что смена в лагере уже закончилась; а под огромными стеклянными дверьми режимной проходной каждый день с самого утра до позднего вечера ходит моя мама... Которая прилетела первым же рейсом из Москвы — когда ей позвонили.

Ходила она под дверьми — ожидая известий о моём состоянии.

Я начал поправляться; в палату ходили как на экскурсию. Ко мне забегали молоденькие медсёстры — пихали мне то яблоко то персик то огромную гроздь винограда. Солдатики в нелепых пижамах приходили потаращиться на мальчика о котором говорил весь госпиталь — и который выжил! Угощали дыней; а один в туалете на стене нацарапал название моего города и год.

Маму мою не пускали — но пообещали что если всё будет хорошо меня через неделю выпишут.

Солнечное утро! Огромный холл с мраморными полами! Меня выписывали! Было немало народа! Врач весь гордый — в военной форме с медалями с хитрой улыбкой и гордостью в глазах провожал меня до проходной! Меня целовали трепали голову стучали по спине! Военный врач в погонах с улыбкой обнял и прошептал мне на ухо чтобы я ни смел больше никогда болеть!!!Я вышел в огромные стеклянные двери — и упал в распростёртые руки мамы! А по ту сторону проходной стояли люди... Военные люди... Люди которые СЛУЖАТ! И если надо они придут на помощь любому...