Адам. Хранитель Баланса

Пролог

— Акиро, стой!

Поздно. Нога соскользнула, ветка хрустнула: небо внизу, листья в лицо, что-то больно бьёт по рёбрам. Потом мягкое, мокрое, в лицо, в шею, везде.

Акиро лежал на спине. Серое небо проступало сквозь ветви. Где-то кричали вороны.

Мама меня убьёт.

Штаны, новые, подаренные на прошлой неделе, были порваны на колене. Правый ботинок куда-то делся. Акиро пошевелил пальцами ног: все на месте. Рёбра ныли.

— Живой?

Голос сверху. Девчачий. Незнакомый.

Скосил глаза. Над ним стояла девчонка, старше него, с тёмными волосами, собранными в растрёпанный хвост. Куртка потёртая, на размер больше. Смотрела так, словно уже знала, что он скажет, и ждала, пока он догонит.

— Ботинок на третьей ветке слева. Застрял в развилке.

Сел. Опавшие листья посыпались с куртки. Голова кружилась.

— Откуда ты...

— Неважно. Встать можешь?

Он попробовал. Колено взвыло, но держало. Девчонка не протянула руку — просто стояла, сунув руки в карманы куртки, и ждала.

— Ты кто?

— Сакура. — Имя прозвучало как факт, не как знакомство.

— Мы переехали сюда на прошлой неделе.

Акиро решил, что она ему не нравится.

Ботинок и правда висел на третьей ветке слева. Он пересчитал трижды. Третья. Хотел спросить, но Сакура уже шла прочь, мимо кирпичной ограды, мимо палисадников с одинаковыми дверьми: красная, синяя, зелёная. Ему пришлось ковылять следом. Одна нога в ботинке, другая по мокрой траве.

— Эй! Подожди!

Она не подождала. Даже не обернулась.

— Я Акиро! — крикнул он ей в спину. — Живу в соседнем квартале!

— Я знаю, — донеслось в ответ.

Она свернула за угол и исчезла. Прежде чем он успел спросить «откуда».

Домой Акиро вернулся мокрый, грязный, с ноющим коленом и странным чувством в груди.

Мать охнула при виде штанов.

— Акиро...

— Я упал.

— Это я вижу. — Она присела, осматривая колено. Пальцы прохладные, осторожные. — Больно?

— Нет, — соврал он.

Мать выпрямилась. Вздохнула.

— Переодевайся. И принеси мне эти штаны.

Отец оторвал взгляд от стола. Ручка замерла над полями, там, где он машинально рисовал одно и то же: холм и две фигуры, большая и маленькая. Рисовал их украдкой, когда должен был проверять школьные тетради.

— Дерево?

— Дерево.

— Ветка гнилая была?

Уши загорелись.

— ...Да.

— В следующий раз проверяй. — Отец вернулся к тетрадям, но в уголках губ плясала улыбка. — И штаны зашей сам. Будет урок.

Акиро хотел возмутиться, но передумал.

Вечером он лежал в кровати. За окном шуршал дождь, ровный, какой шёл здесь большую часть года. Внизу мама тихо разговаривала с отцом. Голоса приглушённые, неразборчивые, тёплые.

Откуда она знала про ботинок?

Вопрос не давал уснуть. Акиро ворочался, сбивая одеяло, пока в окно не начало пробиваться серое утро. Провалился в сон на рассвете. Липкий полный обрывков: падение, ветка, чей-то голос.

Они увиделись снова через три дня на пикнике. Родители решили «сблизить семьи».

Отцы познакомились в школе, оба преподавали, двое американцев в японской системе, оказавшихся за одним столом в учительской. Этого хватило. В Сендае, большом, но негромком, чужаки находят друг друга быстро.

— Это Сакура, — сказала её мать, подталкивая дочь вперёд. Маленькая женщина с усталыми глазами и любезной улыбкой. — А это её младший брат, Джордж.

Джордж, мелкий, лет пяти, ободранные коленки, волосы во все стороны, немедленно врезался в Акиро и повис на ноге.

— Ты тот, который упал с дерева?! Сакура рассказывала! Она сказала, ты летел как мешок с…

— Джордж.

Голос Сакуры. Спокойный. Брат заткнулся мгновенно.

Акиро скривился.

— Я не летел как мешок.

— Конечно, нет, — согласилась Сакура. Сидела на краю пледа, книга в руках, даже не смотрела на него. — Мешки не кричат.

Он открыл рот, но мать уже тащила его к онигири, а отец хлопал по плечу:

— Познакомился? Будете дружить.

Акиро вздохнул.

Сакура, кажется, тоже.

Они не подружились. По крайней мере, не сразу.

Сакура читала книги толщиной в кирпич, говорила как взрослая и смотрела на Акиро как на задачку, которую уже решила. На пикниках сидела в стороне, на прогулках молчала. Спросишь, ответит так коротко, что хотелось сдаться.

Акиро бесило. Он привык быть интересным. Дома слушали, в школе дружили. А эта девчонка глядела сквозь него.

— Ты всегда такая? — спросил он однажды, когда они остались вдвоём у ручья.

Родители ушли за ягодами. Джордж умчался за бабочкой, вопя про «поимку дракона».

Сакура сидела на камне, ноги в воде. Книга рядом, закрытая.

— Какая?

— Ну... такая. Молчишь. Смотришь.

— И?

— Не знаю! — Он швырнул камень в воду. Круги разошлись. — Ты знаешь что-то важное. А я нет.

Сакура подняла камень. Гладкий, серый, с белой полоской. Бросила. Дальше, чем он.

— Может, и знаю, — сказала тихо.

— Что, например?

Где-то в лесу кричал Джордж, радостно, заливисто. Вода журчала, цепляясь за камни.

Сакура повернула голову. Взглянула на Акиро впервые по-настоящему.

— Что эта ветка через месяц упадёт. — Кивнула на старую иву над водой. Ствол в мху, одна ветка уже треснула. — Что Джордж сейчас вернётся и скажет, что потерял ботинок. И что ты задашь следующий вопрос, начиная со слова «откуда».

Акиро открыл рот.

Из кустов выскочил Джордж. Мокрый по пояс, в тине.

— Сакура! Я ботинок потерял!

Вода текла. Птицы кричали.

— ...Откуда, — выдохнул он.

Пальцы сжались на камне в её руке.

— Не знаю. Просто вижу иногда. Картинки. Сны, только наяву.

— Это как в сказках? Ты ведьма?

Он ждал смеха. Или злости.

Сакура пожала плечами.

— Может быть. — Она не смотрела на него. — Ты теперь расскажешь всем?

— Нет!

Слово вылетело раньше мысли. Сакура моргнула.

Глава 1. Записи

Сон ещё держался обрывками: холм, рука отца, тёплая, большая. Потом земля уходит, рука разжимается, и он падает. Куда-то в конкретное, тёмное место, с кирпичными стенами и запахом ржавчины. И кто-то там, на земле. Неподвижный. Лицо вверх.

Не успел разглядеть чьё.

Потолок. Белый. Общежитие. Лоуэлл.

Две недели здесь.

Он сидел и ждал, пока сердце догонит.

Сон рассыпался. Осталось только ощущение: тёплая рука. И момент, когда она разжалась.

За окном светало. Серый, водянистый рассвет. Без часов он знал: около пяти. Лёг обратно, но не заснул.

В семь встал, оделся, сварил кофе на электроплитке, которую нельзя было держать в общежитии, но держали все. Выпил его у окна, глядя на задний двор: голое дерево, мусорный бак, полоска неба между крышами, всё то же, что вчера, что позавчера, что каждое утро с тех пор как он приехал.

На столе стояли две фотографии.

Первая: мама, Эрика, он сам. День рождения Эрики, три года назад. Эрика смеётся как всегда, широко, без оглядки, а у мамы усталые глаза и тёплая улыбка, и между ними расстояние в полруки, которое на снимке кажется меньше, чем было.

Вторая: мужчина на фоне холма, ветер треплет волосы. Щурится от солнца.

Акиро допил кофе, поставил кружку рядом с отцовским снимком и вышел.

Первые две недели он изучал расписание, как изучают незнакомый город: какой автобус, какой выход, где сносный кофе. Полезные знания. Правильные.

На лекции по схемотехнике преподаватель чертил на доске граф сигнала. Прямая линия, излом, ещё один излом, а Акиро смотрел на мел и думал о другом. О чём именно не смог бы сказать, если бы спросили, просто мысли уходили куда-то мимо доски, мимо аудитории, в место, которое не имело координат. Посмотрел на часы над доской. Без четверти три. Совпало, как всегда.

В перерыве одногруппник спросил что-то про конспект, Акиро ответил коротко и вежливо, парень кивнул и отошёл, и ни один из них не запомнил этот разговор, потому что запоминать было нечего.

Привык быть один.

Вечер среды. Лекция отменилась, и он наконец сел разбирать бумаги, накопившиеся за две недели: квитанции, уведомление из деканата, напоминание о медицинской страховке. Раскладывая их по стопкам с тем механическим удовольствием, которое бывает от простых, понятных дел, когда всё остальное в жизни понятным быть перестало.

Конверт лежал в середине стопки.

Белый, без марки. Без обратного адреса.

Взял. Перевернул, ничего. Ни штампа, ни пометки, просто белая бумага, гладкая и неуместная среди квитанций и университетской макулатуры. Вскрыл.

Внутри один лист, сложенный вдвое. Он развернул его, и пальцы остановились прежде, чем он понял почему.

Рисунок карандашом. Холм. Две фигуры. Большая держит маленькую за руку. Линии с наклоном вправо, лёгким нажимом, чуть неровные, там, где карандаш менял направление.

Отец рисовал это везде. На полях тетрадей. На салфетках. На обороте счетов. Рука сама выводила один и тот же силуэт. Мама говорила: «Опять свои холмы», и отец улыбался и не отвечал.

Под рисунком, тем же карандашом, два слова:

Держи равновесие.

Эти слова говорил отец. На том самом холме, каждое воскресенье. Мир держится на равновесии, сынок. Нигде не записаны. Не произнесены при маме, при Эрике, при ком-то ещё. Только их: отец и сын, холм, ветер.

Он перевернул лист.

На обороте, другим почерком, аккуратным, незнакомым:

Заброшенная фабрика Бутса. Охранная будка у главного цеха. Приходи.

Без времени. Без подписи.

Где-то в здании хлопнула дверь, кто-то засмеялся в коридоре. Смех обычный, конверт нет, и разрыв между ними оказался такой, что лист в руках казался из другого мира. Акиро встал, прошёл к окну, вернулся, прислонил конверт к рамке с фото отца. Тут же снял.

Скомкал. Бросил в корзину.

Не спал. Лежал и слушал, как здание живёт без него: чьи-то шаги этажом выше, бормотание телевизора через стену, далёкий смех, и всё это было нормальным, и от этой нормальности конверт в мусорной корзине казался ещё неправильнее. Слово на кончике языка, которое не произносится и не уходит.

В час ночи встал, достал конверт из корзины, расправил помятую бумагу и положил на стол рядом с фото отца. Именно туда, откуда снял два часа назад.

Лежал и смотрел в потолок, пока снова не начало светать.

***

Он не трогал конверт, ходил на лекции, делал записи, ел сэндвичи в кафетерии, и всё это время конверт лежал на столе, прислонённый к рамке, и ждал, и Акиро знал, что ждёт, и старался не смотреть в ту сторону комнаты.

Вечером позвонил домой.

Гудки. Один. Два. На третьем:

— Акиро?

Мамин голос. Родной, чуть запыхавшийся. На заднем плане шипела плита.

— Привет, мам. Ты готовишь?

— Карри. Эрика попросила. Хотя она говорит, что прошлый раз был острее, а я говорю, что прошлый раз она кашляла двадцать минут и выпила литр молока. Подожди секунду.

Шорох. Звякнула крышка. Шипение стало тише.

— Вот. Как ты, сынок? Устроился?

— Да. Комната маленькая, но нормальная. Библиотека хорошая.

— А люди? Познакомился с кем-нибудь?

— Одногруппники нормальные.

Он почти видел, как она сжимает губы. Она всегда так делала, когда слышала «нормальные» вместо ответа.

— Акиро. Ты нормально ешь?

— Да, мам.

— Не одну лапшу?

— Не одну лапшу.

— А что ещё?

— Сэндвичи. Чай. Обычную еду.

— Сэндвичи, — повторила она с таким тоном, будто он сказал «опилки».

На заднем плане шипела плита. Потом, тише:

— Ты точно в порядке, сынок? Голос у тебя усталый.

Потому что я устал. Потому что я один в чужом городе, в чужой комнате, мне прислали какой-то подозрительный конверт и зовут пойти чёрт пойми куда.

— Много учёбы, — сказал он. — Первые недели. Суета.

— Ладно. Но если что…

— Я знаю, мам.

— В любое время. Даже ночью.