Аглая Полынникова и похитители Деда Мороза

Глава 1

Дорога в Великий Устюг напоминала катушку с размотанной рождественской мишурой, такая же извилистая, сверкающая инеем и ведущая в самое сердце праздника. За рулём нашей видавшей виды, но бодрой иномарки сидела я, Аглая, ведьма‑консультант с дипломом судмедэксперта и вечной тревогой в душе. Сквозь слегка заиндевевшие по краям стёкла пробивались холодные лучи зимнего солнца, окрашивая салон в бледно‑золотистые тона. Рядом, уткнувшись в развёрнутую карту, которая настойчиво пыталась свернуться обратно, сидел Фёдор.

Мой Федя.

Детектив до кончиков пальцев, даже если эти пальцы были в толстых вязаных варежках моего производства. Его брови слегка сдвинулись к переносице, он всегда так делал, когда погружался в разгадывание очередной головоломки. После ситуации с моими тётушками он решил уйти из органов и заняться частным сыском. Благодаря моей ведьминской натуре и Снежку, детективное агентство моего парня расцветало на глазах. От клиентов не было отбоя, но чаще всего дела сводились к банальным изменам, делёжке имущества и поискам дальних родственников. Бывали и интересные дела, но такое случалось редко.

— По карте, следующий поворот должен быть налево, — произнёс он с той сосредоточенной серьёзностью, с которой раньше докладывал о поимке опасного преступника. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, будто сама карта обязана подчиниться его воле.

— Федя, там сугроб по пояс, — указала я на заснеженный съезд, больше напоминавший белую, нетронутую целину. Ветер подхватывал снежные вихри, превращая дорогу в причудливую череду белых волн.

— Это не сугроб, это… элемент зимнего ландшафта, — не сдавался он, водя пальцем по карте. — Василий говорил, дорога проходимая.

— Ну, если на снегоходе или танке, то да, пройдём! Федя, вернись в реальность, у нас не вездеход, а машина, предназначенная для поездки по дорогам, а не по снежным барханам!

Сзади раздался подозрительный хруст и довольное похрюкивание. Я поймала взгляд Фёдора, мельком глянув на него и отвлекаясь от дороги. Он поднял бровь, выражая целую гамму чувств: от лёгкого раздражения до привычного смирения.

На заднем сиденье, утопая в обёртках от конфет, восседал Снежок. Наш личный источник хаоса, неисправимый воришка блестящего и живое воплощение новогоднего бедлама. Его рыжая шерсть местами была испачкана шоколадной крошкой, а глаза блестели с тем особым лукавством, которое всегда предвещало очередную проделку. Маленький чертёнок, который, судя по довольному выражению его мордочки, только что расправился с запасом шоколадных монеток, предназначавшихся, возможно, для подкупа местной нечисти.

— Снежок, ты мне хоть фольгу оставь, — вздохнула я, краем глаза заметив, как очередной блестящий клочок исчезает в его пасти. — Пригодится для… магических ритуалов.

— Оставил! — бойко отрапортовал он, демонстрируя смятый блестящий шарик комочек. — Самое блестящеееее… И тебе отдаю, заметь! Как от сердца отрываю.

Машина мягко покачивалась на ухабах, изредка подпрыгивая на скрытых под снегом кочках, и каждый толчок отзывался лёгким звяканьем подвешенной к зеркалу заднего вида ёлочной игрушки: крошечной серебряной шишки, подаренной мне когда‑то бабушкой. За окном проплывали заснеженные ели, словно обсыпанные сахарной пудрой одиночные домики, и алые гроздья рябины, яркие, как лампочки гирлянды. В некоторых дворах виднелись свежевылепленные снеговики, будто застывшие стражи зимнего царства, а на крышах домов лежали пушистые снежные шапки, от которых время от времени с тихим шорохом отлетали кристаллы льда.

В лучах низкого зимнего солнца снег переливался мириадами крошечных искр, создавая ощущение, будто мы едем сквозь сказочное королевство, где каждая снежинка волшебное письмо, посланное неведомыми чародеями. Тени от деревьев ложились на дорогу причудливыми узорами, напоминавшими старинные руны, а вдалеке, на горизонте, синевато‑розовые отблески заката смешивались с белизной заснеженных полей, придавая пейзажу почти нереальную, сновидческую красоту.

Воздух, даже в салоне, пах хвоей и морозом, свежим, пронзительным, будоражащим кровь.

И мандаринами.

Этот запах просачивался сквозь щели, наполняя машину тёплым, солнечным воспоминанием о лете, о далёких южных рощах, где эти плоды зрели под жарким солнцем.

Этот запах был моим личным якорем спокойствия в зимние дни, возвращающим в те времена, когда мир был проще, а чудеса очевиднее.

«В детстве я верила, что Дед Мороз пробирается в дом через балкон, пахнущий морозом и мандаринами, — пронеслось у меня в голове. — Теперь я знала, он пользуется системой магических порталов. Но от этого чудо не становилось меньше. Оно становилось… ответственнее. Как и моя жизнь. Как и любовь к Феде. Ведь теперь на мне лежит обязанность хранить это волшебство — не только для себя, но и для тех, кто в него верит».

— Федь, а помнишь, — сказала я вслух, глядя на его профиль, озаренный матовым светом зимнего дня, — Новый год с твоими родителями?

Фёдор оторвался от карты, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. Его пальцы, всё ещё сжимавшие края бумаги, слегка расслабились, а на губах заиграла тёплая улыбка, будто он уже мысленно вернулся в тот вечер.

— Как же. Свет отключили в самый разгар «Иронии судьбы».

— А мы с твоим папой зажгли кучу свечей, — продолжила я. — И ёлка была ароматная красавица, с той противной мишурой, что вечно цеплялась за мой колючий свитер. И мандарины… они пахли так, будто были единственным сокровищем во всём мире.

— А я свои, — Фёдор ухмыльнулся, — в комоде прятал, чтобы ты, жадина, не нашла.

Сзади раздался очередной шум. Снежок, с набитым ртом и хитро прищуренными глазами, прокомментировал:

— Какие‑то вы странные. Вот сейчас печенье в фольге, вот это да! Блестит, хрустит… Ой, — он замер, осознав свою оплошность, и нервно сглотнул. — Кажется, я съел вашу долю…

Мы с Фёдором переглянулись и рассмеялись. Этот смех был тёплым и лёгким, как первый снег, и на долю секунды в салоне машины стало по‑домашнему уютно, будто мы не мчались сквозь зимнюю стужу к неведомой цели, а сидели у камина с чашками горячего чая. Он на мгновение развеял мою тревогу. Но лишь на мгновение.

Глава 2

Великий Устюг раскинулся перед нами, словно поздравительная открытка из детства. Его огни сверкали, зажигая на снегу миллионы алмазных искр, но их сияние казалось мне каким‑то… бутафорским.

Ненастоящим.

Как гирлянда, в которой вот‑вот перегорят последние лампочки. Я привыкла чувствовать магию каждого места кожей, обычно это лёгкое покалывание, будто стоишь под искрящимся фейерверком и по тебе бегут крошечные электрические разряды. Тут же оно было едва уловимым, приглушённым. Оно не витало в воздухе, пьянящее и густое, а стелилось по земле, слабое и испуганное, как затравленный зверёк.

Я невольно втянула носом морозный воздух, пытаясь уловить хоть отголосок новогоднего волшебства, но вместо этого ощутила лишь металлический привкус тревоги. «Что‑то здесь не так, — пронеслось в голове. — Это не просто отсутствие магии. Это… вытравленная магия. Кто‑то или что‑то намеренно её заглушает». Сердце сжалось, и я крепче сжала руль, будто это могло вернуть утраченное ощущение чуда.

— Красиво, — констатировал Фёдор, убирая карту в бардачок.

Его взгляд скользил по городу, по дорогам которого мы плавно ехали: все улицы были тщательно расчищены, гирлянды развешаны с геометрической точностью, на крышах лежали пушистые, идеальные шапки снега. Картинка получалась стерильной, словно её создали по шаблону, лишённому души. Вдоль тротуаров стояли огромные фигуры из искусственного снега, а в витринах магазинов мерцали неоновые вывески, всё выглядело безупречно, но безжизненно.

Я видела, как почти незаметно напряглись мускулы на плечах Фёдора, как сомкнулась челюсть.

Он тоже чувствовал.

Не магию, нет, его дар был иным. Он чувствовал тишину. Глухую, звенящую. Отсутствие того неясного, но привычного гула радости, того счастливого предпраздничного брожения, которое должно было наполнять это место под завязку накануне Нового года. «Слишком тихо, — читалось в его глазах. — Слишком ровно. Как будто кто‑то стёр все эмоции, оставив лишь декорацию». Он провёл рукой по подбородку, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и тихо добавил:

— Что‑то не сходится.

Мы долго плутали по улочкам и переулкам, пока наконец не выехали на аллею, ведущую к главному месту города. Аллея тянулась прямой стрелой сквозь заснеженный парк, где деревья стояли, словно застывшие в безмолвном карауле, их ветви, утяжелённые снежными шапками, едва колыхались под порывами поднявшегося ветра. Впереди, в конце аллеи, заслоняя собой главный терем, выросли ворота Резиденции. Они были огромными, словно вытесанными для великана из цельной вековой сосны, и казались не столько входом, сколько крепостной стеной. Каждый сантиметр их поверхности покрывала искусная резьба: сплетались диковинные звери, птицы с распахнутыми крыльями, снежинки размером с колесо телеги и символы, чьё значение было известно лишь Хранителям. Обычно сквозь эту резьбу мягко струился внутренний свет Резиденции, делая дерево живым и тёплым, но сейчас ворота стояли тёмные и безжизненные, а причудливые узоры отбрасывали на снег лишь тяжёлые, искажённые тени в свете наших фар. Они выглядели не как врата в сказку, а как барьер, молчаливо и упрямо преграждающий путь.

Их охраняли два рослых парня в театральных, ярких костюмах снеговиков, пузатых, улыбчивых, с морковками‑носами. Но под слоем белого грима, под ватными штанами и смешными цилиндрами я разглядела суровые лица.

Прямые спины, хмурые взгляды.

Не актёры.

Охранники.

Профессионалы, пытающиеся спрятаться за мишурой. Один из них, заметив нашу машину, слегка сдвинул цилиндр, и в этом движении проступила привычная настороженность бойца, будто он каждую секунду готов был перейти от роли праздничного персонажа к реальным действиям.

— Частный детектив и его команда, по предварительной договорённости, — Фёдор вышел из машины, демонстрируя удостоверение. Его голос прозвучал безжизненно‑официально, разрезая застывший воздух. Я осталась в салоне, невольно вцепившись пальцами в край сиденья. «Что‑то здесь не так, — пульсировала в голове мысль. — Слишком много охраны, слишком много напряжения. Это уже не сказка. Это… операция».

Один из «снеговиков» молча кивнул, его глаза быстрыми, оценивающими точками скользнули по мне, сидящей в машине. Он что‑то сказал в рацию, и массивные створки ворот, бесшумно и неохотно поползли внутрь, открывая проезд. Мы въехали на территорию, и моя тревога, уже сидевшая где‑то под ложечкой, начала нарастать, как снежный ком, катящийся с горы. Да, всюду стояли причудливые ледяные скульптуры, мигали тысячами огней гирлянды, но… не было жизни. Не было той бурлящей суеты готовящихся к празднику гномов, не слышалось заразительного смеха, не доносился согревающий душу запах свежей выпечки из пекарни. Была лишь красивая, безмолвная декорация, словно кто‑то нажал на паузу, оставив мир застывшим в ожидании неведомого финала.

Нас встретил у крыльца главного терема человек, в котором с первого взгляда угадывался Василий. Друг Фёдора по институту, а ныне «старший гном‑координатор». В его облике было странное, почти сюрреалистическое сочетание: строгий деловой костюм‑тройка, отутюженный до идеальных стрелок, но из‑под штанин брюк нахально выглядывали носки с весёлыми оленями, а на голове красовалась традиционная остроконечная шапка гнома, сдвинутая на затылок в порыве отчаяния, будто он уже тысячу раз пытался её сдёрнуть и швырнуть об лёд. Его пальцы нервно теребили край пиджака, а в глазах читалась усталость, которую он тщетно пытался скрыть за натянутой улыбкой.

— Федя! — он бросился к нам, сжимая в потной руке планшет, с которого безостановочным потоком сыпались уведомления, окрашивая экран в тревожный красный. Его обычно аккуратная причёска растрепалась, а под глазами залегли тёмные круги, будто он не спал уже несколько суток. — Спасибо, что приехали. Я бы не беспокоил, но… — его голос, обычно уверенный, сорвался на фальцет, и он бросил на меня умоляющий, почти отчаянный взгляд. — Аглая? Спасибо, что тоже откликнулась…

Глава 3

Тяжёлые резные ворота Резиденции бесшумно закрылись когда мы продвинулись вглубь территории, словно окончательно отсекая от внешнего, пусть и поблёкшего, но всё же мира. Эхо наших шагов гулко отдавалось в застывшей тишине, будто само пространство здесь стало плотнее, пропитанное невысказанной тревогой. Василий, не скрывая нервозности, почти бегом повёл нас к главному терему, его носки с оленями мелькали под строгими брюками, создавая сюрреалистичный и немного грустный кадр. Он то и дело оглядывался, словно ожидая, что из‑за угла появится тот, кого мы ищем, но коридоры оставались пусты.

Кабинет Деда Мороза оказался не тёмным логовом волшебника, полным таинственных свитков и паутины, а скорее похожим на рабочий кабинет главы крупной корпорации. Просторное, светлое помещение с огромным окном, выходящим на заснеженный парк, где деревья стояли, укутанные в белоснежные одежды, будто молчаливые стражи. Повсюду ровными стопками лежали кипы писем, аккуратно перевязанные лентами. На массивном дубовом столе стоял мощный компьютер с тремя мониторами, на центральном из которых застыла заставка с летящими по звёздному небу санями. Воздух пах мандаринами, старым деревом и ленивым спокойствием. Всё дышало порядком, рабочим настроем и кристальной чистотой.

Но взгляд невольно цеплялся за одну деталь, нарушающую эту безупречную картину: на полу, у кожаного кресла, валялся перевёрнутый хрустальный сосуд для чернил, и из него растекалась по светлому паркету лужица, но не сине‑чёрная, а… мерцающая неземным серебристым светом. «Как звёздная пыль, упавшая с неба, — пронеслось у меня в голове. — Но почему именно здесь? Что это: след или предупреждение?»

— Не снег, не лёд, — пробормотал Фёдор, присев на корточки и аккуратно касаясь пальцем застывшей, переливающейся субстанции. — Похоже на… застывшую звёздную пыль.

Василий лишь безнадёжно развёл руками, и его гномья шапочка съехала ещё дальше на затылок. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по лицу, будто пытаясь стереть невидимую пелену усталости.

— Мы уже всё обыскали. Включили даже детектор магических следов. Ни подсказок, ни записок. Как сквозь землю провалился.

Я закрыла глаза, отстраняясь от визуального шума, пытаясь настроиться на остаточные вибрации, на шёпот магии. В тишине кабинета моё дыхание звучало громче обычного, а сердце билось в такт неуловимому ритму, будто пыталось уловить отголоски исчезнувшего волшебства. Но они звучали слабо, приглушённо, словно кто‑то поставил звук на минимум. Я почувствовала лишь лёгкий, безжизненный холодок и навязчивое, гнетущее ощущение пустоты, от которого внутри всё сжималось. «Как будто кто‑то вынул из этого места душу, — пронеслось в голове. — Осталось только тело праздника, без дыхания, без тепла».

— Ничего, — с досадой выдохнула я, открывая глаза. — Ничего не чувствуется. Как будто его и не было здесь вовсе. Магический след вычерпан до дна.

В этот момент сзади раздался восхищённый, протяжный вздох Снежка. Мы обернулись, как по команде. Чертёнок, забыв все запреты, замер у резной тумбы из тёмного дерева, на которой покоился великолепный хрустальный шар размером с небольшой арбуз. Его шерсть вздыбилась от волнения, а хвост нервно подрагивал, выдавая охватившее его восхищение. Внутри шара, как в космической туманности, медленно перетекали и переливались серебристые искры, мерцая и подмигивая ему, словно живые звёзды в миниатюре.

— Какое блестящееее… — прошептал Снежок, и его глазенки загорелись таким неподдельным, почти мистическим восторгом, что у меня по спине пробежали мурашки, и я мгновенно насторожилась. В воздухе повисло тревожное предчувствие, будто сама комната затаила дыхание, предупреждая о грядущем.

— Снежок, стой! — крикнула я, делая шаг вперёд. — Не трогай!

— Я только посмотрю поближе! Я даже не дотронусь! — обиженно буркнул он и, прежде чем мы успели среагировать, легонько ткнул в гладкую поверхность шара пальцем.

Раздался негромкий щелчок, будто сработал какой‑то механизм. Шар вспыхнул изнутри ослепительным белым светом, озарив всю комнату так ярко, что на мгновение пришлось прикрыть глаза. Когда зрение вернулось, мы увидели, как из шара, словно стая призрачных птиц, вырвались десятки полупрозрачных, мерцающих образов.

Это были… ёлки.

Самые разные, из разных эпох. Ёлка из тесной советской хрущёвки, украшенная ватными снеговиками и стеклянными космонавтами. Богатая, пузатая ель лихих 2000‑х, вся в золотой мишуре и серебристом «дождике», которого, как известно, чем больше, тем лучше. Стильная, аскетичная ёлочка в скандинавском стиле с деревянными украшениями и вязаными шарами. И ещё, и ещё… Призраки новогодних прошлых лет заполонили комнату, беззвучно шелестя иголками и покачивая игрушками, проплывая сквозь нас, мебель и друг друга, будто напоминая о том, что магия когда‑то жила здесь, яркая, тёплая, настоящая.

— Что это? — испуганно отпрянул Фёдор, прикрываясь блокнотом, как щитом. Его лицо побледнело, а в глазах мелькнуло редкое для него выражение растерянности, будто привычный мир вдруг дал трещину, и сквозь неё хлынуло нечто необъяснимое.

— Шар Прошлых Ёлок! — закричал Василий, пытаясь увернуться от пронзившей его насквозь колючей ёлки образца 1995 года. — Артефакт, хранящий память о каждом отпразднованном Новом годе! Он активировал его!

Хаос был немыслимым. Комната наполнилась призрачным мерцанием, и воздух стал густым, словно пропитанным миллионами забытых воспоминаний. Фёдор, пытаясь сохранить самообладание и подступиться к шару, тыкал своим карандашом в пролетавшие мимо призраки, но карандаш просто проходил насквозь, не встречая сопротивления.

Снежок, испугавшись последствий собственного любопытства, юркнул под стол и прикрыл голову руками, но это его не спасло. Одна из гирлянд с призрачной ёлки 90‑х, словно живая, обвила его хвост, а другая, с мишурой цвета «брызги шампанского», опутала лапу. Он сидел, как мумия, украшенная к празднику, и жалобно поскуливал, его глаза блестели от слёз, а уши были прижаты к голове, весь вид говорил о том, что он уже тысячу раз пожалел о своём поступке.

Глава 4

Едва хаос от Шара Прошлых Ёлок улегся, а мы успели перевести дух, дверь в кабинет бесшумно распахнулась, и на пороге появилась она. Высокая, стройная, застывшая в позе, не терпящей возражений. Женщина в сверкающем голубом одеянии, от которого веяло не праздником, а холодом далёких снежных вершин. Её коса, белая как первый снег, спадала до пояса, и выражение накопленного за долгие дни недовольства застыло на идеальных чертах лица. В воздухе мгновенно потянуло морозной свежестью, будто сама зима шагнула в комнату.

Снегурочка.

Но это была не хрупкая снежинка из детских книжек, а молодая, властная женщина с острым, оценивающим взглядом и скрещёнными на груди руками. Её длинное серебристо‑голубое платье переливалось, как иней на утреннем солнце, но нисколько не выглядело нарядным, скорее, напоминало доспехи воина, вынужденного защищать свои рубежи. Белую косу она перекинула через плечо с таким видом, будто это была не причёска, а оружие, готовое к удару. Каждый её жест был отточен, движения, сдержанны, словно она привыкла контролировать всё вокруг до мельчайших деталей.

Она медленно обвела взглядом комнату, будто составляя опись нанесённого ущерба: остановилась на окаменевшем от ужаса Василии, на Фёдоре с блокнотом в руках, на мне, и, наконец, на Снежке, который, пискнув, тут же спрятался за мою спину, превратив меня в живой щит. В её глазах мелькнуло едва заметное раздражение, но лицо осталось бесстрастным.

— Василий, — её голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера, без единой эмоциональной нотки. — Я слышала шум. Надеюсь, это не очередная ваша «инициатива» по наведению порядка, которая закончилась взрывом конфетти в системе вентиляции?

— Снегурочка… я… мы… — бедный координатор совсем растерялся, и его шапочка гнома, казалось, съехала ещё дальше от безысходности. Его пальцы нервно теребили край планшета, а взгляд метался между Снегурочкой и нами, словно он искал поддержки, но не решался её попросить.

— Мы здесь по просьбе Василия, — вступил в разговор Фёдор, делая шаг вперёд. Его поза тоже мгновенно изменилась, он выпрямился во весь свой немалый рост, и его голос зазвучал официально и представительно. Включился «детективный щит», как я это в шутку называла. В этот момент он не был моим парнем, он превратился в профессионала, готового держать оборону перед любым оппонентом. — Фёдор, детектив. Это моя напарница, Аглая, эксперт по… нестандартным явлениям. И это Снежок. Наш… консультант.А вы внучка Деда Мороза, верно?

Я невольно сглотнула, ощущая, как нарастает напряжение в комнате. «Она не просто строгая, — мелькнуло в голове. — Она настороже». Взгляд Снегурочки задержался на мне чуть дольше, чем на остальных, и в этом взгляде читалась не только холодность, но и что‑то ещё, будто она пыталась разгадать, насколько мы опасны для её мира.

Снегурочка вновь медленно перевела взгляд на Фёдора, оценивая его с ног до головы. Её спина оставалась прямой, а пальцы слегка сжались в кулаки, едва заметный признак того, что она внутренне готовится к противостоянию. Холодный расчёт в её глазах столкнулся с такой же холодной, стальной непоколебимостью в его. Казалось, температура в комнате упала ещё на несколько градусов, и я невольно поправила воротник куртки, пытаясь укрыться от пронизывающего взгляда.

— Праправнучка, если быть точной, — поправила она, не протягивая руки и давая понять, что дистанция между нами непреодолима. В её голосе не было ни намёка на теплоту, только интонация человека, привыкшего держать всё под контролем. — А это значит, что пока моего прадеда нет, я несу ответственность за всё, что происходит в Резиденции. Включая несанкционированные магические эксперименты. — Она бросила взгляд на Шар Прошлых Ёлок, который теперь безобидно поблескивал на своей тумбе, будто и не был причиной недавнего хаоса. — Вы уже нашли хоть что‑то, или ваше расследование ограничивается запуском праздничных аттракционов?

— Мы только начали, — сказала я, чувствуя, как под её ледяным взглядом во мне просыпается знакомое внутреннее противоречие, желание доказать, что я не просто девица, а специалист, чьи способности стоят того, чтобы к ним прислушались. «Она видит во мне соперницу или просто угрозу порядку? — пронеслось в голове. — Но ведь мы здесь, чтобы помочь…» — Магия в месте пропажи практически отсутствует. Это не похищение в классическом понимании. Его… стёрли. Аккуратно, будто ластиком.

— Я и сама это поняла, как только магия начала иссякать, — резко парировала Снегурочка, и в её глазах на мгновение мелькнула неподдельная усталость, словно за внешней неприступностью скрывалась изнеможённая душа, несущая непомерный груз. — Гирлянды гаснут, снег не искрится, энтузиазм команды на нуле. Мы не можем даже запустить полноценный производственный цикл игрушек. Гномы в ступоре.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием камина в углу, единственное тёплое место в этом ледяном царстве порядка и тревоги.

Она резким жестом показала нам следовать за собой и вышла в коридор. Мы, как приговорённые, потопали за ней по сверкающим полам, отполированным до зеркального блеска, в их отражении мелькали наши вытянутые тени, придавая сцене оттенок сюрреалистичности. Пока она не провела нас в просторный зал, похожий на гибрид средневековой мастерской и современного операционного центра.

Картина, открывшаяся нам, была поистине удручающей. Помещение, должно быть, обычно кипевшее энергией и творчеством, сейчас напоминало завод в день забастовки. Воздух был тяжёлым, пропитанным безнадёжностью, а приглушённый свет ламп лишь подчёркивал уныние, царившее вокруг. Несколько коренастых, бородатых гномов в засаленных кожаных фартуках сидели за верстаками, уставленными полуготовыми игрушками, и безучастно смотрели в пустоту. Их глаза были тусклыми и потухшими, а плечи опущены под грузом необъяснимой усталости. Один из них, с бородой, заплетённой в замысловатые косы, пытался вдохнуть в стеклянный шар искорку волшебства, но из‑под его толстых пальцев вырывалась лишь жалкая, сиротская дымка, тут же растворяющаяся в воздухе. Два домовых, похожих на лохматые коврики, свалившиеся с сундука, неподвижно сидели в углу и, казалось, просто впали в анабиоз. От них не исходило ни привычного мурлыкающего гула, ни ощущения уюта, лишь глубокая спячка, будто сама жизнь покинула это место.

Глава 5

Наш временный приют располагался в одном из гостевых теремов, на отшибе главной площади. Комната была по‑провинциальному уютной: массивная резная мебель из тёмного дерева, печка‑голландка, в которой уже тлели угольки, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на стены, и толстый шерстяной ковёр на полу, мягко приглушавший шаги.

У левой стены стояли две кровати заправленные стёгаными покрывалами: одна широкая, с высоким резным изголовьем, вторая поменьше, явно детская. Меньшая кровать была отгорожена лёгкой узорчатой ширмой с вышитыми снежинками, очевидно, это и было временное пристанище для Снежка.

Окна обрамляли тяжёлые бархатные занавески насыщенного изумрудного цвета с золотой тесьмой по краям. Они были слегка раздвинуты, открывая вид на заснеженную площадь, но даже в приоткрытом виде создавалось ощущение замкнутого, защищённого пространства.

В углу располагался декоративный камин с мраморной облицовкой и изящной каминной полкой, на которой стояли старинные бронзовые часы и несколько фарфоровых фигурок в виде сказочных существ. Над камином висело зеркало в резной раме, отражающее тёплый свет настольной лампы с абажуром из кремового шелка.

Несмотря на внешнее тепло и продуманный уют, атмосфера в комнате висела тяжёлая, незримая, как свинцовое покрывало. Она давила на виски, заставляя сердце биться чуть тревожнее. Казалось, сами стены впитывали всеобщую тревогу и теперь молчаливо источали её обратно, превращая каждый вздох в грузное, напряжённое ожидание.

Фёдор сидел за круглым столом, вчитываясь в список, предоставленный Снегурочкой. Его брови были сведены и между бровей образовалась до боли знакомая мне сосредоточенная складка, указательный падец медленно водил по строчкам, будто вычерчивал невидимую карту. В его движениях чувствовалась привычная методичность, он никогда не торопился, зная, что истина прячется в мелочах. «Где слабое звено? — мысленно проговаривал он, перебирая имена. — Кто мог остаться незамеченным? Кто не вписывается в этот безупречный порядок?»

Снежок, наконец, сражённый событиями дня, развалился на широкой дубовой кровати, уткнувшись носом в перьевую подушку, и моментально заснул. Он посапывал, и его бока ритмично вздымались, а иногда он вздрагивал, будто переживая во сне падение в хрустальный шар или нашествие призрачных ёлок. Его шерсть слегка подрагивала, а хвост время от времени дёргался, словно пытался ухватить ускользающий сон.

Я же не могла усидеть на месте. Мои нервы звенели, как натянутая струна, а ладони непроизвольно сжимались и разжимались, будто искали точку опоры. Рациональная часть моего мозга, взращённая годами студенчества и работы в морге, а потом на полицию, соглашалась: нужен системный подход, анализ, доказательства. Но моя ведьминская сущность, требовала действий.

Немедленно.

Пусть даже интуитивного, пусть даже отчаянного. «Мы теряем время, — билось в голове. — Магия тает, а мы сидим и разбираем списки. Нужно почувствовать её, ухватить за хвост, пока она совсем не исчезла». Сидеть сложа руки, пока волшебство угасает, было для меня пыткой.

— Я попробую провести поисковый ритуал, — объявила я, доставая из своей потрёпанной дорожной сумки небольшую восковую свечу, аккуратный пучок засушенной полыни и, конечно, спасительную запасную мандариновую кожуру. Пальцы слегка дрожали, когда я раскладывала предметы, но не от страха, а от напряжения, от нетерпения ухватить хоть крупицу ускользающей истины. Я привыкла быть на коне в любом деле, но в этой ситуации получалось только промахиваться и это меня раздражало и било по самолюбию.

Фёдор кивнул, не отрываясь от бумаг. Свет настольной лампы выхватывал его лицо, подчёркивая тени под глазами, следы бессонных часов и непрекращающейся тревоги.

— Хорошо. Я пока ищу несостыковки в расписании. — Он молча перелистнул страницу, а потом добавил тихо, еле слышно: — Будь осторожна, ладно?

Эти простые слова согрели меня изнутри куда лучше любой печки. В груди разлилось радостное, почти забытое чувство, ощущение, что я не одна в этой борьбе. Я улыбнулась ему в ответ и принялась за работу. Расстелила на полу платок, разложила по кругу оранжевые корочки, зажгла свечу и подожгла полынь. Горьковато‑сладкий дымок пополз вверх, густой и успокаивающий, наполняя комнату знакомым ароматом, который на мгновение вернул меня в детство, к бабушкиным заговорам и первым урокам волшебства.

Я закрыла глаза, отбросила все тревоги и попыталась ощутить ту тонкую, шёлковую нить, что связывает всех волшебных существ в этом мире. Нить, что должна была вести к самому сильному и яркому из них. «Где ты? — мысленно взывала я, погружаясь в транс. — Почему мир теряет тебя? Почему молчит твоя магия?»

И я почувствовала.

Не чёткий образ, не лицо и не место. Ощущение холода. Не зимней, свежей стужи, бодрящей и чистой, а леденящего, мертвенного холода пустоты.

И тишины.

Абсолютной, всепоглощающей тишины, где нет ни звука, ни времени, ни жизни.

Ничего.

В этот момент пламя свечи дрогнуло, будто испугавшись того, что я ощутила, а дым от полыни на мгновение сгустился, образовав призрачный силуэт, тут же растаявший в воздухе.

Свеча на моём импровизированном алтаре вдруг замигала, как лампочка перед тем как перегореть. Пламя съежилось до крошечной, отчаянной точки и задёргалось, будто бы тонуло в невидимой полынье. Дым полыни, вместо того чтобы виться ровным, послушным столбом, разорвался на клочья и рассеялся, не в силах пробиться сквозь эту аномалию. В воздухе повисло ощущение надвигающейся беды,словно сама магия сопротивлялась моему вторжению.

Я сконцентрировалась сильнее, вложив в попытку всю свою волю, пытаясь пробиться через ледяную завесу, нащупать хоть что‑то живое. «Покажи себя! Дай знак!» — мысленно взывала я, напрягая все чувства до предела. Ладони вспотели, а сердце билось так часто, что, казалось, готово было вырваться из груди.

В ответ в моём сознании, на самом краю восприятия, вспыхнуло и тут же погасло слабое, едва заметное мерцание. Одинокий огонёк. Как далёкая‑далёкая звезда на самом краю вселенной. И тут же исчезло, поглощённое всё той же безжалостной пустотой. В этот миг я ощутила не просто отсутствие магии, я почувствовала её насильственное высасывание, словно кто‑то методично опустошал мир, оставляя после лишь безжизненную оболочку.

Глава 6

Ночь прошла в беспокойном полусне. Я лежала в темноте, прислушиваясь к мерному тиканью старинных часов на стене, и каждый удар отзывался в голове тяжёлым эхом. Мысли крутились по одному и тому же кругу: исчезнувший Дед Мороз, нарастающая пустота в сердце Резиденции, полный разлад в работе его помощников.. Я ворочалась, натягивала одеяло до подбородка, но холод, не физический, а тот самый, идущий из глубины души, проникал сквозь ткань, сквозь кожу. Не спасало и тепло Фёдора, который при первой возможности сгребал меня в охапку. Иногда мне казалось что он боится что я сбегу пока он спит, поэтому заключает меня в стальные объятья своей любви.

Несколько раз я вставала, подходила к окну и всматривалась в заснеженный двор, где призрачные огни гирлянд едва пробивались сквозь метель. Казалось, сама ночь затаила дыхание, ожидая следующего шага неведомого врага. В полудрёме мне чудились тени, скользящие по стенам, и шёпот, складывающийся в обрывки фраз: «Всё исчезает… ничего не останется…»

Под утро я наконец провалилась в тяжёлую дремоту, но даже во сне меня не отпускало ощущение, что время тает, как лёд на тёплой ладони, а мы всё ещё не нашли ни одной настоящей зацепки.

Пока я пыталась прийти в себя после провального ритуала и беспокойной ночи, ощущая себя выжатой и бесполезной, Фёдор работал. С первыми лучами солнца, которые едва пробивались сквозь плотную пелену облаков и казались блёклыми, холодными и совершенно негреющими, он был уже в кабинете Деда Мороза. Вооружившись лупой и своим неизменным блокнотом, он превратился в эталон педантичности, в человеческий сканер. Его движения были чёткими, выверенными: ни одного лишнего жеста, ни одной паузы. Он методично осматривал каждый сантиметр пола, каждую почти невидимую щель в паркете, каждую пылинку на отполированной столешнице. В воздухе витал едва уловимый запах старой бумаги и воска, будто сам кабинет хранил секреты, которые не хотел выдавать.

Я сидела на широком подоконнике, вдавившись спиной в холодное стекло, и наблюдала за ним, бессмысленно очищая мандарин. Его кожура хрустела под пальцами, но даже знакомый цитрусовый аромат не мог прогнать ощущение поражения. Моя магия, моя главная опора и дар, оказалась бессильна, и это осознание больно ударило по моей уверенности, оставив после себя зияющую пустоту. «Может, я переоценивала свои силы? — мысленно вопрошала я, глядя, как Фёдор склоняется над очередной деталью. — Может, в этом мире, где исчезают целые эпохи, нужны не чары, а холодный расчёт?» А что, если Фёдор прав на все сто? Что если в этом запутанном деле нужно полагаться только на железную логику и неопровержимые факты? А моя интуиция, мои чувства, всего лишь обманка, красивая, но ненадёжная ширма?

— Аглая, посмотри, — его голос вывел меня из разъедающих душу раздумий. Фёдор выпрямился, держа в руках крошечный осколок чего‑то блестящего. Его глаза горели тем особенным огнём, который появлялся, когда он нащупывал след.

Я подошла, чувствуя, как подкашиваются ноги словно каждый шаг отнимал остатки сил, оставшихся после ритуала и раздумий. Фёдор стоял на коленях у ножек массивного кожаного кресла, полностью поглощённый находкой. Его поза была напряжённой, но сосредоточенной: спина прямая, плечи слегка сведены, пальцы держали пинцет с почти хирургической аккуратностью. Рядом с тем самым пятном застывшей звёздной пыли, которое он заметил вчера, он нашёл кое‑что ещё.

Крошечный, не больше булавочной головки, осколок. Он не был похож ни на стекло, ни на камень, ни на лёд. Он был абсолютно прозрачным, но внутри него, в самой сердцевине, мерцали и переливались микроскопические разноцветные искорки, словно в нём была заключена не частица материи, а целая, живая, миниатюрная вселенная. В свете настольной лампы осколок переливался всеми цветами радуги, будто крошечная звезда, упавшая с небес.

— Это не лёд, — провозгласил Фёдор с редким для него торжеством в голосе. — Лёд под лупой имеет чёткую кристаллическую структуру. Это… я не знаю что. Но это явно неземного происхождения. Или внемагического.

Он аккуратно, с хирургической точностью, кончиком пинцета поднял осколок и поместил его в маленький прозрачный пакетик‑зиплок, который всегда носил с собой. Его движения были как у археолога, который обращается с древней реликвией, боясь повредить её неосторожным прикосновением.

— Василий говорил, что Дед Мороз пользовался разветвлённой системой порталов для быстрого перемещения по резиденции. Что, если этот осколок частица такого портала? Того самого, через который его вынудили уйти?

— Но порталы не оставляют таких следов, — возразила я, заставляя свой мозг работать. Слова давались тяжело, словно сквозь вязкую пелену усталости. — Они либо работают, либо нет. Это… похоже на то, что что‑то разбилось. Насильно. Или было разорвано изнутри.

Фёдор посмотрел на меня поверх очков для чтения, которые он надевал для подобной кропотливой работы. Его взгляд был не осуждающим, а заинтересованным, в нём читалось признание моей интуиции, несмотря на его приверженность фактам. «Он слушает, — мелькнуло у меня в голове. — Даже когда я сомневаюсь в себе, он всё ещё верит, что мои ощущения что‑то значат».

— Хорошо. Предположим, что это артефакт. Магический. Что он, по твоим ощущениям, может делать?

Я закрыла глаза, отключив зрение, чтобы лучше настроиться. В ушах зазвучал тихий, почти неслышный гул, словно отдалённый шёпот вселенной, пытающейся что‑то сообщить. Я пыталась ощутить тонкую энергетическую вибрацию, исходящую от осколка даже через пластик пакетика. И я почувствовала. От него веяло тем же леденящим холодом и всепоглощающей пустотой, что и из ловушки, где томился Дед Мороз. Кожа покрылась мурашками, а дыхание на мгновение сбилось, будто сама тьма протягивала ко мне свои ледяные пальцы.

— Он… не создаёт, а поглощает, — прошептала я. — Поглощает энергию. Жизнь. Время, возможно. Магию. Это как чёрная дыра, Федя, но в миниатюре. Карманный поглотитель чудес.