Академия Нави. Яга на подмену.

Глава 1: Аптека на краю света

Звонок входной двери прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Вера, стоя за стойкой, даже не вздрогнула. Она просто медленно перевела взгляд с экрана компьютера, где уже пятнадцать минут пыталась стрясти со страховой компании оплату за «Гипертропил-Форте», на дверь.

Вошел не клиент. Вошел её личный символический конец светлого времени суток — Сергей Петрович, управляющий сетью «ФармацевтЪ» по их району.

— Воронцова, — отчеканил он, сбрасывая на вешалку пальто цвета влажного асфальта. Оно повисло с таким видом, будто и само собиралось провести планерку. — Отчет по остаткам антисептиков за прошлую неделю. Он у вас, я так понимаю, готов?

Вера натянула на лицо что-то среднее между улыбкой и гримасой.
— Добрый вечер, Сергей Петрович. Практически. Осталось сверить данные с…

— «Практически» — это не «готово», — перебил он, проходя за прилавок и беглым, критическим взглядом окидывая полки. Его взгляд задержался на чуть сдвинутой с линии коробке леденцов от кашля. — Я же говорил, выкладка по системе «взгляд покупателя». Это не просто прихоть, это маркетинг. Люди должны видеть товар.

— Люди, которые приходят за «Глициседом», обычно и так плохо видят, — пробормотала Вера себе под нос, снова уткнувшись в экран.

— Что?
— Ничего, Сергей Петрович. Сейчас все поправлю.

Он прошелся по узкому пространству за стойкой, словно капитан на палубе тонущего корабля.
— И освежите, пожалуйста, памятку по акционным позициям. Она у вас какая-то… выцвела. – Он ткнул пальцем в пластиковую подставку с листовками. Палец был идеально вымыт и, вероятно, обработан антисептиком. – Впечатление, Вера, оно складывается из мелочей. Аптека — это не просто точка продаж. Это место доверия. И комфорта.

Да-да, — пронеслось в голове у Веры. Особенно комфортно в восемь вечера, когда за окном уже темно, а тебе еще три часа до закрытия, и единственные посетители — алкаши, спрашивающие «что от головы?», и студенты за «Терафлю». Место доверия. Просто пипл хавает.

— Конечно, Сергей Петрович, — сказала она вслух, голосом, отполированным до бесчувственного блеска за пять лет работы.

Управляющий удовлетворённо кивнул, взял со своего столика (крошечного, но отделенного от общего пространства живой фикус в горшке) папку и удалился в подсобку, откуда через минуту донесся запах свежесваренного кофе и звук открывающегося ютуба.

Тишина снова обволакивала аптеку, густая, как сироп от кашля. За окном ноябрьский мрак давно поглотил серый день. Фонарь через дорогу мигал, будто в агонии, отбрасывая на стеллажи с витаминами нервные, подергивающиеся тени. Вера вздохнула и потянулась к своей кружке. Чай был холодным и горьким.

Двадцать пять, — безжалостно констатировал внутренний голос. Двадцать пять лет. Из них пять — в этой консервной банке под вывеской «ФармацевтЪ». Диплом с отличием. Мечтала создавать лекарства, спасать мир от вирусов. А в итоге — спасаю мир Сергея Петровича от недостаточной прибыли по категории «БАДы для суставов».

Она посмотрела на свои руки. Чистые, ухоженные, в одноразовых перчатках, которые чуть похрустывали. Руки, которые умели с ювелирной точностью отмерять порошки для внутриаптечной заготовки, но разучились играть на гитаре, которую ей подарили на восемнадцатилетие. Руки, которые последний раз держали чью-то руку так давно, что это воспоминание стало размытым, как старая фотография.

Звонок двери снова разорвал тишину. Вошла пожилая женщина, сгорбленная, в пальто, которое было ей явно велико.

— Девочка, мне что-нибудь… от тоски, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

Вера моргнула. Прямо в яблочко.
— От тоски? У нас есть хорошие успокоительные на травах… «Ново-Пассия», «Персона»…

— Нет, — женщина качнула головой. — Это не то. У меня сын… далеко. И ноет тут, — она прижала костлявую ладонь к груди. — Ноет, будто рана.

Вера смотрела на нее, и вдруг ком подкатил к горлу. Не от жалости. От страшного, леденящего узнавания.
— Я… понимаю, — выдохнула она. — Знаете, иногда… чашка горячего чая с мятой и ложкой меда. И хороший, старый фильм. Это помогает. Немного.

Женщина посмотрела на нее впервые. Глаза были мутными, влажными.
— Спасибо, милая, — прошептала она. — Дайте мне тогда этого… «Персона». И мятный чай в пакетиках.

После того, как женщина ушла, тишина стала еще громче. Вера завершила отчет, поправила «выцветшую» памятку, переставила леденцы. Сергей Петрович, выйдя из подсобки, бросил одобрительный взгляд и удалился, сказав на прощание: «Завтра к открытию жду план по продажам иммуномодуляторов. С акцентом на «Иммуно-Бустер». Трендовая позиция».

Наконец, в 22:55, она повернула ключ в замке, заглушив мертвый свет неоновых ламп. Вечерний воздух ударил в лицо колючей, промозглой свежестью. Город шумел, гудел, мигал рекламой, но этот шум не имел к ней никакого отношения. Он был фоном, белым шумом ее одиночества.

Путь домой лежал через спальный двор-колодец между панельными гигантами. Именно здесь, между детской площадкой с покосившейся горкой и рядами унылых гаражей, городская экономия на освещении достигала апогея. Фонарь здесь один, да и тот горел через раз. Сегодня, похоже, был его выходной.

Вера закуталась в шарф, засунула руки в карманы и зашагала быстрее, слушая, как эхо её шагов отдаётся от тёмных стен. В голове, как заезженная пластинка, крутился монолог.

Вот и всё. День сурка на полной скорости несется к своей развязке. Дом. Холодильник. Полупустой. Яичница или доширак? «Доширак», конечно. Потом сериал, который уже не смешит. Прокрутка ленты со свадьбами, рождением детей и отпусками бывших однокурсников. Потом сон. Потом звонок будильника. И снова — «ФармацевтЪ». Где я? Что я делаю? Когда успела стать призраком в собственном теле? Жизнь проходит мимо, а я стою у стойки и продаю таблетки от её симптомов: от головной боли, от бессонницы, от тоски...

Она так увлеклась этим внутренним саможалением, что почти не заметила, как земля под ногами изменилась. Не было привычного глухого стука подошв об асфальт. Был какой-то… пустой, металлический звук.

Глава 2: Люк в никуда

Последнее, что Вера ощутила в мире Яви — это резкий, неприятный толчок в ребра. Не о край люка, нет. Словно кто-то невидимый и нетерпеливый подтолкнул её в спину, помогая сделать этот роковой шаг. Её крик, короткий и обрывистый, не успел даже как следует оформиться, прежде чем был проглочен не ртом шахты, а чем-то совершенно иным.

Падение.

Но не то свободное, стремительное падение в пропасть, от которого сводит живот. Это было парение. Медленное, невесомое вращение в густой, сияющей пустоте.

Туман, — успела подумать она, цепляясь за последние крохи логики. — Но он… искрится.

Искры были не электрическими. Они напоминали перламутровую пыльцу, споры светящихся грибов, микроскопические осколки разбитых радуг. Они облепляли её куртку, цеплялись за ресницы, мерцали тихим, гипнотическим светом. Воздух (если это был воздух) не двигался. Он был плотным, как желе, и при этом совершенно невесомым. В нём не было запаха канализации. Не было вообще никаких привычных запахов мегаполиса — бензина, пыли, пищи из соседних окон. Он был… чистым. Чистым и пустым, как стекло после дождя, но с привкусом чего-то древнего. Сырой глины, распаренного дерева, лесной прохлады после грозы.

И тишина. Не та глухая тишина, когда затыкаешь уши. А живая, напряжённая тишина огромного пространства, в котором звук просто не рождался. В ушах стоял не звон, а некое давление, будто её опустили на большую глубину.

Вера зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи, ожидая удара. Удара о воду, о бетон, о решётки. Удара, который так и не приходил. Она медленно, боясь сдвинуть что-то в этом хрупком равновесии, открыла глаза.

И мир вокруг плыл.

Она не летела вниз по трубе. Она парила в центре колодца из переливающегося света. Стены этого колодца не были из бетона или кирпича. Они напоминали то ли застывшее дерево с бегущими по нему золотыми прожилками, то ли гигантские кристаллы, внутри которых танцевали тени. Тени принимали знакомые очертания и тут же рассыпались: мелькали силуэты деревьев, пробегали звери неведомых пород, на мгновение возникали и таяли очертания лиц — смеющихся, плачущих, поющих. Словно она провалилась сквозь киноплёнку всех снов, которые когда-либо снились человечеству.

Паника, острая и жгучая, схватила её за горло. Она задвигалась, забилась в этой вязкой субстанции, пытаясь плыть, оттолкнуться от ничего. Движения были медленными, тягучими, как во сне.

«Это сон, — отчаянно убеждала себя Вера. — Кофе был несвежий. Или в „Дошираке“ что-то было. Галлюцинация. Сейчас ударюсь и проснусь в больнице».

Но ощущения были слишком яркими, слишком… физическими. Текстура куртки на ощупь, холодок у висков, учащённое, гулкое биение сердца в груди. Это не походило на сон.

Вдруг сияющий туннель начал сужаться. Переливы света стали быстрее, тени — резче. Она почувствовала лёгкое ускорение. Теперь её действительно понесло вниз, но всё так же плавно, словно на парашюте, который вот-вот раскроется.

И он раскрылся.

Стены растаяли, растворились в сверкающем вихре. Вера выпала из света в… темноту. Но не городскую ночь. Это была густая, бархатная, живая темнота. Она мягко, без единого звука, приземлилась на что-то упругое и прохладное.

Тишина взорвалась.

Сначала она услышала шум. Не городской гул, а единый, мощный, многоголосый гул жизни. Шелест. Не шелест листвы под ветром, а шелест миллионов листьев, говорящих друг с другом на неведомом языке. Глухие, размеренные толчки где-то далеко в земле, будто по ней ступали великаны. Звенящий пересвист ночных птиц (если это были птицы), от которого по коже бежали мурашки.

Вера лежала на спине, не в силах пошевелиться, уставившись вверх. Над ней было небо. Но не небо Москвы, залитое оранжевым светом фонарей. Здесь висели две луны. Одна — большая, опаловая, испещренная тёмными прожилками, как глаз слепого гиганта. Вторая — меньше, с фиолетовым отливом, окружённая роем искрящихся, словно живых, звёзд. Они не светили в привычном понимании. Они источали свет. Он струился, как молоко, окрашивая всё вокруг в сюрреалистичные, невозможные цвета.

Она медленно, со скрипом в суставах, подняла голову. И увидела, где лежит.

Это был мох. Но мох бирюзового цвета, мягкий и глубокий, как матрас. Он покрывал землю вокруг, сливаясь с подножиями… деревьев.

Вера села. И забыла, как дышать.

Деревья стояли вокруг неё тихой, древней стражей. Их стволы были не коричневыми, а цвета тёмного серебра и старой бронзы. Кора не была шершавой — она переливалась, как кожа мифических зверей, и на ней проступали сложные узоры. Узоры, до жути напоминавшие что-то знакомое… карты кровеносной системы? Схемы нервных сплетений? Спирали ДНК? Листья на невероятной высоте были не зелёными. Они переливались всеми оттенками меди, тёмного янтаря и ржавого золота, и с каждого листа струился собственный, едва уловимый свет.

Один из стволов, самый близкий, шевельнулся. Не от ветра. Медленно, как просыпающееся существо, повернулся к ней. В узорах коры сместились тени, сложившись на мгновение в нечто, похожее на огромный, внимательный, видящий глаз.

И лес вздохнул.

Шёпот, который она приняла за шелест, обрёл форму. Обрывки слов, фраз, наполовину забытых мелодий просочились прямо в сознание, минуя уши.

…заблудилась…
…явинка… пахнет страхом и аспирином…
…как попала? Портал… неужели снова?..
…смотрите, смотрите, живая…

Это не был голос. Это был хор. Тысячи голосов, от писка букашки до гула древнего камня, сплетённые воедино.

Паника, с которой Вера боролась всё это время, наконец вырвалась наружу. Она вскрикнула — коротко, беззвучно — и вскочила на ноги. Ноги подкосились, мох скользил под подошвами. Она оттолкнулась от него и побежала. Куда? Не имело значения. Прочь. Прочь от этих видящих деревьев, прочь от шёпота в голове, прочь от двух лун, наблюдавших за ней с невозмутимым, леденящим душу любопытством.

Глава 3: Лес, который смотрит

Паника отступала медленно, как мороз с оконного стекла, оставляя за собой холодное, кристально ясное понимание безнадежности. Вера сидела на корточках, прижавшись спиной к самому обычному, на первый взгляд, дереву. Она выбрала его потому, что его узорчатая кора не складывалась в узнаваемые образы, а его листья наверху светились ровным, не пульсирующим желтым светом. Здесь не было шепота. Только тихое, сонное гудение, похожее на трансформаторную будку в летнюю жару.

Она пыталась дышать ровно, по методу «4-7-8», которому училась в приложении для медитации. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Но воздух здесь был другим — слишком насыщенным, слишком живым. Каждый глоток казался поступком, почти насилием.

«Ладно, Воронцова, — прошептала она себе, и голос её был хриплым от бега и слёз. — Ситуация оценена. Ты не в Москве. Ты не в больнице. Ты не в алкоголическом трипе, потому что даже самое дешёвое вино из соседнего ларька не могло вызвать… этого». Она посмотрела на двойные луны, висевшие в небе, как плоды на ядовитой ветке. «Значит, это реально. Нужно действовать».

Действовать. Как? Она, фармацевт с опытом работы за прилавком и навыками выживания, ограниченными умением разогреть «Доширак» в двух видах воды, была здесь так же полезна, как инструкция по применению к «Иммуно-Бустеру» на Марсе.

Шепот вернулся. Но не тот хаотичный, пугающий хор. Откуда-то справа, из чащи, где светились синеватые грибы размером с табуретку, доносился один, чёткий, настойчивый поток.

…сюда… иди сюда, явинка… устала? Холодно?.. У меня тепло… и тихо…

Голос был сладким, медовым, и от этого только страшнее. Вера вжалась в ствол дерева.

«Не слушай, — приказала она себе. — Это как в инструкции к сильнодействующим: «Возможны галлюцинации». Не поддаваться».

Но тут «заговорило» другое дерево, прямо перед ней. Его узоры зашевелились, сложившись в подобие скорбного, старческого лица с дуплом вместо рта.

…заблудишься… одна зачахнешь… мхом станешь… как все они… — «лицо» как будто скосило «взгляд» в сторону, и Вера машинально посмотрела туда же.

У подножия соседнего исполина лежала груда камней, обросшая тем самым бирюзовым мхом. Но приглядевшись, она с ужасом различила контуры: плечо, согнутую руку, очертания черепа, сквозь которые проросли тонкие, серебристые корешки. Это было не нагромождение. Это был скелет. Покрытый мхом, вросший в землю, но несомненно человеческий. Или почти человеческий.

По спине Веры пробежал ледяной пот.

«Стать мхом. Прекрасно. Альтернатива карьере в аптеке».

Шёпот старого дерева стал настойчивее:
…знаю дорогу… знаю выход… поделюсь… за плату… маленькую плату…

Вера невольно прикусила губу. Плата. Вся её сущность фармацевта восставала против этой идеи. Никогда не доверяй сомнительным поставщикам, сулящим дешевизну. Но что у неё есть? В карманах: ключи от квартиры, которую она вряд ли ещё увидит, смятая пачка бумажных салфеток, полудохлый пауэрбанк и пузырёк с антисептиком. Не самая ценная валюта в мире говорящих деревьев.

«Какую плату?» — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Она тут же зажала рот ладонью, но было поздно.

Лес вокруг будто затаил дыхание. Шепот стих. Даже гудение её «трансформаторного» дерева притихло. Тишина стала ещё более давящей.

Скорбное лицо на коре оживилось. Узлы-глаза, казалось, сверкнули внутренним светом.
…память… — прошипело дерево, и звук был похож на шелест сухих листьев под сапогом. — Давай мне память… теплую, яркую… самую дорогую…

Вера замерла. Память? Как это — дать память? Это же не вещь.

…я возьму… ты не потеряешь… просто она станет… моей… тусклой… как старая монета… — пояснил шёпот, будто читая её мысли.

Жуткое предложение. Но у неё был выбор? Сидеть здесь, пока не станешь удобрением для следующего поколения говорящего леса? Или побежать наугад, чтобы наткнуться на того, кто захочет не памяти, а чего-то более осязаемого?

«Нет, — твёрдо сказала она вслух, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовала. — Я не торгую воспоминаниями. Особенно с… с кем-то, кто не может даже представиться».

На дереве что-то изменилось. Скорбная маска на коре расплылась, исказилась. Теперь это было выражение холодной, древней злобы.
…глупая… гордая… как все твое племя… тогда иди… иди на зов Болотницы… она любит… таких… упрямых…

Последнее слово повисло в воздухе ядовитым эхом. Дерево словно окаменело, узоры замерли, свет в листьях померк. Диалог был окончен.

Вера медленно поднялась. Ноги дрожали, но в груди тлел крошечный уголёк гнева. Гордая? Да. Глупая? Возможно. Но она не отдаст кусок своей жизни, своей личности, первому встречному… дереву. В аптеке её учили проверять сертификаты. Здесь, видимо, нужно проверять… что? Добрые намерения?

Она осмотрелась. Бежать куда глаза глядят было самоубийством. Нужен ориентир. И он был. Пока она разговаривала с деревом (Боги, она уже принимала это как данность), она заметила, что тропинка, по которой она примчалась, едва заметная среди мха, вела куда-то в одну сторону. А в противоположную — уходила в густую, почти чёрную чащу, откуда доносился запах влажной земли и гниющих цветов. Туда, видимо, и звал «сладкий» голос.

Но был третий вариант. Слева, между двумя гигантами с аметистовыми листьями, виднелся слабый, ровный свет. Не пульсирующий, не мигающий, а постоянный, как свет из-под двери в тёмной комнате.

«Если это не выход, то хотя бы источник света, — решила Вера. — А где свет, там… ну, не всегда цивилизация. Но шансы есть».

Она сделала шаг. Потом другой. Лес следил за ней. Она чувствовала это на спине — тысячи невидимых взглядов, скользящих по её куртке, волосам, коже. Шёпот больше не складывался в слова, но был слышен — тихий, насмешливый пересвист, будто деревья обсуждали её неуклюжие попытки сориентироваться.

Она шла к свету. Каждые десять шагов останавливалась, оглядывалась, стараясь запомнить обратный путь (абсурдная надежда). Мох глушил шаги. Воздух становился прохладнее. Свет впереди рос, превращаясь из точки в размытое пятно, а затем — в явный просвет.

Глава 4: Цена прохода

Влажный голос в голове звучал не как насильственное вторжение, а как эхо её собственных мыслей, подхваченное и окрашенное чужой тоской. От этого было ещё страшнее.

— Всё в этом мире имеет цену, — повторила Вера, и её собственный голос, земной и хриплый, казался чужеродным на этом фоне. — Я начинаю понимать. Дерево… там, в лесу… просило память.

Болотница кивнула, и вплетённые в её волосы цветы тихо зазвенели, будто стеклянные.
Дерево старое и жадное. Оно взяло бы всё — свет, вкус, чувство. Оставило бы только пустую скорлупу факта. Я… милосерднее.

Она повернулась к Вере всем телом. Под лохмотьями угадывались очертания, более призрачные, чем реальные. Казалось, если присмотреться, можно разглядеть сквозь неё медленное вращение тёмной воды.
Мне нужно теплое воспоминание. Не самое важное. Не самое страшное. Просто… согревающее. То, что ты носишь в себе, как маленькое солнышко. Я так давно не чувствовала тепла.

Вера сжала кулаки в карманах куртки. Тёплое воспоминание. У неё их было не так уж много за последние годы. Рабочие будни выжигали их, как кислотой. Но в глубине, в самом защищённом сундуке детства…

— Зачем оно вам? — спросила она, не отпуская взгляда пустых глаз Болотницы. В аптеке она научилась задавать вопросы, даже когда боишься. Особенно когда боишься.

Существо на берегу тихо рассмеялось, и это звучало как плеск воды в заброшенном колодце.
Зачем? Я питаюсь им. Как вы — хлебом или… этими вашими яркими пилюлями. Ваше тепло на мгновение согреет мою вечную стужу. Осветит мою тьму. Станет частью меня. А ты… ты почти ничего не потеряешь. Просто оно потускнеет. Станет сном о сне.

Обещание «почти ничего не потеряешь» звучало зловеще. Но что было альтернативой? Бродить по лесу, пока не станешь мхом? Или пытаться в одиночку пересечь это гипнотически вращающееся болото?

— Как это… работает? — Вера сделала шаг ближе. Под ногой чавкнула влажная земля.

Дай мне свою руку. И подумай о нём. О воспоминании. Я возьму только отблеск. Самый яркий миг.

Вера медленно вынула руку из кармана. Она дрожала. Она посмотрела на свою ладонь — обычную, с маленькой царапиной от коробки с бинтами, полученной вчера. Ладонь, которая держала миллионы таблеток, но ни разу — руку существа из кошмара.

Болотница протянула свою. Её пальцы были длинными, холодными и влажными, как речная галька на рассвете. Прикосновение вызвало мурашки по всей спине. Оно было не болезненным, а… высасывающим. Как будто тепло тут же начало утекать из её кожи.

— Думай, — прошептала Болотница уже вслух, и её дыхание пахло тиной и увядшими лилиями.

Вера зажмурилась. Отблеск. Самое яркое. Что было по-настоящему тёплым? Не из последних лет. Глубже.

И оно всплыло. Само. Как будто её разум, пытаясь защитить главное, выставило вперёд самое простое, самое невинное.

Лето. Дача у бабушки. Ей семь лет. Жара, от которой дрожит воздух над грядками. Она в любимом синем платьице в горошек, уже испачканном землёй. Скрип калитки. Бабушка возвращается из посёлка, в руках у неё тряпичная сумка, а из неё выглядывает картонная упаковка. «Мороженое!» — кричит бабушка, и её глаза смеются. Не «Пломбир» из супермаркета, а то самое, советское, в бело-голубом картонном стаканчике с круглой картонной крышечкой. Они садятся на ступеньки крыльца. Бабушка деревянной лопаточкой аккуратно снимает верхний слой и отдаёт его Вере — он самый сладкий. Холодное, ванильное, кремовое. Оно тает на языке быстрее, чем его можно есть. Липкие капли на пальцах. Бабушка обнимает её за плечи, и пахнет яблоками и солнцем. Полная, безоговорочная, простая радость. Ощущение, что весь мир — это вот эти ступеньки, это тающее мороженое и эти крепкие, любящие руки.

Она удерживала этот образ изо всех сил. Видела каждую деталь. Чувствовала каждый вкус.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Тихо, внутри черепа. Как будто кто-то нажал кнопку «вырезать».

Воспоминание не исчезло. Оно… обесцветилось. Стало плоским. Как старая фотография, выгоревшая на солнце. Она всё ещё помнила факты: дача, бабушка, мороженое. Но исчезло главное. Исчез вкус на языке. Исчезло то самое чувство сладкого, липкого восторга. Исчезло тепло бабушкиных рук. Осталась только констатация: «Да, было такое». Без эмоций. Без жизни. Пустота.

Вера ахнула и рванула руку назад, как от ожога. По её щекам текли слёзы, но она даже не сразу поняла, почему. Казалось, плакало её тело, помнящее потерю, которую разум ещё не осознал.

Болотница медленно поднесла свою руку к лицу. Сквозь полупрозрачную кожу на ладони заиграл свет — золотистый, тёплый, живой. Существо прикрыло глаза и вдохнуло, и на его лице впервые появилось выражение, отдалённо напоминающее блаженство. На миг её черты стали чёткими, почти красивыми, а в глазах вспыхнул отблеск того самого летнего солнца.

Спасибо, — её голос в голове Веры звучал теперь чуть громче, насыщеннее. — Оно… сладкое. И очень чистое. Так давно…

Потом свет под кожей погас. Лицо Болотницы снова стало печальным и пустым, но в глубине глаз ещё тлела искорка чужого счастья.

Вера стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться. Внутри была дыра. Небольшая, но очень конкретная. Как будто у неё вырезали кусочек души скальпелем. Она чувствовала потерю физически — лёгкую тошноту, головокружение.

— Вы… вы взяли больше, чем отблеск, — прошептала она, и в голосе дрожали обида и предательство.

Болотница покачала головой.
Нет. Я взяла именно отблеск. Но то, что осталось у тебя… без него меркнет. Это закон. Теперь слушай.

Она повернулась и указала длинным пальцем вдоль края болота.
Иди по этой тропе. Не своди глаз с Камня. Не слушай голоса из трясины. Они будут звать, обещать, угрожать. Они лгут. Иди, пока не упрёшься в сухую землю. Там будет тропа, выложенная белыми камнями. Она приведёт тебя к Приёмному Камню. Скажи ему… что тебя прислала Болотница с Озера Зеркальной Тоски. И что ты заплатила за дорогу.

Глава 5: Декан Леший и Кикимора-секретарь

Белая тропа привела её прямо к подножию Приёмного Камня. Вблизи он был ещё внушительнее — высотой с двухэтажный дом, а его молочное сияние не слепило, а мягко освещало поляну, отгоняя тени и лесной шёпот. На отполированной поверхности, казалось, самой природой, были высечены сложные, перетекающие друг в друга символы. Они напоминали то ли письмена, то ли карту звёздного неба, то ли схему корней гигантского дерева.

Вера стояла, запрокинув голову, чувствуя себя ничтожной букашкой перед этим древним артефактом. Что теперь? Кричать? Трогать его? Болотница не дала инструкций.

— Ну? — раздался скрипучий, нетерпеливый голос прямо у неё за спиной. — Пришла — говори. Камню видней, слушать он не любит. Он — указатель, а не собеседник.

Вера вздрогнула и резко обернулась.

На краю поляны, прислонившись к стволу дерева (которое, к её удивлению, не шептало и не моргало), стоял… мужчина? Существо? Он был одет в потрёпанный, выцветший мундир лесника образца где-то XIX века, с потёртыми пуговицами и заплатами на локтях. Из-под широких полей шляпы, сплетённой из коры и живого мха, виднелась борода, больше похожая на клубок спутанных серо-зелёных корней. Его лицо было морщинистым, как старая кора, а глаза, маленькие и острые, сверкали в тени, как два уголька. В руке он держал не то посох, не то суковатую дубину, которой небрежно постукивал по земле.

— Я… меня прислала Болотница с Озера Зеркальной Тоски, — выдавила Вера, вспоминая формулировку. — Я… заплатила за дорогу.

Лесовик (а это явно был он) хмыкнул. Звук напоминал скрип старых веток.
— С Богдановной познакомилась? Милая дама. Вечно тоскует. Ну, раз заплатила, значит, не зря наша Богдановна на тебя время потратила. И что ты хочешь, явинка? — Он прищурился. — Хочешь обратно? В свою… Явь?

В его голосе прозвучала такая откровенная издевка при последнем слове, что у Веры ёкнуло сердце.
— Да! Конечно! Меня… засосало в какой-то люк, я…

— Люк? — Лесовик расхохотался, и его смех был похож на треск ломающегося сухого дерева. — Это, милочка, не люк. Это нечаянно открывшийся портал. Ректор наш, Кощей Бессмертный, по всем мирам их настроил, таланты ищет. Видимо, в тебе какой-то талант углядел. Или просто портал рядом с твоей… Явью… заклинило. Бывает.

Он оттолкнулся от дерева и сделал несколько шагов к ней, разглядывая с ног до головы. От него пахло сырой землёй, хвоей и чем-то звериным.
— Так что насчёт «обратно»?

— Да! Я хочу домой! — почти выкрикнула Вера, в голосе прорвалась вся накопленная паника и отчаяние.

Лесовик усмехнулся, обнажив жёлтые, крепкие, как орехи, зубы.
— Нельзя.

Одно слово. Просто и бесповоротно.

— Как… нельзя? — прошептала Вера. — Я должна работать! У меня квартира, вещи… меня будут искать!

— Искать будут. Не найдут. Портал закрылся. — Он щёлкнул пальцами. Звук был удивительно громким, как выстрел. — Шлюз между мирами — не дверь в подъезд. Открывается по расписанию, по нужде или по прихоти ректора. Следующий сеанс связи с вашей Явью… — он приподнял шляпу, почесал мшистый лоб, — через полтора столетия, если мне память не изменяет. Плюс-минус десятилетие.

Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Она пошатнулась.
— Полтора… века? Но я… я умру тут раньше!

— Умрёшь, — согласился Лесовик с убийственной простотой. — Если ничего не будешь делать. Лес тебя сожрёт. Болото — утянет. Местные духи — разорвут на сувениры. Перспектива так себе, да?

Он снова постучал дубиной по земле. Из-за его спины, словно из самой тени, вынырнуло ещё одно существо.

Это была маленькая, не выше метра, тщедушная фигурка в грязноватом сарафане. Её лицо было сморщенным, как печёное яблоко, а острый нос и выпученные глаза придавали ей вид вечно недовольной совы. Но самое поразительное — её руки. Их было десять. Две обычные, а остальные восемь росли будто из спины и боков, тонкие и суетливые, как лапки насекомого. Этими руками она ловко управляла, печатая на… на трёх странных устройствах, стоявших на пне. Устройства напоминали клавиатуры, но были вырезаны из разных пород древесных грибов-трутовиков. При нажатии на «клавиши» — выпуклые наросты на шляпках — раздавался не щелчок, а тихое, влажное похлопывание.

— Кики, наша девочка хочет домой, — сказал Лесовик, подмигивая многорукому созданию. — Объясни ей ситуацию.

Кикимора (другого слова не подобрать) бросила на Веру взгляд, полный раздражения и превосходства.
— Д-домой? — цыкнула она тонким, скрипучим голосом. Одна из её дополнительных рук в это время листала свиток из берёсты, другая — чинила перо из совиного пера, третья — чесала за ухом. — П-портал обратно в её Явь, номер семь-сорок-три по реестру, з-закрыт по техпричине. Следующий запуск — через сто пятьдесят три года, семь месяцев и четыре дня, по н-нашему летоисчислению. В её годах… — она что-то быстро пробормотала, постукивая по грибной клавиатуре, — да кто их поймёт, у них время течёт неровно, то быстрее, то м-медленнее.

— Видишь? — развёл руками Лесовик. — Технические неполадки. Но не расстраивайся! У нас для потерянных явинок есть программа реабилитации. Или, как мы это называем, Академия Нави.

— А-академия? — растерянно переспросила Вера, её мозг отказывался обрабатывать этот поток бреда.

— Именно. Учись, получай диплом, осваивай полезную в нашем мире профессию, — говорил Лесовик, расхаживая перед ней. — А уж с дипломом нашего заведения… может, и найдёшь способ домой наведаться. По служебной надобности. Мы такие контакты поощряем. Под присмотром, конечно.

— А если я… не хочу учиться? — слабо спросила Вера.

Лесовик остановился. Его маленькие глазки-угольки вдруг потемнели, стали глубокими, как лесные озёра в беззвёздную ночь. Он наклонился к ней, и запах сырой земли и древней силы стал почти удушающим.
— Тогда, милочка, у тебя два пути. Первый — попробовать дожить до открытия портала в одиночку. Уверяю, ты станешь мхом на том пне, — он ткнул дубиной в сторону гниющего ствола, — гораздо, гораздо раньше. Лес не любит праздных гостей. Второй путь… — он выпрямился, и в его голосе зазвучала ледяная формальность, — ты нарушила границу миров. Несанкционированное проникновение. Это подсудное дело. Суд Нави быстр и… окончателен. Кики, какая статья?

Глава 6: Тридевятое Царство: Первый день

Деревянный жетон-путеводитель оказался на удивление настойчивым. Он не просто тянул верёвочку в определённом направлении — когда Вера пыталась замедлиться или оглядеться, он начинал мягко, но ощутимо вибрировать, словно нетерпеливый родитель, дергающий за руку отпрыска у витрины. Пришлось смириться и почти бежать за ним сквозь всё тот же сюрреалистичный лес.

Но лес постепенно менялся. Исполинские деревья с лицами и внутренними узорами стали редеть, их место заняли более обычные (если слово «обычный» здесь вообще применимо) дубы и сосны, кора которых лишь изредка переливалась перламутром. Воздух потерял густую, почти осязаемую сладость и стал просто чистым и прохладным, с запахом хвои и прелой листвы. Исчез и тот давящий, многоголосый шёпот. Теперь Вера слышала лишь привычный шелест листьев и странные, но не пугающие перекликающиеся звуки — то ли птицы, то ли насекомые.

Она начала дышать свободнее. Адреналин отчаяния понемногу отступал, уступая место оцепенению и острой, грызущей тоске по дому, которая пробилась сквозь все защитные барьеры. Она думала о тёплой, пустой квартире, о не выключенном, наверное, свете в ванной, о несданном отчёте Сергею Петровичу… Ей стало неловко за него. Что он подумает? Что она просто не вышла на работу? Позвонит ли её маме в другой город? Эта бытовая, человеческая суета казалась теперь невероятно ценной и далёкой, как сон.

Жетон дёрнул особенно резко, и Вера споткнулась о корень. Подняв голову, чтобы возмутиться, она застыла с открытым ртом.

Лес закончился. Резко, будто по линейке. Перед ней открывалась огромная, чашеобразная долина, и на её склонах, террасами, буйным, хаотичным садом росло оно.

Академия Нави.

Это было не здание. Это был архитектурный винегрет, город-сновидение, воплощённая фантазия. И в то же время во всём этом чувствовалась своя, чуждая логика.

Прямо перед ней, у самого края леса, стояли срубы — добротные, как из русских сказок, с резными наличниками и коньками на крышах. Но дым из их труб был не серым, а изумрудно-зелёным и вился в небо необычайно герметичными спиралями. Чуть дальше врезались в склон холма землянки, но их округлые крыши были покрыты не дёрном, а живым, переливающимся мхом, который пульсировал слабым светом в такт какому-то невидимому ритму. За ними вздымались готические шпили из тёмного, почти чёрного камня, увенчанные не крестами, а хрустальными сферами, в которых клубились миниатюрные грозы. А ещё дальше виднелись строения, похожие на гигантские раковины или коконы, сотканные из шёлка и света. И всё это — терема, шпили, землянки, кристаллические башни — было соединено между собой крытыми галереями, висячими мостами из лозы, а кое-где и просто тропинками, по которым сновали фигурки.

Жетон успокоился, его миссия, видимо, была завершена. Вера стояла на краю, не решаясь сойти с последней тропинки леса на аккуратно вымощенную булыжником дорогу, ведущую в этот безумный городок.

Первыми её заметили они.

Мимо, громко топая и переговариваясь на хриплом, гортанном наречии, пробежала группа… существ. Они были одеты в нечто среднее между спортивной формой и звериными шкурами. Это были крупные, мускулистые парни и девушки, но в их движениях была какая-то звериная грация, а взгляды, которые они бросили на Веру, были мгновенными, оценивающими, словно фиксировали не лицо, а позу, запах, уровень угрозы. Один из них, с густой рыжей шевелюрой, на бегу что-то сказал, и его товарищи громко заржали. Вера поймала обрывок фразы: «…пахнет аптекой и страхом, новенькая…».

Оборотни, — догадалась она, вспомнив слова Лешего. Факультет Лесного Шепота или как там.

Едва они скрылись за углом самого ближнего сруба, по дороге проплыло… нечто иное. Три девушки (если это были девушки) двигались плавно, словно не шли, а катились на невидимых колёсиках. Они были облачены в струящиеся одежды цвета морской волны, а их длинные, зелёные волосы были убраны в сложные причёски из ракушек и жемчуга. Но самое удивительное — они несли перед собой… аквариумы. Небольшие, размером с дорожную сумку, сделанные из какого-то прозрачного, само излучающего материала. Внутри плескалась вода, и в ней плавали маленькие, светящиеся рыбки и водоросли. Девушки-русалки (а кем ещё они могли быть?) переговаривались тихими, мелодичными голосами, похожими на журчание ручья. Одна из них, с глазами цвета тёмного янтаря, заметила Веру, на мгновение встретилась с ней взглядом и тут же, с лёгким презрением, отвела глаза, что-то сказав подруге. Та рассмеялась — звук был похож на переливчатый звон хрустальных бокалов.

Вера почувствовала, как краснеет. Она стояла тут, в своей потрёпанной городской куртке и джинсах, покрытая лесной пылью и сияющими спорами, и чувствовала себя последним зачуханным провинциалом в столичном вузе.

Жетон снова дёрнулся, мягко направляя её в сторону одного из срубов с изумрудным дымом. По дороге ей пришлось посторониться, чтобы пропустить ещё одну группу. Эти были маленького роста, коренастые, с бородатыми лицами и руками, испачканными чем-то то ли сажей, толи маслом. Они тащили ящики с причудливыми инструментами: что-то вроде гаечных ключей, но изогнутых, как корни, паяльники, из жал которых сочился не раскалённый металл, а жидкий свет, и мотки «проводов», сплетённых из сухой травы. Они спорили о чём-то на повышенных тонах, и их речь была густо пересыпана странными техническими терминами: «…не состыковывается поток эфира по каналу левого нижнего угла!», «…попробуй поджать гайку на сущности, должно помочь!». Домовые, — поняла Вера. Факультет бытовой магии. Звучит как отдел ЖКХ в кошмаре.

Один из домовых, с седой бородой, заплетённой в две косы, споткнулся о камень и выругался так, что у Веры заложило уши. Потом он заметил её и, к её удивлению, кивнул вполне дружелюбно.
— Новенькая? Не стой столбом, иди, оформляйся. А то до темноты не поселят, а ночью тут, на окраине, гуляют не только студенты.

Он сказал это так буднично, что Вера лишь кивнула в ответ и поспешила дальше, снова ведомая жетоном.

Глава 7: Кощей и контракт

Утро в Нави начиналось не с солнечных лучей, а со странного, волнообразного света, который исходил от самих небес — то ли от спрятанных светил, то ли от радужной дымки, окутывающей долину. Маруся вломилась в комнату Веры с грохотом, который могла устроить только существо, знакомое с бытовой магией на «ты».

— Подъём, соня! Через час сбор у Чёрного Древа! — крикнула она, держа в каждой руке по кружке, откуда валил густой, пряный пар.

Вера, спавшая в забытьи, с трудом открыла глаза. Реальность навалилась на неё с той же тоскливой тяжестью, что и вчера. Не её комната, не её мир. Но запах из кружек был божественным — мёд, имбирь и что-то древесное, бодрящее.

— Это что? — прохрипела она, садясь на кровати.

— Чай «Отрезвление». Пей. Вчерашний шок ещё в костях сидит, его выгонять надо, — деловито протянула кружку Маруся. — А то на ассамблее глаза закатишь при виде Кощея, а он этого не любит. Считает неуважением.

Вера сделала глоток. Напиток обжёг рот, ударил в нос пряностью, а потом тепло разлилось по всему телу, вытесняя остатки оцепенения. Действительно, отрезвляло.

— Спасибо, — сказала она уже бодрее. — А где это Чёрное Древо?

— В центре кампуса. Я проведу. Только оденься… ну, как можешь. Твоя городская одежда тут как скафандр на балу. Но для первого дня сойдёт. Потом со стипендии купишь что-нибудь в лавке «Обноски Лешего». Там дешево и сердито.

Через полчаса они уже шли по мощёным улицам Академии. Днём всё выглядело ещё более сюрреалистично и оживлённо. Мимо них пронеслась упряжка из шести… ворон? Они тащили маленькую тележку, нагруженную свитками. С балкона одного из кристаллических шпилей спускалась по верёвочной лестнице девушка с кожей, покрытой мелкими, переливающимися чешуйками. Из окна землянки с пульсирующим мхом доносился гортанный распев — кто-то репетировал заклинание. Повсюду кипела своя, непонятная Вере жизнь.

Маруся без устали комментировала:
— Вон, смотри, факультет Воздушных Танцев. У них практика — летать на паутине между шпилями. А это общежитие русалок — «Водяные Лилии». Видишь, у входа аквариумы для гостей? Там вода особенная, чтоб сухопутные не задохнулись. Ой, посторонись!

Из-за угла выкатилось, лязгая и поскрипывая, нечто, напоминающее оживший самовар на паучьих лапках. Оно промчалось мимо, оставляя за собой шлейф пара и запах смородинового листа.

— Факультет Механических Духов, — пояснила Маруся. — Чудаки. Вечно что-то паяют.

Наконец они вышли на огромную круглую площадь, вымощенную гладким, тёмным камнем. В её центре росло то самое Чёрное Древо. Оно было древним, могучим, его ветви, лишённые листьев, сплетались в сложный, ажурный узор. Но древо было не просто деревом. Оно было построено. В его стволе зияли арочные входы, на толстых ветвях стояли беседки и смотровые площадки, а в кроне, среди переплетений, угадывались окна и шпили. Это был храм, крепость и символ в одном лице.

К Древу стекались студенты. Все разные, все необычные. Вера видела юношу с рогами, обёрнутыми медной проволокой, девушку, чьи волосы шевелились сами по себе, словно живые змеи, компанию низкорослых существ в кожаных фартуках, снующих между ног толпы. Здесь уже не было той настороженности, что в лесу. Здесь царила деловая, оживлённая суета первого учебного дня.

Маруся взяла Веру за локоть и повела к одному из входов в ствол.
— Не отставай, сейчас все ринутся внутрь. Мест на галереях хватит всем, но лучшие виды — сверху.

Внутри Древа оказался грандиозный зал. Он был вырезан (или вырос?) внутри исполинского ствола. Стены, пол и сводчатый потолок были из того же тёмного, отполированного дерева, но в него были инкрустированы пластины причудливого, медово-золотого янтаря. В каждом куске янтаря что-то было застывшим: насекомые неведомых видов, листья, капли воды, а иногда — крошечные, замершие сцены из жизни. Свет исходил от самих стен — тёплый, живой, мерцающий, как огонь в очаге.

Зал ярусами поднимался вверх, и студенты рассаживались на скамьях, вырезанных прямо из древесной массы. Маруся ловко провела Веру по боковой лестнице на один из верхних ярусов, откуда открывался вид на всю авансцену — круглую площадку, окружённую невысоким барьером из резного костяного кружева.

— Смотри, вон деканы занимают места, — прошептала Маруся, указывая на первые ряды.

Вера увидела знакомую фигуру Лешего в своём потрёпанном мундире. Он что-то оживлённо обсуждал с высокой, костлявой женщиной в тёмных одеждах, лицо которой было скрыто глубоким капюшоном. Рядом сидела русалка в переносном аквариуме, переговариваясь с сухопарым мужчиной, от которого исходил лёгкий туман. Это был весь преподавательский состав Академии — сборище кошмаров и легенд, собранных в одном месте.

Гул голосов стих, когда на костяную сцену взошёл он.

Он не вышел — он возник. Просто появился в центре, словно всегда там стоял. Ректор. Кощей Бессмертный.

Он не был древним скрюченным стариком из сказок. Да, годы (или века, или тысячелетия) оставили на его лице сетку тонких морщин, но они были подобны трещинам на древнем, отшлифованном временем мраморе — не старили, а подчёркивали некую вечную завершённость. Его волосы, цвета воронова крыла с проседью, были зачёсаны назад, открывая высокий, умный лоб и пронзительные глаза. Глаза… они были самыми старыми во всей его внешности. В них мерцал холодный, всевидящий интеллект, глубина, в которой терялись эпохи. Но при этом его осанка была прямой, а движения — энергичными и точными. Он был одет в строгий камзол глубокого тёмно-синего цвета, почти чёрного, расшитый серебряными нитями, изображавшими звёздные карты. В руках он держал не посох, а простую, тёмную трость.

Он обвёл зал взглядом. И этот взгляд, казалось, коснулся каждого. Вера почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от осознания, что на неё смотрит сама История, воплощённая в одном существе.

— Доброе утро, — начал Кощей. Его голос был низким, бархатным, и он звучал в голове так же отчётливо, как если бы он стоял рядом. В зале воцарилась абсолютная тишина. — Или добрый вечер. Или доброй ночи. В зависимости от того, с какого факультета вы смотрите на мир. Добро пожаловать в новый учебный цикл в Академии Нави.