Академия тьмы

Глава первая

Какого чёрта я тут делаю?

Мысль пронзает мозг, острая и холодная, как лезвие. Я пытаюсь пошевелить руками — не могу. Они онемели, скрученные за спиной чем-то грубым и врезающимся в запястья. Веревка?

Ужас, липкий и бездонный, поднимается по горлу. Меня СВЯЗАЛИ.

Я судорожно оглядываюсь, сердце колотится где-то в ушах. Подвал. Тёмный, сырой. Воздух спёртый, пахнет плесенью, землёй и чем-то ещё... сладковатым и гнилым. Обшарпанные стены, с которых осыпается штукатурка, обнажая кирпич. Под ногами — холодный каменный пол, покрытый слоем пыли и чего-то тёмного.

Паника сжимает горло, хочется кричать, рвать эти проклятые путы. Но крик застревает внутри. Если я начну орать, они услышат. Кто бы они ни были.

«Дыши, — приказываю я себе, заставляя лёгкие работать медленнее. — Просто дыши. Паника — это смерть».

Надо думать. Собрать всё в кучу. Что я помню последнее?

Неделю ранее:

Детский дом. Кабинет директрисы.

Я была редкой гостьей в ее святая святых. Если быть точной, я была здесь всего один раз — восемнадцать лет назад, когда меня, крошечную свёрнушуюся комочек, подкинули на порог этого приюта. Я тогда была слишком мала и ничего не помнила. С тех пор прошло ровно восемнадцать лет. И вот у меня сегодня день рождения.

–Эла, тебе сегодня исполнилось восемнадцать лет. Ты же знаешь, что...» — голос директрисы, обычно такой твёрдый и уверенный, на мгновение дрогнул. Она откашлялась, пряча глаза в бумаги на столе, а затем протянула мне конверт. –Что по нашему уставу ты теперь совершеннолетняя и покидаешь стены этого учреждения. Но это не всё. Мне поручено передать тебе это.

– Да мисс Моргана, всё знаю. – Я забрала конверт который она мне давала. – До свидания.

– До свидания ... Эла.

Глава вторая

После разговора я вышла из кабинета и направилась в комнату для девочек, где, помимо меня, жили ещё семь воспитанниц. Войдя внутрь, я обнаружила, что там никого нет — все были в столовой на обеде. Такая тишина и одиночество были редким подарком. Я присела на свою кровать, ощущая, как дрожат пальцы. Не было никаких сил ждать. Решение созрело мгновенно: я вскрою конверт прямо сейчас.

Дрожащими руками я разорвала конверт. Листок был единственным, что было внутри, а слова, набранные ровным почерком, впивались в сознание будто раскалённые иглы:

«Ну вот, моя дорогая, настал этот день — ты стала совершеннолетней. Теперь ты от меня не сбежишь. Я же говорил, что всегда получаю то, что хочу».

Словно удар под дых. Воздух вылетел из лёгких. Перед глазами поплыли не стены знакомой комнаты, а бархатная обивка роскошной кареты и его ухоженное, сытое лицо, искаженное наглой ухваткой.

Три года назад:

Он предложил подвезти меня до детдома, притворяясь благодетелем. А когда я попыталась выйти, его рука в кружевном манжете с дорогой печаткой с силой вцепилась ей в локоть.

«Не торопись... — его дыхание пахло дорогим вином и пряностями. — Такая красивая девочка... И никому не нужная. Это неправильно. Я могу сделать тебя счастливой».

Его взгляд скользил по ней, будто оценивая вещь, и от этого становилось тошно. Я попыталась апеллировать к его респектабельности:

«У вас же есть жена! Взрослые дети!»

Он лишь цинично усмехнулся:

«И что с того? У меня многое есть. Но я всегда хочу того, чего у меня нет. А у меня нет тебя».

Тогда, обезумев от страха и омерзения, она ударила его коленом в пах и выскочила из кареты. А он, оправившись, кричал ей вслед:

«Я тебя найду! Всему своё время!»

И вот это время пришло. Слёзы, горькие и жгучие, покатились по щекам. Этот мерзкий, респектабельный тип с его двойной жизнью не забыл своего обещания. Он просто дождался, пока я стану юридически бессильной — совершеннолетней сиротой, за которую некому заступиться.

И в этот миг отчаяния я почувствовала, как знакомое тепло затопило мою грудь, а воздух вокруг заплясал мелкими искорками.

Я владею магией. Никто об этом не знал. Я хранила этот секрет с детства. До сих пор помню тот день, когда у меня впервые проявилась магия...

---

Это случилось в спальне приюта «Последний причал», на самой окраине Империи, где ветер гудел в щелях барака, принося запах пыли и тоски. Мне было шесть. Старшие мальчишки только что отобрали мою единственную драгоценность — гладкий камушек, похожий на луну. Я забилась в угол, за верстак в мастерской, и, закусив губу до крови, пыталась сдержать рыдания. Сквозь пелену слез я смотрела на свои грязные ладони и чувствовала, как внутри закипает что-то чужое, горячее и неуправляемое. Это была не просто обида, это была ненависть. Горячая, слепая, всепоглощающая.

И тогда это случилось. Воздух передо мной дрогнул и со щелчком вспыхнул снопом мелких, яростных искр. Они прожили лишь мгновение, осветив зазубренный край верстака, и погасли, оставив в носоглотке запах озона и паленой пыли. А на толстой деревянной столешнице навсегда остался черный, обугленный след.

Ужас ледяной иглой пронзил горячую ярость. Я вспомнила истории, которые перешептывались по ночам в спальне. Истории о других.

О Маленьком Лехе из третьего барака, который мог шепотом заставить качаться пламя свечи. Его однажды ночью просто забрали. Говорили, «на проверку». Мы больше никогда его не видели.

О девочке с зелеными глазами, которую унесла «особая комиссия» после того, как у нее на глазах от ветра захлопали все ставни в столовой. Магия здесь была не даром. Она была клеймом. Приговором, который приводили в исполнение без шума и слез.

С того дня я поняла главное: чтобы выжить, нужно быть тенью. Ничем не примечательной серой мышкой, которой не существует. Моя сила была самым страшным моим секретом, опаснее вшивой одежды или украденной краюхи хлеба.

Я училась контролировать ее в полной тишине, в уединении выгребной ямы или на чердаке, где витал запах старого сена и смерти. Я сжимала свою магию в кулак, как сжимала крик внутри. Она помогала мне подогреть миску жидкой баланды, когда повариха снова ее «забывала». Она тихонько отодвигала засов на двери кладовой с припасами.

Она однажды, помимо моей воли, резким толчком отбросила воспитателя, когда он занес над мальчишкой-заикой свою плеть. Мы оба в ужасе смотрели на него, а он не мог понять, что его отшвырнуло. Я ждала расплаты каждый следующий день, но ее не последовало. Видимо, он решил, что поскользнулся.

Я прятала свою суть, потому что хотела жить. Каждый день был игрой в прятки со смертью.

Глава третья

Настоящее время:

Так, не время раскисать, надо брать себя в руки. Мысль пронеслась в голове острой и четкой, сметая остатки паники. Слёзы не развяжут верёвки и не согреют в стужу. Выживать — вот что я умела лучше всего.

Я сняла с шеи цепочку с маленьким драконом — единственное, что осталось мне от родителей. Он был тяжелее, чем казался, отлитый из тёмного, почти чёрного металла. Его крылья были сложены за спиной, а крошечные глаза из зелёных камешков смотрели на меня с холодным, древним спокойствием.

Я сжала его в ладони, чувствуя, как холодок металла проникает в кожу. На мгновение мне показалось, что от него исходит едва уловимое тепло. Показалось, наверное. Я сунула дракончика за пазуху, под самое сердце. Пусть охраняет. Если уж ничто другое не смогло.

Встала с кровати и пошла к старому шкафу забрать свои вещи.

Моё «богатство» умещалось в небольшой холщовый мешок: пара платьев, до того поношенных, что ткань вот-вот протрётся на локтях. Других у меня не было и не предвиделось.

Но самое главное всегда было при мне. Я сунула руку в потайной карманчик, вшитый в подол самого старого платья, и нащупала там маленький, туго набитый мешочек.

Я развязала завязки и высыпала содержимое на ладонь. Монеты. Небольшая горка медяков и несколько потёртых серебряных шекелей. Я зарабатывала их летом в городе на протяжении четырёх лет, работая на кухне в трактире «У старого причала».

Мыла горы жирной посуды, чистила горы картофеля, а иногда, когда не было свободных рук, разносила тяжёлые подносы с едой и пивом. Эти монеты пахли потом, рыбьим жиром и унижением.

Я пересчитала их, не глядя, привычными пальцами. Сумма была небольшой, но на первое время в столице должно хватить. Хватит на еду, на ночлег в каком-нибудь самом дешёвом притоне. А там... потом решу, что делать.

План, который я вынашивала в тишине долгими ночами, кристаллизовался в голове, становясь единственным лучом в окружающей тьме.

Я решила отправиться в столицу. До меня доходили смутные слухи: все совершеннолетние сироты, не имеющие места жительства, обязаны явиться на Центральное распределение.

Там им определяют дорогу — в услужение, в ремесленные цехи, а самых удачливых и смышлёных, по слухам, могли направить даже в какое-нибудь учебное заведение. Там также проверяют на магию. Если есть какой-то дар, отправляют в какую-нибудь академию магии, чтобы можно было развивать этот дар. За всё время я прочитала много книг, в том числе и про магию.

Как я поняла, она у меня слабая, так что, скорее всего, меня отправят на бытовой факультет. Также есть факультет некромантии, факультет зельеварения, артефакторики, целительства и боевой.

Я и не мечтала о великих академиях для знати. Мне нужно было просто спрятаться. И распределение было моим единственным шансом.

Смотрела на меня невысокая девушка, бледная кожа, пухлые губы и огромные голубые глаза. Но в их глубине таилась сталь, готовая блеснуть. Длинные светлые волосы были заплетены в толстую косу.

Меня зовут Аминаэль Райт – и я добьюсь чего хочу.

Оставалось дождаться ночи. Я присела на койку, положив руки на колени, и начала ждать. Я дышала медленно и глубоко, как учила себя в моменты опасности. Внутри, под спокойствием, клокотала ярость. Ярость загнанного зверя, который собрался сделать последний, отчаянный бросок к свободе. Бросок длиной в сотни миль, к неизвестности распределительной комиссии.

И когда за окном проступил самый тёмный час ночи, я закинула мешок за плечо, ещё раз потрогала дракончика у груди и бесшумно выскользнула из комнаты, растворяясь в тенях коридора, как призрак. Оставался детский дом позади.

Впереди была столица, распределение и судьба, которая приготовила для меня сюрприз, о котором я не могла и подумать.

Глава четвёртая

Холодный ночной воздух обжег легкие, но был сладок, как сама свобода. Я кралась, сливаясь с тенями, как делала это тысячи раз. Я ждала погони, но сзади наступала лишь тишина.

Путь занял несколько дней, слившихся в одно пятно усталости и настороженного счастья. Я была никем — просто бродягой на большой дороге.

Я избегала крупных трактов, ночевала в канавах, делила скудную еду с бродячими собаками.

Я почти поверила, что мне удалось скрыться.

Но на третий день я заметила всадника. Он не приближался, не пытался меня догнать. Он просто был там, на горизонте, темный и неподвижный силуэт против закатного неба.

Та же лошадь, тот же плащ встретились мне и на пятый день, у развилки дорог. Паранойя, острая и липкая, впилась в меня когтями. Он нашел меня. Лорд Кассиан не собирался так просто отпускать меня.

Я сбивалась с пути, уходила в глухие чащи, но ощущение, что за мной наблюдают, не покидало ни на миг. Это была изощренная пытка — дать мне почувствовать вкус свободы, чтобы я лучше осознала свое поражение.

Их было трое.

Они поджидали меня на седьмой день, на опушке леса, всего в паре часов ходьбы от столицы. Не грубые наемники, а люди в дорогих, но темных одеждах, с пустыми, профессиональными лицами. Те самые, что всегда сопровождали лорда.

— Мисс, — один из них сделал шаг вперед. Его голос был вежливым и абсолютно бесстрастным. — Его сиятельство просил вернуть вас. Без лишнего шума.

Адреналин ударил в голову. Я рванулась в сторону, в чащу, пытаясь использовать деревья как укрытие. Я слышала за спиной спокойные, размеренные шаги.

Они не спешили. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух, пока ноги не подкосились от усталости.

Сильные руки схватили меня сзади. Я кусалась, билась, царапалась, но меня легко скрутили. На голову накинули мешок, пропахший сладковатым, удушающим снадобьем. Последнее, что я почувствовала — острый укол в шею.

И последняя, горькая мысль: семь дней. Мне дали семь дней свободы, чтобы я поняла, насколько безнадежна моя попытка.

---

Я очнулась в темноте. Не в столичной трущобе, а в сыром подвале. Руки были связаны за спиной. Но теперь не было паники. Была лишь леденящая, кристальная ярость. И понимание.

Он меня нашел. Он поймал. Но я уже не была той испуганной девочкой из приюта. Они думали, что загнали меня в угол. Они ошибались. Они просто показали мне, что терять мне уже нечего.

Медленно, превозмогая боль в онемевших плечах, я начала ощупывать веревку на запястьях.

Грубые волокна, тугие узлы. Я нащупала край — он был неровным, торчащим. Я принялась методично тереть его о неровный каменный выступ в полу, до которого едва могла дотянуться. Каждое движение отзывалось болью в вывернутых суставах, но я стиснула зубы.

Это будет долго. Это будет больно. Но это мой единственный шанс. Они недооценили упрямство той, кому нечего терять.

Глава пятая

Прежде чем мои растертые в кровь пальцы успели развязать последний узел, тяжелая дверь подвала со скрипом отворилась. Я замерла, притворившись бессильной, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине.

На пороге стоял он. Лорд Кассиан. Темный камзол на нем был дорогим, но сильно натянут на массивный живот, а между пуговицами проглядывала полоска исподнего. Его лицо лоснилось, а когда он шагнул вперед, в затхлый воздух подвала ворвался тяжелый запах дорогого парфюма, смешанный с потом.

— Наконец-то моя строптивая дикарка дома, — произнес он, и его голос, низкий и влажный, показался мне таким же сальным, как его руки. Он протянул одну из них, чтобы коснуться моих волос, и я увидела короткие, толстые пальцы с блестящими ногтями.

Я рванулась назад, ударившись головой о стену, не в силах вынести это прикосновение.

— Не трогайте меня!

— О, со временем привыкнешь, — он усмехнулся, и его живот вздрогнул. — Мне в тебе всегда нравилась эта... живость. Как у дикой лошади, которую нужно обуздать. Я ждал три года, пока ты созреешь. И теперь ты здесь. Моя.

Он снова попытался поймать прядь моих волос. От его близости становилось душно. Он был воплощением всего отвратительного, всей той грязи, от которой я бежала, только облаченной в шелка и золото.

— Я не вещь! — выдохнула я, отчаянно ища глазами хоть какое-то оружие, но вокруг был лишь голый камень.

— Для таких, как я, такие, как ты, — всегда вещь, — его голос внезапно прошипел, вся притворная мягкость исчезла, обнажив холодную. — Ты будешь моей личной диковинкой. И я научу тебя благодарности.

Он развернулся, и его тучная фигура на мгновение заполнила весь дверной проем.
—Переведите ее в комнату наверху. Пусть моется. От нее пахнет нищетой.

Когда дверь в мою новую, решетчатую клетку захлопнулась, я вдохнула полной грудью, пытаясь вытереть из памяти ощущение его жирных пальцев и взгляд, полный голода.

Но чем больше он пытался меня раздавить, тем тверже становилась моя решимость. У него были деньги и власть. А у меня было нечего терять.

Я подошла к окну, дрожа от унижения и ярости. Внизу был внутренний двор с патрулями. Он видел в мне не человека, не равного, а диковинку, игрушку, объект для коллекции.

Я сжала амулет на груди так, что металл впился в ладонь. Он думал, что загнал меня в клетку. Он думал, что сломал.

Но он лишь разжег во мне огонь, который был куда опаснее, чем он мог предположить. Он хотел ручную птичку. Но он получил дикого зверя, загнанного в угол.

«Хорошо, милорд, — подумала я, упираясь лбом в холодные прутья решетки. — Ты получил то, чего хотел. Но теперь посмотрим, справишься ли ты с тем, что получил».

И я принялась искать слабое место в своей новой, золотой клетке.

Глава шестая

Комната под крышей оказалась не золотой клеткой, а каменным гробом с решёткой вместо крышки. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пах пылью и отчаянием. Дни слились в мучительный ритуал.

Скрип открывающейся двери возвещал о приходе служанки — тщедушной девушки с испуганными глазами, которая всегда смотрела куда-то в пол.

Её звали Лира, я поймала это имя в перебранке стражников. Она ставила миску на пол так быстро, словно боялась обжечься, и тут же пятилась к выходу.

— Лира, — тихо позвала я в третий день, когда она, как мышка, шмыгнула в дверь. — Подожди.

Она замерла, вся съёжившись, не поднимая глаз.

— Он... он тебя обижает? — спросила я, имея в виду лорда.

Её плечи дёрнулись. Она быстро, истерично помотала головой.

— Нет! Никогда! Его сиятельство... он добр. Я здесь... я сыта. — Голос её был тонким, надтреснутым. Она боялась не меня, а тех, кто стоял за дверью. Боялась даже мысли о нелояльности.

— Он держит тебя здесь в заточении, как и меня, — настаивала я.

— Это не заточение! — она вдруг подняла на меня взгляд, полный искреннего ужаса. — Это... благодать. Он дал мне кров. Не говорите так. Пожалуйста.

И она выскользнула за дверь, будто её преследовали призраки. Я поняла. Она не союзник. Она — жертва, которая уже смирилась со своей участью и боялась даже намёка на свободу. Её страх был мне уроком: смирение — это смерть.

Дверь тут же распахнулась шире, и в проёме возникла грузная тень стражника по имени Горн. Его лицо, обветренное и неумное, расплылось в ухмылке.

— Ну что, дикарка? Опять пытаешься совратить нашу Лиру своими бреднями? — Он прислонился к косяку, скрестив руки на мощной груди. — Зря стараешься. Она знает, что тут ей лучше, чем в той сточной канаве, откуда её сиятельство подобрал. В отличие от тебя. Ты до сих пор не поняла, в какую райскую клетку попала.

— Райскую? — я фыркнула, отходя от двери обратно к своему окну. — Пахнет она как тюрьма.

— А ты так благодарности и не научилась, — проворчал он. — Его сиятельство мог бы тебя в подвале оставить, а он — в светлую горницу определил. Жди смиренно, когда он соблаговолит тебя навестить. Готовься. Может, обласкает, коль будешь покорной. — Он цинично хмыкнул. — А может, и нет. Всяко лучше, чем мыть посуду в трактире, а?

Он захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор. Но в его словах я почуяла не силу, а тупое пренебрежение. Они все смотрели на меня сверху вниз.

Прислуга — потому что я была «неблагодарной», а они — «смиренными». Стражники — потому что я была бесправной пленницей.

И это была их общая слабость. Они не ждали от меня угрозы. Они ждали покорности.

И я решила её им показать. Я впала в подобие летаргии. Перестала подходить к двери, почти не притрагивалась к еде, целыми днями сидела, уставившись в стену, а когда Лира приносила еду, я лишь тихо плакала в платок. Я стала идеальной, сломленной жертвой.

А ночами, когда поместье затихало, я превращалась в тень, терзающую ржавую решётку.

Песок, смешанный с водой из кружки, стал моим напильником. Металлическая заколка, которую я нашла в соломе матраса, — моим долотом. Работа продвигалась мучительно медленно, но я чувствовала, как с каждым часом прут истончается, а моя решимость крепнет.

Наконец наступила ночь, когда прут поддался с сухим, лающим звуком. Я замерла, прислушиваясь к ночным шорохам. Ничего, кроме привычного скрипа флюгера на крыше.

Сердце колотилось где-то в висках. Я быстро сплела из разорванной простыни и своего платья подобие верёвки, привязала её к уцелевшим прутьям и, помедлив лишь мгновение, перелезла через подоконник.

Холодный ночной воздух обжёг лицо. Внизу, в непроглядной тьме, ждал двор, полный невидимых опасностей. А позади — теплая, смиренная участь Лиры и наглый хохот Горна.

Выбора не было. Оттолкнувшись, я начала спускаться в ночь, чувствуя, как грубая ткань впивается в ладони. Каждый мускул кричал от напряжения, но на душе было странно спокойно.

*Долото — ручной инструмент, предназначенный для выдалбливания отверстий, гнёзд, пазов и других углублений.