Академия Венца: императрица Ноктюрна

Глава 1. Спокойствие

После победы над Орденом академия резко сменила тон, словно кто-то нажал рычаг и вернул ей привычное лицо, то самое, где опасность считается эпизодом, а будни снова меряются расписанием и количеством кофе, выпитого перед лекцией. Постов стало заметно меньше, охранники перестали торчать в проходах с выражением людей, которые уже знают твой грех на ближайшие три поколения, и даже ректор на утреннем объявлении говорил мягко, уверенно, будто вся эта история была неприятным, но решаемым недоразумением, после которого нужно всего лишь проветрить коридоры и продолжить учиться. Студенты подхватили настроение с радостью, потому что нормальная жизнь всегда кажется убедительнее кошмара, особенно когда кошмар не повторяется прямо сегодня.

Я шла по лестнице к боевому залу и ловила непривычное ощущение простора, словно из воздуха вынули тот постоянный внутренний зажим, который заставляет держать плечи чуть выше и взгляд чуть внимательнее, и теперь телу требовалось время, чтобы поверить, что можно идти и не просчитывать каждую нишу. Это облегчение было приятным, но слишком гладким, как обещание, которое никто не подписывал, и именно поэтому я замечала мелочи особенно остро, дверь к северному крылу заперта без караула, таблички о служебных зонах сняты, зато по периметру некоторых дверей лежит свежий воск, тонкий, аккуратный, будто кто-то поставил замок и решил не хвастаться.

Мира догнала меня на площадке, шагала рядом легко, с видом человека, который успевает жить и одновременно считать чужие ошибки.

— Смешно, — сказала она, и голос у неё был спокойный, будто мы обсуждаем погоду. — Вчера у нас был режим осады, сегодня у нас снова зачёты и дисциплина.

— Дисциплина у нас всегда, — ответила я. — Просто иногда она с артефактами, а иногда с кашей в столовой.

Мира тихо рассмеялась и кивнула так, словно согласилась с главным аргументом человечества.

— Раз кашу вернули, значит, руководство точно решило, что можно жить дальше, — сказала она.

Мы прошли ещё несколько ступеней, и я поймала себя на том, что в коридорах стало больше разговоров, люди снова позволяли себе смеяться громко, обмениваться сплетнями, спорить о тренировках, будто шум способен отменить память. В этом шуме очень быстро всплывают легенды, потому что они заполняют пустоты лучше любой правды, и сейчас самой популярной становилась одна, про наследницу, которую якобы никто не видел, но каждый уже почти готов описать в деталях. Я делала вид, что мне всё равно, потому что если реагировать, то это выглядит подозрительно, а выглядеть подозрительно в академии это как прийти на бал в грязных сапогах, тебя заметят и обязательно обсудят.

Голос Ноктиса в голове молчал, и эта тишина раздражала сильнее его насмешек, потому что они хотя бы честные, а тишина у него обычно означает ожидание, как у человека, который уверен, что всё идёт по плану, просто план пока не показывают.

У входа в зал боевого факультета толпились адепты, и среди общего шума я заметила небольшую группу тёмных, которые не участвовали в болтовне, не смеялись и не размахивали руками, они просто смотрели на людей так, будто выбирают, кого запомнить. Мира заметила тоже, потому что она замечает такие вещи даже краем глаза.

— Видишь, — сказала она тихо. — Кому-то стало легче дышать, а кому-то стало проще думать.

— Пусть думают, — ответила я, удерживая лицо ровным. — Главное, чтобы не придумали лишнего про меня.

Мира повернула голову и посмотрела на меня так, будто хотела что-то спросить, но решила оставить вопрос на потом, потому что у нас есть привычка откладывать самые острые темы до момента, когда от них невозможно уйти.

— Пошли, — сказала она. — Пока преподаватель не решил, что сегодня можно устроить нам показательное возвращение к дисциплине.

Мы вошли внутрь, и тёплый запах камня, магии и тренировочного зала встретил меня почти дружелюбно, как напоминание, что здесь всё ещё всё просто, либо ты держишь щит, либо получаешь в лоб, и в этой простоте было куда больше спокойствия, чем в улыбках ректора и снятых табличках.

У самого входа в раздевалки две первокурсницы обсуждали слух так серьёзно, словно готовили доклад по арканологии, только вместо формул у них были интонации и важный шёпот, причём шёпот тот самый, который специально делают громче обычной речи, чтобы случайно услышали те, кому следует.

— Говорят, она уже учится здесь, — сказала одна, чуть вытянув шею, будто надеялась, что правда сползёт с потолка и ляжет ей в ладони.

— И что её никто не узнает, — добавила другая и многозначительно посмотрела на проходящих, словно сейчас поймает наследницу взглядом и тут же получит медаль за наблюдательность.

Мира поймала мой взгляд и сделала лицо невинное, как у человека, который случайно оказался рядом с пожаром и просто пришёл погреться.

— Смотри, — сказала она тихо, почти ласково. — У нас новая валюта. У кого слух свежее, тот богаче.

— Жаль, что за этот товар нельзя купить мозги, — ответила я, потому что язык сам выбирал путь колкости, когда я слышала, как мою жизнь превращают в развлечение.

Мы прошли дальше, и разговоры вокруг множились, как грибы после дождя, кто-то утверждал, что наследница обязательно тёмная до кончиков пальцев, значит ходит в чёрном и не улыбается, кто-то был уверен, что она умеет менять лица, хотя артефакторика на такое у нас ещё не подписывалась, кто-то рассказывал, что у неё особая походка, и на этом месте я чуть не остановилась, потому что хотелось спросить, какая именно, уверенная, угрожающая или сразу королевская, но я удержалась, потому что удерживаться иногда полезнее, чем побеждать в словесной дуэли с людьми, которые любят собственные фантазии сильнее реальности.

— Они скоро начнут составлять список признаков, — сказала Мира, заглядывая в дверь раздевалки. — Первый пункт, умеет дышать. Второй пункт, смотрит глазами.

— Третий пункт, вызывает желание написать про неё балладу, — ответила я и поймала себя на том, что улыбаюсь, потому что шутка хоть немного разгружала голову.

Глава 2. Тень

Утро после тренировки всегда наступает коварно, потому что тело просыпается первым и сразу предъявляет счёт за вчерашнее удовольствие, а мозг, как настоящий бюрократ, подключается позже и начинает разбирать последствия по пунктам, поэтому я открыла глаза с ощущением, будто меня всю ночь аккуратно складывали в шкаф, стараясь не помять, но забыли спросить, хочу ли я туда вообще. Плечи ныло ровно настолько, чтобы напоминать о каждом выпаде, ладони помнили рукояти клинков так отчётливо, словно я держала их секунду назад, а внутри всё ещё сидела горячая, упрямая злость, которая вчера вылилась в касания по правилам и всё равно не решила главного, потому что клинки отвечают сразу, а люди, особенно один конкретный человек с титулом и привычкой держать лицо так, будто это щит, предпочитают растягивать ответы до бесконечности.

Я перевернулась на бок и попыталась уговорить себя поспать ещё пять минут, но академия устроена так, что если у тебя появляется свободных пять минут, она тут же присылает кого-нибудь с идеей, новостью или катастрофой, и в моём случае катастрофой обычно становилась Мира, потому что она умеет входить в комнату так, будто её пригласили, даже когда дверь закрыта, а я точно помнила, что закрывала дверь.

— Ты жива? — спросила она, заглядывая внутрь с выражением человека, который одновременно заботится и собирается посмеяться.

— В юридическом смысле да, — ответила я, сев на кровати и ощутив, как мышцы протестуют против того, что у меня есть позвоночник и привычка им пользоваться.

— В боевом смысле тоже, — сказала Мира и прошла внутрь, словно комната принадлежала ей по праву старшинства и наглости. — По общежитию уже ходит версия, что ты вчера поставила принца на место.

Я прищурилась, потому что слово принц в сочетании с моим именем всегда звучит как приглашение к сплетням, а сплетни для меня работают хуже любого заклинания, они липнут и тянутся, даже когда ты пытаешься пройти мимо.

— Принца на место ставят во дворце, — сказала я. — На площадке я просто закрыла вопрос касанием, как нас учили.

— Вот видишь, — Мира уселась на край моей кровати и скрестила ноги так, будто пришла на лекцию по общественным развлечениям. — Ты говоришь нормально, а люди уже слышат легенду, потому что им скучно и хочется смысла, а самый дешёвый смысл это чужая жизнь.

Я потянулась к стакану с водой, который оставила вечером, и обнаружила, что вода там тёплая и унылая, как мораль в учебнике, поэтому сделала глоток и представила, что это лекарство, хотя оно больше походило на наказание.

— Пусть развлекаются, — сказала я. — У меня сил хватает только на то, чтобы дойти до умывальника и не упасть по дороге.

Мира посмотрела на меня тем взглядом, который всегда означал, что она уже слышала что-то более интересное и сейчас аккуратно подбирает момент, чтобы это вывалить, как подарок в упаковке, которая режет пальцы.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я принесу развлечение сюда, чтобы ты зря не ходила.

— Мира, — произнесла я, и голос у меня получился слишком спокойным, что обычно предвещает беду. — Если ты сейчас начнешь говорить про наследницу, я умоюсь твоим завтраком.

— Я даже не успела, — ответила она обиженно, словно я лишила её творчества. — Хотя да, это слово сегодня звучит чаще, чем имена преподавателей.

Я встала, накинула халат и пошла к зеркалу, делая вид, что меня больше интересует вид моих волос, чем то, что по академии гуляет охота, замаскированная под любопытство, хотя любопытство в таких местах редко бывает безобидным, оно обычно находит себе зубы.

— Кто начал это сегодня? — спросила я так, как спрашивают о погоде, когда на самом деле хотят знать, куда бежать при пожаре.

— Никто конкретный, — сказала Мира, и это было самое неприятное, потому что у всех бед, которые начинаются сами собой, обычно самый длинный список жертв. — Просто пошёл новый виток, вчера все обсуждали Орден, сегодня им Орден надоел, а наследница удобнее, она живая загадка, она даёт надежду тёмным и раздражение светлым, и каждый видит в ней то, что ему хочется видеть.

Я посмотрела на своё отражение и отметила, что выгляжу вполне обычно, то есть ровно так, как должна выглядеть девушка, которая притворяется обычной, и в этом было отдельное издевательство, потому что внешняя обычность работает лишь до тех пор, пока кто-то не решит, что ему нужны доказательства.

— И что, кто-то уже решил, что нашёл меня? — спросила я, и в вопросе прозвучала ирония, потому что иначе я бы начала злиться всерьёз.

— Пока что нашёл только повод поговорить, — сказала Мира. — Но меня насторожило другое, они присматриваются уже целенаправленно, особенно тёмные старшие, у них взгляд такой, будто они выбирают, кого слушать, когда начнутся серьёзные разговоры, и это делает всё гораздо менее смешным.

Я провела пальцами по вискам, пытаясь собрать мысли в одну линию, а не в клубок, потому что клубок всегда превращается в паническое желание исчезнуть, а исчезать я умею только в плохом смысле.

— Тогда мне нужно быть ещё тише, — сказала я.

— Тише можно быть только мёртвой, — ответила Мира без театра, просто как факт, и именно это меня взбесило, потому что она была права. — Слушай, ты ведь понимаешь, что после вчерашнего тебя будут смотреть чаще, спарринг с ним это событие, а событие это повод приклеить к тебе смысл.

— Пусть смотрят, — сказала я, выпрямляясь. — Я просто буду делать то, что делаю всегда, ходить на занятия, спорить с тобой, пытаться выжить и не превращаться в легенду, которую кто-то захочет взять на знамя.

Мира поднялась и кивнула с таким выражением, будто она согласна, но заранее знает, что план развалится, просто пока даёт мне время притвориться, что он прочный.

— Тогда собирайся, — сказала она. — Коридоры сегодня как рынок, только вместо яблок у всех версии, и я очень хочу, чтобы ты зашла туда уже с лицом человека, который вообще не в курсе, что вокруг происходит.