Академия Венца: наследница Ноктюрна

Глава 1. Прибытие

Я выучила свою легенду так тщательно, что могла бы сдавать по ней экзамен, причём с закрытыми глазами, на тряской повозке и под аккомпанемент чужих нервов, но легенда, как и любая красивая вещь, работает лучше всего, когда ею не приходится пользоваться каждую минуту, а мне хотелось именно этого, чтобы она лежала тихо, как аккуратно сложенная мантия, и вспоминать о ней приходилось только по праздникам, которых у меня, если честно, в расписании не было.

Дорога к Академии Венца шла через холмы, где деревья стояли так ровно, будто их тоже когда то распределяли по факультетам, и воздух пах мокрой землёй и хвоей, как после дождя, который не решился испортить всем настроение окончательно, а только напомнил, что настроение вообще штука ненадёжная; повозку для поступающих набили людьми и сундуками с таким энтузиазмом, словно это был не транспорт, а групповая практика по бытовой магии на тему как уместить невозможное в ограниченное пространство.

Напротив меня сидел парень в новой мантии, которая явно ещё помнила запах лавки и старательные руки портного, а сам парень так старательно делал вид, что ему комфортно, будто именно за комфорт в Академии Венца выдают первые жетоны, и каждые полминуты он поправлял воротник, как если бы воротник мог удержать на месте его уверенность, стремящуюся сбежать куда то под сиденье.

Рядом с ним устроилась девушка с длинной косой и блокнотом, и она писала так быстро, как будто боялась, что мысли в её голове начнут обгонять руку и устроят там маленький мятеж; она перечёркивала одну и ту же строчку уже в третий раз, и от этого у меня появилось почти родственное чувство, потому что я тоже иногда перечёркивала себя мысленно, просто без блокнота.

— Ты конспектируешь заранее? — спросила я, потому что молчание в дороге быстро превращается в разговор с собственной тревогой, а с ней у меня отношения были слишком стабильные.

Девушка подняла глаза, посмотрела так, будто оценила меня по шкале полезности и решила, что я хотя бы не мешаю.

— Я составляю список того, что нельзя забыть, — произнесла она и снова опустила взгляд в блокнот. — Если не записать, мозг притворится, что этого не было, а у меня с ним договорённость короткая и без уступок.

Парень оживился так, будто слово список само по себе обещало соревнование.

— А вы на какой факультет? — поинтересовался он и улыбнулся с таким усилием, что улыбка чуть не стала отдельной личностью.

— Боевой, — ответила я.

Он посмотрел на мои руки, словно ожидал, что на них уже будут следы подвигов, хотя мы ещё даже не доехали.

— Серьёзно? — переспросил он. — Ты не похожа.

— На что я похожа? — уточнила я, и вопрос вышел вежливый, но с внутренней улыбкой, потому что вежливость я любила ровно настолько, насколько она помогала мне не ввязываться в лишнее.

Он замялся, перебрал варианты и выбрал тот, который счёл безопасным.

— На человека, который умеет читать, — выдал он наконец.

Девушка с блокнотом коротко фыркнула, как будто добавила его к списку вещей, которые тоже не стоит забывать.

— Спасибо, — ответила я. — Это редкий комплимент, особенно в транспорте, где большинство читает.

Парень покраснел, но не отступил, он явно был из тех, кто любит объявлять миру свои планы, даже если миру это совершенно не нужно.

— Я на артефакторику, — сообщил он с гордостью человека, который уже видит себя в дорогих перчатках и с допуском туда, куда остальные смотрят издалека. — У нас потом будут допуски.

— Вот это романтика, — заметила девушка, не отрываясь от блокнота, и в её голосе было ровно столько насмешки, сколько нужно, чтобы человеку стало жарко, но не настолько, чтобы он обиделся навсегда. — Некоторые пишут письма, некоторые мечтают о поцелуях, а ты мечтаешь о допуске.

— Зато у нас безопасность, — упрямо ответил парень, будто безопасность была его личной заслугой и семейным наследием.

— Безопасность, — протянула девушка и на секунду подняла глаза, — это когда тебе очень спокойно, потому что ты ничего не можешь сделать без разрешения, и это даже начинает казаться добродетелью, хотя вообще то это просто форма клетки, только аккуратная.

Я моргнула и поймала в её словах такую уверенность, что мне захотелось узнать, как её зовут, хотя бы для внутреннего уважения.

— Я Лиссанна, — произнесла я, и имя легло на язык спокойно, без лишних украшений, как будто я действительно им жила.

Девушка чуть дольше задержала взгляд на моей ладони, на моей осанке, на том, как я держу сумку, и это был быстрый, практичный взгляд человека, который умеет замечать мелочи, потому что мелочи потом решают, кто останется в строю.

— Лина, — представилась она и снова уткнулась в блокнот, словно имя было не знакомством, а отметкой в списке.

Повозка подпрыгнула на кочке так резко, что мы все на секунду стали командой, очень дружной и очень несчастной, и где то снаружи кучер выругался с таким вкусом, будто это была его факультативная дисциплина.

Он обернулся, не сбавляя хода, и крикнул нам через плечо:

— Если кто то сейчас решит украсить повозку содержимым своего завтрака, предупреждайте заранее, я в прошлом году отмывал это два дня и до сих пор морально не оправился.

Из заднего угла тут же откликнулся чей то бодрый голос:

— А почему не заклинанием?

— Потому что заклинанием я бы отмывал три дня, — отрезал кучер, и в этом было столько убеждённости, что спорить стало даже как то неловко. — Магия магией, а совесть у меня одна, и она не любит запахов.

Лина впервые улыбнулась, быстро и неожиданно, будто сама себе разрешила.

— Запиши, — сказала она парню. — Магия магией, а совесть одна, это будет полезнее половины лекций.

Парень кивнул с такой серьёзностью, как будто ему только что передали древнюю формулу.

— Я уже запомнил, — сообщил он. — Это звучит как правило.

— Для тебя это звучит как правило, — отозвалась Лина. — А для меня это звучит как диагноз.

Глава 2. Он

Проснулась я от того, что академия решила проверить, насколько я вообще совместима с реальностью. Сначала где то хлопнула дверь, потом в коридоре пронёсся бодрый топот, потом кто то сообщил миру, что у него пропала вторая обувь, и сделал это так трагично, будто обувь ушла в закат с его мечтами. Я открыла глаза и пару секунд смотрела в потолок, вспоминая, где я, кто я и почему у меня в голове расписание ещё не существует, а тревожность уже работает на полную ставку.
Мира спала на своей кровати так спокойно, словно ей снились исключительно победы и горячий чай, и только один её ботинок стоял у кровати идеально ровно, как стражник на посту. Второй ботинок я увидела у двери. Видимо, ночью он пытался сбежать, но передумал и упал в тоску.
Я села, аккуратно спустила ноги на пол и сразу поняла, что холодный камень это местная система воспитания. Я уже почти уважала его за прямоту. Никаких речей о дисциплине. Просто камень.
На двери висели правила, и при утреннем свете они выглядели ещё суровее, чем вчера, как будто ночью кто то добавил туда пункт про запрет на счастье до девяти утра. Я пробежалась глазами и мысленно согласилась со всем, потому что спорить с бумагой в первый день плохая примета.
Мира проснулась без суеты, как человек, который умеет просыпаться сразу в боевой режим. Она открыла один глаз, второй, посмотрела на меня, потом на ботинок у двери.
— Он опять пытался уйти, — сказала она. — У меня обувь очень свободолюбивая.
— Может, он просто ищет столовую? — предположила я.
— Тогда он умнее половины первокурсников, — ответила Мира и потянулась так, будто сейчас начнёт зарядку для людей, которые любят травмы.
Она села, быстро собрала волосы, и выглядела уже готовой к жизни, в то время как я ещё ощущала себя как человек, которого просто достали из коробки и забыли приложить инструкцию.
— Утро в академии работает по трём правилам, — сказала Мира. — Первое: ты идёшь в умывальню сразу, иначе идёшь туда в обед. Второе: ты ешь что угодно, иначе боевой факультет съест тебя. Третье: ты не задаёшь вопросов привратнице до того, как выпьешь воды.
— А если я всё равно задам? — спросила я.
— Тогда привратница посмотрит на тебя так, что ты сама себе выпишешь штраф, — сказала Мира и встала. — Пошли, пока очередь не стала историческим памятником.
Мы вышли в коридор, и я сразу увидела, что жизнь на втором этаже кипит. Кто то бежал с полотенцем, как будто полотенце это пропуск к цивилизации. Кто то ругался шёпотом, потому что в правилах, кажется, не было пункта про запрет ругаться, но у всех уже была внутренняя цензура. Кто то с ментального стоял у окна и смотрел так задумчиво, будто пытался договориться со стеклом о смысле жизни.
У умывальни действительно была очередь, и она выглядела как миниатюрная модель государства. Впереди стояли самые смелые. В середине стояли те, кто притворяется смелыми. В конце стояли те, кто надеется, что вода закончится и все разойдутся.
Перед нами две девушки обсуждали самое важное открытие утра.
— Тут вода холодная, — сказала первая.
— Это чтобы мы быстрее взрослели, — ответила вторая.
— Я не готова взрослеть без кофе, — сказала первая.
— Тогда взрослей на злости, — предложила вторая. — Она бесплатная.
Мира наклонилась ко мне.
— Видишь? — сказала она. — Бытовой факультет можно не учить, он сам тебя находит.
Я улыбнулась и в этот момент почувствовала, что если я буду чаще улыбаться, то, возможно, переживу не только первый день, но и первую неделю.
Мы продвинулись, оказались у раковин, и я умывалась быстро, потому что на меня смотрела половина очереди с тем выражением, которым обычно смотрят на человека, который задержал процесс цивилизации. Вода была ледяная, но, честно говоря, она работала лучше любой мотивационной речи. Я мгновенно вспомнила все свои цели, включая цель не орать.
Вернувшись в комнату, я быстро натянула форму, проверила, что жетон с ключами на месте, что волосы хотя бы выглядят так, будто я их знаю.
Мира сунула в карман что то металлическое.
— Это нож? — спросила я.
— Это спокойствие, — ответила она. — У каждого своё.
— У меня тоже есть спокойствие, — сказала я. — Просто оно обычно опаздывает.
— Ничего, — сказала Мира и распахнула дверь. — В академии все опаздывают. Даже счастье. Пошли завтракать, пока оно не пришло и не заняло очередь.

Мы спустились вниз, и я поняла, что в третьем корпусе есть своя экосистема, причём довольно агрессивная: лестница скрипит так, будто считает тебя лично виноватой в каждом шаге, стены внимательно слушают, а на поворотах всегда кто то возникает внезапно, потому что академия очень любит эффект неожиданного появления, особенно до завтрака.
У выхода из корпуса толпились первокурсники, и каждый выглядел так, будто ночь прошла у него в режиме переговоров с матрасом. Кто то уже был бодр и сиял, такие люди вечно подозрительны. Кто то пытался добыть кофе, и по лицу было видно, что он готов к дуэли за кружку. Кто то держал книгу вверх ногами, но с видом человека, который всё равно интеллектуал.
Мира махнула рукой в сторону двора.
— Смотри, — сказала она. — Это стая боевиков. Узнаёшь по походке и по тому, как они несут себя, будто уже идут на награждение.
— Я узнаю по синякам, — сказала я. — Их ещё нет, но я чувствую их будущее.
Мы дошли до столовой, и очередь там была уже не очередь, а маленькая социальная структура с внутренними законами, санкциями и естественным отбором. Мира встала так уверенно, будто её тут ждут, и я решила держаться рядом, потому что уверенность заразна, а мне сегодня хотелось хоть чем то заразиться, кроме капустного запаха.
— Запоминай, — сказала Мира. — Тут есть три типа людей. Те, кто берёт кашу и выглядит счастливым. Те, кто берёт кашу и выглядит как жертва. И те, кто не берёт кашу, потому что у них есть деньги.
— А четвёртый тип? — спросила я.
— Это те, кто берёт кашу и деньги, — сказала Мира. — Их потом ищут.
Мы подошли к раздаче. Женщина за стойкой посмотрела на нас и сразу поняла, что мы живые.
— Каша, хлеб, чай, — произнесла она.
Мы взяли подносы и сели за столик, который Мира выбрала так быстро, будто столики тут тоже делятся на безопасные и с последствиями. Этот был в углу, но не в самом, так чтобы видеть вход и при этом не выглядеть человеком, который ведёт наблюдение.
Я попробовала кашу. Она была неожиданно нормальная. В этот момент я почувствовала настоящее уважение к столовой, потому что нормальная еда в начале года это либо удача, либо заговор, и я пока не решила, что из этого мне больше нравится.
Мы поели быстро, потому что времени до ориентации оставалось меньше, чем хотелось, а у Миры было выражение лица человека, который знает: если ты опоздаешь на первое собрание, о тебе будут помнить дольше, чем тебе надо.
По дороге обратно в корпус Мира говорила о практичных вещах, которые звучали как лайфхаки.
— Не забудь взять блокнот, — сказала она. — Тебе будут говорить важное.
— Я буду делать вид, что записываю, — сказала я. — Это лучшее прикрытие.
— И вода, — добавила Мира. — И резинка для волос. На боевом волосы это слабость.
— А если у меня нет резинки? — спросила я.
— Тогда тебя спасут целители, — сказала Мира. — Или твоя гордость.

Глава 3. Печати

Утро в академии пришло так, будто кто то всю ночь не спал не из за совести, а из за списков, печатей и пунктов, которые срочно понадобилось впихнуть в реальность, потому что коридор был уже не просто коридором, а коридором с режимом, лестница не просто лестницей, а лестницей с контролем, и даже воздух, кажется, дышал аккуратнее, чтобы не выглядеть подозрительным.

Мира поднялась раньше меня, и это само по себе было заявкой на катастрофу, потому что обычно она просыпалась раньше только тогда, когда у неё в планах было нарушить что то важное или доказать кому то, что она не нарушает, а это вообще то разные виды искусства.

Мы вышли в коридор и сразу попали в поток, где все делали одно и то же, а именно пытались выглядеть так, будто они просто идут на занятия, а не участвуют в аккуратной демонстрации послушания, и у лестницы нас действительно встретили двое стражников, один с проверкой, второй с взглядом, который мог бы заменить половину дисциплинарных мер, если бы взгляды умели составлять отчёты.

Жетон проверили быстро, но от этого легче не стало, потому что ты всё равно чувствуешь себя чем то вроде вещи, которую пересчитывают, чтобы убедиться, что она ещё на месте.

Во дворе висело свежее объявление, большое, с печатью академии, и оно было написано так, будто автор ненавидит глаголы и предпочитает приказы, а вокруг уже толпились студенты, которые читали и шептались, хотя шептаться теперь тоже выглядело сомнительным занятием.

Мира пробежала глазами текст, дернула плечом и пересказала мне, потому что она была из тех людей, кто не может просто прочитать, ей нужно ещё и озвучить, чтобы убедиться, что это правда.

— После занятий по территории только по двое, — сказала она. — Проверка жетонов на входах и выходах, письма без подписи сдавать кураторам, восковые печати неизвестного происхождения не трогать, подозрительные лица и действия сообщать, нарушение карается дисциплинарно.

Она помолчала секунду, потом добавила уже от себя, очень искренне.

— Я всегда знала, что мой характер подозрительный, но не думала, что это внесут в режим.

— Тебе повезло, — сказала я. — У тебя хотя бы лицо честное, по нему видно, что ты сейчас скажешь правду и она кого то обидит.

Лина появилась сбоку так быстро, что я даже не услышала, как она подошла, и это было почти страшнее, чем стража на лестнице, потому что Лина всегда приходит с планом, а план это такая вещь, которая в жизни обычно появляется перед неприятностями.

Она молча прочла объявление, кивнула и сказала ровно, без театра, как будто фиксировала диагноз.

— Значит, кому то понадобилось, чтобы весь поток перемещался предсказуемо, — произнесла она. — Если бы это было просто ради спокойствия, ограничились бы отбоем, а тут хотят видеть, кто с кем, кто куда, и кто делает вид, что у него нет знакомых.

Мира посмотрела на Лину так, будто та только что испортила ей удовольствие от сарказма.

— Ты умеешь, — сказала Мира. — Даже запрет на прогулки превратить в интригу.

— Это не я превращаю, — ответила Лина. — Это запреты обычно что то прячут, просто стесняются сказать прямо.

Мы бы задержались, но боевой поток уже собирали, и собирали не на площадке, а в аудитории, а это всегда означает, что разговор будет не про технику удара, а про то, почему удар сейчас неуместен, хотя именно сейчас он кажется самым логичным решением.

Мастер Тарен стоял у кафедры, и лицо у него было спокойное, но из тех спокойных лиц, за которыми прячется готовность разнести человека одним взглядом, если тот решит, что дисциплина это рекомендация.

— С этого дня вы адепты, у которых есть расписание, куратор и инстинкт самосохранения, и если хотя бы одна из этих трёх вещей отсутствует, вам придётся срочно восполнять пробел.

Кто то тихо хмыкнул, но мастер Тарен даже не посмотрел туда, потому что ему не нужно было смотреть, чтобы знать, кто именно хмыкнул.

Он коротко прошёлся по пунктам, без лишних подробностей, но так, что каждый понял: правила теперь не на бумаге, они в коридорах, в дверях, в стражниках и в том, как быстро тебя могут вывести из собственной комнаты под видом чего угодно, если ты решишь, что тебя это не касается.

— Передвижение после занятий только парами, — сказал он. — Любые письма без подписи сдаёте кураторам, любые странные печати не трогаете, никого в комнату по ночам не впускаете, даже если вам покажут медаль и скажут, что это ради вашего же спокойствия.

Он помолчал, словно выбирая, где остановиться, чтобы не сказать лишнего, и всё же добавил то, что врезается сильнее любого запрета, потому что это уже не про режим, а про страх.

— Если кто то слишком интересуется вашими глазами, — сказал мастер Тарен, — значит, он интересуется не вашим цветом, а тем, что за ним стоит, а это уже не любопытство и не флирт, а повод держать дистанцию и включать голову.

В аудитории стало тише, но тишина была не благоговейная, а осторожная, как будто каждый на секунду вспомнил, что у него в теле есть не только магия, но и уязвимость, и уязвимость не лечится гордостью.

После собрания поток поднялся и потёк в коридор, и там снова начались обычные звуки, чей то смех, чей то спор, чей то поиск пары на сегодня, потому что теперь даже одиночество стало нарушением, а нарушать хотелось всем, но делать это красиво хотелось не всем.

Мы с Мирой вышли из аудитории, и она уже начала перечислять, с кем ей теперь будет “удобно” ходить, чтобы не пришлось притворяться милой, как вдруг у стены, ближе к выходу, я увидела Рэя.

Он стоял так, будто коридор принадлежит ему по праву, хотя формально он был таким же студентом, как и остальные, просто выглядел человеком, которому не нужно подстраиваться, потому что под него подстраиваются сами. Светлые волосы сегодня были аккуратно уложены, не вылизаны, а именно собраны, как собирают оружие перед выходом, форма сидела на нём так, будто её шили с учётом того, что он будет стоять ровно, глаза серо голубые, внимательные и холодные, и взгляд снова цеплялся за детали, за привычки, за то, кто как держит жетон и кто как оглядывается.