Аксинья. Лечить нельзя калечить

Глава 1

Больничная тишина. Она совсем не такая, как дома или в лесу. Здесь — это пауза между жизнью и смертью. И любой звук становится врагом. Поэтому все стараются дышать тише, ступать осторожнее, не шуршать.

Аксинья Власова шла по коридору хирургического отделения, и её шаги предательски цокали по кафелю, разбивая хрупкое безмолвие на осколки. Лампы дневного света гудели ровно, надоедливо, проникая куда-то в висок.

Четырнадцать часов. Четырнадцать часов она стояла над чужим телом. Раздвигала края ран, перевязывала сосуды, сшивала ткани. Боролась за жизнь мужчины с острым перитонитом. Вытащила. Вычистила, промыла, зашила. Руки не затекли, спина не превратилась в сплошную боль. Теперь пациент лежал в реанимации, дышал, жил. А ведь ещё недавно стоял на самом краю.

Девушка остановилась у окна. За ним — чернота. Осень, глухая пора. Город тонет в темноте уже к шести вечера, а к одиннадцати кажется вымершим. Фонари во дворе горели через один. Экономия. Наверное, там, наверху, не думают, что хирурги ходят домой пешком. Что медсёстры возвращаются ночью. Что чья-то бабушка может упасть на тёмном участке, сломать шейку бедра и лежать, звать на помощь, пока не охрипнет.

В стекле отразилась женщина. Почти тридцать, а выглядит на все сорок после каждой смены — почти всегда. Тёмные короткие волосы. Такие удобно убирать под колпак. Лицо бледное, под глазами синяки от хронического недосыпа. Аксинья смотрела на отражение и думала: надо бы выспаться. Один раз. Просто выспаться. Чтобы проснуться самой. Не от будильника, не от звонка из больницы, не от того, что соседи сверху снова сверлят.

Из раздумий вырвал звук шагов. Быстрых, почти бегущих. По коридору шёл Серёжа, ночной медбрат реанимации. Молодой, в очках с толстыми линзами, от которых глаза становились похожи на совиные. Нёс в руках карту.

— Ксёна, — выдохнул, заметив её. — Ты ещё здесь? Я думал, уже ушла.

— Собралась, — голос сорвался в хрипотцу, пришлось откашляться. — Что там?

— Да всё то же, — махнул рукой, поправляя очки. — Семён Ильич твой дышит, стабилен. Я не о том. Ты как? Белая вся.

Смотрел с тревогой. Медработники умеют читать по лицам: кто цветёт и пахнет, а кому капельница не помешает. Или чашки три кофе.

— Сейчас приду домой, залезу в ванну и сразу спать.

— Ага. Главное, прямо в ванне с телефоном не усни. — Посмотрел в окно. — Темно там. Фонари не горят. Может, такси?

— Да тут пару дворов пройти. Я пешком. Мне проветриться надо. От этого запаха... — повела носом, втягивая воздух. Пропитанный хлоркой, йодом, антисептиком и ещё чем-то неуловимым, больничным. Тем, что въедается в одежду и волосы.

Серёжа хотел возразить, но передумал.

— Завтра тем более выходной, — напомнила Аксинья, снимая с крючка куртку.

Лёгкая, демисезонная, не по погоде. В кармане зашуршала упаковка стерильных салфеток. Носила всегда с собой. Привычка, от которой не могла избавиться.

— Если что — звони. Только если реально «что». Если у Селиванова снова желудок прихватит — пусть выпьет таблетку. Я ему сто раз говорила: диета. Нет. Будет шаурму на ночь жрать.

Серёжа усмехнулся:

— Ладно, иди уже.

— Ага. — Кивнула, натягивая капюшон. — Прям сразу усну. У меня талант — отключаться за секунду. Тело падает, сознание следом.

Шагнула к двери, ведущей на улицу. Положила ладонь на холодную металлическую ручку. Обернулась.

— А ты веришь, что где-то есть другой мир?

Медбрат поднял брови. Линзы блеснули.

— Другой мир?

— Ну... — Пожала плечами. — Где не надо работать по четырнадцать часов. Где фонари горят. Где можно просто лечь и выспаться.

Серёжа хмыкнул, покачал головой.

— Ксён, такой мир только в гробу. Там спи — не хочу. А пока живые — работаем.

— Работаем. — Согласилась. — Ладно, давай.

Дверь захлопнулась, выпуская её в темноту.

Холодный воздух ударил в лицо. Осень. Запах прелых листьев, сырости. Где-то далеко — выхлоп проезжающей машины.

Аксинья сделала первый шаг. Второй. Пошла вдоль стены, держась ближе к свету, который всё равно почти не спасал.

Впереди — дорога домой. Через детскую площадку. Через пустырь, где вечерами гоняют мяч подростки. В темноту, которая уже ждала.

Подняла голову к небу. Ни звезды. Тяжёлые ноябрьские тучи накрыли город ватным одеялом. Не пробивалось ничего. Ни луны, ни просвета. Только ровная, глухая чернота.

— Красота.

Голос прозвучал сиротливо в пустоте.

Сунула руки в карманы куртки. Пальцы нащупали упаковку стерильных салфеток. Ещё запечатанных, сунутых утром и забытых. Из другого кармана достала телефон, посмотрела на экран. Заставка — абстрактный пейзаж, сине-зелёные разводы. Поставила год назад и забыла сменить. Пропущенных — ноль. Сообщений — ноль. В соцсетях тишина. Если не считать рекламных уведомлений.

— Ну да. — Усмехнулась. — Кому я нужна в одиннадцать ночи.

Спрятала телефон обратно и пошла дальше.

Дорога от больницы до дома — два квартала, если срезать через дворы. Три, если идти по освещённой улице. Аксинья всегда выбирала первый вариант.

Вскоре вышла к старым панельным пятиэтажкам. Краска облупилась, козырьки подъездов ржавые. В некоторых окнах ещё горел свет. Жёлтый, тёплый, уютный. Там ужинали, смотрели телевизор, ссорились, мирились. Жили обычной жизнью. А кому-то нужно было спасать людей и не спать сутками. Она была в их числе.

Мысли потекли в привычное русло. Поймала себя на том, что прокручивает в голове операцию. Каждое движение. Разрез. Шов. Всё ли правильно? Не упустила ли чего?

Воспоминание пришло неожиданно. Как всегда. Без спроса.

Маленькая девочка лет пяти. Площадка, похожая на ту, что ждёт впереди. Турник, старый, ржавый, но крепкий. Папа стоит рядом, подстраховывает. Руки сильные, пахнут табаком и одеколоном.

— Ксюха, выше! — кричит он. — Не бойся, я поймаю!

Лезет. Страшно, но папа же рядом. Папа всегда ловит.

Глава 2

Сознание возвращалось неохотно. Медленно и робко. Сначала пришло тепло. Разлилось по телу откуда-то изнутри, хотя воздух вокруг был прохладен и пах сыростью. Потом — звуки. Птичий пересвист. Далекий стук дятла. Шелест ветра в кронах. Затем она поняла, что не дома.

Аксинья лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо. Здесь оно было другим. Не тем плоским, придавленным облаками полотном, что висит над городом. Это небо дышало глубиной. Пронзительно-синее. С редкими перистыми тучками.

Воспоминания к девушке приходили обрывками. Удар. Темнота. Падение в бесконечность. Детская площадка. Подростки. Футбольный мяч. Или не мяч? Что-то врезалось с такой силой, что земля ушла из-под ног.

Села резко, рывком, и тут же зажмурилась. Мир качнулся, поплыл, рассыпался на цветные пятна. Переждала, прикусив губу, заставляя вестибулярный аппарат успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле. Открыла глаза и поняла: всё реально.

Кругом был лес. Настоящий. Воздух густой, тяжелый от запахов хвои, прелой листвы и мха.

— Где я? — Голос прозвучал сипло. Чуждо. Словно принадлежал не ей.

Обернулась в поисках своих вещей, но не нашла. Вместо этого взгляд уперся в то, от чего сердце пропустило удар. В двух метрах, лицом вверх, лежал мужчина. Мертвый. Это читалось сразу.

Мысли заметались испуганными птицами. Но где-то глубоко внутри уже включался другой механизм. Холодное, расчетливое, почти безжалостное спокойствие.

Мужчина был немолод. Лет сорок, сорок пять. Лицо грубое, обветренное, с глубокими морщинами у губ и на лбу. Русые волосы слиплись от крови. Глаза закрыты, изо рта тянулась тонкая липкая розовая нить.

Одет странно. Рубаха из грубого холста с вышивкой по вороту. Простой узор из фиолетовой нити. Поверх — жилет из толстой кожи. Рядом с правой рукой валялся меч. Настоящий боевой клинок. Широкий, с потертой деревянной рукоятью, обмотанной кожей. Из груди торчала стрела. Длинная, с черным древком и серым металлическим наконечником. Вошла в тело по самое оперение. Кровь из раны уже остановилась.

Аксинья смотрела на эту картину и чувствовала, как реальность начинает плыть. Это не могло быть правдой. Сон. Бред. Галлюцинация от переутомления. Четырнадцать часов — это серьезно. Организм мог дать сбой. Выкинуть любой фокус.

Зажмурилась, с силой потерла глаза. Открыла снова. Мужчина лежал на месте. Меч блестел. Стрела торчала.

Подползла к телу на коленях и вдруг поняла, что на ней нет прежней одежды. Что за бред! Вместо джинсов и куртки на Аксинье висело простое платье до пят с длинными рукавами. Ноги защищали не туфли, а какие-то странные балетки.

— Так, Ксёна. Давай по порядку.

Привычным, отработанным движением прижала пальцы к сонной артерии. Кожа холодная. Пульса нет.

— Точно мёртв.

Отодвинулась, села на корточки и уставилась на тело. Мысли скакали, как блохи. Но одна, главная, пробивалась сквозь остальные: это не сон.

Звук, донесшийся издалека, заставил вздрогнуть. Крики, полные боли и ужаса. И следом — лязг металла. Где-то там, за стеной леса, люди убивали друг друга.

Девушка вскочила, пригнулась, метнулась к ближайшему стволу. Спряталась за сосну, вжалась спиной в шершавую кору. Сердце колотилось так, что его стук, казалось, слышен за километр. Дыхание перехватило.

Крик повторился. Ближе. И оборвался. Потом ещё один и ещё.

Она стояла и старалась не дышать. Боялась даже пошевелиться. Сколько прошло времени — секунда, минута, вечность? Непонятно. Медленно выпустила воздух и заставила себя успокоиться.

Паника — враг, она убивает. В операционной, когда пациент уходит и секунды решают всё, паники быть не должно. Только холодный расчет и руки, знающие своё дело.

— Так. Надо идти. Остальное потом.

Сделала шаг. Второй. Пошла сквозь лес, стараясь ступать бесшумно. Пряталась за стволами, огибала заросли. Лес расступался неохотно. Цеплялся ветками за одежду, хлестал по лицу. Аксинья не чувствовала боли. Только напряжение. Готовность бежать или умереть.

Впереди забрезжил просвет. Лес редел, открывая небо. Замедлила шаг, девушка пригнулась, подкралась к опушке. Спряталась за последним стволом, выглянула — и замерла.

Перед ней была деревня. Дома из темного, почти черного дерева. Крыши, крытые почерневшей соломой и дранкой. Некоторые кровли провалились. Словно под тяжестью невидимого груза. Улицы, утоптанные сотнями ног и копыт. Амбары, сараи, плетни. За ними виднелись огороды. Там торчали пожухлые стебли какой-то зелени.

На земле лежали десятки тел. У порогов домов, около колодца. Под плетнями. Мужчины, женщины, старики. Одни — в доспехах, сжимая в остывших пальцах мечи и топоры. Другие — в простой одежде, холщовых рубахах и домотканых платьях. Босые. В чем выбежали из домов, когда пришла смерть.

Воздух здесь пах иначе. Лесной запах перебивал смрад смерти. Сладковатый, тошнотворный., от которого сжимается желудок и темнеет в глазах.

Аксинья смотрела на эту картину, и внутри что-то обрывалось. Там, где только что был холодный расчет, разрасталась пустота.

— Господи, — прошептала одними губами. — Куда я попала?

Она видела смерть каждый день. Та была работой, врагом и постоянным спутником. Но девушка привыкла спасать больше, чем терять. Здесь же смерть собрала урожай.

У края дороги лежал мужчина в залитой кровью рубахе. Горло перерезано от уха до уха. Удар профессиональный. Без жалости и колебаний. Рядом растянулась женщина, прижимавшая к груди сверток. Аксинья подошла ближе. Хотя ноги упирались и не хотели идти.

В свертке оказался младенец. Мертвый. Мать упала на него, придавив своим весом, и он задохнулся. Или умер раньше, от удара? Никто теперь не скажет.

Девушка отвернулась, зажмурилась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла. Привела в чувство, выдернула из оцепенения.

Нужно идти дальше.

Справа, у догоравшего дома, лежал труп старика с косой в руках. Пытался защищаться. Выбежал навстречу смерти с тем, что было под рукой. Коса так и осталась в руках, сжатых судорогой. Убил удар мечом. Наискось, от плеча до пояса. Смерть мгновенная. И это, наверное, хорошо.