Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Содержание

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечание к части

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Дары Афродиты. Глава 1

Глава 1

Маленькая ящерка спокойно дремала на нагретом солнцем камне. Час был полуденный, день — летний, народу по старому двору сновало немного, а там, где лежал облюбованный ящерицей камень, — и того меньше: кто же будет по доброй воле печься на солнце? К тому же у дворцовой челяди всегда найдутся дела, которые с бесцельным шатанием и принятием солнечных ванн не согласуются. «Как глупы эти люди! — сквозь дрёму подумала ящерица. — Они не знают, что нет на свете ничего лучше шершавого камня: на нём так хорошо прогреваются косточки, так свободно тонкому длинному хвостику и так удобно цепким лапкам!»

Впрочем, дремала ящерица недолго: мирно-то мирно, а посмотреть, что вокруг делается, никогда не мешает — и маленькая головка приподнялась и огляделась. Так и есть, нашёлся нарушивший беззаботный отдых, замер в нескольких шагах и с удивлением смотрит на ящерицу: наверное, не ожидал, что тёмно-зелёный цвет на спинке почти не угадывается, — и любопытные голубые глаза продолжают наблюдение.

Ящерка на самом деле была не насыщенного травяного цвета, а дымчато- серого — словно припорошенная золой или выгоревшая на солнце. Трава в середине лета уже высыхает и по цвету сливается с землёй и песком, хочешь быть незаметной — иди в ногу с ходом природы.

Ящерица справлялась с этой задачей успешно и, подумав немного, решила с мальчиком дружбу не заводить: люди так изменчивы и непостоянны, маленькие так непоседливы, а этот, вдобавок ко всему, ещё и красив: сам стройный, кожа белая, глаза голубые, волосы золотые, лежат на голове пышным облаком и завиваются шёлковыми локонами. Важничает, наверное, или задаётся — лучше от таких держаться подальше.

Придя к неутешительному выводу, ящерица вздохнула, спорхнула с камня, на котором пригрелась, и исчезла в расщелине старой кладки. Только на мгновение тонкий хвостик задержался снаружи, но прошёл этот миг — и уже ничто не напоминало о пугливой гостье.

Мальчик подошёл ближе, посмотрел на опустевший камень, несмело протянул руку в проём, сотворённый временем, ветром и дождями между камнями стенной кладки, но пальцы ничего не нащупали. Ящерица, наверное, забралась глубоко, не желает знакомиться. Ладно, он не будет грустить, у него есть мяч и свободное время, надо только не забывать поглядывать на двери во дворец и, если в них покажется Леонид, тихо и быстро отступить за угол, чтобы не заметил. Противный спартанец так приставуч: обязательно засадит своего подопечного за нудные упражнения, а зачем они ему? Ученик и без того хорошо знает греческий и даже читает «Илиаду» — и очень хорошо проживёт до вечера без вечно хмурого и всем недовольного воспитателя.

Но строгого учителя не было видно. «Наверное, докладывает отцу о моих успехах и сетует на то, что они могли бы быть больше, если бы я был усидчивее. Или советует матери не подкладывать мне сласти, потому что я сызмальства должен быть приучен к жизни, полной всяческих лишений. Или обыскивает мою комнату на предмет обнаружения этих самых сластей. Интересно, что он делает, когда их находит? Небось, сам лопает, — предположил мальчик. — Надо будет попозже к кормилице заглянуть: может быть, Ланика что-то мне оставит, когда будет готовить», — подумал неусидчивый ученик и засмеялся, представляя, как вкусно будет обдуривать Леонида.

Золотоволосый мальчик уже забыл о не захотевшей с ним подружиться ящерице: ведь так хорошо и интересно было жить на свете и без неё! Он поднял голову и смежил веки, но не закрыл глаза полностью — на кончиках пушистых ресниц тотчас же заплясали крохотные радужные шестиугольники. Красиво, очень красиво! И как здорово получается: когда глаза открыты, можно вспоминать, что написано в «Илиаде», когда они наполовину прикрыты — любоваться такими яркими и чистыми красками многоугольников, посаженных солнцем на ресницы, а когда закрыты — воображать, что можно будет совершить в будущем. Конечно, он будет таким же храбрым и бесстрашным, как Ахилл, он будет так же смело драться, только отец не завоевал бы всё раньше, оставил бы и сыну много стран и земель, которые можно покорить, — и сын прославит своё имя и свою родину, сотворит все подвиги легендарного героя и всё, что герой «Илиады» не успел, а его отец не смог завершить. Надо только немного подрасти. И найти своего Патрокла, чтобы вместе с ним отправиться за славой и величием. Добраться до Трои, снять щит Ахилла с храмовой стены, освободить от персов всех эллинов и всю Азию — и о нём тоже будут слагать легенды!

«Да, ещё Гомера надо найти, чтобы он всё обозрел, запомнил и записал». — Золотоволосый мальчик снова счастливо засмеялся, снова убедился, что Леонид в дверях не показывается, но, отводя взгляд от входа во дворец, увидел, как открываются ворота во двор и в них входит незнакомый мужчина.

Прибывший был настоящим красавцем: высоким, широкоплечим, в осанке и походке чувствовалась военная выправка. Орлиный взор ясных глаз, правильные крупные черты лица, красиво вырезанные губы над окладистой пышной бородой — им можно было любоваться бесконечно, если бы рядом с ним не шествовал мальчик примерно одних лет с золотоволосым, около восьми.

Несомненно, он был сыном красавца-отца и нисколько не уступал ему во внешности: короткий хитон не скрывал стройных длинных ног, обнажённые руки также были тонки и будто вылеплены искусным скульптором, тот же ясный взор больших очей, издали нельзя было разобрать, какого они цвета, зато волосы было видно прекрасно: тёмно-каштановые, густые, крупными локонами спускающиеся на плечи и спину, отливающие медью на концах упругих завитков, когда они отдувались лёгким ветерком в ярком солнечном свете…

Увиденное поразило настолько, что Леонид, все подвиги Ахилла и собственные, ещё несвершённые, вылетели из головы; не отдавая себе отчёта, золотоволосый мальчик встал — забытый мяч упал с колен и покатился прямо под ноги приближавшегося незнакомца — младшего, сына. Увидев мяч, он улыбнулся, нагнулся, придержал его рукой — и изящным движением направил владельцу.

Дары Афродиты. Глава 2

     Одним словом, радужных мыслей у царевича было великое множество, как и ощущений, и будущих открытий. С того момента, как он увидел Гефестиона, жизнь словно взяла с места в карьер, и, отвечая ей, он пролетел к задам дворца в мгновение ока.

     Гефестион, пустившись следом, немного отстал.

     — А ты здорово бегаешь!

     — Ты тоже: ведь ты здесь впервые, а прибежал в одно время со мной — я же раньше сорвался, — великодушно определил царевич. — Первое дело сделали: от Леонида убежали.

     — А чем он так страшен?

     — Да нет, не страшный и даже умный, только сухой, нудный и строгий. Думает, что Гомер писал свою песнь для того, чтобы по ней греческому учились и истории, а он писал для того, чтобы её читали, героями восхищались и старались быть такими, как они.

     — Конечно, ты прав.

     — И ещё он требует от меня всякие глупости: разворачивает свои гербарии, тычет в пучки сухой травы — а я должен сказать, как она по-научному называется. Что тут полезного? Вон, — Александр кивнул на деревья, росшие за оградой, — они живые стоят, а не засушенные в коробках и на пергаменте лежат. Если и говорить о растениях и животных, то о тех, которых раньше никто не видел. Приплыл в неизведанные земли, на самый край Ойкумены, нашёл — и описывай. Вот это наука…

     — А куда ты хочешь попасть? — спросил Гефестион.

     — В Азию.

     — А я думал, что в Египет: ты же говорил, что плыть.

     — Так в Азию тоже через Геллеспонт надо плыть.

     — Но он маленький и мелкий — коровий брод, короткий совсем. Говорят, в Египте интереснее. Там в Ниле живут такие огромные ящерицы, называются крокодилы, лопают всё подряд, и зубы у них страшные. — И Гефестион рассмеялся. — Неужели Леонид злее?

     Александр тоже засмеялся — тихо, сияя глазами в синие очи собеседника.

     — Нет, наверное, но зачем он обыскивает всё время мою комнату? Мне мама сладости оставляет, а он всё время ворчит, что воспитание должно быть спартанским, и так и норовит посадить меня на хлеб и воду. А сладости, небось, когда находит, сам и лопает.

     — Так нам надо его обмануть! — загорелся Гефестион.

     — Как?

     — Назло ему съесть!

     — Это если Ланика после супа что-нибудь вкусненькое приготовит, — вздохнул царевич. — Это моя кормилица, она такая хорошая, я тебя с ней познакомлю. Только неизвестно ещё, запаслась она на рынке мёдом и фруктами или нет. И это ещё не скоро: посмотри на тень — от силы час после полудня прошёл.

     Гефестион вслед за Александром проследил взглядом, где чёрный прямоугольник, начерченный заслонявшим солнце старым дворцом, граничил с ярко освещённой, словно выбеленной жаркими лучами площадью двора — тень действительно была коротка.

     — А зачем ждать? Ты же сам сказал: на рынке. Это далеко? Можно пойти и купить самому!

     — Да у меня денег нет: этот противный Леонид убедил и маму, и отца, что деньги «развращают» — и они мне ничего не дают.

     — Это неважно, у меня есть, отец мне дал немного. — Гефестион похлопал по маленькому кошельку, прикреплённому к поясу. — Тебя выпустят на улицу или лучше раба послать?

     — У тебя деньги есть? Как здорово! Пойдём, пойдём, я тебе покажу один секрет, как со двора можно уйти, чтобы никто не заметил. А когда проскочим, там будет ещё один секрет, оттуда и до рынка недалеко. Пошли! — И царевич потянул сына Аминтора к ограде.

     — Я не знал, что у тебя так много тайн. Только тебе одному известный ход и… а вторая — это что?

     — Вторая — это я тебе одну красавицу покажу.

     — Какую? — удивился Гефестион. — Ты что, встречаешься с девочкой? — По челу сына Аминтора почему-то пробежало лёгкое облачко.

     — Нет, все девчонки скучные. У меня родная сестра есть и сводные, но с ними совсем неинтересно. Куклы и платья — больше им ничего не надо. И бегают они совсем медленно.

     — Это точно, — подтвердил Гефестион. — Для них на Олимпиаде даже отдельный забег, чтобы с мужчинами вместе не соревновались.

     — А ты и на Олимпийских играх был?

     — Да, только мало что помню. Видно плохо было, отцу приходилось меня часто поднимать, потому что все вскакивали постоянно, одних подбадривали, других освистывали — галдели страшно. Афиняне вообще шумные…

     — Большой город, наверное, — мечтательно протянул Александр.

     — И большой, и красивый, — гордо согласился Гефестион и тут же вежливо добавил: — А Пелла тоже очень красивая. Я пока мало что видел, но и дворец прекрасный, и мозаика в нём, и статуи искусные.

     — Это отец талантливых архитекторов и скульпторов привлёк, он и в войнах разбирается, и в искусствах…

     — …и в людях, — добавил Гефестион и улыбнулся.

     «Он меня понимает!» — с восторгом подумал царевич.

     — И в людях. Это ведь самое главное… — Мальчики уже подошли к каменному ограждению. — Ну, это старая работа, её к шедеврам точно не отнесёшь. — Александр остановился, кивнул на грубую, кое-где осыпающуюся кладку и внимательно посмотрел на своего спутника.

     Гефестион понял, что сейчас приобщится к чужим секретам, и понимающе понизил тон:

     — Я никому, — и, как бы подтверждая, закрыл глаза.

     «Всё понимает, с полуслова!» — ещё раз изумился царевич, но быстро забыл о своём радостном удивлении, потому что залюбовался пушистыми ресницами на нежных смеженных веках.

     — Подожди, не открывай глаза, это так… — не договорил Александр, что-то неизъяснимо волнующее поднималось в груди. Царевич поднёс руки к лицу сына Аминтора и средним и указательным пальцами каждой одновременно провёл по бровям и смеженным ресницам. — Так красиво. По два полукружья, четыре дорожки… — и испугался, не подумал ли сын Аминтора, что услышал что-то девчачье. Александр не без усилий прогнал морок и уже деловито продолжил: — Вот здесь, смотри.

     Проём, образовавшийся из-за осыпавшихся камней, был наспех заколочен досками, две из них держались на поперечине, каждая была прибита всего одним гвоздём и легко поворачивалась даже под детскими руками.

Дары Афродиты. Глава 3

     Приласкав щенят и убедившись, что Афина без всяких понуканий проворно расправляется с говядиной, мальчики с чувством выполненного долга вторично отправились на базар — теперь уже за своими собственными удовольствиями, прекрасное настроение их не покидало.

     — Здорово, правда? — спрашивал Александр. — Как будто мы вернулись из похода, в котором освободили богиню и её деток от голодной смерти…

     — А амброзией была говядина… — рассмеялся Гефестион.

     — Я уверен, Афина её точно так же оценила… А теперь мы идём праздновать свою победу.

     — Только не на пиру, а на базаре. Ты там что-нибудь вкусненькое заприметил?

     — Нет, а ты?

     — Кое-что, — сын Аминтора лукаво улыбнулся. — Я выбираю тогда — согласен?

     — Конечно!

     И мальчики, снова придя на рынок, уже оставили без внимания мясные и молочные ряды, торговля в которых, когда день перевалил на вторую половину, потихоньку затихала.

     — Вон там, смотри! — Гефестион тронул царевича за руку, и опять искорки побежали от кончиков пальцев по всему телу и что-то зажгли в сердце каждого.

     В центре базара здоровый — такой же, как Иолай, — мужчина разрезал на крупные ломти только что вытащенный из небольшой, очевидно, арендованной на день печки пирог и расхваливал свою стряпню:

     — Пироги с зайчатиной, подходи, налетай! Пальчики оближешь, вторых таких пирогов во всей Македонии не сыщешь! — И, увидев хорошо одетых мальчиков, пекарь решил навариться и подмигнул: — Берите — не пожалеете! Во рту тает, обол пара ломтей!

     — Поторгуйся! — шепнул Александр на ухо Гефестиону и обратился к торговцу: — А что так дорого?

     — За зайцем долго бегал, и собаки проголодались, пока ловили, — знаешь, как он мне дорого обошёлся? Да ты смотри, какое мясо, понюхай! Видишь, сколько начинки! — И охотник-пекарь поднёс горячий ломоть к носу царевича.

     Бесспорно, опыт в продаже у мужчины имелся: как раздразнить аппетит, он отлично знал. Александр вдохнул и блаженно зажмурился, Гефестион не колебался ни мгновения:

     — Давай два! — и вытащил блестящую серебряную монетку, уже второй за этот день оставляемый на рынке обол.

     — Бери, не пожалеешь! — Вручив мальчикам два ломтя и упрятав полученное серебро, торговец продолжил зазывать поздних покупателей: — Кому пироги с зайчатиной? С пылу с жару, вторых таких нигде не сыщешь!

     Александр с Гефестионом расположились под навесом на мешках с шерстью.

     — Горячие! — Острые зубки впились в пирог. — Умм, как вкусно!

     После беготни на свежем воздухе аппетит разыгрался, славная пара начала уписывать выпечку за обе щеки.

     — А ты с серёдки ешь, — заметил Александр. — Смотри, а я — с краю, с корочки. В серединке начинки больше, её лучше в конце съесть, так вкуснее получится.

     Гефестион посмотрел на свой ломоть.

     — А начинка не вывалится?

     — Нет, ты пальцами попридержи и хитон натяни на колени на всякий случай — тогда точно ничего не пропадёт.

     — А верно. — И сын Аминтора развернул пирог к себе румяной хрустящей корочкой. — Бедный заяц! Наверное, бегал себе…

     — Ну ничего. За то, что он такой вкусный, его душа сейчас в Элизиуме отдыхает.

     — А как она с телом воссоединится, если мы его съедим? — подошёл Гефестион к теологическому вопросу.

     — Меня тоже это интересует. Вот сгорел, например, человек. Или на поле брани его разрубили, или руку оттяпали, или голову… Наверное, ему не старое тело в Элизиуме выдадут, а новое сделают — ну тому, кому нужно, у кого своё в непригодность пришло, уничтожилось или слишком старым стало.

     — Может быть. В самом деле, сколько тел портится и старится! А ты с Леонидом на эту тему не говорил?

     — Нет, вряд ли он это знает. Это у совсем знаменитых философов надо искать. У Платона, Сократа… Но я не читал ещё, — честно признался Александр.

     — Я тоже не знаю. Ещё у Аристотеля можно спросить, он в Стагире живёт, он ученик Платона и тоже очень умный.

     — А ты много сегодня потратил, — царевич оставил поиск ответов на вопросы мироздания и перешёл к другому, немного смущавшему его, — папа ругать не будет?

     — Нет, он меня никогда не наказывает. Мы же не на проказы и не на негодные дела.

     — Всё же Леониду назло — это проказа.

     Гефестион хитро прищурился:

     — Совсем немного — это можно.

     Александр рассмеялся, но остался смущённым:

     — Неудобно всё-таки, так получилось, что я тебя объедаю.

     — И не думай! Как будто ты меня просил — я же сам хочу. Вырастем, пойдём в Азию — и там трофеев на тысячи талантов захватим.

     — А правда! Как хорошо! Мы возлежим, как взрослые на пиру, едим вкусные вкусности, говорим на философские темы и обсуждаем будущие походы!

     — А как же иначе? Ты же царевич!

     «Какой же он славный! — с восторгом думал Александр, смотря на Гефестиона. — И восхищается, но совсем не лебезит, не сюсюкает, как другие, которые начинают глупо улыбаться, если завидят наследника, как будто нельзя догадаться, когда человек делает это искренне, а когда фальшивит! И денег ему не жалко — не то что этому Гарпалу, который специальный свиток завёл, записывает в него каждый обол, выклянченный у родителей, прячет его в кубышку и каждый день пересчитывает! И очень красивый, а не задаётся, как Филота, воображающий, что он и есть царевич — и самый храбрый-распрехрабрый, и самый прекрасный-распрекрасный! Гефестион намного краше! Да, таким, только таким должен быть Патрокл, и я ему обязательно об этом скажу, только немного позже, не здесь. Надо выбрать место и время, чтобы это было торжественно и значительно, чтобы Гефестион понял, насколько это важно, что это самая главная моя тайна».

     — Царевич… И день сегодня отличный!

     — И вкусный!

     — А самое главное… — мальчики сказали это вместе и рассмеялись.

Дары Афродиты. Глава 4

Мальчики обнялись и застыли — наивно-трогательные в чистых объятиях тонких рук, в простом желании довериться друг другу. На зелёную травку часто-часто капала с золотых и каштановых прядей вода, Александр обхватил рукой шевелюру Гефестиона. Может быть, этот момент уже настал — и сейчас надо вслед за дружбой, которая уже принята, предложить Гефестиону стать Патроклом верного Ахилла?

Самые важные в восьмилетней жизни слова готовы были сорваться с губ Александра, но внезапно Гефестион сильно дёрнулся.

— Александр, Александр, смотри! Тени уже такие длинные! Мы заигрались, а столько времени прошло! Отец, наверное, давно закончил свои дела и ищет меня, он же думал, что я останусь во дворе!

Царевич горько вздохнул. Такое важное осталось несказанным, такая прекрасная прогулка закончилась, но беспокойство за товарища всё же перевесило:

— Он у тебя строгий?

— Нет! — Брови Гефестиона в отчаянии изломились. — Если бы!

— Я понимаю. Был бы строгий — просто наказал бы — и всё. А так промолчит…

— …и мне будет совестно!

Нет, Александр не мог допустить, чтобы другу было совестно!

— А я скажу, что это я тебя позвал!

— Нет! Если ты позвал, то я согласился. Ты же никому ничего не обещал, это я должен был остаться во дворе — я виноват. Давай скорей одеваться.

— Поможешь?

Александр схватил набедренную повязку и обхватил ею талию, Гефестион просунул её язык между ног царевича и дождался, пока он завяжет шнурки, потом и наследник помог Аминториду сделать то же самое. Мальчики натянули хитоны, торопливо обулись и бросились ко дворцу.

— Ты волосы пятернёй распуши — быстрее высохнут, — посоветовал Гефестион.

— Хорошо. — Александр послушно вплёл пальцы в золотые кудри. — Ты тоже свои растрепи. Подожди, остановись, я отожму: они у тебя длинные, на них воды больше.

Царевич собрал волосы Гефестиона в толстый жгут, выжал и, отпуская, не удержался и зарылся в них носом.

— Они у тебя такие густые…

Как Гефестиона ни угнетала вина перед отцом, удержаться от счастливой улыбки он не мог.

— Спасибо! А обратно мы через лаз войдём?

— Нет, через ворота.

— А стражники не догадаются? Они же не видели, как мы вышли.

— Не волнуйся, охрана в это время сменяется, на часах стоят другие. Не будет же мой отец искать дежуривших раньше и спрашивать, когда мы вышли.

Только добежав до ворот, мальчики сбавили шаг и вошли во двор, держась за руки.

Филипп с Аминтором стояли рядом и осматривали великолепного гнедого скакуна. Краем единственного глаза правитель узрел наследника, возвратившегося в компании нового друга.

— Вот они, беглецы! Я же говорил, чтобы ты не беспокоился, это мой твоего утянул, недаром мяч бросил. — И Филипп развернулся к провинившимся: — Ну-с, молодые люди, и из каких краёв вы к нам пожаловали?

Гефестион решил принять первый удар на себя:

— Я попросил Александра проверить мой македонский — и мы пошли на базар, чтобы я разговаривал, а он слушал, правильно или нет.

— Ага! — Филипп не склонен был поверить неубедительному объяснению. — А потом вы стали упражняться в написании слов и от усердия измазали свои хитоны вишнёвым соком?

— После того, как мы позанимались, мы проголодались и решили подкрепиться, — поддержал сына Аминтора Александр.

— И наелись вишни, — осудил Филипп.

— И не только. Мы ели пироги с зайчатиной, лепёшки с мёдом и вишню, у нас был нормальный обед, а то Леонид определённо посоветовал бы кухарке сварить мне на воде безвкусную кашу. Я её терпеть не могу!

— Вот как! Попировали! А как вы это всё раздобыли? Мы же с матерью тебе денег не даём!

— У меня было немножко, — пропищал Гефестион.

Лёгкие улыбки промелькнули на устах Аминтора и царя и растворились в бородах.

— У тебя достойный наследник, Филипп! — вполголоса оценил Аминтор. — И гвардию себе сколачивает, и налоги собирает.

— Это же не налоги, а чистый грабёж! — весело загоготал Филипп. — Обчистить гостя на базаре — в лучших традициях гостеприимства!

— Гефестион смышлёный, он определённо рассчитывает на будущие трофеи, — рассмеялся Аминтор.

— Да, учения они уже провели, бултыхаясь в Пелле: вон, у обоих волосы влажные. Истр собираетесь переплывать?

— Мы Евфрат перейдём и Вавилон возьмём, — скромно пообещал царевич, демонстрируя свои знания в географии.

— Ну, против этого никто не устоит, — Филипп признал правоту сына и обернулся к Аминтору: — Ну как, прощаем проказников?

— Пусть живут! — великодушно предложил отец будущего хилиарха.

— Если сыновья уже отобедали, отца я увижу на пиру завтра вечером?

Аминтор с сомнением покачал головой:

— Спасибо, но… я думаю, что моему присутствию в Пелле не стоит быть столь показательным.

— Да, ты прав, — после краткого раздумья согласился Филипп. — Мы ещё не всё обсудили: тех, кто против нас, уже вычленили — теперь надо решить, как лучше организовать тех, кто на нашей стороне. Завтра в то же время?

— Да, договорились.

Мужчины пожали друг другу руки, Филипп опустил свою длань на плечо царевича, но Александр рванулся и подбежал к уже уходящему со двора Гефестиону, которого взял за руку отец.

— Завтра придёшь? Я тебе ещё столько должен сказать… — горячо прошептали губы царевича.

— Конечно!

— Я буду ждать! — Александр поцеловал Гефестиона в щёку у уха, которому завтра предстояло услышать судьбоносное предложение, и уже с успокоенной душой вернулся к отцу — впрочем, не переставая махать рукой Аминториду, пока тот, отвечая так же, не скрылся за воротами.

— Что, понравился тебе сын Аминтора? — спросил у сына родитель.

— Очень. Он такой чудесный! И добрый, и собак любит, и красивый очень, — признался Александр. — Светлый такой… И глаза синие…

Филипп внимательно посмотрел на мальчика и многозначительно усмехнулся:

— Ну да, глаза синие — это самое главное.