Алый Гибискус

Пролог

Сиденгам, вилла «Кристальный ручей», 1848 год

В тот ненастный ноябрьский вечер над холмами Сиденгама низко висели тяжёлые, свинцовые облака. Сырой ветер тревожил последние листья платанов, и они, сорвавшись, бессильно били по мокрым дорожкам сада. Дождь хлестал в высокие окна с такой яростью, что стёкла дрожали в переплётах, а в каминной трубе выл сквозняк.

На третьем этаже виллы «Кристальный ручей», в кабинете сэра Горация Торндайка, был густой, почти осязаемый полумрак. Газовые рожки горели неровно, распространяя слабый запах серы. На каминной полке стояла миниатюра молодой женщины — бледной, улыбающейся, с упрямым подбородком.

Огонь в камине потрескивал, отражаясь в огромных зеркалах, заключённых в золочёные рамы. Он то взлетал высоко, то осыпался искрами. Казалось, само пламя внимало словам, которые вот-вот должны были быть произнесены.

Стены, обитые тёмно-бордовым бархатом с золотым тиснением, персидский ковёр, тяжёлый комод красного дерева — всё в этой комнате свидетельствовало о былом величии рода Торндайков. Однако внимательный взгляд уловил бы в этом великолепии некую усталость. От прежнего богатства и роскоши старинного рода осталась только память, взиравшая со стен глазами давно почивших предков. Генеалогическое дерево, составленное из портретов пяти поколений Торндайков, занимало всю стену и было предметом гордости сэра Горация. Впрочем, больше ему гордиться было особенно нечем — он сам с усердием проматывал богатства, накопленные предыдущими поколениями, не добавив к ним и ломаного пенни.

Сэр Гораций был невысок ростом, но цилиндр и безукоризненно сидящий чёрный сюртук придавали его фигуре величавость. Даже в собственном доме он не снимал головного убора — привычка, выработанная годами, словно поддерживала его достоинство. Седые волосы были тщательно приглажены, воротник застёгнут до последней пуговицы. Лишь дрожь в тонких пальцах выдавала силу овладевшего им волнения.

Перед ним стояла его дочь.

Эванджелин — хрупкая, тонкая, словно надломленная ветвь, — казалась почти девочкой, если бы не тень, лежавшая на её лице. Её платье, некогда нарядное, теперь выцвело и было аккуратно заштопано; в строгой причёске выбились пряди тёмных волос. Она держалась прямо, но усталость последних лет оставила на ней свой след. Последние годы она старательно скрывала бедность, тем не менее не продавая семейных ценностей — ни картин, ни серебра, ни фарфора.

У её юбки стоял ребёнок — мальчик лет двух, худенький, в матросском костюмчике, давно ставшем тесным. Его огромные синие глаза смотрели слишком серьёзно для такого возраста. Он не плакал — лишь переводил взгляд с деда на мать.

Сэр Гораций шагнул вперёд и, не повышая голоса, произнёс:

— Я полагал, что воспитал дочь, достойную имени Торндайков.

И с неожиданной силой ударил её по щеке.

Звук пощёчины прозвучал в тишине комнаты резче выстрела. Эванджелин пошатнулась, но не вскрикнула. На её щеке медленно проступало алое пятно.

— Я покинул имение всего на два года, и что же я нахожу по возвращении? — продолжал он с ледяной отчётливостью. — Незаконное дитя. Пятно на фамилии.

Он указал на мальчика искривлённым подагрой пальцем.

Эванджелин вздёрнула подбородок.

— Если вы намерены судить меня, отец, — произнесла она негромко, — судите справедливо. Вы покинули этот дом в час, когда матушка была тяжело больна. Я осталась одна — с её страданием и с долгами, о которых вы предпочитали не сказать нам. В тот час помощь пришла от человека, чьё имя вы теперь произносите с презрением.

Старик окинул её ледяным взглядом.

— Нет! — резко перебил он. — Имя этого человека вовсе не будет произноситься под крышей моего дома!

— Для меня оно было спасением, — дерзко ответила Эванджелин.

В её голосе не было мольбы — лишь тихая, упрямая убеждённость.

Сэр Гораций побледнел.

— Если бы ты была супругой своего благодетеля, — сказал он, — я бы молчал. Но где он теперь? Где муж? Где защитник?

Тень пробежала по лицу Эванджелин, но она не отвела взгляда.

— Судьба распорядилась иначе.

— Судьба? — сухо повторил он. — Судьбу создают люди чести.

Он сделал шаг к ребёнку.

— В доме Торндайков нет незаконнорождённых. Дитя будет определено в надлежащее место. А ты, — он окинул дочь оценивающим взглядом, — ещё достаточно молода, чтобы заключить выгодный брак. Так мы сотрём этот позор с нашего рода.

Эванджелин почувствовала, как внутри всё сжалось от стыда и ужаса. Позор рода — это клеймо, которое ляжет не только на неё, но и на сына. Она вспомнила мать — бледную, кашляющую кровью, с улыбкой, полной отчаяния, та шептала: «Не дай сломать себя, дитя моё». А теперь отец хочет сломать ещё и её ребёнка. Она вспомнила Адама — его синие глаза, такие же, как у сына, его нежный голос, когда он обещал вернуться. Он не вернулся. А сын остался — и она будет жить ради него. Не позволит, чтобы Ричард вырос без отца и без имени, как бастард, которого стыдятся. Скорее умрёт, чем отдаст его чужим людям.

Поэтому она гордо выпрямилась и заявила, прямо глядя в глаза человеку, который по какой-то иронии судьбы числился её родителем.

— Вы не властны надо мной, отец. Мне уже двадцать пять. И я вправе выбирать судьбу и буду защищать своего ребёнка.

Она опустилась на колени и обняла мальчика, словно заслоняя его собой:

— Он — мой сын.

— Он — следствие твоей слабости.

— Нет. Он — плод моей любви.

— Как ты смеешь говорить о таких мерзостях при своём отце? — сэр Гораций закипал от ярости.

— Значит, мои чувства для вас мерзость? — звонко и зло произнесла Эванджелин. — Так знайте — я ничуть их не стыжусь! И я никому не позволю причинить боль моему сыну.

В этих словах прозвучала такая сила, что даже огонь в камине будто притих.

Однако старик, с неожиданной для своего возраста прытью, подскочил к мальчику, схватил его за руку и поднял в воздух. Мальчик вскрикнул — тонко, отчаянно, пронзительно.