Английский для оборотня

Глава 1

Есть особая магия в звонке с последнего урока. Он звучит не как просьба, а как приказ о всеобщем разоружении. Мои восьмиклассники, которые минуту назад напоминали сонных тюленей на льдине, вдруг преображались в стаю гиперактивных шимпанзе, услышавших о бесплатной раздаче бананов. Учебники с грохотом полетели в рюкзаки, а их владельцы устремились к выходу с единственной мыслью: «Свобода!»

— So, your homework is exercises 5 and 6 on page 47! — бросила я им вдогонку, зная, что мои слова растворятся в этом благословенном хаосе, как капля меда в бурлящем котле. — Don't forget about the wonders of the Present Perfect!

Ответом мне был лишь радостный гул. Чудо, а не ответ.

Я облокотилась о учительский стол, с наслаждением ощущая, как напряжение дня медленно отступает, словно прилив. Мой верный спутник — термос с остывшим кофе — ждал своего часа. Я сделала глоток. Холодная горьковатая жижа как-то странно бодрила. Наверное, это и есть вкус педагогического стоицизма.

Кабинет английского был моей крепостью, моим личным Королевством Грамматики. Плакаты с неправильными глаголами — мои геральдические знамена. Зазубренный досками пол — мои боевые шрамы. А запах — неповторимый коктейль из мела, старого паркета, чьей-то яблочной жвачки и тления школьных надежд. Я чувствовала себя его полноправной хозяйкой. Почти.

Мой взгляд упал на дверь, за которой скрывался кабинет нашей директрисы, Марины Игоревны. Женщины, которая, я была уверена, в прошлой жизни была либо царским цензором, либо осьминогом-бюрократом. Ее любимое развлечение — спускать вниз циркуляры с требованиями «повысить вовлеченность через интерактивные форматы перспективного кадрового резерва в условиях парадигмы нового образовательного кластера». Я каждый раз, читая это, честно пыталась представить, как это перевести на человеческий. Получалось лишь на язык сарказма, который, увы, в официальных отчетах не котируется.

«Анна Викторовна, ваш креативный подход не должен выходить за рамки утвержденного регламента», — ее любимая мантра. Видимо, «регламент» запрещал детям смеяться и проявлять признаки жизни.

Я собрала свои вещи, мысленно составляя план на вечер. Он был прекрасен в своем однообразии: пачка тетрадей с сочинениями на тему «Мои летние каникулы» (где 90% учеников почему-то летают в Лондон, а не к бабушке в Рязань), мой кот Архип, чья главная жизненная цель — заснуть на проверенных работах, и аудиокнига. Возможно, даже не связанная с педагогикой. Настоящий бунт.

В коридоре было пустынно. Только уборщица тетя Люда с задумчивым видом вытирала шваброй портрет Чехова. «Антон Павлович, держись», — мысленно подбодрила я классика.

Я подошла к окну в конце коридора, откуда открывался вид на школьный двор и спальные районы Москвы за ним. Город зажигал вечерние огни, и где-то там, в этой бетонной громаде, кипела другая жизнь — модные клубы, дорогие рестораны, деловые встречи. А я стояла здесь, в царстве спящих парт и запаха хлора, и мне было… спокойно. Ну, почти.

Моя рука сама потянулась к телефону. Я открыла сохраненную фотографию: Биг-Бен, двухэтажный автобус, туман. Лондон. Моя тихая, немного нелепая мечта. Поездка, на которую я копила уже два года, отказываясь от курсов повышения квалификации (прости, Марина Игоревна) и новых пальто. Не для того, чтобы найти принца, а для того, чтобы постоять на том самом мосту, выпить пива в пабе и почувствовать, как оживает язык, который я день за днем пытаюсь вложить в юные, но пока не очень готовые к этому головы.

— Мечтаешь о дальних странах, Соколова? — раздался сзади голос коллеги-историка, Сергея Петровича.

Я вздрогнула и судорожно выключила телефон.
— Нет, о горячем ужине и тишине, — отозвалась я, поворачиваясь. — Это моя версия экстремального туризма.

Он засмеялся, и мы пошли к выходу. Я шла по знакомым до щелчка в спине коридорам, дыша этим странным, но родным воздухом, и думала, что моя жизнь — это не про оборотней и вампиров. Она про тетради, артикли и вечную войну с Past Simple. И это меня вполне устраивало.

Если бы я только знала, что где-то там, в зажигающем огни городе, чей-то звериный нюх уже уловил мой запах. И что очень скоро моя уютная, предсказуемая вселенная, состоящая из спряжений и планов, рухнет под тяжестью одного-единственного слова.
Судьба.

Глава 2

Следующие несколько дней прошли под знаком одного сплошного дежа вю. Уроки, совещания, тетради. Даже кот Архип укладывался в одну и ту же позу на диване, словно его кто-то перезагружал каждое утро. Но в воздухе висело странное ощущение, будто кто-то подкрутил контрастность мира.

Сначала я списала это на весеннее обострение и хронический недосып. Но потом начались сны.

В них не было ни монстров, ни погонь. Только пара золотых глаз, горящих в темноте. Не злые, не добрые — просто невероятно... интенсивные. Они просто смотрели на меня, а я просыпалась с бешено колотящимся сердцем и странным, тягучим чувством тревоги, которое не хотело отпускать до самого обеда.

— Анна Викторовна, вы сегодня какая-то рассеянная, — заявила мне на уроке Лиза Кузнецова, моя личная школьная совесть. — Вы мне третий раз говорите «молодец», а я еще даже не начала отвечать.

Пришлось сосредоточиться. Я заставила себя врубить сарказм на полную мощность, разобрала с семиклассниками Present Continuous до состояния атомов и даже смогла выдавить из себя подобие энтузиазма на педсовете, где Марина Игоревна снова несла что-то о «синергии образовательных экосистем».

Но к вечеру пятницы нервы сдали. Я решила, что мне срочно нужна доза нормальной, взрослой жизни. Без тетрадей и золотых глаз. Я договорилась встретиться с подругой Юлей в одном из тех самых модных баров в центре, существование которых я обычно признавала лишь теоретически.

«Ты уверена, что это не логово вампиров?» — пошутила я, читая описание места.

Юля ответила смайликом-подмигиванием: «А вдруг там твой суженый-оборотень?»

Чертова провидица.

Бар и правда оказался странным местом. Слишком темно, слишком дорого и слишком много людей, которые выглядели так, будто только что сошли со съемочной площадки клипа. Они носили свои костюмы и платья с такой небрежной уверенностью, что моё простое чёрное платье вдруг показалось мне формой бедной родственницы.

— Ну как? — Юля, сияя, оглядывала заведение. — Чувствуешь себя частью богемы?

— Я чувствую себя учительницей английского, которая зашла не в ту дверь, — пробормотала я, делая глоток вина. Оно было вкусным. И стоило, как половина моего нового словаря.

Мы болтали о работе, о Юлиных бесконечных романах, о моих планах на Лондон. Но я не могла избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Шевеление волос на затылке, мурашки по коже — классика жанра паранойи.

Я оглянулась. Никто не смотрел в нашу сторону. Вернее, смотрели многие — мы были, пожалуй, самыми «обычными» посетителями здесь. Но это были взгляды оценки, любопытства, иногда пренебрежения. Ничего сверхъестественного.

— Ты вся напряглась, — заметила Юля. — Уже тоскуешь по своим тетрадкам?

— По тетрадкам — нет, — честно ответила я. — А по понятным и предсказуемым вещам — немного.

Мы собрались уходить, когда у входа возникла какая-то суета. Появилась группа людей — нет, не так. В бар вошла группа существ. Они не были гигантами, у них не светились глаза, но от них веяло такой волной абсолютной, неоспоримой власти, что шум в зале на мгновение стих.

Они шли своим собственным воздухом, своим собственным гравитационным полем. И все расступались.

Я застыла, как вкопанная. Не из-за их вида. А из-за запаха.

Это был не парфюм. Это было что-то первобытное. Смесь морозного воздуха, мокрой земли после грозы, кожи и чего-то дикого, звериного. Он ударил мне в ноздри, проник в лёгкие, разлился по крови. И внутри у меня всё замерло и затихло, а потом рванулось с места с безумной скоростью.

Этот запах был... правильным. Единственно верным звуком в какофонии мира.

Я не видела его лица — он шел в центре группы, высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, и люди перед ним расступались, как вода перед носом корабля. Но я знала. Это были те самые глаза. Из моих снов.

— Анна? — потянула меня за рукав Юля. — Ты в порядке? Ты белая, как мел.

Он прошёл мимо, не взглянув в мою сторону. Его свита скрылась в глубине бара, за отдельной дверью, и зал постепенно снова наполнился гулом.

— Анна!

Я моргнула и отшатнулась от порыва какого-то дикого, животного инстинкта — броситься за ним. Рука сама потянулась в сторону, куда он ушёл.

— Я... я просто устала, — выдавила я, чувствуя, как дрожат колени. — Пойдем. Срочно.

Я почти вытолкала Юлю на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но не смог перебить тот запах. Он въелся в меня.

В метро, глядя на своё бледное отражение в тёмном стекле вагона, я пыталась убедить себя, что всё это — игра воспалённого воображения. Усталость, стресс, переутомление.

Но когда я вернулась домой, дрожь не прошла. Архип, встретивший меня у двери, странно насторожился, обнюхал мои туфли и прошипел в пустоту, выгнув спину.

Я стояла посреди своей квартиры, в центре своего идеально нормального мира, и понимала — что-то сломалось. Треснуло. И через эту трещину ко мне просочился запах волка.

«Переработала, Соколова, — сурово говорила я себе, заливаясь утренним кофе. — Пора сокращать количество проверяемых сочинений. Или переходить на что-то более крепкое».

Глава 3

Логика – моя лучшая подруга. Она говорила: «Анна, тебе 26 лет. Ты преподаватель английского. Ты не веришь в Деда Мороза, астрологию и мужчин-волков». А потом подруга по имени Паника шептала: «А как же ЗОЛОТЫЕ ГЛАЗА И ЗАПАХ, А?»

Я провела все субботнее утро, пытаясь вернуть себе статус «вменяемого человека». Я перемыла всю квартиру с хлоркой, чтобы вытравить тот самый запах, который, казалось, въелся в обои. Я проветривала, пока не заледенели пальцы. Архип, исполняя роль живого детектора аномалий, ходил за мной по пятам и периодически тыкался носом в мою ногу с таким видом, будто я принесла с собой чуму.

К полудню я почти убедила себя, что все это – массовый психоз на почве переутомления. Галлюцинации. Возможно, пора записаться к неврологу.

Решив закрепить успех, я отправилась в ближайший супермаркет за продуктами. Ритуальное действо нормальной жизни: молоко, хлеб, корм для кота. Никакого мокрого снега, кожи и дикой силы. Только стерильный запах кондиционера и моющих средств.

И вот я уже стояла в очереди на кассе, мирно листая ленту в телефоне и думая, не купить ли себе наглых ванильных булочек в награду за стойкость, как вдруг… всё изменилось.

Сначала это была просто волна тепла в затылке. Потом – снова тот самый запах. На этот раз в десять раз сильнее, концентрированнее, настоящие. Он обволакивал меня, входил в легкие, заставляя сердце биться с бешеной, животной силой. В висках застучало: ТУК-ТУК-ТУК-ТУК. Меня бросило в жар, а пальцы похолодели.

Я медленно, с трудом повернула голову.

Он стоял в трех кассах от меня.

Не в барном полумраке, а при ярком свете дневных ламп. Высокий, очень широкий в плечах, в простой черной водолазке и темных джинсах. Никакого дорогого пальто, никакой свиты. Но люди вокруг него как-то подсознательно отодвигались, создавая невидимый периметр. Он смотрел прямо на меня.

Его глаза были именно такими, как в моих снах. Раскаленное золото. Взгляд тяжелый, пронизывающий, лишающий дара речи. В нем не было ни любопытства, ни удивления. Было осознание. Факт. Как будто он пришел в магазин именно за этим – за мной – и теперь просто подтвердил наличие товара.

Я застыла, не в силах отвести взгляд. Во рту пересохло. Логика кричала: «БЕГИ!». Но какая-то древняя, спящая во мне часть, часть, о которой я не подозревала, замерла в подобострастном трепете. И… ждала.

Он не двигался. Просто смотрел. И этот взгляд был осязаем. Он был тишиной после грома. Он был приказом, которого я еще не понимала.

«Нет, – заставила я себя подумать. – Это невероятно. Это невозможно».

Я резко отвернулась, схватила свою корзину и, бросив ее прямо на ленту, почти побежала к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я не оглядывалась. Я боялась, что если оглянусь, то увижу, что он идет за мной. А если он пойдет, я не знаю, смогу ли я бежать быстрее.

Я выскочила на улицу, под ледяной дождь, и побежала, не разбирая дороги, прижимая к себе сумку, как щит. Только добежав до своего подъезда и захлопнув за собой дверь, я осмелилась перевести дух.

Дрожь была такой, что зубы стучали. Я прислонилась лбом к холодному металлу почтовых ящиков.

И тут в кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер.

Сердце упало в пятки. Рука сама потянулась к кнопке отклонения вызова. Я почти нажала.

Но какая-то сила, сильнее страха, сильнее логики, заставила меня поднести трубку к уху. Я не сказала ни слова. Просто слушала.

С другой стороны тоже была тишина. Только ровное, глубокое дыхание. Мужское. И через три секунды, которые показались вечностью, низкий, бархатный, абсолютно властный голос произнес всего два слова:

— Я нашел тебя.

Связь прервалась.

Я медленно опустилась на холодный кафельный пол в подъезде, не в силах держаться на ногах. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев.

Он не спрашивал. Он констатировал. Как я констатирую своим ученикам, что глагол «to be» спрягается неправильно.

Логика сдалась. Она просто ушла, хлопнув дверью.

Осталась только я, дрожащая учительница английского, на холодном полу. И знание, которое вонзилось в меня острее любого лезвия: моя обычная жизнь закончилась. Началась охота.

Глава 4

На следующий день я позвонила на работу и, сдавшись голосом, похожим на скрип ржавой двери, сообщила, что слегла с острой вирусной инфекцией. Марина Игоревна, сквозь вздох, полный упрека за подрыв образовательного процесса, милостиво разрешила «принять меры». Мера номер один – закопаться под одеяло с Архипом и делать вид, что внешнего мира не существует.

К понедельнику мне надоело себя жалеть. Логика, оправившись от шока, выдвинула новую, куда более земную теорию: сталкер. Богатый, избалованный, вероятно, не в себе, который где-то меня увидел и решил, что я – его новая игрушка. Теория была стопроцентной, красивой и не оставляла места для оборотней. Я почти успокоилась. Почти.

Выйдя во вторник на работу, я чувствовала себя немного героиней триллера – опасливо оглядывалась в метро, вздрагивала от резких звуков. Но к третьему уроку сарказм взял верх над паранойей. «Ну и что, что он богатый маньяк, – думала я, объясняя Past Perfect, – у него явно проблемы с грамматикой. Настоящий джентльмен сначала пишет письмо, а не дышит в трубку».

Но он не писал писем.

В среду, когда я после уроков вышла из школы, его машина стояла через дорогу. Длинный, черный, брутальный внедорожник, который выглядел так, будто съел пару хэтчбеков на завтрак и не подавился. Он стоял там, невинный и грозный одновременно, с тонированными стеклами, в которых отражалась серая школьная стена. Я замерла на пороге, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но вместо паники во мне закипело раздражение. Серьезно? У школы? Это уже было дурным тоном.

Я подняла голову, посмотрела прямо на темное стекло водительской двери, и с преувеличенной вежливостью, которую обычно оставляю для Марины Игоревны, помахала ему рукой. Потом развернулась и пошла в сторону метро. На всю дорогу у меня спина горела огнем, но я не обернулась ни разу. Победа. Маленькая, но победа.

В четверг он нашел меня в моем святилище – в маленьком, заваленном книгами до потолка магазинчике недалеко от Арбата. Это было мое место силы, мой личный Шебби-шик рай, где пахло старыми переплетами и пылью, а не деньгами и угрозами.

Я рылась в стопке с британской классикой, выискивая очередной роман для своей лондонской коллекции, как вдруг знакомое чувство жара между лопаток заставило меня выпрямиться. Я медленно обернулась.

Он стоял у полки с современной прозой, вальяжно прислонившись к стеллажу, и держал в руках какой-то модный роман. Вид у него был такой глубокомысленный, будто он собирался писать диссертацию по постмодернизму, а не преследовать женщину. На нем была темная куртка, подчеркивающая ширину плеч, и он смотрел на меня своими золотыми глазами, в которых читалась не просто настойчивость, а какое-то животное, абсолютное право.

Это было уже слишком. Капля переполнила чашу моего учительского, закаленного в боях с восьмыми классами, терпения.

Я отложила книгу, сделала несколько шагов в его сторону и остановилась на почтительном, как мне казалось, расстоянии.

– Знаете, – начала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, – если вы хотите произвести впечатление начитанного человека, то «Улисс» Джойса лежит вон там, в углу. Говорят, он отлично развивает интеллект. Возможно, даже отучит от привычки следить за людьми.

Он не моргнул. Только уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, которая не дошла до глаз.

– Меня и это устраивает, – его голос был тихим, но он пробивал шум магазина, как раскат грома сквозь шелест страниц.

– Поздравляю, – парировала я. – Но, видите ли, меня – нет. И, если вы не собираетесь ничего покупать, кроме моего душевного спокойствия, я вынуждена буду попросить вас покинуть магазин. Вы нарушаете его уютную атмосферу. И мой личный комфорт.

Я повернулась к нему спиной, сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя медленно, с достоинством пройти к кассе с выбранной книгой. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый, как свинцовый плащ.

В пятницу, садясь в автобус, я уже почти ожидала подвоха. И он не заставил себя ждать. Через две остановки тот самый черный внедорожник плавно пристроился в соседний ряд и ехал рядом, неотступно, как тень. Я сидела у окна и смотрела на свое бледное отражение в стекле, а рядом, в такт движению, плыло тонированное стекло его машины.

И тут во мне что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Страх испарился, оставив после себя лишь раздражение и глухую, яростную злость. Надоело. Надоело это цирковое представление, эта игра в кошки-мышки, в которой я была мышкой.

На следующей остановке я резко встала, вышла из автобуса и, не глядя по сторонам, направилась к его машине. Она плавно притормозила. Я подошла к пассажирскому окну и постучала костяшками пальцев по темному стеклу.

Секунда ожидания – и стекло бесшумно опустилось. Он сидел за рулем, его золотые глаза смотрели на меня с нескрываемым любопытством и… одобрением?

– Добрый день, – начала я, вцепившись в ремешок своей сумки так, что пальцы побелели. – Я, конечно, не эксперт по правилам дорожного движения, но мне кажется, что продолжительное движение параллельным курсом с автобусом – не самая блестящая идея. Или у вас здесь свой, особый кодекс водителя-преследователя?

Он смотрел на меня, не отрываясь. Казалось, он пьет меня глазами.

– Мне нужно было убедиться, – сказал он наконец.

Глава 5

Последующие несколько дней прошли в состоянии напряженного, почти невыносимого затишья. Я ходила на работу, проверяла тетради, кормила Архипа и постоянно, постоянно ждала. Ждала, когда из-за угла покажется черный внедорожник, когда в толпе мелькнут золотые глаза, когда в кармане завибрирует телефон с неизвестного номера.

Но ничего не происходило. Город, обычно такой шумный и надоедливый, вдруг стал подозрительно пустым. Словно главный герой моего личного триллера взял творческий отпуск. И знаете что? Меня это начало бесить. Как будто я стала участницей спектакля, где мне не дали текст, а режиссер внезапно потерял ко мне интерес.

Логика, окрыленная временной передышкой, снова подняла голову: «Видишь? Просто псих. Поиграл и бросил». Но какая-то новая, дикая часть меня, та самая, что замирала под его взглядом, возмущенно рычала: «Как это – бросил?»

В субботу я решила, что с меня хватит. Хватит сидеть в осаде. Я отправилась в обычный супермаркет у метро, чтобы закупиться провизией на неделю. Это был акт восстановления нормальности. Я с вызывающей небрежностью выбирала гречку и овсянку, демонстративно улыбалась кассирше и даже позволила себе купить плитку дорогого швейцарского шоколада. Вознаграждение за стойкость.

Я вышла из магазина с двумя тяжеленными пакетами и замерла на мгновение, решая, нести эту тяжесть до дома или вызвать такси. В этот момент из-под арки соседнего дома плавно выкатился тот самый черный внедорожник. Он притормозил прямо рядом со мной. Тонированное стекло пассажирской двери опустилось, и я увидела его. Матвей.

Он сидел за рулем, одетый в простую темную футболку, и смотрел на меня своим невыносимо спокойным, тяжелым взглядом.

— Садись, — сказал он. Это не было предложением. Это был мягкий, не терпящий возражений приказ.

И все. Во мне что-то щелкнуло. Окончательно. Страх, паранойя, неуверенность — все это сгорело в одночасье, оставив после себя лишь чистое, концентрированное раздражение.

Я поставила пакеты на асфальт, сложила руки на груди и посмотрела на него с самой ядовитой, самой сладкой улыбкой, на которую была способна.

— Ах, вот вы где пропадали, мил человек! — начала я с фальшивой радостью. — Я уж думала, вас в диспансер упекли. Смотрите, какая незадача — я пешком. Знаете, такой древний способ перемещения, ногами. Рекомендую, кстати, для вашего возраста очень полезно — и для сосудов, и для психики. Разгружает голову от… навязчивых идей.

Он не смутился. Не нахмурился. Его лицо оставалось каменной маской, лишь в глубине золотых глаз заплясали какие-то чертики — то ли злости, то ли искреннего интереса.

— Пакеты тяжелые, — произнес он, как констатацию факта. — Ты устанешь.

— О, спасибо за заботу! — воскликнула я. — Но не беспокойтесь. Я, в отличие от некоторых, привыкла таскать свои проблемы в одиночку. И в виде тетрадей, и в виде продуктов. Без посторонней помощи.

Я сделала вид, что собираюсь поднять пакеты, но он снова нарушил тишину. Его голос прозвучал тише, но как-то плотнее, заполнив собой все пространство между нами.

— Ты не понимаешь, что происходит, Анна.

— Понимаю! — парировала я. — О, еще как понимаю. Происходит классическое преследование с элементами домогательства и нарушением границ. Курс молодого сталкера, так сказать. Советую вам поискать хобби поинтереснее. Ну, там, вышивание крестиком, вязание. Успокаивает нервы, говорят.

Я увидела, как сжимаются его пальцы на руле. Маленькая победа. Но он все еще контролировал себя.

— Это не домогательство, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то холодного, металлического. — Это судьба.

Я фыркнула.
— Судьба? Ага, конечно. А я думала, что судьба — это поездка в Лондон, а не знакомство с психопатом на парковке у супермаркета. Извините, но мой личный горизонт планирования не включает в себя отношений с невменяемыми личностями.

Тут он внезапно открыл дверь и вышел из машины. Он был огромным. Не просто высоким, а массивным, заполняющим собой все пространство. Он подошел ко мне вплотную, и тот самый запах — мороза, кожи и дикой силы — снова окутал меня, вызвав предательскую дрожь в коленях. Но я не отступила ни на шаг, упершись взглядом в его каменное лицо.

— Хватит, — его голос прозвучал как удар хлыста. Тихий, но рассекающий воздух. — Игры закончены. Ты моя Судьбоносная Пара. Ты принадлежишь мне.

Я застыла с открытым ртом. Не от страха, а от чистого, неподдельного возмущения. «Принадлежишь». Это слово повисло в воздухе, такое архаичное, такое чудовищное, что у меня на секунду отнялась речь.

— Я… что? — выдавила я наконец. — Я кому? Принадлежу? Милый мой, я не вещь, я не недвижимость и не ваш личный трофей! Я — учительница английского языка! Я принадлежу сама себе, своим тетрадям и своему коту! Вы вообще в каком веке живете?

— В том, где законы сильнее твоих капризов, — ответил он, не моргнув глазом. — Ты моя Пара. Это не обсуждается.

— О, все обсуждается! — воскликнула я, тыча пальцем ему в грудь. Она была твердой, как скала. — Особенно, когда речь идет о моей свободе! Убирайтесь к черту! Ищите свою «Пару» среди таких же неадекватов! А меня оставьте в покое!

Я резко наклонилась, схватила свои пакеты и, неся их с таким видом, будто несу оружие массового поражения, зашагала прочь. Я ждала, что он схватит меня за руку, потащит в машину, закричит.

Глава 6

Неделя после моей финальной тирады на парковке прошла в странном, вымученном спокойствии. Я ходила на работу, проверяла тетради, пила вечерний чай с Архипом. Внешне — идеальная картинка восстановившейся нормальности. Но внутри все сжалось в тугой, трепещущий комок. Я не чувствовала облегчения. Я чувствовала... вакуум.

Он исчез. Бесследно. И эта тишина давила на барабанные перепонки, громче любого рева двигателя его внедорожника. Его отсутствие стало навязчивым, как самый докучливый звук. Я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове наш последний разговор. Мои слова, такие победные тогда, сейчас казались пустыми и наивными. Как будто я кричала на ураган, думая, что могу его отогнать, а он просто отступил, чтобы я почувствовала всю тщетность своих усилий перед лицом настоящей силы.

В тот вечер я задержалась в школе, дописывая планы, стараясь максимально оттянуть момент выхода на пустынную улицу. Выйдя, я с облегчением вдохнула — ни намека на черный автомобиль. И все же, шевеление волос на затылке не прекращалось. Я двинулась к метро, засунув руки в карманы, и минут через пять заметила аномалию. В потоке машин за мной неотступно следовали два невзрачных седана цвета мокрого асфальта. Не такси. Слишком синхронно, слишком стерильно.

Я ускорила шаг, сердце заколотилось где-то в горле. Седаны не приблизились, но дистанция не изменилась. Я свернула в сторону, делая вид, что разглядываю витрину аптеки. Они тоже плавно замедлили ход. Это был не его наглый, демонстративный стиль. Это было что-то иное. Холодное, профессиональное, безликое. И оттого — в тысячу раз более жуткое.

Ледяная игла страха кольнула меня под лопатку. Я резко повернула в сторону своего дома, решив срезать через знакомые дворы. Но на следующем перекрестке один из седанов плавно перестроился и мягко, но неумолимо начал вытеснять меня в сторону темного, пустынного переулка, ведущего к задним входам магазинов и запертым на амбарные замки складам. Паника, острая и слепая, заставила кровь стучать в висках. Это была ловушка, и я в нее попадала.

Я остановилась, сжав в кулаке связку ключей — жалкое, бесполезное оружие. Дверь ближайшего седана бесшумно открылась. Из нее вышел не Матвей. Молодой человек в темной, практичной одежде. Его лицо было спокойным, почти вежливым, но глаза... Глаза были пустыми, как у солдата, выполняющего рутинный приказ. Он подошел на почтительную дистанцию и слегка склонил голову.

— Анна Викторовна, — его голос был ровным, без угрозы, но и без возможности возразить. — Альфа просил оказать вам гостеприимство.

Я застыла, не в силах вымолвить слово. «Оказать гостеприимство». Эта извращенная, циничная вежливость парализовала меня сильнее, чем открытый крик.

Он выждал паузу и добавил, глядя мне прямо в глаза:
— Пожалуйста, не усложняйте.

И в этих словах прозвучало не предупреждение, а констатация. Констатация моего бессилия. И именно это стало той последней каплей, что переполнила чашу моего страха, превратив его в яростный, безумный протест.

«Не усложняйте». Как будто я была непослушным ребенком, капризничающим перед сном.

— Идите к черту, — прошипела я, и мой голос дрожал от невыносимого напряжения. — Передайте это своему «Альфе».

Я резко развернулась и бросилась бежать. Не в сторону оживленной улицы — путь туда был перекрыт вторым седаном, — а вглубь переулка, в темноту, туда, где в конце виднелся разваленный забор и куча строительного мусора. Из-за спины донесся не крик, а короткий, деловой вздох, и потом быстрые, легкие шаги.

Я бежала, не чувствуя ног, сжимая в потной ладони ключи. Глупый, бесполезный инстинкт — добежать до своего подъезда, захлопнуть дверь, запереться на все замки. Как будто обычная дверь могла остановить то, что послал за мной Матвей Чернов.

Я услышала свои собственные рыдания, смешанные с хриплым дыханием. Я почти достигла кучи мусора, уродливого островка в море асфальта, когда из тени, откуда я их совсем не ждала, вышли еще двое. Такие же спокойные, такие же безликие. Они не бросились на меня, не замахнулись. Они просто встали на пути, перекрывая последний возможный выход.

Я замерла, обессиленная, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Мое сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Первый молодой человек, догнавший меня, даже не был запыхавшимся. Он снова подошел ко мне.

— Анна Викторовна, — повторил он все тем же ровным, неуязвимым тоном. — Пожалуйста.

На этот раз это было не предупреждение. Это было напоминание о моем положении. Я посмотрела на их сомкнутый круг, на полное отсутствие эмоций на их лицах. Бегство было невозможно. Сопротивление — унизительно и бесполезно.

Я выпрямилась, с трудом переводя дыхание. Я отбросила ключи — они с жалким звяканьем упали на асфальт. Я не сказала больше ни слова. Я просто кивнула, чувствуя, как что-то во мне сломалось, сдалось, уступило силе, против которой не было аргументов.

Молодой человек галантно придержал дверь седана. Я опустилась на прохладное кожаное сиденье, и запах чужого автомобиля, чистого и стерильного, ударил мне в нос. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Гостеприимство. Добро пожаловать в новую реальность.

Глава 7

Дверь захлопнулась с тихим, но абсолютно финальным щелчком. Звук был таким же бесшумным и эффективным, как и все их действия. Меня не хватали за руки, не связывали, не затыкали рот. Просто… лишили выбора. Как будто само пространство вокруг сжалось и вытолкнуло меня в эту машину.

Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье. По обе стороны от меня расположились двое тех, кто вышел из тени в конце переулка. Они не смотрели на меня, не проявляли ни агрессии, ни интереса. Они просто были. Массивные, молчаливые, дышащие с той спокойной регулярностью, которая казалась нечеловеческой. Их плечи были шире моих вполовину, и даже сквозь одежду чувствовалась упругая, звериная сила. Позже я пойму — это была не просто физическая форма. Это была уверенность хищников, знающих, что добыча уже в клетке.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать парализующий страх. Страх нужно было превратить в гнев. Это у меня получалось лучше всего.

— Превосходный сервис, — просипела я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине салона. — Бесплатное такси? Или это похищение с элементами бюрократии? «Альфа просил…» — передразнила я их же голос. — У вас хоть путевой лист есть? Маршрутка до ада, рейс номер черт-знает-какой?

Ни одной реакции. Ни смешка, ни вздоха, ни даже косого взгляда. Мои слова ударились о каменные лица и рассыпались в прах. Молчание было стопроцентной броней.

— Я требую остановить машину и выпустить меня! — уже почти крикнула я, чувствуя, как паника снова поднимается по горлу. — Это похищение! Я позвоню в полицию!

Я судорожно потянулась за сумкой, но сидевший справа от меня мужчина одним плавным, почти ленивым движением забрал ее у меня из рук. Он не вырывал. Он просто… взял. И положил к своим ногам.

— Верните мне мою сумку! — голос мой сорвался на визг.

Ничего. Тишина. Только ровный гул двигателя.

Я откинулась на спинку сиденья, дрожа от бессилия. Я попыталась рассмотреть водителя через зеркало заднего вида. Каменное, непроницаемое лицо. Взгляд, прикованный к дороге. Он вел машину с абсолютной, пугающей концентрацией, как будто перевозил не живого человека, а хрупкий груз, который нельзя трясти.

Я смотрела в окно. Москва проплывала мимо, такая знакомая и такая безучастная. Люди шли по своим делам, заходили в кафе, смеялись. Они не знали, что в нескольких метрах от них, в стерильном седане, происходит тихое, вежливое уничтожение чьей-то свободы. Я была призраком в стеклянном гробу, которого никто не видел.

Я попробовала последнее, что пришло в голову, — истерику. Забилась в угол, зарыдала, начала кричать «Помогите!», отчаянно стуча кулаками по стеклу. Стекло не дрогнуло. Тонированное, вероятно, бронированное. Звук моих криков гасился в салоне, не выходя наружу. Мужчина слева от меня лишь слегка повернул голову, и в его глазах я прочла не злость, а… легкое раздражение. Как будто я была непослушным щенком, который мешает спать.

И тут до меня наконец дошла вся глубина моего положения. Это не было порывом эмоций, как у Матвея. Это был холодный, выверенный механизм. Они не реагировали на мои слова, потому что мои слова не имели здесь никакого значения. Я была не личностью, а задачей. Объектом, который нужно доставить из точки А в точку Б. И они эту задачу выполняли.

Я замолчала. Слезы текли по моим щекам сами по себе, беззвучно. Я вытерла их тыльной стороной ладони, чувствуя, как внутри все опустошается. Гнев выгорел. Страх притупился. Осталась только леденящая душу ясность.

Я в ловушке. И стенки этой ловушки были не из железа или бетона. Они были из молчаливой, абсолютной уверенности этих людей в своем праве делать то, что они делают. И против этой уверенности мой острый язык, мои угрозы и мои слезы были бессильны.

Глава 8

Машина плавно свернула с шумного проспекта и, проползя через массивные, почти незаметные ворота, въехала на территорию, скрытую от посторонних глаз высокими стенами, увитыми плющом. Я прильнула к окну, пытаясь понять, где мы. В центре Москвы, судя по всему, но это был островок абсолютно иной реальности. Не усадьба в классическом понимании, а скорее тщательно отреставрированный особняк, окруженный ухоженным садом. Фасад дышал возрастом и благородством — лепнина, высокие окна, массивная дубовая дверь.

Но этот образ старинной роскоши тут же нарушали детали, которые мои замыленные глаза учителя заметили сразу: черные глазки камер, почти сливающиеся с декором, едва уловимое свечение датчиков движения в сумеречном саду, и сами стекла в окнах — слишком толстые, с легким зеленоватым отливом. Бронированные. Сочетание изящного прошлого и параноидального настоящего.

Машина остановилась. Мои «проводники» вышли первыми, и один из них так же бесшумно открыл мне дверь. Молча, они фланкировали меня к входу. Дверь открылась сама, без участия рук, и мы вошли внутрь.

Внутри было... невероятно. Высокие потолки с фресками, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, воздух пах старыми книгами, дорогим деревом и едва уловимыми нотами чего-то дикого, животного — того самого запаха, что всегда витал вокруг Матвея. Но здесь он был вплетен в саму ткань этого места.

Меня не повели в подвал и не заперли в каморке. Вместо этого мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж и остановились перед высокой дверью из темного дерева. Один из моих сопровождающих открыл ее и отступил в сторону, приглашая войти.

Я переступила порог и замерла.

Это были не апартаменты. Это был полноценный люкс в пятизвездочном отеле, сошедший со страниц журнала об интерьерах. Огромная кровать с балдахином, массивный письменный стол, несколько кресел у камина, в котором, как ни странно, тлели настоящие дрова. Дверь в соседнюю комнату приоткрывалась, и я увидела блеск мрамора ванной. А напротив — стена от пола до потока была уставлена книгами. Не бутафорскими, а настоящими, старыми и новыми, в самых разных переплетах. Библиотека.

— Вам принесут ужин через час, — раздался за моей спиной тот же безразличный голос. — Если что-то потребуется, нажмите кнопку на панели у кровати.

Я не успела обернуться или что-то сказать. Дверь бесшумно закрылась. Последовал тихий, но абсолютно отчетливый щелчок электронного замка. Звук был негромким, но он прозвучал в моей голове громче любого хлопка.

Я стояла посреди этой воплощенной роскоши, в центре идеально обставленного рая, и медленно, очень медленно подошла к двери. Ручка — тяжелая, латунная — не поддалась. Никаких замочных скважин. Только гладкая поверхность. Я потянула сильнее, потом стала толкать, упираясь в нее всем весом. Дверь не дрогнула. Она была массивной, как стена.

Я отошла и осмотрела комнату еще раз. Окна — те самые, с зеленоватым отливом. Я подбежала к одному из них, пытаясь найти ручку или защелку. Ничего. Они не открывались. Я стучала по стеклу кулаком — оно лишь глухо отозвалось, не издав ни трещинки. Я была запечатана здесь, как драгоценность в сейфе.

Я обошла всю комнату, включая ванную. Ни одного выхода. Только вентиляционная решетка под потолком, слишком маленькая, чтобы пролезть даже ребенку.

Внезапная слабость подкосила мои ноги, и я опустилась на край огромной кровати. Мягкий матрас пружинисто подался подо мной. Я провела рукой по шелковистой поверхности покрывала. Все здесь было высшего качества. Идеально, стерильно, бездушно.

Я была почетной пленницей. В золотой клетке. И понимание этого было горше любого тюремного заключения. Потому что здесь, в этой роскоши, мое сопротивление, мой гнев, моя воля должны были растаять, как сахар в горячем чае. Меня не сломали грубой силой. Меня поместили в обстановку, где сама обстановка должна была меня усмирить.

Я закрыла глаза, сжимая в кулаках шелк покрывала. Нет. Не получится. Роскошь — всего лишь другая форма решеток. А я еще не сдалась.

Глава 9

Шок — это не взрыв. Это вакуум. Тихий, безвоздушный, в котором гаснут все привычные звуки жизни. Я сидела на краю кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, и просто существовала. Мысли не шли, вместо них в голове стоял ровный гул, как в ракушке, поднесенной к уху. Вот он — предел. Тот самый, после которого мозг отказывается верить в реальность происходящего. Сейчас дверь откроется, войдет взъерошенный Архип, требующий завтрака, и я пойму, что все это — просто очень детальный кошмар после восьми уроков и вечера с тетрадями.

Но дверь не открывалась. А когда я подняла голову, то увидела все ту же дубовую панель с электронным замком, те же бронированные окна с видом на ночной сад. И вакуум сменился давлением. Гнев вызревал где-то глубоко в солнечном сплетении, горячий и плотный, как расплавленный металл. Он не вырывался наружу криком. Нет. Он заставлял двигаться.

Я встала и начала методичный, педантичный осмотр своей тюрьмы. Не метание загнанного зверя, а холодную инвентаризацию. Дверь — массивная, без замочной скважины. Я провела ладонью по гладкой поверхности панели, нащупала едва заметные индикаторы. Бесполезно. Окна — толстое стекло с зеленоватым отливом. Я простукала раму, искала хоть какой-то люфт, скрытую защелку. Ничего. Они были вмонтированы наглухо. Стены — под дорогими обоями, отдававшими стариной, угадывался монолитный бетон. Камин — настоящий, но тягу перекрывала мощная литая решетка. Вентиляция — аккуратная решетка под самым потолком, декоративный элемент, а не выход.

Я не тратила силы на крик. Кому кричать? Стекла не пропускали звук, а слуги, вероятно, получили четкие инструкции. Вместо этого я запоминала. Размеры комнаты, расположение мебели, расстояние от кровати до двери. Знание — это пока единственное оружие, что у меня осталось. Пока я могу анализировать, я не полностью беспомощна.

Следующая стадия — торг. Подошла к панели у кровати, нашла единственную кнопку. Нажала.
— Чем могу помочь? — голос из динамика был безличным, как у автоответчика в кол-центре.
— Мне нужен Матвей Чернов, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и твердо.
— Альфа занят. Вам что-то требуется?
Требовалась мне, разумеется, свобода, но просить о ней у обслуги было бы верхом идиотизма.
— Нет, — ответила я и разорвала связь. Торг провалился. С приказчиками не договариваются.

С наступлением вечера в комнату вошла женщина. Не служанка, а скорее сотрудник службы безопасности в элегантной одежде. Она поставила на стол у камина серебряный поднос. Пахло изысканно: запеченное мясо с розмарином, тушеные овощи, воздушное картофельное пюре, крошечный десерт в виде шоколадной полусферы.
— Ваш ужин, — коротко бросила она и вышла. Щелчок замка прозвучал как точка в этом диалоге.

Я осталась наедине с едой. И с накатившей депрессией. Она шептала: «Не прикасайся. Это — плата. Уступишь в мелочи — сломаешься в главном. Съешь — и станешь соучастницей этого фарса». Но где-то глубже сидел прагматизм, выстраданный за годы одинокой борьбы с жизнью. Он говорил грубее и четче: «Голодная — уязвимая. Глупая. Они тебя похитили, а ты еще и морить себя голодом собралась? Ешь. Это топливо. Ты не знаешь, что будет завтра. На пустой желудок не думается и не дерутся».

И я села и съела все. Медленно, тщательно пережевывая. Это было невероятно вкусно. Я мысленно послала Матвею саркастический реверанс: «Благодарю за ужин в камере-люкс, дорогой тюремщик». Каждый кусок был не капитуляцией, а тактикой. Они, вероятно, ожидали истерики или гордого голодания. А я просто поужинала. Как перед битвой.

Потом я приняла душ. Горячий, долгий, с дорогими гелями, пахнущими то ли кедром, то ли грозой. Обернулась в невероятно мягкое полотенце. «Пользуйся всем, — твердила я себе. — Все, что они дают, — это трофеи. Не роскошь, а военные трофеи».

Затем подошла к стеллажам. Библиотека поражала размахом. Классика, мемуары, современная проза, научные труды на разных языках. Он постарался на славу. Я выбрала объемный исторический роман, который все собиралась прочитать, но вечно не было времени. Забралась в центр огромной кровати, утонув в подушках, и открыла книгу.

Я читала. Не чтобы убить время или забыться. Чтение было моей единственной доступной формой саботажа. Они могли запереть мое тело, но мой разум оставался свободным. Пока я могу погружаться в другие миры, анализировать сюжеты, иронизировать над персонажами — я не пленница. Я — наблюдатель. Я — стратег, выжидающий своего часа.

Я уснула с кникой на груди, в своей одежде. Не из страха, а по принципу. Это была не моя постель. Это был временный лагерь на вражеской территории. А в лагере не раздеваются до конца и не выпускают из рук оружие. Даже если это оружие — всего лишь книга.

Глава 10

Я проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Это не был звук, не движение — просто плотное, физическое чувство присутствия, которое разорвало сон, как бумагу. Я резко села на кровати, сердце заколотилось в груди, и в полумраке, в кресле напротив, я увидела его.

Матвей. Он сидел, откинувшись на спинку, одна нога закинута на другую, пальцы сцеплены на коленях. Он выглядел… свежим. Отдохнувшим. Идеально выбритым, в темной одежде, которая сливалась с тенью. И абсолютно спокойным. Его золотые глаза изучали меня без всякого выражения, словно я была не человеком, а сложным прибором, который предстояло запустить.

Это спокойствие, эта уверенность в своем праве вторгаться в мое пространство, пока я спала, взорвала меня изнутри. Весь накопленный за эти часы страх, унижение и ярость вырвались наружу единым, сокрушительным потоком.

— Как вы смеете?! — мой голос прозвучал хрипло и резко. Я сорвалась с кровати, не в силах усидеть на месте. — Входить ко мне без спроса? Вытащить меня из моей жизни? Это похищение! Вы понимаете? Я учительница! У меня завтра уроки, у меня кот голодный остался! Вы вообще в своем уме? Или все вампиры-оборотни такие — им закон не писан?

Я говорила, почти не переводя дыхание, тыча в его сторону пальцем, задыхаясь от собственного гнева.

— Я позову полицию! Я расскажу всем! Вы не знаете, с кем связались! Мои друзья, коллеги… они меня будут искать! Они вас найдут! Вы не сможете держать меня здесь вечно!

Я сыпала угрозами, обвинениями, требованиями. Я говорила о правах человека, о свободе, о своей карьере, о своем коте Архипе. Я требовала немедленно отпустить меня, вернуть мне телефон, мою сумку, мою старую, скучную и такую желанную теперь жизнь.

Он не перебивал. Не двигался. Он просто слушал. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Ни тени раздражения, ни удивления, ни гнева. Только терпеливое, почти отстраненное ожидание. И от этого мои слова начинали звучать все более жалко и неубедительно даже для моих собственных ушей. Они ударялись о его каменное спокойствие и рассыпались в прах.

Когда мои силы были на исходе, и я, наконец, замолчала, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат колени, он медленно, очень медленно разжал сцепленные пальцы.

— Ты закончила? — спросил он. Его голос был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты. Он не ждал ответа. — Теперь моя очередь.

Он помолчал, давая этим словам прочно виснуть в воздухе между нами.

— Меня зовут Матвей Чернов. Мне сто тридцать лет. Я — Альфа клана Чернова, одного из старейших оборотней-кланов Москвы. Мы не вампиры. Мы — ликаны. Оборотни. И мы не сказки. Мы — теневая элита этого города. Мы контролируем финансы, недвижимость, политику. Наши войны невидимы для таких, как ты.

Он говорил без пауз, без колебаний. Как будто зачитывал доклад, скучный и давно ему надоевший.

— Ты попала в этот мир не по своей воле. Ты здесь, потому что являешься моей Истинной Парой. Судьбоносной Связью. Это не романтическая метафора. Это магический контракт, сформированный самой природой. Твое присутствие рядом со мной усиливает мою силу, стабилизирует мою стаю и является залогом нашего выживания. Твой запах для меня — единственный ориентир в этом мире. И он привел меня к тебе.

Я стояла, не в силах пошевелиться, слушая этот бред. Оборотни. Кланы. Судьбоносная Связь. Это было настолько абсурдно, настолько нереально, что у меня даже не осталось сил на новый всплеск гнева.

— Вы… вы сумасшедший, — прошептала я. — Полный псих. Вам нужно лечиться.

Он проигнорировал это, как будто не услышал.

— Твоя прежняя жизнь закончилась. О твоем коте позаботятся. О твоей работе — тоже. Ты больше не учительница английского языка, Анна Соколова. Ты — моя Пара. И твое место теперь здесь. Рядом со мной.

— Я никому не принадлежу! — выдохнула я, и в голосе послышались слезы. Слезы бессилия. — Я не вещь!

— В этом мире, — его голос наконец обрел какую-то окраску. Не злость, не страсть. Холодную, неумолимую уверенность. — Ты — моя вещь. Самая ценная. И я никому не позволю тебя забрать. Ни полиции, ни твоим друзьям. Никому.

Он поднялся с кресла. Его фигура, и так немаленькая, в полумраке казалась гигантской. Он подошел ко мне, и я невольно отступила назад, пока не уперлась в кровать.

— Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться сопротивляться, — он говорил тихо, но каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Но это не изменит фактов. Ты — моя. И ты останешься здесь. Рано или поздно ты это примешь.

Он повернулся и направился к двери. Она бесшумно открылась перед ним.

— А теперь советую поесть и отдохнуть, — бросил он через плечо уже совсем обыденным тоном, как будто только что обсуждал погоду. — Тебе понадобятся силы.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в полной тишине комнаты.

Я медленно сползла на пол, обхватив голову руками. Он не кричал, не угрожал, не пытался оправдываться. Он просто констатировал. Как закон природы. Как факт. И это было страшнее любой угрозы. Потому что он верил в каждое свое слово. И, что самое ужасное, где-то в глубине души, вспоминая его глаза, его нечеловеческую силу и тот самый, сводящий с ума запах, я начинала верить ему тоже.

Глава 11

Тишина после его ухода была оглушительной. Я сидела на полу, прижавшись лбом к прохладному дереву кровати, и пыталась переварить услышанное. Сто тридцать лет. Оборотни. Теневая элита. Истинная Пара. Мой мозг, воспитанный на учебниках грамматики и реалиях московской школы, отказывался это принимать. Это была плохая шутка. Галлюцинация. Или он и правда сумасшедший, но с бредом столь же масштабным, сколь и дорогим его интерьер.

Когда дверь снова открылась, я даже не вздрогнула. Просто подняла голову. Он вошел, неся два стакана с водой, и снова занял свое место в кресле, как будто наш предыдущий разговор не прерывался. Он поставил один стакан на тумбочку рядом со мной. Жест заботы? Или тюремщика, подкармливающего узника, чтобы тот не сдох раньше времени?

— Ты не веришь, — констатировал он. Не вопрос, а факт.

— Вы очень проницательны, — мой голос прозвучал сипло. — А что было первой уликой? Мои обвинения в безумии или предложение вызвать санитаров?

— Твоя вера не обязательна. Но понимание — да. Для твоей же безопасности.

И он начал говорить. Нет, не говорить. Читать лекцию. Сухим, бесстрастным тоном он рассказывал сказку, которую сам считал былью.

Он рассказал про ликантропию. Не как болезнь, а как наследие, дар (или проклятие, это как посмотреть), передаваемое по крови или через укус. О кланах — Черновых, Волковых, Беридзе — каждый со своей территорией, своими правилами и своими амбициями. О том, как их стаи вплетены в экономику и политику города, как они держат под контролем целые отрасли, оставаясь в тени. О законах силы, где слово Альфы — закон, а иерархия выстраивается не по деньгам или связям, а по мощи зверя внутри.

Я слушала, и на моем лице застыла гримаса полного, абсолютного недоверия. Это было похоже на сценарий самого пафосного и неудачного фэнтези-сериала. Не хватало только упоминания древнего пророчества и магического артефакта.

И тут меня прорвало. Сначала это был сдавленный смешок, вырвавшийся вопреки моей воле. Потом еще один. А потом истерический, громкий, неконтролируемый хохот затряс все мое тело. Я смеялась до слез, до боли в животе, показывая пальцем на его невозмутимое лицо.

— Оборотни? — выдавила я наконец, вытирая слезы. — Серьезно? А что, вампиры в Кремле тоже есть? Сидят, пьют кровь из позолоченных кубков во время заседаний Думы? А может, русалки в Москве-реке топили бездомных? О, Господи, я попала в сумасшедший дом с бюджетом олигарха!

Мой смех звенел в тишине комнаты, одинокий и неуместный. Матвей не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но что-то изменилось в воздухе. Он стал гуще, тяжелее. Запах озона, как перед грозой.

— Хватит, — сказал он тихо. Но это тихое слово прозвучало громче моего хохота.

Я замолчала, потому что смех действительно застрял у меня в горле, подавленный внезапным, животным страхом.

Он медленно поднялся с кресла. Он не сделал ни шага в мою сторону, но мне почудилось, что он стал выше, массивнее. Его золотые глаза вспыхнули таким интенсивным светом, что я на мгновение отвела взгляд. А когда снова посмотрела на него, то застыла в оцепенении.

Тень на стене за его спиной… изменилась. Она не просто повторяла его контуры. Она стала больше, размытой, и в ее очертаниях угадывалась не человеческая фигура, а нечто иное — мощная грудь, вытянутая морда, заостренные уши. Очертания огромного волка. Они колыхались в такт его дыханию, будто живая, отдельная сущность.

Воздух в комнате стал плотным, им было трудно дышать. Давление сжало виски. Я инстинктивно отползла назад, за кровать, не в силах оторвать взгляд от этой пульсирующей тени. Примитивный, доисторический ужас, который не имел ничего общего со страхом перед человеком, сковал мое тело.

— Тебе нужны доказательства? — его голос прозвучал низко, с легким рычащим подтоном. — Ты думаешь, я тратил бы на тебя время, если бы это была просто причуда?

Он сделал шаг вперед. Тень на стене вздыбилась, и мне почудился беззвучный рык.

— Этот мир, наша реальность — не то, чем кажется. И твое место теперь в ней. Со мной.

Он не стал превращаться. Не показал клыков. Но того, что я увидела и почувствовала, было более чем достаточно. Моя уверенность в его безумии рассыпалась в прах, уступая место леденящему душу осознанию. Все, что он говорил… было правдой.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Смех окончательно умер во мне. Остался только всепоглощающий, немой вопрос: «Во что я ввязалась?»

Глава 12

Воздух все еще вибрировал от того, что я только что увидела. Тень-оборотень растворилась, давление спало, но осадок остался — тяжелый, как свинец, в самой глубине сознания. Я больше не смеялась. Не могла. Мой скептицизм дал трещину, и сквозь нее сочился холодный, неоспоримый ужас. Это не было игрой. Не было бредом сумасшедшего. Это было нечто настоящее, древнее и пугающее.

Матвей стоял, глядя на меня, и в его взгляде читалось ожидание. Он дал мне доказательства. Теперь требовалось понимание. Он снова сел в кресло, его поза по-прежнему была расслабленной, но теперь я видела за этой расслабленностью готовую к взрыву стальную пружину.

— Теперь ты видишь, — сказал он. Не с торжеством, а с тем же утомляющим его постоянством. — Истинная Пара. Судьбоносная Связь. Для тебя это пустые слова. Для меня — единственный ориентир в мире, полном шума и чужих запахов.

Он начал объяснять, и его слова были лишены какого бы то ни было романтического флера. Это был сухой, почти технический отчет.

— Это не чувства. Не любовь с первого взгляда, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то вроде презрения к самой этой идее. — Это магия. Древний механизм выживания. Связь между Альфой и его избранницей, которая стабилизирует его силу, делает его яснее, острее, сильнее. Она усиливает не только его, но и всю стаю. Скорость заживления, контроль над зверем, интуиция в бою — все это возрастает в разы. Ты — ключ к нашему могуществу. К нашему выживанию в войне с другими кланами.

Я слушала, и каждая фраза отдавалась во мне глухим, металлическим эхом. Я была не человеком. Я была... артефактом. Инструментом.

— Твой запах, — продолжал он, и его золотые глаза сузились, будто он снова улавливал его в воздухе. — С первого дня. Как маяк в бушующем море. Как единственная нота в какофонии. Он свел меня с ума. Он привел меня к тебе. И теперь он говорит мне, что ты здесь. В безопасности.

«В безопасности». Какая ирония. Я сидела в запертой комнате, в центре города, но в другом, чужом и опасном мире, и он говорил о безопасности.

— Твое место теперь здесь. Со мной, — заключил он, и в этих словах не было предложения. Был приговор.

И тогда он произнес ту самую фразу, которая заставила меня содрогнуться, потому что в ней не было ни злобы, ни желания унизить. В ней была простая, неоспоримая, как закон физики, констатация.

— Ты принадлежишь мне.

Это прозвучало так же естественно, как если бы он сказал «небо синее» или «вода мокрая». И от этой естественности мне стало по-настоящему страшно.

— Я никому не принадлежу! — крик вырвался из меня сам собой, голос сорвался на визг. Я вскочила, сжимая кулаки, чувствуя, как слезы снова подступают, но на этот раз — от ярости и отчаяния. — Вы слышите? Никому! Я — человек! У меня есть работа, ученики, которые ждут меня завтра! У меня есть квартира, в которой, может быть, уже воет от голода мой кот! У меня есть жизнь! Моя, собственная жизнь!

Он выслушал эту тираду с тем же бесстрастием.

— Твой кот в безопасности, — ответил он, как будто это было единственное, что имело значение в моем перечислении. — О твоей работе позаботятся. Ее прикроют, оформят как длительный больничный или внезапный отъезд. Никто не будет искать. Никто не заподозрит.

Он говорил об этом так, будто речь шла о смене поставщика канцелярии для школы. Спокойно, эффективно, без эмоций.

— Твоя старая жизнь закончилась, Анна. Прими это.

— Нет! — я потрясла головой, отступая от него, пока не уперлась спиной в стену. Не было больше места для отступления. — Я не приму! Вы не можете просто взять и стереть человека! Вы не можете похитить меня и объявить меня своей... своей вещью!

— Я не прошу разрешения, — его голос оставался ровным, но в нем впервые прозвучала сталь. — Я информирую тебя. Ты можешь потратить силы на борьбу. Можешь кричать, плакать, пытаться сбежать. Но это ничего не изменит. Ты — моя Пара. И ты останешься здесь. Время и твой собственный разум убедят тебя в этом лучше любых моих слов.

Он поднялся, его беседа со мной была окончена. Он сказал все, что считал нужным.

— Ужин принесут через час. Ешь. Тебе понадобятся силы.

Он повернулся и ушел. Дверь закрылась. Я осталась одна, прислонившись к стене, и медленно сползла на пол.

«Ты принадлежишь мне». Эти слова висели в воздухе, как клеймо. Он не видел в мне личность. Он видел функцию. Свойство. Часть некоего магического механизма.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо Архипа, шумный школьный коридор, запах мела и своих духов. Но эти образы были призрачными, блеклыми, как воспоминания из другой жизни. А реальностью была эта комната, этот запах кожи и дикой силы, идущий от него, и эти страшные, невозможные слова.

Его старая жизнь длилась сто тридцать лет. Моя — двадцать шесть. И теперь он своим волевым решением поставил в ней точку. Я была больше не Анной Соколовой, учительницей английского. Я была чьей-то Судьбоносной Парой. И самое ужасное было то, что где-то в глубине души, помимо воли и разума, какая-то часть меня уже начала ощущать тягу к этому месту. К нему. И это пугало больше всего.

Глава 13

Тишина после его ухода была иной на этот раз. Не оглушающей, а тяжелой, как свинцовое покрывало. Он унес с собой не просто физическое присутствие, а ту самую давящую ауру неоспоримой реальности, которую принес. Оборотни. Кланы. Судьбоносная Связь. Мой мозг, отчаянно цеплявшийся за рациональность, получил удар тараном, и теперь в образовавшуюся брешь хлынул ледяной ужас. Это была правда. Чудовищная, не укладывающаяся в рамки, но правда.

Я сидела на полу еще долго, пока онемение в ногах не перешло в мурашки. Потом поднялась. Не как сломленная жертва, а как солдат, оценивающий поле предстоящего боя. Я подошла к стене, по которой всего несколько минут назад плясала его волчья тень. Провела ладонью по гладким обоям. Ничего. Только холодная штукатурка. Но за этой штукатуркой скрывался целый мир, о существовании которого я не подозревала. Мир, в котором я стала разменной монетой.

Я обошла комнату, но теперь не в поисках выхода. Я изучала свою крепость. Свой будущий плацдарм. Золотая клетка. Да. Но даже в клетке можно вести свою игру. Если нельзя сбежать, можно сопротивляться. Если нельзя победить физически, можно не сдаваться ментально.

Когда он вернулся вечером, я была готова. Я не сидела на полу. Я сидела в кресле у камина, прямо напротив того, в котором обычно восседал он. Мои руки были спокойно сложены на коленях, поза — вызовом, хоть сердце и колотилось где-то в районе горла.

Он вошел, оценивающе окинул меня взглядом и занял свое место. Его молчание было вопросом.

Я сделала глубокий вдох, собирая все свое самообладание.
— Хорошо, — начала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Давайте исходить из вашей… реальности. Допустим, вы не псих, а… — я на мгновение запнулась, подбирая слово, — волшебный волк. Или как вы там себя называете. Ликан. Допустим, все эти кланы, войны и магия существуют.

Я сделала паузу, глядя ему прямо в его золотые, не моргающие глаза.
— Это не значит, что я должна это принять. Вы можете держать меня здесь силой. Можете запирать, кормить изысканными ужинами и рассказывать сказки. Но вы не можете заставить меня в это поверить. И уж тем более — захотеть этого. Вы понимаете разницу? Между физическим присутствием и согласием?

Он не ответил. Просто смотрел. Но я увидела, как в глубине его зрачков что-то шевельнулось. Не гнев. Не ярость. Раздражение. Легкое, едва уловимое, как рябь на поверхности воды. Мои слова, наконец, достигли цели. Не пробили броню, но задели.

— Ты думаешь, это вопрос желания? — наконец произнес он. Его голос был по-прежнему спокоен, но в нем появилась опасная твердость.
— Это вопрос выживания. Твоего. Моего. Моей стаи.
— Ваше выживание меня не интересует! — парировала я, чувствуя, как закипает гнев. — Меня похитили! Меня выдернули из моей жизни и объявили вещью! С какой стати я должна хотеть участвовать в этом… этом цирке уродов?

Последние слова я бросила ему в лицо специально, желая спровоцировать. Желая увидеть хоть какую-то человеческую эмоцию.

И я ее увидела. Его пальцы сжали подлокотники кресла так, что кожа затрещала. Всего на секунду. Но это было заметно.
— Осторожнее с словами, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты не понимаешь, с чем играешь.

— Я не играю! — вскрикнула я, вскакивая с места. — Я отказываюсь! От всего! От вашей связи, от вашей войны, от вас! Вы можете держать здесь мое тело, но я… я объявляю вам холодную войну. С этого момента. Каждый ваш шаг, каждое слово будет встречать сопротивление. Вы хотите, чтобы я была вашей Парочкой? Получите вместо этого диверсанта.

Я стояла, тяжело дыша, вся дрожа от выплеснутых эмоций. Он смотрел на меня, и раздражение в его глазах сменилось чем-то иным. Не уважением. Нет. Скорее… усталым пониманием. Как будто он видел таких, как я, много раз. И все они в конце концов сдавались.

Он медленно поднялся.
— Ты можешь ругаться, — сказал он, подходя ко мне так близко, что я снова почувствовала тот самый, сводящий с ума запах — мороза, кожи и дикой силы. — Можешь ненавидеть меня. Можешь строить стены и объявлять войны. Но твое место здесь.

Он наклонился чуть ближе, и его голос прозвучал как окончательный приговор, не оставляющий места для апелляции.
— Ты привыкнешь.

Он развернулся и ушел. На этот раз я не рухнула на пол. Я продолжала стоять, сжав кулаки, глядя в пустоту, оставшуюся после него.

«Ты привыкнешь».

Эти слова висели в воздухе, как вызов. Угроза и обещание одновременно.

Хорошо, подумала я, подходя к окну и глядя на ночной город, который был так близок и так недостижим. Холодная война так холодная война. У меня нет клыков и когтей. Но у меня есть разум. И воля. И я буду драться за свою свободу до конца. Пусть даже этот конец наступит здесь, в этой золотой клетке.

Я повернулась и медленно прошлась по комнате, окидывая ее новым, стратегическим взглядом. Не тюрьма. Поле боя. И первое сражение было только что выиграно. Я заставила его отреагировать. Я пробила брешь в его уверенности. Это была маленькая победа. Но с чего-то нужно было начинать.

Война была объявлена. И я не собиралась сдаваться.

Глава 14

Щелчок замка отозвался в тишине комнаты оглушительным грохотом. Я стояла посреди этого богатого узилища, и гнев, такой жгучий и яростный всего несколько минут назад, начал стремительно испаряться, оставляя после себя леденящую пустоту. Он ушел. Оставил меня здесь одну. Запертой. Слова «холодная война», которые только что казались таким грозным оружием, теперь висели в воздухе беспомощным, детским лепетом. Что стоит объявление войны, когда ты заперт в крепости противника?

Я медленно обошла комнату, прикасаясь к вещам, как будто могла найти в них ответ. Шелк покрывала, холодный мрамор каминной полки, гладкая, отполированная древесина стола. Все это было высшего качества, безупречно, и оттого — абсолютно бездушно. Здесь не было ни одной моей вещи. Ни пылинки моего прошлого. Эта комната была чистым листом, на котором Матвей Чернов собирался писать историю своей «Истинной Пары». Моя воля, мое «я» были здесь лишь досадной помехой, которую предстояло устранить или сломить.

Отчаяние накатило внезапно, волной, сбивающей с ног. Оно подкатило к горлу комом, заставило дрожать руки. Я зажмурилась, пытаясь отогнать образы моей квартиры: заваленный тетрадями стол, мурлыкающий на диване Архип, дурацкая кружка с надписью «World’s Best Teacher», подаренная учениками. Это была жизнь. Моя жизнь. А здесь… здесь была лишь красивая оболочка, скрывающая чудовищную реальность.

Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному, невероятно толстому стеклу. За ним лежал ночной город. Огни Москвы, такие знакомые, такие родные. Где-то там была моя школа, мой дом, моя свобода. Они были так близко, всего в нескольких километрах, но между нами лежала непроходимая пропасть. Не стекло. Целая вселенная, в которой действовали иные законы.

Мой взгляд упал на внутренний двор усадьбы. Он был освещен старинными фонарями, отбрасывающими длинные тени. Сначала я подумала, что вижу игру света и тени. Но нет. По двору двигались люди. Двое. Они шли не спеша, но их движения были… другими. Слишком плавными, слишком экономичными. В них не было ни одной лишней траты энергии. Они напоминали больших кошек, патрулирующих свою территорию.

Я прищурилась, вглядываясь в полумрак. Один из них что-то сказал другому, и тот в ответ повернул голову. И в этот момент свет фонаря упал на его лицо. Вернее, на его глаза.

Они вспыхнули. Не отраженным светом, а изнутри. Кратким, ярким, как вспышка фотоаппарата, янтарным светом. Звериным светом.

Ледяная игла ужаса, острая и безошибочная, пронзила меня насквозь, от макушки до пят. По спине побежали мурашки, дыхание перехватило.

Это не было игрой воображения. Не было галлюцинацией от стресса. Это было реальностью, грубой, осязаемой и пугающей. То, что говорил Матвей… все это была чистая правда. Каждое слово. Оборотни. Кланы. Войны. Я находилась не в доме сумасшедшего. Я находилась в логове монстров. И один из этих монстров, самый главный, объявил меня своей собственностью.

Я отшатнулась от окна, как от раскаленного железа. Сердце колотилось, выстукивая сумасшедший ритм паники. Руки тряслись. Я обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь, но это не помогало.

Все это — чистая правда.

Эти слова гудели у меня в голове, вытесняя все остальные мысли. Не сказка. Не метафора. Они действительно существовали. Эти существа с горящими глазами, способные, должно быть, на нечеловеческую силу и скорость, жили среди людей, правили ими из тени. И я, обычная учительница английского, каким-то нелепым поворотом судьбы стала разменной монетой в их древней игре.

Отчаяние, которое я чувствовала минуту назад, показалось теперь мелким и незначительным. На его месте возник первобытный, животный страх. Страх перед хищником. Перед тем, что сильнее тебя, быстрее, чья природа тебе непонятна и враждебна.

Я посмотрела на дверь. Не просто запертую. Защищенную от них. От других. Но не от него. Он был самым сильным хищником здесь. Альфой.

Я медленно подошла к кровати и опустилась на нее. Тело вдруг стало ватным, лишенным сил. Гнев был оружием. Страх — парализовал. Я была загнана в угол, и мой ум, обычно такой острый и находчивый, отказывался работать. Он бился о стену непонимания, о невозможность происходящего.

Я оставалась сидеть так, не двигаясь, пока за окном ночь не начала светлеть, предвещая рассвет. Я в клетке. И теперь я точно знала — решетки в этой клетке были не из золота. Они были из плоти, крови и древней, неумолимой магии. И сбежать отсюда было невозможно.

Глава 15

Рассвет за окном не принес облегчения. Он лишь сменил черный бархат ночи на серый, свинцовый саван. Я сидела на кровати, обхватив колени, и не могла сомкнуть глаз. Веки были налиты свинцом, тело вымотано до предела, но мозг, напротив, работал с лихорадочной, болезненной ясностью. Он перебирал факты, выстраивал их в цепь, и каждое звено в этой цепи было тяжелее предыдущего.

Сны. Эти проклятые, яркие сны с золотыми глазами, которые начались еще до нашей встречи. Я списывала их на стресс, на переутомление. Теперь я понимала — это была не моя психика. Это была Связь. Она работала, даже когда я ничего о ней не знала.

Запах. Тот самый, дикий, невыносимо притягательный запах, который сводил с ума в баре и на парковке у супермаркета. Это был не парфюм. Это был его запах. И мое тело, мои инстинкты реагировали на него еще до того, как разум успевал включиться.

Его невозмутимость. Та ледяная, абсолютная уверенность, с которой он преследовал меня, с которой он сейчас держал здесь. Она не была позой. Она была знанием. Знанием того, кто живет по иным законам и для кого мои права, мои страхи, моя жизнь — всего лишь переменные в его уравнении.

И последнее, решающее доказательство — горящие янтарем глаза в ночном дворе. Необъяснимое. Сверхъестественное. Реальное.

Все эти странности, которые я отчаянно пыталась игнорировать или объяснить логически, теперь складывались в единую, ужасающую картину. Картину, нарисованную не сумасшедшим, а самой реальностью. Жестокой, несправедливой, но реальностью.

Я подняла голову и окинула взглядом свою «комнату». Роскошную, безупречную, абсолютно безличную. Плен. Я была в плену. И не просто в плену у человека. У существа, превосходящего меня физически на порядки. Оглянувшись на тех двоих в саду, я поняла — сбежать отсюда силой невозможно. Они были быстрее, сильнее, их чутье, вероятно, позволяло найти меня где угодно. Любая попытка бегства была бы короткой, унизительной и, скорее всего, болезненной погоней.

Отчаяние снова попыталось поднять голову, черной, липкой волной. Я зажмурилась, отгоняя его. Нет. Я не позволю. Если я позволю страху и отчаянию захлестнуть себя, я сломаюсь. И тогда он победит. Полностью. Безоговорочно. Я стану тем, чем он хочет меня видеть — пассивной, покорной вещью, «Парой», которая молча принимает свою судьбу.

Я выпрямила спину. Страх никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, холодный и тяжелый. Но теперь у него появился сосед. Холодная, цепкая решимость.

Они украли мое тело. Они украли мою старую жизнь. Но они не смогли украсть мой разум. Мое «я». Пока я мыслю, пока я чувствую, пока я могу анализировать и иронизировать — я свободна. Пусть лишь внутри.

Если это война, как я ему и объявила, то у меня есть свое оружие. Не клыки и не когти. Оружие, которое он, со всей своей силой и древностью, возможно, даже не считал угрозой.

Разум. Я буду наблюдать. Изучать их. Их привычки, их слабости, их иерархию. Знание — сила.

Сарказм. Мое главное оружие против абсурда жизни. Я буду использовать его как щит и как меч. Я буду колоть его своими словами, вышучивать его уверенность, ставить под сомнение его авторитет. Пусть это лишь булавочные уколы, но даже они могут доконать.

Неповиновение. Пассивное, но постоянное. Я не буду покорной. Я не буду удобной. Я буду делать все, чтобы мое присутствие здесь было для него не благословением, а проблемой. Я буду той песчинкой в механизме, которая рано или поздно заставит его заскрипеть.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня бледная, осунувшаяся женщина с темными кругами под глазами. Но в этих глазах, помимо страха, теперь горела иная искра. Упрямая. Готовая к бою.

«Хорошо, Матвей Чернов, — мысленно обратилась я к своему тюремщику. — Вы получили свою войну. Вы хотите, чтобы я была вашей Судьбоносной Парой? Вы будете иметь дело с Анной Соколовой. Учительницей английского. И я докажу вам, что даже у волшебного волка могут быть проблемы с грамматикой».

Я глубоко вдохнула и расправила плечи. Первый шок прошел. Страх был взят под контроль. Теперь начиналась настоящая работа. Война на истощение. И я была готова к окопам.