Анна Ярославна. Царство после пепла.

Пролог.

Анна Ярославна. Царство после пепла
Пролог

1051 год
Анна Ярославна умела улыбаться так, что люди принимали это за мягкость.
Они ошибались.
Мягкость — это когда тебя можно согнуть, а потом оставить в той форме, какая удобна другим. Анна была иной породы: её можно было заставить уступить, можно было вынудить отойти на шаг, можно было даже временно загнать в угол — но сломать так, чтобы она перестала помнить, кто она есть и зачем пришла в этот мир, — не мог никто.
В Киеве, в доме Ярослава, детство не было беззаботным. Там и смех звучал иначе: коротко, осторожно, будто каждое лишнее слово могло утонуть в ушах чужих людей и завтра обернуться бедой. Там с самого раннего возраста учили не только читать и молиться, но и слушать: кто как молчит, кто как смотрит, кто как берёт чашу, кто как отворачивается, когда речь заходит о землях, о людях, о договорах.
Её учили письму так, будто это оружие.
Пальцы Анны пахли чернилами с тех пор, как она впервые вывела на воске чужое имя. Она знала, как выглядит настоящая печать, как звучит честная клятва и как легко бумага превращается в нож — если поставить подпись не там и не тогда.
Она росла не девой, которую однажды красиво упакуют в чужую страну.
Она росла человеком, которого нельзя отправлять “просто так”.
И всё же отправили.
Когда ей сообщили, что она станет женой короля чужой земли, Анна выслушала это так, как слушают приказ, который не обсуждается. Она не плакала. Не спрашивала “за что”. Она спросила другое — где границы, какие условия, сколько людей поедет с ней, какие книги разрешат взять, какие письма будут идти по обмену и кто будет держать печати её двора.
Отец улыбнулся — устало, почти ласково.
Он понимал: уезжает не девочка. Уезжает государственный ум.
Первую ночь рядом с будущим мужем Анна прожила, словно стояла на мосту над ледяной рекой. Снаружи — спокойствие, внутри — дрожь. Она была воспитана так, чтобы не бояться людей, но это было другое: чужая страна, чужая речь, чужие обычаи, чужие стены. И мужчина рядом — не герой песен, а властитель, которому досталась она, как часть договора.
Она думала, что останется холодной. Что выдержит это, как выдерживают холодный ветер: закутавшись, не показывая дрожи.
Но муж оказался не тем, кого она рисовала себе в голове.
Он не унижал. Не требовал ломать себя. Не пытался сделать из неё тень. Он разговаривал с ней, как с человеком. Уважал её ум, задавал вопросы и умел слушать ответы. И когда Анна впервые увидела, что он действительно считает её союзницей, — не только в спальне, но и в делах, — в груди что-то разомкнулось.
Это было страшнее, чем холод.
Потому что холод можно терпеть. А тепло — привязывает.
Любовь не пришла к Анне лавиной. Она проснулась тихо, как просыпается весна в саду: не сразу, не резко, а с первым тёплым воздухом, с первым запахом, с первым доверчивым прикосновением к тому, что раньше казалось чужим.
Сначала Анна просто замечала детали.
Как он снимает перчатки, когда устал — медленно, будто даёт рукам отдохнуть. Как хмурится, читая жалобы, но не срывается на слуг. Как может быть жёстким в совете, а потом — в тишине — спросить её: “Что ты думаешь?” И ждать ответа.
Потом она поймала себя на том, что ждёт его шагов. Что ей легче дышать, когда он в комнате. Что она начинает говорить не только “надо” и “следует”, но и “я хочу”.
И однажды ночью, когда они сидели рядом, разбирая письма и счета, и свеча освещала его руки, Анна вдруг почувствовала: ей хочется провести пальцами по его запястью, по теплу кожи, по жизни, которая бьётся под этой кожей ровным, уверенным пульсом.
Она испугалась — не его, а себя.
Но не отступила.
Анна вообще редко отступала от того, что считала своим.
Она стала женой не по принуждению. Она стала женой по выбору.
Ей нравилось ощущать себя женщиной рядом с ним — не игрушкой, не заложницей, не украшением. Женщиной, которую держат не потому, что “так принято”, а потому что без неё уже не так.
Она начала позволять себе простое: волосы распущены на ночь, смех в его плечо, поцелуй не по долгу, а потому что хочется. Она научилась поднимать на него глаза не как на короля, а как на мужчину — и чувствовать, что он отвечает ей тем же.
А потом его убили.
Это случилось так, как всегда случается в политике: не громом, не честным мечом на поле, а тихой подлостью, спрятанной под привычные лица. Ему принесли слово, которому он доверял. Ему дали чашу, которую он не заподозрил. Или ударили там, где было меньше всего охраны. Анна до последнего не верила, что это возможно, потому что её разум отказывался принимать бессмыслицу: человек, который держал на себе целый мир, не может просто исчезнуть.
Но тело не спорит с реальностью.
Когда она увидела его — холодного, неподвижного, без того тёплого, уверенного пульса, который она так любила ощущать пальцами, — Анна впервые за много лет захотела закричать.
Она не закричала.
Она вцепилась ногтями в ладонь так, что кровь выступила тонкой линией. Внутри её будто выжгло пустоту. Словно огонь прошёл по груди и оставил только пепел.
Её трясло. Ей хотелось упасть лицом в его одежду и выть, как зверь.
Но Анна знала: на неё смотрят.
Всегда смотрят.
Слуги, священники, советники, “верные” люди, которые уже мысленно делили власть и думали, что теперь её можно будет вести, как слепую. Они ждали, что она станет слабой, что она будет плакать, молиться, просить защиты.
Анна выпрямилась.
Она накрыла его руки своими — осторожно, как накрывают книгу, которую больше нельзя открыть. Она наклонилась и поцеловала его лоб.
— Я запомню, — сказала она так тихо, что услышала только она сама.
Потом она поднялась и приказала готовить всё к похоронам.
Она ходила в эти дни, как по льду: внутри — трещины, снаружи — гладкость. Её тело жило отдельно от неё. Она могла говорить ровным голосом, распоряжаться, принимать людей, а потом — ночью — садилась у окна и долго смотрела в темноту, чувствуя, как по щеке стекает горячее, и не понимала, когда началась эта слеза.
Слёзы она вытирала ладонью зло, почти грубо.
Не потому что стыдилась.
Потому что каждая слеза была напоминанием: он действительно ушёл.
Иногда ей казалось, что она слышит его шаги. Что сейчас откроется дверь — и он войдёт, раздражённый, живой, скажет что-нибудь язвительное, а потом обнимет её и уткнётся лбом в её висок, как делал раньше.
Дверь не открывалась.
И тогда Анна начала мстить.
Её месть не была кровавой и быстрой. Она не бросилась искать убийцу с ножом. Анна знала, что грубая месть — подарок врагам: они ждут, что ты станешь зверем и ошибёшься.
Она стала законом.
Она стала порядком.
Она стала холодной рукой, которая перекладывает печати.
Сначала — письма.
Она разослала их везде, куда могла: туда, где люди ещё помнили, что Анна — дочь Ярослава. Туда, где были монастыри, где хранили книги. Туда, где женщины в деревнях и городках знали цену хлебу и цене сплетне.
Одно из писем она написала собственной рукой — и отправила его не в совет, не в дворец, а простой женщине в дальнюю деревню, которую знала ещё с первых месяцев после приезда. Та женщина когда-то помогла Анне — тихо, без просьб о награде: нашла надёжного возницу, передала нужные слова, предупредила о людях, которым нельзя верить.
Анна не забывала таких.
Она написала коротко, без лишних украшений: “Нужно смотреть. Нужно слышать. Нужно запоминать. За помощь будет защита”. И поставила знак, который знали только двое.
Письмо ушло с голубем.
Анна стояла на крытой галерее, держа птицу в руках, чувствуя под пальцами живое тепло, лёгкую дрожь. Голубь смотрел на неё маленьким глазом — и Анна вдруг ощутила: она тоже птица, запертая в клетке, и ей нужно не плакать, а найти щель и вырваться.
Она подняла руки.
— Лети, — сказала она почти шёпотом. — Лети быстро. Мне нужна правда.
Голубь взмыл вверх, исчез в небе.
Анна смотрела ему вслед и вдруг поняла: если она не удержит себя, её разорвёт изнутри. Значит, нужно держать. Нужно делать.
Так родилась её новая жизнь — жизнь вдовы, которая не просит милости.
Потом — люди.
Анна начала менять двор так, как меняют ткань на изношенной одежде: тихо, методично, не давая шва разойтись раньше времени. Она отзывала доверие тем, кто улыбался слишком широко. Поднимала тех, кто молчал слишком внимательно. Она делала вид, что ничего не подозревает, и именно поэтому враги не видели, как петля медленно затягивается.
Она пересматривала списки поставок, охраны, ключей. Проверяла, кто имел доступ к кухне, к погребам, к лекарям, к дверям. Она знала, что убийство короля никогда не совершается одним человеком. Оно совершается сетью. И сеть можно разорвать, если найти узлы.
Анна находила.
Она не радовалась. Не смаковала.
Каждый найденный узел был болью — потому что каждый узел говорил: “Тебя предали”. Но Анна стала такой, что могла принимать боль и идти дальше. Её любовь к мужу не превратилась в слезливую легенду. Она превратилась в кость в горле врагов.
Именно это они не простили.
Бунт начался ночью.
Сначала — шум внизу, как будто кто-то нарочно ронял железо. Потом — крик. Потом — звон, шаги, топот. В коридоре запахло дымом. Деревянные перекрытия, сухие от времени, вспыхнули быстро — как будто их пропитали ненавистью.
Анна проснулась мгновенно.
Не было паники. Было ясное, холодное понимание: пришли.
Она схватила плащ, накинула его, как броню, и вышла в коридор. Слуги метались, кто-то плакал, кто-то бежал, кто-то молился вслух, будто громкая молитва могла остановить огонь.
Анна остановила первого, кто попался.
— Где дети? — спросила она.
Ей ответили. Она дала приказ. Потом ещё. Её голос был ровным, и именно это заставляло людей слушаться. В огне и хаосе они хватались за порядок, как за последнюю верёвку.
Анна шла туда, где было хуже всего.
Она могла уйти. Ей предлагали. Её тянули. Ей говорили: “Госпожа, сюда!”
Анна не пошла.
Она знала: если уйдёт сейчас, её будут преследовать. И даже если она выживет — её имя превратят в смешок. Вдова, которая сбежала, когда горит дом.
Она не была такой.
Она вышла на галерею, откуда было видно внутренний двор. Там уже дрались люди. Там уже падали тела. Там горели стены. Там внизу кричали те, кто думал, что победил.
Анна смотрела на огонь спокойно.
Внутри у неё всё равно было пусто — после смерти мужа она уже знала, что такое настоящий конец. Всё остальное — только формы.
Дым резал глаза, но она не моргала.
— Вы хотели меня сломать, — сказала она тихо, будто говорила с мёртвым мужем. — Не выйдет.
Огонь хлестнул ближе. Балка над головой треснула. Кто-то закричал, чтобы она отступила.
Анна сделала шаг — не назад, а вперёд, туда, где было горячее.
— Да будет память, — произнесла она, и голос её не дрогнул.
Пламя сомкнулось.
История записала: Анна Ярославна погибла в пожаре.
История солгала.
2735 год
— Вторая фаза завершена.
— Идентичность подтверждена.
— Совпадение выше расчётного: девяносто девять и семь.
— Это невозможно…
— Это факт.
— Кристалл-интерфейс внедрён. Принятие — сто процентов. Связь стабильна.
— Сознание возвращается без распада.
— Передаём объект в сектор восстановления. Дальше — физика и адаптация.
Голосов было несколько. Мужские, женские. Холодные, деловые. Они говорили так, будто обсуждали металл или ткань. Будто не понимали, что в капсуле — не “объект”, а человек.
В прозрачной камере лежало тело женщины. Живое. Тёплое. Дышащее.
И в этом теле медленно, тяжело, с сопротивлением, как сквозь толстую воду, поднималось сознание.
Анна открыла глаза.
Белый свет ударил так, что на мгновение всё исчезло. Узкое пространство давило со всех сторон — тесно, глухо, будто её заживо замуровали. Воздух был чужим: без запаха дерева, без дыма, без свечей, без ладана. Сухой и пустой.
Она попыталась поднять руку — тело ответило не сразу. Слабость была такая, будто её вынули из могилы и забыли вернуть кости на место.
— Господи… — прошептала она хрипло. — Что за диво… что за бесовщина…
В горле пересохло. Слова выходили странно, как будто язык забыл, как говорить.
Анна повернула голову — и увидела тени за стеклом. Чужие лица. Чужие одежды. Гладкие стены. Ни одного знакомого знака.
— Где есмь аз?.. — выдохнула она. — Кто держит мя?..
Капсула раскрылась с тихим шипением. Чужие руки подхватили её. Анна рванулась, но сил не хватило. Её держали осторожно, но крепко, как держат ценную вещь, которую боятся уронить.
Она попыталась сказать что-то резкое, но голос сорвался на хрип.
Её перенесли в комнату.
Белые стены. Белый потолок. Белый свет. Койка. Зеркало. Дверь — гладкая, без ручки.
Келья.
Анна села, цепляясь пальцами за край койки. Сердце билось быстро, неумолимо. Она заставила себя поднять взгляд на зеркало — и на мгновение не узнала отражение.
Лицо… её.
Но будто возвращённое из небытия. Целое. Молодое. С ясными голубыми глазами, с русыми волосами, в которых теплилась рыжина — как тёплая искра в холоде.
Анна коснулась щеки, проверяя, не сон ли это, не бесовское наваждение.
Кожа была настоящей.
Она медленно встала и подошла к двери. Постучала. Сначала спокойно. Потом сильнее. Потом ударила кулаком.
— Отверзите! — голос её окреп от ярости. — Не смейте держати мя в затворе! Аз не пленница! Аз… Анна!
Она сама не знала, зачем произнесла имя вслух — будто имя могло стать ключом. Будто имя могло вернуть ей мир.
Ответа не было.
Анна ударила ещё раз — и вдруг замерла.
Страх пытался вцепиться в неё когтями: “Ты одна. Ты в руках демонов. Ты умерла”.
Она втянула воздух.
Нет.
Если её держат — значит, она нужна.
Если она нужна — значит, у неё есть шанс.
А шанс — это всегда власть, если умеешь ею пользоваться.
Анна выпрямилась.
В глазах у неё больше не было паники. Только холодное, выученное в Киевском доме спокойствие.
— Добро, — сказала она тихо. — Погляжу, кто вы такие. И ради чего мя воздвигли.
За стеной кто-то, кажется, слушал.
Анна улыбнулась — едва заметно.
Пусть слушают.
Войны выигрывают не те, кто громче кричит.
Войны выигрывают те, кто первым понимает правила.