Аномалия князя Засекина

Глава 1. Камень на небесах

Вода текла вверх. Это было первое, что увидел князь Матвей Засекин, выйдя из кареты на залитую неоном мостовую Императорской набережной. Фонтан напоминал груду дорогого каррарского мрамора в виде сплетения тритонов и нимф, которая веками извергала воду в гранитную чашу. Теперь же серебристые струи не падали, а тянулись к низкому, свинцовому небу, словно жемчужные щупальца, где на высоте десяти саженей рассыпались в туман, оседая обратно холодной, бессильной росой. Вокруг стояли гвардейцы в шинелях с глянцево-черными, как хитиновый панцирь, лацканами и солдаты ОПЭБ в серых плащах, лица скрывали шлемы с овальными стеклами-окуляриями, мерцавшими тусклым синим — признак активного сканирования эфирного поля.

Матвей моргнул, пытаясь отделаться от навязчивой тошноты, подкатившей к горлу. Его некибернетизированный вестибулярный аппарат был чувствителен к таким вещам. Аномалия. Стабильная, локализованная. Глаз Божий, как уже окрестили это в газетах. Он потянул носом воздух. Пахло озоном, мокрым камнем и сладковатым, химическим ароматом «Спокойствия» — кто-то из солдат недавно кололся стабилизатором.

— Князь, — к нему подошла фигура в таком же сером плаще, но без шлема. Это была Виктория, его заместительница. Её левая скула и висок были аккуратно покрыты чеканным серебряным узором, сходящим к искусственному глазу-камере с красной точкой-лазером. «Благодать» среднего уровня, функционально и без изысков. — Прибыли раньше, чем ожидали. Инверсия длится уже сорок семь минут. Полевые стабилизаторы не работают. Давление в пятне аномалии плюс-минус нормальное, но вектор гравитации… перевёрнут.

— Источник? — спросил Матвей, не отрывая глаз от фонтана. Его собственный имплант, скромный нейро-чип за ухом, тихо жужжал, передавая на сетчатку данные: температура, уровень радиации (в норме), концентрация эфирных частиц (зашкаливает, но фоновый уровень в столице и так всегда был высоким).

— Не обнаружен. Ни подземных генераторов, ни скрытых ЭКС-излучателей. Это словно… само пространство решило забыть закон.

— Пространство ничего не решает, — сухо отрезал Матвей. — Кто-то решает за него. Отчет из дворцовой сети «Всевидящего Ока»?

— Засекины передали данные, — в голосе Виктории мелькнула тень иронии. Она знала, кто его семья. — В момент возникновения аномалии все камеры в радиусе ста шагов дали сбой на ровно три секунды. Чистейший шум.

Идеальная работа. Дорогая работа. Это пахло не подпольем Утробы, а чем-то куда более высоким. Матвей почувствовал знакомый холодок в животе — не от аномалии, а от предчувствия. Это дело попахивало политикой, а политика в Империи пахла озоном, кровью и машинным маслом.

— Осмотрите канализационные стоки, вентиляционные ходы, — приказал он. — И найдите смотрителя фонтанов. Мне нужны все чертежи коммуникаций за последние пятьдесят лет.

Он отвернулся от фонтана, и перед ним открылась панорама Ново-Петерграда, столицы Великой Синтезии. Прямо за гладью реки, высился Небосвод — ярус парящих дворцов и башен, соединенных ажурными аэромостами. Там, в облаках, парили личные аэрошлюпки Орловых с позолоченными роторами, а в садах на искусственной почве цвели розы в разгар ноября. Справа, на уровне его глаз, начинался Стальград — сердце администрации. Монументальные здания в стиле ампир, но с гигантскими экранами на фасадах, где сменялись портреты императора, гербы родов и реклама новых имплантов «от Дома Орловых». Оттуда доносился постоянный, низкий гул — голос машин, реакторов и мозго-счетов, поддерживающих жизнь Империи.

А под ним, под мостовой, уходила в кромешную тьму Утроба. Там, в лабиринте древней канализации, перестроенных подвалов и наспех сваренных металлических гетто, кипела другая жизнь. Туда не доходил свет с Небосвода, только мерцание неоновых вывесок, написанных полузабытой церковной вязью: «Баня железная», «Чип-мовь», «Починка совести». Оттуда иногда поднимался пар — то ли от паровых коллекторов, то ли от дистилляторов самогона. Именно оттуда чаще всего и приходили первые сообщения о «Глазе Божьем».

Карета Матвея, угловатая, бронированная «Волга-Медведица» на шести противогравитационных шасси, шипела паром, ожидая его. Но он не сел. Ему нужно было пройтись, чтобы думать. Матвей двинулся вдоль набережной, его сапоги с глухим стуком отбивали шаг по полированному граниту. Навстречу шла процессия: несколько дам в кринолинах, чьи турнюры были не набиты ватой, а являли собой ажурные каркасы со встроенными голографическими проекторами, рисовавшими вокруг них мерцающих райских птиц. Их лица были безупречны — работа дорогих био-косметологов или просто хороших масок-фильтров, проецируемых на сетчатку собеседника. Они шептались, бросая на фонтан испуганные и восхищённые взгляды. Для них это было развлечение, диковинка.

Для Матвея это был симптом. Болезнь мира.

В кармане его серого кафтана жужжал коммуникатор — плоская пластина из черного стекла. Он достал его. На экране возникла эмблема ОПЭБ — двуглавый орёл, держащий в когтях не скипетр и державу, а шестерню и кристалл. И сообщение: «СРОЧНО. Аудиенция у Веры Орловой. Небосвод. Шпиль Прогресса. Через час. Тема: текущие события и безопасность ЭКС-сети. Присутствие начальства обязательно. Суворов-Грат будет».

Михаил. Его прямой начальник, фанатик, подозревающий всегда и всех, включая Матвея. А встреча у Орловых… Это был прямой вызов Суворовым-Гратам. Вера Орлова собирала зрителей на свою территорию.

Матвей вздохнул. Тошнота от аномалии сменилась тяжестью в груди от предстоящей игры. Он собирался было положить коммуникатор обратно, как устройство снова завибрировало. На этот раз — личный вызов. На экране, вместо герба, возникло одно слово: «Отец».

Граф Арсений Засекин. Глава рода. Призрак в нейросетях.

Матвей принял вызов, поднеся пластину к уху. — Отец, — сказал он нейтрально. Голос в трубке был сухим, безжизненным, как скрип старой записи, но Матвей знал — это был живой человек, просто говоривший через сотни фильтров и исказителей. Безопасность превыше всего. Даже в семье. — Матвей. Ты на месте аномалии? — Да. — Очень зрелищно. И очень вовремя. Завтра в «Столичном вестнике» выходит материал о халатности ОПЭБ. Нужен герой, который находит ответы, пока другие теряются в догадках. Или... который их не находит, но умело направляет мнение. Матвей стиснул зубы. Его уже вписывали в нарратив. — У меня пока нет ответов, отец.