Антенна

Осень научила меня различать оттенки хаоса. За окном библиотеки листья падали беззвучно, но я слышал, как каждый, подхваченный порывом ветра, мысленно цеплялся за ветку. Это и было сутью моей акустикофобии — не боязнью громкого звука, а патологическим ужасом перед смысловым смогом. Перед инфернальным роем, где бармен из «Латерны» через дорогу складывал в уме цифры чаевых, а старушка у остановки повторяла мантру: «хлеб, молоко, таблетки». Это никогда не было эмпатией, только насилием.

Вечерами библиотека превращалась в резервацию. Воздух, густой от запаха старой бумаги и древесной пыли, становился лекарством. Эти запахи я мог наконец чувствовать — они не перекрывались чужими внутренними диалогами. Медленно протирая столы в читальном зале, ощущал, как мышцы спины, затвердевшие за день от постоянного бессознательного напряжения, понемногу отпускают. Мир сужался до квадратов паркета, спинок стульев, тихого скрипа тряпки. Наступал почти покой.

Краем глаза уловил движение в дальнем зале — философский раздел, полки с Кантом и Шопенгауэром. Под рёбрами кольнуло острое, мгновенное раздражение. Я всех проверил, должен был всех выпроводить. Теперь предстояло подойти и принять на себя привычный удар: поток извинений, сожалений о затянувшейся работе, список дел на завтра. Не просто слова, а сырые, неотфильтрованные сгустки мысли — этот дар стал моим проклятием ещё в детстве. Мозг уже готовился, сжимаясь в ожидании боли.

Она сидела за угловым столом, под лампой, свет которой выхватывал из полумрака лишь согнутую спину, тёмные волосы и руку, движущуюся по листу. В этой полной погружённости, в этом коконе сосредоточенности, было что-то гипнотическое. Я сделал шаг, затем ещё один, пересёк невидимую границу, за которой обычно начинался шум, — и замер.

Тишина.

Оказалась не просто отсутствием звука, а вакуумом, бархатной и глубокой пропастью, чистым пространством, где моё собственное дыхание вдруг оглушительно зазвучало в ушах. Мозг, годами настроенный на постоянную атаку, отказался верить. Машинально сорвал наушники — эти тяжёлые, дутые, бесполезные амулеты. Тишина продолжалась. Ни мыслей, ни образов, ни фонового гула «радиоэфира» человечества. Лишь лёгкий, почти музыкальный скрип графита по бумаге — звук физический, реальный, лишённый смысловой заразы.

Первой нахлынула паника. Она мертва? В коме? Нет — я видел, как поднимается и опускается её плечо в тёмном свитере, как движется сухожилие на запястье. Значит, проблема в мозге. Автоматически, как делал это с собою бесчисленное количество раз, начал диагностику: отсутствие внутренней речи, визуально-образное мышление, выливающееся прямо на бумагу и минуя вербальный код. Тяжёлая афазия, вероятно, моторная и сенсорная одновременно — разрыв между мыслью и словом даже на внутреннем уровне. Её разум был гладким, зеркальным озером, в котором не отражалось никого, включая её саму в привычном мне понимании.

Уйти было невозможно. Эта тишина действовала как наркотик, первая чистота за долгие годы. Я сделал вид, что проверяю корешки на ближайшей полке, лишь бы продолжать дышать этим воздухом — тем самым, которым дышала она. Взгляд скользнул по рисункам, разбросанным на столе: сюрреалистичным, но выверенным до болезненной точности. Часы с корнями вместо стрелок. Скрипка, из раструба которой прорастали настоящие колокольчики. Она не просто «рисовала» — она мыслила прямо на бумаге. Наблюдение напоминало работу учёного, зафиксировавшего редкий феномен, способный опровергнуть все прежние теории.

Она подняла глаза. В них не читалось ни испуга, ни извинений — лишь вопросительный взгляд, чистый и прямой, подобный лучу фонарика в кромешной темноте. Я не услышал вопроса «Кто вы?», но увидел его. Внутренний монолог, этот вечный фон существования, на секунду смолк, уступив место диалогу с самим собой: «Что сказать? Она же не поймёт слов. Или поймёт?»

Ничего не сказав, я поднял руку, указал на круглые часы, чьи стрелки замерли на десяти, — безмолвный знак «Закрыто». Потом опустил палец к её рисунку, к той самой скрипке, и сделал мягкий, успокаивающий жест ладонью: всё в порядке, продолжайте.

Затем случилось нечто странное: уголки губ непроизвольно дрогнули. Улыбка. Непривычное напряжение давно неработающих мышц превратило лицо, должно быть, в подобие ржавой маски. Она смотрела на меня несколько секунд, пока её взгляд не смягчился. Короткий кивок — адресованный не мне, а скорее самой ситуации — и она вновь склонилась над альбомом. Карандаш возобновил свой тихий, размеренный танец.

Отступил, ошеломлённый, чувствуя, как в груди сдвигается с места что-то тяжёлое и мёртвое, что носил в себе годами. Впервые за бесконечно долгое время возникло желание быть рядом с человеком — не из жалости, а из жажды, немой и всепоглощающей, направленной на её тишину.

Перед уходом остановился у соседнего стола, положив на полированную деревянную поверхность чистый лист из своей папки и только что заточенный карандаш. Немое предложение, ставшее обещанием.

На улице холодный октябрьский воздух, пропахший горелой листвой и влажным асфальтом, ударил в лицо. Шум города — гул машин, отдалённые голоса, вой сирены — обрушился привычной волной. Но впервые за много лет он не казался враждебным гвалтом, оставаясь лишь фоном, далёким, как шум прибоя.

В кармане пальцы сжали оставшийся от заточки кусок грифеля: твёрдый, холодный, осязаемо реальный. Противоядие обрело форму.

За несколько недель мы выработали ритуал, точный и безмолвный, подобный движению небесных тел. Я приходил раньше, оставляя на «нашем» столе в философском зале книгу, раскрытую на определённой странице. В тот день это был Райнер Рильке, «Осенний день». Она являлась позже, прочитывала строки и оставляла ответ — не записку, а рисунок. Ответом на стихи о преходящем стало изображение пера, которое, коснувшись бумаги, превращалось в живой корень и уходило вглубь трещины гранита. Она мыслила метафорами напрямую, минуя словесную оболочку. Её афазия была не лишением, а иным способом бытия — чистым, образным, не замутнённым внутренним бормотанием. В её присутствии акустикофобия отступала, превращаясь лишь в смутную память о боли. Мы стали двумя островками, между которыми возник мост, не требующий опасной переправы через океан слов.