Ар’рисы. Кровь, Которая Не Помнит

ПРОЛОГ _ ДОМ, КОТОРЫЙ НЕ ПАДАЕТ

Я стоял у окна, наблюдая, как на площади перед южным крылом догорал прежний мир. Запах гари – густой, сладкий, перемешанный с ароматом дешёвого вина и пота – поднимался к самым балконам, пачкая тяжёлые бархатные портьеры. Внизу бесновалась толпа. Люди верили, что этот костёр из знамён и гербов что-то меняет в их судьбе. Они втаптывали в грязь вчерашних кумиров с таким остервенением, будто вместе с шёлком рвали саму ткань реальности. Для них это была история. Для меня – всего лишь досадный шум, тепловое колебание в системе, которая не знала сбоев.

Дом не дрогнул. Его стены, уходящие корнями в пласты забытых эпох, поглощали крики и звон стали, превращая их в едва уловимую вибрацию. Мы никогда не стремились к коронам. Корона – это мишень, слишком яркая и тяжёлая для того, кто хочет длиться вечно. Мы выбрали иную роль: быть фоном, условием существования, константой, которую перестают замечать, как только она начинает работать идеально.

– Господин, новый наместник просит аудиенции.

Я не обернулся. Голос моего секретаря был лишён интонаций, как и полагалось человеку, ставшему деталью механизма. Его имя давно стёрлось из моей памяти, уступив место функциональной необходимости.

– Наместник? Уже?

– Он утверждает, что старый порядок пал. Город под его контролем.

Я продолжал смотреть на площадь. Там, внизу, один из мятежников взобрался на обломок статуи и что-то кричал, размахивая окровавленным обрубком знамени. Его лицо было искажено триумфом, который пройдёт ещё до того, как остынет зола.

– Пусть войдёт.

Двери распахнулись с грохотом, выдающим напускную уверенность вошедшего. Шаги были тяжёлыми, неритмичными – так ходит человек, который ещё не привык к весу собственной важности. Я почувствовал запах железа, пыли и того специфического пота, который выделяет плоть, опьянённая насилием.

– Ар’Рисы должны знать! Власть переменилась.

Я медленно повернулся. Мужчина в помятых доспехах замер посреди зала, рука его всё ещё лежала на эфесе меча. Он ждал, что я вздрогну. Он ждал, что я предложу ему золото или ключи от тайных хранилищ. Он искал во мне страх, но наткнулся на нечто гораздо более пугающее – отсутствие интереса.

– Вы говорите о переменах так, будто они имеют значение. Посмотрите на свои руки. На них кровь тех, кто считал себя законом вчера. Завтра здесь будет кровь тех, кто стоит за вашей спиной.

– Теперь я диктую законы. Весь этот город – мой.

Я сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию настолько, чтобы он мог разглядеть в моих глазах не холод, а пустоту.

– Вы ошибаетесь. Вы владеете лишь тем, что можно сжечь или отнять. Вы владеете страхом. Но Дом Ар’Рисов – это не имущество. Мы – каркас этой среды. Вы можете убить меня, но функция останется. Завтра ваши солдаты захотят есть, и они пойдут по дорогам, которые проложены нами. Ваши купцы будут торговать по правилам, которые установлены задолго до вашего рождения. Ваше золото будет стоить ровно столько, сколько веса мы за ним закрепим.

Наместник нахмурился, его уверенность начала осыпаться, как сухая штукатурка. Он пришёл за победой, а столкнулся с системой, которую невозможно было ранить мечом.

– Я могу стереть ваше имя из каждой книги в этой библиотеке.

– Оставьте книги себе. Имя – это груз. Имя – это искажение. Нам достаточно функции. Мы – то, на чём держится порядок, пока вы и вам подобные играете в завоевателей. Мир склонен к распаду, это его природа. Мы существуем лишь для того, чтобы ваши хаотические колебания не достигали критической точки.

– Вы не правите этим миром.

– Именно. Мы в нём присутствуем. Правильно настроенная система не требует вождя. Она требует предсказуемости. Идите, празднуйте свой успех. Казните виновных. Назначайте героев. Но когда вам понадобится, чтобы этот город завтра проснулся и начал работать – вы придёте к нам. Не потому, что любите нас, а потому, что мы необходимы.

Он ушёл, не найдя слов для ответа. Эхо его шагов быстро затерялось в бесконечных коридорах, помнящих сотни таких триумфаторов. Я вернулся к окну. Толпа внизу начала редеть. Люди расходились, ведомые усталостью и голодом – ещё более древними силами, чем любая революция.

Я подошёл к массивному письменному столу, на котором лежал чистый пергамент. Взял перо, аккуратно обмакнул его в чернила. Рука двигалась уверенно, без малейшей дрожи.

«Цикл смены носителей короны завершён. Отклонение от нормы минимально. Вмешательство структуры не требуется».

Я не чувствовал ни удовлетворения, ни жалости к тем, кто погиб сегодня под копытами коней. Сочувствие и гнев были исключены из системных процессов ещё в те времена, когда функция стала важнее личности. Эмоции – это шум. Шум создаёт помехи. Помехи ведут к разрушению.

Дом стоял твёрдо. Он не был жестоким, он был логичным. Завтра этот человек, мнящий себя господином, подпишет указы, которые мы подготовили ещё неделю назад, даже не осознавая, что его воля – лишь продолжение нашей программы.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Глубоко в стенах гудели трубы, перегоняя воду. Где-то в архивах скрипели перья, фиксируя новые данные. Жизнь продолжалась, упакованная в жёсткие рамки протоколов. Мы были кровью этого мира, но кровью, которая не помнит обид, потому что память о боли – это тоже шум.