Архитектор Пустоты

вход в систему

Офис был стеклянным и стерильным. Начальник, Виталий Аркадьевич, говорил плавно, с лёгкой, дежурной жалостью в голосе: «Лев, команда в восторге от проработки. Гений, конечно. Но понимаешь, бюджет... приоритеты... Мы не социальный фонд, в конце концов. «Город без барьеров» — это прекрасно, как идея. Но как проект...» Он развёл руками.

Лев сидел напротив, откинувшись на спинку кресла. На его лице расцвела широкая, абсолютно беззаботная улыбка. Он даже махнул рукой.
— Виталий Аркадьевич, да я всё понял! Серьёзно. Я же не ребёнок. Идея опередила время — бывает. — Он весёлым жестом собрал со стола папку с эскизами. — Зато теперь есть куча наработок. Какой-нибудь торговый центр возьмёт, сделает себе «инклюзивный хайп». Мы им продадим втридорога. Выиграли же все!

Он вышел из кабинета не сгорбившись, а почти подпрыгивая. В open-space коллеги смотрели на него с опаской. Он поймал один из взглядов и подмигнул:
— Что, думали, буду рыдать? Ничего страшного! Освободилось семь лет расписания. Теперь, наконец, научусь играть на укулеле и заведу аккаунт в TikTok. Кто со мной?

За обедом он позвонил Лоре. Она ответила с третьего раза, звук был приглушённым — она явно была в магазине или на улице.
— Лева, привет, ты на пятиминутке, у меня… — началась она.
— Всё в порядке! — перебил он радостно. — Просто хотел сказать, что наш проект с треском провалился. Полный крах! Прямо как у марсианских колонистов в третьей книге «Пыль Олимпа», помнишь? Только у них хоть взрыв был зрелищный, а у меня — просто бумажка.
На другом конце провода молчали секунду.
— Лева… мне жаль. Но ты же… справишься? — голос Лоры звучал рассеянно. За спиной у неё кто-то спросил: «Девушка, сметану взвесить?»
— Конечно! Я же непотопляемый! — засмеялся он. — Ладно, не буду отвлекать. Пока!
Он положил трубку, и улыбка на его лице стала немного стеклянной. Она не вспомнила ту книгу. Они читали её вслух, лёжа на полу её комнаты, когда ей было четырнадцать.

Вечером позвонил Миша. Голос звенел от триумфа и усталости.
— Лёх! Подписали! Ты только представь — они купили ВСЁ! Целый отдел будет сидеть в Шанхае и допиливать наш «Контур»! Я лечу послезавтра!
— Миш, это же огонь! — Лев заговорил с преувеличенным энтузиазмом, развалившись на балконном кресле. — Теперь ты официально продал душу корпоративному дракону. Поздравляю! Только обещай, что в игре хотя бы один спрятанный мем про меня оставишь. Ну, типа NPC «Хромой Пророк», который бубнит что-то про пандусы.
— Обещаю, — засмеялся Миша, но смех был коротким, деловым. — Слушай, ты тот билд попробовал, что я скинул?
— Ещё нет, руки не дошли. Но обязательно. Горжусь тобой, старик. Лети, покоряй.
Они поговорили ещё минуту о технических деталях, которые Лев уже почти не слышал.

Он вернулся в квартиру. Тишина в ней была густой, физической. Маска «бодрячка», которую он носил целый день, вдруг отяжелела и стала невыносимой.
Он прошёл в гостиную. Улыбка сползла с его лица без всякого усилия, как намокшая бумага. Он не сел, а бухнулся на диван, лицом в подушку. Апатия накрыла его с головой, как тяжёлое, беззвучное одеяло. Ни злости, ни грусти — просто ничего. Пустота.
Он лежал так, не двигаясь, глядя в одну точку на потолке. Весёлый, неунывающий Лев Волынский остался там, за порогом. Здесь, в этой тишине, был просто человек, который проиграл. И которому больше не перед кем было это играть.

Он лежал на диване неопределённое время — час, может, два. Апатия была не сном, а состоянием полного разрядки батарейки. Мысли не текли, а тихо лежали на дне, как тяжёлые, гладкие камни: «сорян», «взвесить сметану», «лечу послезавтра», «нецелесообразно».

Тело затекло. Он поднялся с дивана движением, лишённым всякой цели — просто потому, что лежать дальше стало так же невыносимо, как и всё остальное. Он пошёл, а не дошёл. Походка была странной, расхлябанной — не привычная осторожная хромота человека с протезом, а плетение существа, которому на всё наплевать. Он не чувствовал ни культи, ни титанового голеностопа. Он был просто куском усталости, перемещающимся в пространстве.

Он подошёл к бару. Это был не поступок, а физическое следствие инерции. Рука сама легла на стойку, пальцы провели по полированной поверхности, оставив следы в пыли. Он не смотрел на бутылки. Он смотрел сквозь них, на своё отражение в тёмном стекле шкафа.

И вот тут, в этом размытом силуэте, к нему пришла рефлексия. Не пафосная, а усталая и очень простая.

«Интересно, — подумал он безо всякой горечи, как констатируя погоду, — а когда это я стал таким мастером по части „ничего“?»

Он вспомнил себя в шестнадцать — яростного, сжимающего кулаки от бессилия, но горящего. Того, кто, ещё не встав с костылей, чертил в тетради схемы пандусов для своей же поликлиники. Того, кто верил, что если нельзя бежать, то можно хотя бы построить путь для других.

А потом он посмотрел на того, кто смотрел на него из стекла. На человека в дорогой, но мятой рубашке. На профессионала, который только что идеально сыграл сцену принятия поражения, чтобы никому не было неловко. На брата, который шутит цитатами из книг, которые больше никто не помнит. На друга, который поздравляет с успехом, зная, что этот успех навсегда заберёт у него последнего настоящего собеседника.

Он не сломался. Он — выцвел.

И самое страшное было в том, что в этом не было даже трагедии. Не было «ах, как низко я пал». Была ясность. Чёткое, холодное понимание: он достиг потолка. Потолка своей полезности, своего понимания для других, своего места в системе вещей. Дальше — только тихая, предсказуемая жизнь по инерции. Он стал архитектором, который может проектировать только воздушные замки, потому что фундамент под ними — этот мир — ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет.

Его пальцы нашли крышку виски. Он открутил её. Звук был громким в тишине. Не торжественным, а техническим. Звук открытия клапана, через который надо стравливать давление, чтобы не разорвало изнутри.