Архитектор счастья

Пролог

Если бы кто-то сказал Сане Ковалёву, что этот рассвет он запомнит на всю жизнь, он бы, наверное, послал этого кого-то в известном направлении. Потому что запоминать тут было нечего: холодная вода, гнилой мостик, проклятия рыбаков и синяя краска, которая въелась в его новые туфли так, будто собиралась остаться там навсегда.

Туфли, кстати, были почти новые. Мама отдала за них последние пять тысяч - огромные деньги по тем временам. В Москве такие, наверное, стоили все двадцать, но в Задрищенске и пять тысяч было перебором. «На выпускной, — сказала мама. — Чтобы люди не думали, что мы нищие». Саня тогда подумал, что люди и так знают, что они нищие, но спорить не стал.

И вот теперь синяя краска. Отквыривается плохо. Въелась. Как всё в этом чёртовом селе.

— Сань, ты чего такой кислый? — спросила Агата, болтая ногами в воде.

Она сидела рядом, на том же гнилом мостике, и, в отличие от него, выглядела так, будто ей было абсолютно всё равно на туфли, краску и весь остальной мир. На ней было Валькино свадебьное платье, а под ним выцветшие джинсы. Выпускной наряд. Класс.

— Туфли испортил, — буркнул Саня, продолжая скрести ногтем по синей кляксе. — Мать убьёт.

— А зачем ты в туфлях на мостик полез?

— А где мне ещё их пачкать? На танцах я уже наступил в чью-то жвачку. Три раза.

Агата хмыкнула. Это был не смех — так, лёгкое движение губ, которое означало: «Сам дурак, но я тебе этого не скажу, потому что мы вроде как друзья».

Они дружили с первого класса. Дружили — это, конечно, громко сказано. Скорее, терпели друг друга, потому что в Задрищенске выбор был невелик: или ты дружишь с тем, кто живёт через два дома, или ты дружишь с гусём. А гусь, как показала практика, друг так себе — клюётся.

— Слушай, — сказала Агата, глядя на восток, где небо уже начинало светлеть. — А чего ты вообще на мостик полез? Все уже разошлись. Танцы кончились. Дискотека кончилась. Даже учителя ушли. А ты сидишь тут, туфли трёшь.

— А ты? — парировал Саня. — Ты-то чего не ушла?

— А мне нравится, — просто сказала она. — Сидеть. Ногами болтать. Смотреть, как солнце встаёт.

— Романтик, — фыркнул Саня.

— Дурак, — ответила Агата.

Наступила тишина. Неловкая такая, какая бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком долго, чтобы говорить о важном, но недостаточно долго, чтобы молчать о нём.

На том берегу завозились рыбаки. Дядя Витя и дядя Коля — местные легенды, которые, казалось, вообще никогда не спали. Они сидели в своей лодке с удочками и, судя по всему, уже успели выпить. Несколько раз.

Дурацкий выпускной, дурацкие туфли, дурацкий мостик, который они выкрасили в синий, потому что кто-то сказал, что так будет «прикольно». А получилось как всегда — криво, нелепо, и теперь дяде Вите с дядей Колей есть что вспоминать следующие десять лет.

— Сань, — сказала Агата, когда прошло минут пять.

— М?

— А завтра ты уезжаешь?

— Ага. Поезд в семь.

— В семь утра?

— В семь.

— А ты успеешь?

— Успею. Я уже собрался. Рюкзак у бабушки. Документы в кармане. Билет в другом кармане.

— А туфли?

— Что туфли?

— Ты в них поедешь? В синих?

Саня посмотрел на свои туфли. Они были синими. Не везде, но так, что сразу бросалось в глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Может, сойдёт за дизайнерское.

— За дизайнерское? — усмехнулась Агата. — В Задрищенске?

— В Москве не будут знать, откуда я. Скажу, что так и надо.

— А если спросят?

— Скажу, что это краска. Которая не смывается. Как память о детстве.

— О детстве, — повторила Агата. — И что ты будешь помнить?

— Не знаю, — честно сказал Саня. — Может, этот мостик. Может, рыбаков. Может, тебя.

Она не ответила. Сидела, смотрела на воду, болтала ногами. Её джинсы уже намокли, но ей, кажется, было всё равно.

— Агат, — сказал Саня.

— М?

— А ты… ты будешь скучать?

Она повернулась к нему. В её глазах, в свете начинающегося рассвета, он увидел что-то такое, чего не замечал раньше. Или замечал, но не придавал значения.

— Буду, — сказала она. — А ты?

— И я.

Они замолчали. Саня чувствовал, что должен сказать что-то ещё. Что-то важное. То, что вертелось на языке весь этот год, а может, и дольше. Но слова не шли. Или шли, но он их боялся.

— Сань, — сказала Агата.

— М?

— Ты когда-нибудь вернёшься?

— Вернусь, — сказал он, не думая. — Обязательно.

— Когда?

— Не знаю. Но вернусь.

Глава 1. (Не)добро пожаловать домой

Пятнадцать лет спустя

Джип застрял в гусаке.

Нет, это звучало не так, как хотелось бы. Гусь, если что, был жив. Более того — гусь был зол. Очень зол. Он стоял посреди просёлочной дороги, раскинув крылья, и смотрел на сияющий чёрный внедорожник так, будто это лично Александр Павлович Ковалёв, успешный московский архитектор, собственноручно склевал его жену.

— Пошёл вон, — сказал Саня, нажимая на клаксон.

Гусь не пошёл вон. Гусь сделал шаг вперёд.

— Это что за ерунда? — пробормотал Саня, глядя на навигатор. Тот показывал, что до конечной точки маршрута — село Задрищенск, административный центр которого находился где-то между «забудь» и «и не вспоминай» — оставалось три километра. Три километра гусиной оккупации.

Он вышел из машины. Кроссовки «Гуччи» — прости господи, зачем он их вообще купил — тут же утонули в чём-то мягком и подозрительно тёплом. Дорога представляла собой не асфальт, а месиво из глины, прошлогодних листьев и того, о чём лучше не думать.

— Эй! — крикнул Саня в сторону единственного дома на горизонте. — Это чей гусь?

Дом молчал. Гусь тоже молчал, но его молчание было угрожающим.

— Я вас застрелю! — крикнул Саня для острастки. Пистолета у него, разумеется, не было, но гусь об этом не знал.

Дверь дома скрипнула. Из неё вышла женщина.

Саня не узнал её сначала. Ну как можно было узнать? Пятнадцать лет — это срок. Пятнадцать лет назад она носила косички и джинсы с дыркой на коленке, которую сама же и протерла, лазая по деревьям. Сейчас на ней был странный вязаный кардиган всех цветов радуги — будто радуга переблевала овцу, — резиновые сапоги в крупный горох и широкие штаны, какие носят буддистские монахи, если у них выходной.

— Гусь убери, — сказал Саня тоном человека, привыкшего, чтобы его слушались.

Женщина посмотрела на гуся. Потом на Саню. Потом на джип. Потом снова на Саню.

— Коля, фас, — сказала она спокойно.

Гусь по имени Коля радостно зашипел и рванул к Сане. Саня, забыв про все свои московские регалии, взвизгнул и запрыгнул на капот.

Женщина рассмеялась.

И тут он узнал этот смех. Так смеяться умела только одна девчонка на свете — взахлёб, с присвистом, до колик. Так смеялась Агата, когда он в детстве упал с велосипеда и приземлился прямо в крапиву. Так смеялась Агата, когда они украли у рыбака дядя Вити червей и выпустили их в церкви.

— Агата? — выдавил он, сидя на капоте собственного джипа и пытаясь сохранить достоинство.

— Саня? — Она вытерла слёзы смеха. — А ты чего на машину залез? Слазь, Коля не кусается. Почти.

— Что значит «почти»?!

— Ну, однажды он откусил палец почтальону. Но тот сам виноват, лез не туда. Слазь, говорю.

—Почтальону... - глаза Сани стали по пять копеек Российской империи. На что Агата хмыкнула и добавила

— Ну не прям откусил. Клацнул. А пальца у того уже не было, но это знают не все в деревня, поэтому страшилка такая существует для местной детворы. Ладно, герой, слазь с капота.

Саня слез. Гусь Коля, убедившись в своей победе, гордо удалился в кусты. Навигатор, будто издеваясь, сообщил: «Вы прибыли».

— Ты… — Саня запнулся. — Ты здесь живёшь?

— А ты зачем приехал? — ответила Агата вопросом на вопрос. — Я слышала, какой-то московский мажор хочет купить землю под посёлок. Неужели это ты?

— Я не мажор, — обиделся Саня. — Я архитектор. У меня своё бюро.

— Ага. И гуся испугался. Пойдём, — она развернулась и пошла к дому, даже не обернувшись. — Бабушка чай заварила. Только ты это… туфли вытри. У нас ковёр персидский.

Ковёр персидский оказался тряпкой с надписью «Мурманск — привет!», которая лежала прямо у входа.

В доме пахло пирогами, старыми книгами и чем-то ещё, что Саня не мог определить. Может быть, детством. Может быть, тем, чего ему так не хватало все эти пятнадцать лет в стеклянно-бетонных джунглях.

Из кухни выглянула бабушка. Маленькая, сморщенная, с пронзительными голубыми глазами — такими же, как у Агаты.

— Это кто? — спросила бабушка.

— Саша, — представился Саня. — Я… ну, мы раньше…

— А, Санька-поганька, — кивнула бабушка. — Тот самый, который на рассвете сбежал. Проходи, чего встал. Только хлеб не ешь, он свежий. Агата, дай ему вчерашний, свежий для нас и деда Митяя.

— Деда Митяя нет уже пять лет, бабушка, — вздохнула Агата.

— Ну и что? А вдруг придёт?

Саня сел на табуретку, которая немедленно жалобно скрипнула. Он огляделся: выцветшие занавески, печка, на которой дрых рыжий кот размером с небольшого барсука, и стопка газет "ЗОЖ" за последние тридцать лет. Это вам не по тик-токам и инстаграму лечиться, это знания всех пенсионеров страны, где пищевая сода и уксус выведут все шлаки из организма, а скелет обновится до заводских настроек. Ну а если, что пошло не так, то они на могиле Сталина готовы поклясться, что значит, это была порча, вариантов больше нет.

Глава 2. Тот самый мостик

После разговора с Агатой Саня чувствовал себя странно. С одной стороны, он приехал сюда с чётким планом: найти землю, оформить документы, начать стройку. С другой — всё вокруг напоминало о том, что он когда-то здесь жил, дышал, был счастлив. Или, по крайней мере, мог им быть.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он, вставая из-за стола.

— Куда? — спросила Агата.

— На реку. Посмотрю на мостик.

Агата посмотрела на него с каким-то странным выражением. В её глазах мелькнуло что-то — то ли предостережение, то ли воспоминание.

— Осторожнее там, — сказала она. — Мостик старый. Гнилой.

— Я помню, — улыбнулся Саня. — Мы на нём всю ночь просидели. Помнишь?

— Помню, — тихо сказала она и отвернулась к окну.

Саня вышел. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые тона. Дорога к реке была той же, что и пятнадцать лет назад, — пыльная тропинка, заросшая травой, с вытоптанными участками, где местные ходили на рыбалку.

Он шёл и думал о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет он строил карьеру, проектировал здания, встречался с инвесторами, жил в Москве, которая казалась центром вселенной. И вот он вернулся. Не победителем, не миллионером, а каким-то растерянным архитектором, который не знает, что делать с векселем в рассоле и документами в холодильнике.

Река открылась неожиданно. Она была такой же, как в детстве, — широкая, спокойная, с тёмной водой, в которой отражалось закатное небо. На противоположном берегу уже сидели рыбаки — те самые, которых они с Агатой когда-то прокляли, высыпав им всех червей. Теперь их было трое: дядя Витя с усами-метёлками, дядя Коля в замызганной кепке и какой-то молодой парень, которого Саня не узнал.

Мостик был на месте. Он торчал над водой, старый, покосившийся, с досками, которые помнили ещё Саниного деда. Синяя краска, которой они когда-то выкрасили его, почти стёрлась, осталась только в щелях и подгнивших углах.

— Здорово, — сказал Саня сам себе.

Он ступил на мостик. Доски жалобно скрипнули, но выдержали. Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Дошёл до середины, туда, где они сидели с Агатой в ту ночь, и остановился.

— Эй! — крикнул дядя Витя с того берега. — Ты чего там ходишь? Мостик того и гляди развалится!

— Ничего, — крикнул в ответ Саня. — Я его помню. Я здесь вырос.

— Мало ли кто вырос, — буркнул дядя Витя. — Он и под тобой вырастет, если провалишься.

Саня усмехнулся. Он опустился на корточки, провёл рукой по доскам. Под пальцами чувствовалась шершавая, выветренная древесина. В одной из щелей он заметил остатки синей краски — такие яркие, будто их нанесли только вчера.

— Вот ты где, — тихо сказал он, проводя пальцем.

Он сел на мостик, свесил ноги вниз. До воды не хватало сантиметров тридцать. Он представил, как они сидели здесь пятнадцать лет назад, болтали ногами, смеялись, смотрели на звёзды. Как она сказала: «Сань, а ты когда-нибудь вернёшься?» А он ответил: «Обязательно».

И вот он вернулся. Спустя пятнадцать лет. Но всё было по-другому. Он был другим.

— Ну что, мостик, — сказал он вслух. — Давай знакомиться заново.

Он слегка качнулся. Доски под ним заскрипели громче. Он качнулся ещё раз — из детства, из того самого ощущения, когда ты сидишь на краю, болтаешь ногами, и тебе кажется, что весь мир принадлежит тебе.

В этот момент под ним что-то громко хрустнуло.

Саня не успел ничего понять. Доска под ним проломилась, ноги ушли в пустоту, и он, не удержав равновесия, рухнул в воду.

Холод ударил по лицу, по телу, перехватил дыхание. Река оказалась глубже, чем он думал, — ноги не доставали дна. Он забарахтал руками, вынырнул, хватая ртом воздух.

На том берегу раздался хохот.

— Я же говорил! — орал дядя Витя, схватившись за живот. — Я же говорил, москвич!

— Какой он москвич, — вторил дядя Коля. — Он наш, задрищенский! Утонуть на родном мостике — это ж надо!

Саня выплюнул воду, отфыркиваясь. Он попытался ухватиться за оставшиеся доски мостика, но они были скользкими и гнилыми. Пальцы соскальзывали.

— Держись! — крикнул молодой парень, протягивая ему удочку.

Саня ухватился. Парень потянул, помогая ему выбраться на берег. Саня выполз на траву, мокрый, грязный, дрожащий. Вода стекала с волос, с лица, с одежды.

— Ты как? — спросил парень.

— Жить буду, — выдавил Саня.

Он ощупал карманы. Ключи от машины были на месте. Бумажник — на месте. А вот телефон... Он достал его из кармана. Экран был чёрным, из динамика текла вода.

— Ну и дела, — сказал Саня, глядя на бездыханный аппарат.

— А ты чего ожидал? — раздался голос дяди Вити. Он уже перебрался на этот берег по мелководью и теперь стоял над Саней, сверху вниз, с усами, которые торчали в разные стороны. — Мостик гнилой, ты ж знал. А полез.

— Я не думал, что он провалится, — сказал Саня.

— Не думал он, — хмыкнул дядя Витя. — А башкой думать надо. Ты, кстати, чей будешь?

Глава 3. Экскурсия в рай, которого нет

На следующее утро Саня проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал ему в нос мокрым пером.

Он открыл глаза. Прямо перед ним, на расстоянии трёх сантиметров, висела гусиная голова. Гусь Коля смотрел на него своим маленьким чёрным глазом, и в этом взгляде читалось всё: от «подъём, москвич» до «я помню, как ты хотел украсть моё яйцо, и не простил».

— Коля, брысь, — сонно сказал Саня.

Гусь не брыськнул. Он вытянул шею и громко зашипел прямо в лицо. Саня подскочил, ударился головой о притолоку и с грохотом свалился с раскладушки.

— Доброе утро, — сказала Агата, заглядывая в комнату. — Коля тебя разбудил?

— Твой гусь — чудовище, — простонал Саня, потирая ушибленный лоб. — Он меня задушит во сне.

— Не задушит, — успокоила Агата. — Он просто проверяет, живой ли ты. А то вдруг помрёшь — а он не узнает.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Одевайся давай. Я тебе село покажу.

— Я здесь родился, — напомнил Саня, выбираясь из-под раскладушки. — Я всех знаю.

— Всех? — Агата усмехнулась. — Ну-ну. Одевайся. Посмотрим, как ты всех знаешь.

Первым делом Агата повела его к дому бабы Мани.

Саня узнал этот дом сразу. Он стоял на краю села, покосившийся, с синими ставнями, которые баба Маня красила каждый год, несмотря на то что краски хватало только на один ставень. Остальные три были разных цветов и оттенков — от выцветшего розового до грязно-жёлтого.

Баба Маня сидела на лавочке у калитки, как и пятнадцать лет назад. Она вязала тот же самый свитер. Саня был уверен, что это тот же самый свитер. Она вязала его всю его сознательную жизнь.

— Здравствуйте, баб Мань, — сказал Саня, стараясь говорить бодро. — А помните меня? Я Санька Ковалёв. Мы с пацанами вам однажды забор сломали. Вы тогда нас палкой гоняли.

Баба Маня подняла голову. Посмотрела на него поверх очков. Очки были такими толстыми, что глаза казались размером с теннисный мяч.

— Ковалёв? — переспросила она. — Светланкин?

— Да, — обрадовался Саня. — Тот самый.

— Который в речку упал?

Радость угасла.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— А кто ж не знает? — удивилась баба Маня. — Рыбаки видео показали. Красиво летишь. Как птица. Только не птица, а москвич.

— Я не москвич, — вздохнул Саня. — Я задрищенский.

— Задрищенский в речку не падает, — отрезала баба Маня. — Задрищенский знает, где мостик гнилой. А ты — не знал. Значит, забыл. А если забыл — значит, не наш.

— Я всё помню, — сказал Саня. — Вы, например, в две тысячи третьем году на Иванова Петьку собаку натравили. За то, что он через ваш огород полез. А собака была злая, всех кусала. Меня в том числе.

Баба Маня замерла. Посмотрела на него внимательнее.

— А ты… — начала она. — Ты тот самый, который тогда плакал?

— Я не плакал, — сказал Саня. — У меня просто аллергия была. На собак.

— Врёшь, — сказала баба Маня. — Плакал. Я помню. У тебя сопли были. И коленка разбитая. И штаны порванные.

— Я гнался за Петькой, — сказал Саня. — Он мой мяч украл.

— А Петька теперь в тюрьме, — сказала баба Маня. — За хулиганство. Так что ты правильно гнался. А то бы тоже в тюрьме оказался.

Она снова взялась за вязание.

— Ладно, — сказала она. — Свои. Но москвич всё равно. Потому что уехал. А свои не уезжают.

Она замолчала, давая понять, что аудиенция окончена.

— Не обижайся, — сказала Агата, когда они отошли подальше. — Она всех так. Меня вон в прошлом году спросила, почему я не замужем. А мне двадцать пять было.

— Я помню, — сказал Саня. — Она и твою маму так спрашивала. Лет двадцать назад. Мама твоя тогда сказала, что ждёт принца. А баба Маня ответила, что принцы нынче дорогие, и что надо брать тех, кто есть.

Агата удивлённо посмотрела на него.

— Откуда ты это помнишь?

— А мы тогда за сараем прятались, — сказал Саня. — Ты, я и Петька. Ты ещё сказала, что принцы — это скучно, и что лучше выйти замуж за того, у кого лодка есть.

— Я такое говорила?

— Говорила. А Петька сказал, что у него лодки нет, но есть рогатка. Ты сказала, что рогатка — не аргумент.

Агата усмехнулась.

— А ты? — спросила она. — Что ты сказал?

— Я сказал, что у меня есть велосипед, — сказал Саня. — Ты сказала, что велосипед — это лучше, чем лодка, потому что на нём не тонешь.

— И что? — спросила Агата.

— А ничего, — сказал Саня. — Потом пришла твоя мама и увела тебя. А мы с Петькой пошли рогаткой по воробьям стрелять.

Она засмеялась. Тот самый смех — взахлёб, с присвистом. Саня смотрел на неё и думал, что, может быть, не всё забыл. Может, что-то осталось.