Арифметика любви или под защитой Кирилла

Новая глава 1

Кира

Время, казалось, текло по-другому под холодными стенами детского дома: дни тянулись бесконечно, а ночи были наполнены невысказанными мыслями и приглушенными вздохами.

Здесь каждый шаг эхом разносился по пустым коридорам, напоминая нам, что это место — не дом, а место ожидания, неопределенное и мучительное. Беззаботность детей давно исчезла с их глаз, сменившись болью и страхом, которые рождаются там, где их слишком рано учат терпеть.

Они взрослеют раньше времени: дети учатся различать звуки шагов, понимать настроение еще до слов, угадывать опасность по напряжению в воздухе. Игры короткие, смех редкий, а тишина — обычное дело. Детство здесь — роскошь, которую мало кто может себе позволить.

Каждый день на их плечи ложится новое бремя: обязанность не плакать, страх не спросить, надежда не защищаться. Они быстро учатся быть независимыми, но эта независимость рождается не силой, а необходимостью. Маленькие ручки быстро затвердевают, взгляды становятся глубже, а сердца закрываются, чтобы боль не проникла внутрь.

И иногда, очень редко, ребёнок всё же осмеливается мечтать под этими холодными стенами. Но эта мечта подобна шёпоту, скрытому, осторожному, чтобы его не услышали и не разбили.

И этим ребёнком была я. Моё имя произносили редко, чаще меня помнили как следующую, молчаливую, ту, кто опускала глаза. Я научилась не привлекать к себе внимания, потому что быть замеченной часто означало боль. Моё детство прошло на холодном полу, за окном, в попытках представить мир, где люди не пугают друг друга.

Я рано поняла, что должна быть сильной, даже если внутри меня всё сломлено. Я научилась глотать слёзы, спать голодной, улыбаться, когда внутри пустота. Мои мечты были маленькими, почти застенчивыми: просто тихая ночь, просто голос, который не кричит, просто место, где тьма не является наказанием.

Эти годы оставили невидимые следы, но они всегда со мной. Иногда я до сих пор слышу звук закрывающихся дверей, чувствую тишину, сдавливающую мою грудь. Но я выстояла. Не потому, что это было легко, а потому, что сама жизнь стала для меня величайшим испытанием.

Поиск и стремление найти своё место в жизни стали моей молчаливой борьбой. Я училась не только по книгам, но и по чужим взглядам, ошибкам, боли. Каждый шаг вперёд был маленькой победой над моим прошлым. Я училась верить, что моя история не заканчивается у дверей детского дома, что я больше, чем то, что со мной сделали.

Путь был непростым: я часто сомневалась в себе, оглядывалась назад, боялась снова быть отвергнутой. Но что-то внутри неустанно подталкивало меня вперёд, чтобы найти место, где я не просто существую, но и ценность, место, где мой голос слышен без страха, где моё молчание понимают.

И в этом поиске я постепенно создавала себя – не идеальную, но настоящую. Моё место в жизни всё ещё в поиске, но сегодня я знаю самое важное: я имею право на это место. Моё прошлое не определяет меня, оно лишь объясняет мою упрямость в жизни.

Как только мне исполнилось 18, я покинула детский дом. Дверь закрылась за мной, не попрощавшись, не спросив, готова ли я. Снаружи это была свобода, но внутри – пустота и страх. Мир открылся передо мной, незнакомый и безжалостный, и я поняла, что то, что для других было началом, для меня стало новым испытанием.

У меня не было адреса, никаких гарантий, только тяжёлый рюкзак, наполненный не вещами, а воспоминаниями. Люди спешили по своим жизням, а я стояла, пытаясь понять, с чего начать. Стены детского дома были позади, но их холод всё ещё оставался со мной.

Я училась жить без правил, но и без защиты. Я училась просить, получать отказ, пробовать снова. Каждое маленькое достижение – работа, крыша над головой, частичка уверенности – давалось с трудом. Но именно на этом пути я впервые почувствовала, что иду по собственной воле.

И хотя я часто была очень одинока, это одиночество было другим: оно больше не имело закрытой двери. Я покинула детский дом не только взрослой, но и человеком, решившим, что, несмотря ни на что, она построит свою собственную жизнь.

Я поступила в университет, и для меня это было не просто место для учёбы, а доказательство того, что я могу двигаться вперёд. Каждая лекция была маленькой победой над моим прошлым. Я сидела в аудитории со всеми и старалась не выделяться, хотя тот ребёнок, который всегда был настороже, всё ещё жил внутри.

Когда дети покидают детский дом , у них на счёту бывают накопленные деньги, и я купила однокомнатную квартиру. Она была маленькой, скромной, но впервые это было место, дверь которого я могла открывать и закрывать по своему желанию. В этой комнате царила тишина, но она больше не пугала. Стены не были холодными, потому что я знала, что это моё. Здесь тьма не была наказанием, а свет — разрешением.

Сначала квартира была почти пустой: кровать, стол, стул. Но эта пустота таила в себе надежду. Я постепенно наполнила её жизнью: книгами, разноцветными чашками чая, тишиной поздних ночей, когда я училась и верила, что будущее может быть моим.

Эта однокомнатная квартира стала моим первым настоящим домом. Не в роскоши, а в том, что я больше не просто существовала там: я жила.

Я училась, выполняла мелкую работу, делала все, что могла, чтобы держаться на плаву. Иногда у меня дрожали руки от усталости, но я не останавливалась. Я знала, что каждый прожитый день приближает меня на шаг к жизни, о которой я никогда не мечтала вслух.

Новая глава 2

КИРА

Три года назад

— Кира, тебя зовёт руководитель курса, — дверь аудитории открылась, и в класс вошла одна из девушек. — Это связано с практикой.

— Спасибо, я пойду.

Я шла по уже знакомому коридору, прижимая к груди тетради. После моего маленького домика это было единственное место, где я чувствовала себя по-настоящему хорошо. Здесь я могла дышать ровно, не оглядываясь, не ожидая удара или крика.

В первый год обучения, когда девушки узнали, что я из детского дома, они начали задавать вопросы. Не из любопытства — чтобы унизить. Детский дом и жизнь людей, выросших там, не представляли для них особого интереса, но сам факт моего прошлого казался удобным поводом. Сказать, что я расстроилась, — нет. После всего ада, который я пережила в детском доме, меня было не так легко ранить.

Внешне я сильная. Внутри душа иногда позволяет себе бурю, но никто и никогда не увидит и не насладится моими слезами. Это было моё правило выживания.

Я пришла сюда с ясной целью: учиться и доказать прежде всего себе, а уже потом миру, что быть сиротой — не приговор. Если есть желание и цель, ничто и никто не сможет тебя остановить.

На втором курсе казалось, что они меня уже не замечают. Они нашли себе новое занятие и нового козла отпущения. Но то, что за этот год они сильно повзрослели, было очевидно.

На третьем курсе они уже обращались ко мне по имени. Казалось, между нами появилось уважение. Сказать, что я знала всех по именам, — ложь. Я никогда никого не подпускала к себе близко. Они — мои однокурсники, и не более. Наши пути пересеклись случайно и так же случайно разойдутся. Оставлять кого-то рядом, зная, что однажды ты снова останешься одна, — неправильно. Я усвоила это слишком рано.

Однажды одна из девочек из детского дома сказала, что в этой жизни никто не сможет нас понять и полюбить.

С тем, что нас не понимают, я согласна. Но с тем, что нас не любят, — нет. Я не согласна. Мы все заслуживаем любви. Каждый человек — без исключения.

После того как я покинула детский дом, я ни с кем не поддерживала связь. Но Наталья Александровна однажды рассказала мне крайне болезненную информацию о бывших воспитанниках. Многих из тех, кто ушёл со мной, их больше нет живых. Некоторые оказались в тюрьме, некоторые стали наркоманами.

Как бы ты ни старалась избежать своего прошлого, мы все бессильны перед генетикой и средой. Не настанет ли день, когда дети, покинувшие эти холодные стены, смогут адаптироваться и не будут изолированы от окружающего мира? Миру нужны любовь и сострадание. Но сейчас человеческие сердца ожесточились, и в мире царит всеобщее безразличие.

— Кира, войди, — голос Виталия Ивановича вернул меня к реальности.

— Здравствуйте. Вы меня звали?

— Да, Кира. Я отправляю тебя в компанию «Космос Фаст». Там ты сможешь узнать больше, чем в любой другой компании. Там ты найдёшь себя, я в это верю.

Он снял очки, отложил их в сторону и внимательно посмотрел мне в глаза.

— За всю мою практику ты второй человек, обладающий такими аналитическими способностями. Кира, я тебе доверяю. Не разочаруй меня.

— Спасибо за такую возможность.

Стоя на улице, я смотрела на высотное здание и замирала. От него исходила энергия богатства и власти. Здесь не было места для простых смертных. Но я найду это место. Оно мне нужно.

Компания «Космос Фаст» работала на фондовой бирже и считалась одной из крупнейших и наиболее влиятельных в стране.

Моя одежда — джинсы и свободная блузка — совершенно не соответствовала этой обстановке. Я медленно направилась в просторный зал. Все были заняты своей работой, и никто не обращал внимания на бледную девушку, стоящую посреди помещения.

— Здравствуйте, я пришла на стажировку, — тихо сказала я девушке, которая казалась очень занятой.

Меня проводили в кабинет Максима Стрельцова. В центре просторного кабинета стоял массивный стол. Мужчина средних лет с круглым лицом, отложив очки, пригласил меня войти.

— Кира Орлова. Виталий Иванович очень вас хвалил. Мы обычно не берём стажёров, но в этот раз решили сделать исключение.

— Спасибо.

С этого момента начались мои дни в этой фирме. Я ничем особо не выделялась, была тихой, старалась проводить всё время перед экранами. Это была моя стихия, моё естественное состояние. Стоило мне лишь взглянуть на цифры, как я уже могла предсказать исход купли-продажи акций.

Мы с Максимом Фёдоровичем часто спорили. Иногда я уступала — не потому, что сомневалась, а потому что умела ждать. В ожидании всегда больше силы, чем в напоре. Цифры не любят суеты. Они наказывают за неё.

— Кира, сегодня ты пойдёшь со мной в конференц-зал, — сказал Максим Фёдорович. — Павел Константинович хочет продать акции. Ты – будущий аналитик, так что выскажешь своё мнение.

Он сказал это буднично, но я почувствовала, как внутри всё стянулось в узел. Такие моменты не вызывают страх — они требуют полной собранности. Ошибка здесь стоит не оценки. Ошибка стоит судьбы.

Новая глава 3

Что говорил Максим Фёдорович? Это не детский дом, здесь ошибки не прощаются?

А кто сказал, что там ошибки прощались?

В детском доме были свои правила и нормы. Жёсткие, бездушные. Нас наказывали за каждое неосторожное слово, за любой безобидный поступок. Там не объясняли — там ломали. Ошибка не была поводом научить, она была поводом наказать.

Дома я долго думала о том, что произошло сегодня. Была ли возможность ошибиться? Наверное. Но каждый раз, когда я смотрю на цифры, мир перестаёт существовать. Исчезают люди, голоса, страхи. Остаётся только логика.

Я влюбилась в арифметику.

Когда в восьмом классе я впервые выиграла олимпиаду — без помощи, без подготовки, — я поняла: знание — это великая сила. Единственная, которую никогда никто не отнимет .

Я смотрела на разбросанную по дивану одежду и вспоминала, что уже целую неделю ничего не делала дома — была завалена работой.

В детском доме нас учили готовить, шить и всем бытовым навыкам, но делали это небрежно, без интереса. Кто слушал — тот молодец . А я никогда не слушала , ничего не запомнила .

Мои кулинарные способности заканчивались на простом:

завтрак — яйца,

ужин — макароны и овощной салат.

Я убралась в доме и легла спать.

Дни стали другими. Интересными. Время шло, и с каждым днём я всё прочнее занимала своё место в компании. Ни одна покупка, ни одна продажа не проходили без моего участия. Максим Фёдорович был рядом — не вмешивался, не перебивал, не давил. Однажды он сказал, что я отправлю его на досрочную пенсию. Не знаю, шутил он или говорил всерьёз. Но я бы никогда не согласилась занять его место. Его доброта и мудрость казались мне безграничными.

Но, возможно, у доброты есть и обратная сторона.

Когда всё принимаешь близко к сердцу, никогда не выражаешь злость и никого не обижаешь. Неважно, разбито ли твоё сердце — важно, чтобы ты не разбил чужое.

Наверное, именно поэтому однажды я вошла в кабинет и обнаружила, что он пуст.

А позже услышала, что Максим Стрельцов умер ночью от сердечного приступа.

На похоронах были почти все. Я стояла в стороне и наблюдала. Внутри поднималась буря — он был одним из немногих, кто занял настоящее место в моей жизни.

— Кира, — послышался голос одной из девушек, — послушай, мышка… Нам казалось, что ты робот, без эмоций. Но сегодня мы в этом убедились. Ты работаешь с нами больше года, и мы ни разу не видели, чтобы ты улыбалась, плакала или просто говорила. Как ты так живёшь?

Я посмотрела на неё и попыталась вспомнить, из какого она отдела. Не получилось.

— Нормально, — сказала я и ушла с кладбища.

Безэмоциональный робот? Пусть будет так.

Как и в детском доме, здесь тоже никого не интересовало, почему ты молчишь и почему тебе больно.

Однажды в столовой девушки оживлённо обсуждали своих родителей.

Одна переживала, что мама душит её своей заботой .

Другая — что отец не дал достаточно денег на очередную бессмысленную покупку.

Наивные.

Наши миры были слишком разными. Наши взгляды на жизнь — несовместимыми. Я бы отдала всё, чтобы увидеть своих родителей хотя бы один раз. Почувствовать тепло матери и защиту отца.

Мне было шесть лет, когда они погибли в автомобильной аварии. В тот день я осталась дома с няней. Потом пришли какие-то люди и забрали меня.

Будто кто-то взял ластик и стёр мою память. Иногда всплывают обрывки — странные, размытые, но такие знакомые.

Я помню только большой дом.

Он всегда возникает внезапно — не целиком, а фрагментами, будто память боится показать всё сразу. Высокие потолки, в которых терялся звук шагов. Широкая лестница с холодными перилами, по которым я любила проводить ладонью, скользя вниз, считая ступени, словно это была игра. Свет из больших окон ложился на пол ровными прямоугольниками, и я могла долго сидеть внутри них, не двигаясь, наблюдая, как пылинки медленно кружатся в воздухе.

Я помню запах. Тёплый, спокойный, домашний. Запах книг, дерева и чего-то сладкого, едва уловимого. Он всегда казался мне запахом безопасности. Тогда я ещё не знала этого слова, но чувствовала его кожей.

Я помню улыбку матери. Не фотографию — живую. Она улыбалась глазами, мягко, будто боялась меня спугнуть. Иногда она наклонялась ко мне и поправляла волосы, и в этот момент мир становился правильным. Целым. Я не помню её голоса, но помню ощущение — рядом с ней мне не нужно было быть сильной.

Повсюду были книги. Они лежали на полках, на столах, даже на подоконниках. Особенно много было учебников по арифметике. Цифры окружали меня с детства — аккуратные, строгие, честные. Они никогда не обманывали и всегда подчинялись правилам. Возможно, именно тогда я впервые почувствовала: в этом хаосе мира есть что-то неизменное, и я могу на это опереться.

Мой отец…

Он был высоким и сильным. Когда он входил в комнату, пространство словно менялось — становилось устойчивым. Я помню его руки: большие, тёплые, уверенные. Он поднимал меня легко, будто я ничего не весила, и в эти моменты я чувствовала абсолютную защищённость. Я закрываю глаза и вижу его лицо — не чётко, но достаточно, чтобы сердце сжималось.

Новая глава 4

Павел Родионов

После появления этой девушки я всего за один год заработал столько, сколько не зарабатывал за предыдущие пять.

Это не удача.

Это расчёт, помноженный на правильный актив.

Кира — редкий ресурс. Золотая рыбка. Такие либо приносят миллионы, либо уходят к тем, кто оказывается быстрее. Я не собираюсь быть вторым.

В последнее время охрана дежурит у её дома чаще. Без лишнего внимания, без шума. Пока к ней никто не подходил — ни с предложениями, ни с угрозами. Значит, всё идёт по плану. Когда появляется по-настоящему ценный актив, вокруг него всегда начинают кружить.

Я не позволю ей оказаться в чужих руках.

Я не делюсь тем, что приносит прибыль.

Если потребуется — я сделаю всё. Без колебаний.

Даже если придётся вернуть Костю.

Принудить. Давить. Напомнить, откуда у него деньги и фамилия. Я давно перестал искать в нём сына. Это была бы пустая трата времени. Сейчас он — инструмент. Нестабильный, неприятный, но всё ещё полезный.

Костя уже три года в Америке. Здесь он достаточно потрепал мою репутацию и нервы. Я убрал его подальше, когда он стал мешать. Тогда его официально признали психически неуравновешенным — удобная формулировка, позволяющая избежать наказания за изнасилование.

Родители той девчонки сначала кричали, требовали справедливости. Потом получили деньги. Потом исчезли. Всё предсказуемо. Люди быстро понимают, что выгоднее — боль или молчание.

Сам Костя всегда был проблемой: драки, алкоголь, шум. Если бы он не был моим единственным сыном, я бы давно закрыл этот вопрос навсегда — через клинику или тюрьму. Но обстоятельства диктуют свои условия.

Теперь он снова мне нужен.

Жалею ли я ту девушку?

Этот вопрос даже не заслуживает ответа.

Кира — способ заработать.

А всё, что приносит деньги, имеет право на существование.

Я знаю Костю лучше, чем кто бы то ни было. Он умеет получать желаемое. Любую женщину. Даже такую закрытую и холодную, как Кира. Особенно таких — они ломаются тише, но глубже.

Он будет здесь завтра. Я уже изложил свои требования. Если он откажется — пусть остаётся за океаном. Но я знаю: ему нужен был повод вернуться. И лучшего повода у него никогда не было.

Теперь у него снова будут деньги. Влияние. Почва под ногами.

И, возможно, иллюзия, что он может смотреть на меня свысока.

Иллюзии — вещь полезная.

Пока человек верит в них, им легко управлять.

Новая глава 5

Костя

Наконец-то я снова здесь.

Три года. Три долгих года вдали от города, от знакомых улиц, от людей, которые помнят, кто я такой. От девушек.

Америка была… сносной. Яркой, шумной, доступной. Но американки — это не то. Они горячие, да, но в них нет вкуса. Наши — другие. Глубже. Сломать их интереснее.

Впрочем, об этом позже.

А теперь, папа, давай посмотрим, зачем ты меня вернул.

Не сомневайся — ты ещё станцуешь под мою дудку. За всё ответишь. За каждый свой грех.

Аминь.

Я взял самую дорогую машину, какую смог найти, и выехал в город. Сто двадцать по прямым улицам — сегодня я удивительно дисциплинирован. Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида и усмехнулся. Надо же, говорят, время меняет людей. Врут. Я всё тот же.

Сегодня — пауза. Сегодня я отрежусь от мира.

Завтра снова стану примерным мальчиком.

Я припарковался у ворот и вошёл внутрь. В холле мелькнули фигуры, запахи, движения. Слишком легко. Слишком просто. Я скользнул взглядом это — привычка.

Из кабинета отца вышла девушка. Невзрачная. Серая. Маленькая. Она прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону.

Мышка.

Нет. Это точно не мой вкус.

— Привет, отец.

Он даже не сразу поднял голову. Сделал паузу — намеренно.

Так смотрят на людей, которых давно вычеркнули.

— Костя, — наконец произнёс он. — Кира только что вышла. Ты её видел.

Я усмехнулся, опираясь на край стола.

— Видел. Если это была она. Серая. Тихая. Такая… незаметная. Ты всерьёз ради этого вытащил меня из Штатов?

Он поднял глаза. Взгляд был холодным, расчётливым.

— Ты плохо смотришь.

— Нет, — я наклонил голову, — я просто не понимаю, зачем мне заниматься тем, что не вызывает интереса.

— Интерес появится, — спокойно ответил он. — Или ты появишься там, где интересов уже не будет вовсе.

Я медленно выпрямился.

— Ты угрожаешь мне?

— Я напоминаю, — так же ровно сказал он, — о том, кто оплачивает твою свободу. И кто в любой момент может пересмотреть условия.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Воздух в кабинете стал плотным, вязким.

— Ты хочешь, чтобы я сломал её? — спросил я тихо. — Потому что ты знаешь: если я начну, я не останавливаюсь.

Он даже не моргнул.

— Я хочу результат, — сказал он. — Каким способом — меня не интересует. Главное, чтобы она осталась здесь и работала на меня.

Я усмехнулся.

— А если она не захочет?

— Захочет, — ответил он без колебаний. — Все хотят. Вопрос только — чего именно они боятся потерять.

Он откинулся в кресле.

— Если ты не справишься, Костя, ты снова исчезнешь. Но на этот раз — окончательно.

Без Америки. Без денег. Без имени.

Пауза.

— Я понял, — сказал я медленно. — Тогда не мешай мне.

— Я и не собираюсь, — произнёс он. — Только не забывай: если ты всё испортишь — отвечать будешь ты. Не она.

Я развернулся к двери.

— Не волнуйся, отец.

Она даже не поймёт, когда всё начнётся.

Новая глава 6

Кира

Жизнь шла своим чередом, выверенно и почти безупречно.

Лишь изредка в мой кабинет врывалось цунами — тихо, без предупреждения, нарушая мой покой. Он был повсюду. Не давил. Не требовал. Просто методично заполнял собой мой день, словно проверяя, сколько пространства я готова отдать добровольно.

На работе я старалась не отвлекаться и не думать о своём новообретённом поклоннике. Но он не оставлял мне выбора. Уже две недели каждое утро на моём столе стояли цветы. Всегда разные. Всегда безупречные. И к тому моменту, когда я приходила в офис, они уже были заменены на новые — ещё более свежие, ещё более дорогие. Будто кто-то следил не за временем, а за мной.

— Можно?

Дверь открылась без стука.

Костя вошёл спокойно, уверенно, как человек, которому здесь не откажут. Он вздохнул и сел на стул у края моего стола. В его глазах была усталость — показная, тщательно выверенная.

— Я очень голоден, — сказал он. — Не составишь мне компанию?

— Константин Павлович, — я подняла взгляд, стараясь сохранить нейтральный тон, — я на работе и…

— Кира, — перебил он мягко, почти ласково. — Как мне дать тебе понять? Ты мне нравишься. Нет… — он усмехнулся. — Я не могу выбросить тебя из головы. Давай просто пообщаемся. Без давления. Я ничего не буду форсировать.

Я смотрела на него, на его привычные, уверенные движения, пытаясь уловить фальшь. Несоответствие. Трещину. Но не находила. Всё выглядело слишком гладко. Слишком правильно. И от этого становилось не по себе.

Может, он искренен?

А может, я просто не умею читать таких людей?

— Константин Павлович…

— Просто Костя, — он поднял руку, останавливая меня. — Без формальностей.

Он сделал паузу, а затем добавил ровным голосом, словно между делом:

— Если ты сейчас не пойдёшь со мной, я приду к тебе домой сегодня. На ужин.

Это было сказано спокойно.

Слишком спокойно, чтобы быть шуткой.

— Должна тебя разочаровать, — ответила я после короткой паузы. — Я не умею готовить.

— Это не проблема, — он улыбнулся. — Я приготовлю.

— Нет, — сказала я быстрее, чем собиралась. — Не нужно. Пойдём на ужин.

Его глаза улыбнулись раньше губ.

Он встал, обошёл стол и подошёл ближе. Кончиками пальцев коснулся моей руки. К моему удивлению, я не отстранилась. Я посмотрела ему прямо в глаза. И именно тогда заметила это — короткую вспышку. Опасность. Предупреждение.

— Спасибо, моя красавица, — тихо сказал он.

Он наклонился. Я затаила дыхание, словно тело решило за меня. Его пальцы скользнули по моей щеке, он слегка приподнял моё лицо, коснувшись носа, и прошептал:

— Я буду ждать тебя внизу в шесть.

Я чувствовала его дыхание. Слишком близко. Сердце забилось быстрее, тело отреагировало вопреки разуму. По коже прошла дрожь — не от желания, а от тревоги.

Это длилось всего несколько секунд.

Когда я открыла глаза, Костя уже стоял у двери.

Казалось, ничего не произошло.

Но для меня это было слишком.

Слишком много ощущений за одно мгновение. Слишком плотное присутствие. Слишком отчётливое чувство, что граница была обозначена — не мной.

Я резко встала, сделала несколько шагов к кулеру, выпила воды. Приложила руку к груди и глубоко вдохнула, пытаясь привести дыхание и сердце в порядок.

Он не спрашивал.

Он сообщил.

И от этого по-настоящему стало страшно.

Ровно в шесть я спустилась вниз.

Он уже ждал. Стоял у машины, опираясь на дверь, будто никуда не спешил. Будто знал — я приду. Его взгляд скользнул по мне медленно, оценивающе, но без откровенной наглости. Джентльмен. Именно это пугало больше всего.

— Ты пунктуальна, — сказал он, открывая для меня дверь. — Мне это нравится.

Я села в машину, стараясь не выдать напряжения. Внутри всё было сжато, как перед важным экзаменом, где цена ошибки — не балл, а что-то гораздо большее.

Мы ехали молча. Он не включал музыку, не задавал вопросов. Только изредка бросал короткие взгляды в мою сторону — не липкие, не назойливые. Контролирующие.

Ресторан оказался тихим, дорогим, без лишних глаз. Нас встретили так, будто знали заранее. Столик у окна. Лучший.

— Надеюсь, ты не против, — сказал он, отодвигая для меня стул.

— Нет, — ответила я честно. Возражать не было сил.

Он заказал всё сам, не спросив. Вино, закуски, основное блюдо. Сделал это спокойно, уверенно, будто давно знал, что мне понравится. И, к моему раздражению, не ошибся.

— Ты почти ничего о себе не рассказываешь, — сказал он, когда официант ушёл. — Это редкость. Обычно люди спешат заполнить тишину.

— Я не люблю говорить о себе.

Новая глава 7

Кира

Я чувствую, что теряю бдительность.

Чувствую, что влюбляюсь — постепенно, осторожно, почти незаметно для самой себя. Не осознавая до конца. И, что страшнее всего, — не сопротивляясь.

Сидя на диване, скрестив ноги, я наблюдаю за паром, поднимающимся над чашкой, и вдруг понимаю: моя бдительность испаряется точно так же, как этот пар — медленно, бесследно, растворяясь в воздухе.

Костя — приятный, соблазнительный молодой человек. Вокруг него десятки девушек: красивых, уверенных, ярких.

Почему он выбрал меня?

Чем я его очаровала?

Может, в них нет искренности, а во мне он её видит?

Или это я хочу так думать?

А Павел Константинович… как он отреагирует, когда узнает, что его единственный сын встречается с безымянной девушкой, выросшей в детском доме? С той, у которой за плечами нет фамилии, капитала, «правильного» прошлого.

Мысли путаются, накладываются одна на другую, давят. Голова начинает болеть от этого хаотичного, нерегулярного внутреннего шума.

Я отодвигаю чашку, ложусь на диван и закрываю глаза.

Дверной звонок вырывает меня из сладкого, почти спасительного сна.

Я резко сажусь и смотрю на дверь.

На секунду мне кажется, что я ошиблась. Что это лишь остаток сна, иллюзия. Ко мне никто не приходит. Никогда.

Звонок повторяется.

Я подхожу к двери медленно, осторожно, будто заранее знаю: за ней не просто человек.

— Кира, я слышал твои шаги. Открой дверь, солнышко.

Моё сердце пропускает удар.

— Костя?.. Почему ты пришёл в такое время?

Я открываю дверь.

Первое, что вижу, — огромный букет белых лилий. Их запах мгновенно заполняет прихожую, становится слишком насыщенным, почти удушающим.

— Костя, что ты здесь делаешь?

— Скучал по своей любимой, — он улыбается. — Решил увидеть свою будущую невесту.

Мои брови непроизвольно поднимаются.

— А кто здесь твоя невеста, Костя?

— Самая очаровательная и умная девушка, которая сейчас стоит в дверях и не впускает меня.

Он смотрит прямо в глаза.

Слишком внимательно.

Слишком уверенно.

Его лицо — красивое, правильное, почти безупречное. И от этой красоты становится неуютно. Мужчина не должен быть настолько красивым…

Я ловлю себя на том, что теряю нить собственных мыслей.

— Входи, жених века…

— Кира, ты вообще улыбаешься? — произносит он тихо. — Ты такая серьёзная даже тогда, когда шутишь, что мне кажется… ты просто не умеешь улыбаться.

В его глазах мелькает что-то похожее на сожаление. Или на интерес. Я не различаю.

Он берёт меня за руку, аккуратно забирает цветы, и, оставив лёгкий поцелуй на моей щеке, проходит внутрь — так естественно, будто это давно его дом.

— У меня нет кофе. Могу предложить только чай.

— Пусть будет чай. Лишь бы было приготовлено тобой.

В его взгляде вспыхивает искра — опасная, острая.

Я ловлю себя на вопросе: люблю ли я его?

Если да — почему я не чувствую того, о чём пишут в книгах?

Где бабочки? Где сбившееся дыхание? Где трепет?

— Кира… Кира, где ты?

— Я здесь.

— Нет, — он мягко улыбается. — Ты сейчас не со мной. Где ты в своих мыслях, моя малышка?

Он достаёт из кармана пиджака маленькую квадратную бархатную коробочку. Моё тело напрягается раньше, чем разум успевает что-то понять.

— Кира, дорогая моя, — говорит он тихо. — Уже два месяца, как ты украла у меня сон и покой. Я не отдам тебя никому. Никогда.

Он делает паузу, давая словам осесть.

— Я знаю, я тороплю тебя. Но я также знаю: ты никогда не будешь готова.

Он открывает коробочку.

Кольцо ловит свет.

Глядя мне прямо в глаза, почти беззвучно, но абсолютно ясно, он произносит:

— Ты станешь моей невестой?

— Костя… мы слишком спешим. А Павел Константинович…

Я замолкаю. Он мягко, но уверенно прижимает палец к моим губам.

— Тсс. Отец знает.

Я смотрю на него, не веря.

— Я сказал ему, что влюбился в умную и красивую девушку из нашей фирмы. И знаешь, что он ответил?

Я медленно качаю головой.

— Он сказал, что впервые в жизни я сделал правильный и лучший выбор.

— Правда?.. — вырывается у меня.