Атлас чувств (1). Чужая во снах

Глава 1. Граница миров

Дождь стучал в моё единственное незаклеенное окно, отбивая монотонный ритм конца. Не конца света — конца надежды. Я сидела на холодном паркете, прислонившись спиной к дивану, и смотрела, как капли расползаются по стеклу мутными дорожками, словно слезами самого здания.

В руках я держала картонную коробку, доверху набитую старыми фотографиями и письмами. Не воспоминаниями — уликами. Уликами жизни, которая прошла где-то рядом, не задев меня по-настоящему. Я провела пальцем по краю картона, и шершавая поверхность оставила на подушечке легкое жжение. Еще одно микроскопическое, реальное ощущение в море внутреннего онемения.

Тридцать два года. Не возраст, а констатация факта: полдела прожито, а главное так и не случилось. Главное — это что? Любовь? Карьера? Семья? Всё было, вроде бы.

Были отношения, остывшие в тихой ненависти и закончившиеся молчаливым разъездом — я тогда целую неделю чувствовала во рту привкус старой монеты, будто проглотила обиду, и она застряла где-то в пищеводе.

Была работа аналитика в душной конторе — десять лет перекладывания цифр из одной таблицы в другую. Я до сих пор помню, как однажды, разбирая очередной бессмысленный отчёт, я провела ладонью по столу и ощутила липкий, холодный слой пыли. Именно в тот момент меня осенило: моя собственная жизнь покрыта таким же липким, серым налётом безразличия. Даже к самой себе.

Были попытки «найти себя» — курсы керамики, походы в горы, даже неудачный опыт с благотворительностью. Всё рассыпалось, как песок между пальцами, не оставляя ничего, кроме чувства глупой, бесплодной траты времени и лёгкой мышечной боли в спине от неудобных спальных мешков и неправильной позы за гончарным кругом.

Я взяла верхнюю фотографию. Себе двадцать пять, в платье, которое теперь бы никогда не надела, на вечеринке, лица вокруг размыты. Я улыбалась в кадр, а в глазах читалась паническая мысль: — Я должна выглядеть счастливой. Сейчас. Иначе все подумают, что со мной что-то не так.

Я бросила фото обратно в коробку. Фальшь. Сплошная фальшь, от которой теперь веяло затхлостью, как от старого грима.

Врачи, конечно, ничего не нашли. — Синдром выгорания, — говорили они. — Экзистенциальный кризис. Рекомендуем сменить обстановку и обратиться к психотерапевту.

Обстановку. Я посмотрела на свою пустую квартиру-студию. Стеллаж с книгами, дочитанными до половины. Минималистичная кухня, где я готовила еду на одного. Огромное окно в мир, который казался гигантским, шумным и абсолютно ненужным.

Я была не больна телом. Я была больна душой. И этой болезни, в отличие от рака или гриппа, не было названия, не было лекарства. Только медленное угасание, день за днём, в полной тишине, прерываемой гулом холодильника и тем самым вечным дождём.

Я закрыла глаза, прижав ладони к векам, пока в глазах не поплыли оранжевые круги. Моя последняя связная мысль, отточенная годами самоанализа, была до смешного банальна: а что, если где-то есть место, где я могу начать заново? Не с чистого листа — с того, что я есть, но… в другом контексте. Где моя тоска по чему-то большему — не болезнь, а… ключ?

Мысль растворилась, уступив место физической усталости, тяжёлой, как мокрая шерсть. Я не пошла к кровати. Так и уснула сидя на полу, под мерный стук дождя, с головой, прислонённой к краю дивана. И тогда началось. Не сон. Ощущение. Тепло из груди, из самой глубины, где, как я думала, давно ледник, растекалось по венам, будто меня изнутри наполняли жидким золотым светом. Звук дождя отдалился, превратился в шум прибоя, потом в белый шум, а потом исчез. Исчезло и тело — не как при обмороке, а как будто его границы стали проницаемыми, растворились. Не стало ни рук, ни паркета под коленями, ни привычной тяжести костей. Осталось только медленное, невесомое падение сквозь слои чего-то плотного, бархатистого и беззвучного. Это не было страшно. Это было похоже на долгожданное растворение. Как будто меня, наконец, вынули из тесной, неудобной, насквозь пропахшей одиночеством упаковки, в которой я пролежала тридцать два года. Последним земным ощущением был не запах, не звук, а текстура — та самая липкая пыль, которая отделялась от моей сущности, как старая кожа.

Меня разбудил не звук, а свет. Яркий, золотистый, проникающий сквозь веки. Он был тёплым и вибрирующим, как солнечный зайчик в детстве, но в тысячу раз интенсивнее. Он ласкал кожу век, обещая что-то невероятное.

Я открыла глаза и сразу зажмурилась. Слишком ярко. Потом открыла снова, медленно, заставляя зрачки сжаться.

Потолок. Не мой ровный белый потолок с трещинкой у балки. Это был свод из переплетённых живых ветвей, покрытых серебристым лишайником, который и светился, излучая тот самый мягкий, пульсирующий золотой свет. Воздух был не просто густым от запахов — он был их коктейлем, почти осязаемым. Сладкая тяжесть ночного жасмина, резкая свежесть мяты, пьянящая пряность неизвестных цветов, влажная, плодородная земля и… искры. Да, именно так пахли искры — запах озона после грозы, смешанный с холодком металла и энергией, готовой вырваться на свободу. Я сделала первый вдох в этом новом мире, и аромат ударил в голову, как крепкое вино, заставив кровь побежать быстрее.

Я лежала не на полу. На чём-то мягком, упругом, покрытом прохладной, шелковистой тканью, скользившей под пальцами, как вода. Я медленно села, и мир накренился — но не из-за головокружения. Моё новое тело отреагировало молниеносно, скорректировало баланс с непривычной, почти кошачьей грацией. Мышцы напряглись и расслабились с чёткостью отлаженного механизма, о котором мой старый мозг не имел ни малейшего понятия. Меня затошнило от этой чужой совершенности.