Аврора . Опасная репутация.

Пролог.

Пролог

Аврора Демидова чистила зубы и смотрела на своё отражение так, будто это была не она, а подопечная из отчёта: объект наблюдения, источник данных, повод для выводов. В ванной пахло мятой, дорогим кремом и чуть-чуть — свежестью белья, которое сушилось на тёплом полотенцесушителе. В зеркале — женщина с короткой стрижкой, собранным лицом и светлыми глазами цвета холодной воды. Не голубыми «кукольными», а ясными, внимательными, такими, которые видят лишнее и не забывают.
— Ну здравствуй, Аврора, — пробормотала она, сплюнув пену. — Тридцать пять скоро стукнет, а ты всё ещё не замужем. И, знаешь… мир не рухнул.
Она улыбнулась краем губ. Не от радости — от иронии к самой себе. В её жизни было достаточно «попыток», чтобы перестать считать отсутствие штампа в паспорте трагедией. Паспорта и штампы вообще редко означали то, что люди в них вкладывают. Аврора давно научилась оценивать не обещания, а поведение.
Она ополоснула щётку, вытерла руки и на секунду задержалась, поправляя ворот домашней рубашки. В ухоженности не было кокетства. Скорее дисциплина. С той самой бабушкиной интонацией: «Если ты себя уважаешь — это видно. А если не уважаешь — видно ещё сильнее».
Квартира у неё была не «женская» и не «дизайнерская», а удобная, продуманная. Светлая гостиная без лишних безделушек, кухня со встроенной техникой, где всё стояло ровно там, где должно стоять, кабинет с большим столом, нормальным креслом и полками под книги. Книг у неё было много, но не для красоты. Аврора читала так, как некоторые люди едят — медленно, с удовольствием и разборчиво, выбирая не «что-нибудь», а то, что потом останется в голове.
На кухне тихо шипела кофеварка. Хорошая, выбранная не на эмоциях, а по параметрам. Она любила кофе крепкий, без сахара, с плотным вкусом. Любила чай — зелёный, жасминовый, тот самый, который пахнет не парфюмерией, а листьями и терпким теплом. Любила точность. И терпеть не могла, когда кто-то пытался заменить точность «настроением».
Сегодня был обычный день. Обычный по календарю и очень не обычный по внутреннему ощущению: с утра уже тянуло виски, и в груди было странное, почти физическое чувство, будто где-то рядом стоит событие, которое ещё не случилось, но уже бросает тень.
Она поставила чашку на стол, открыла ноутбук и пробежалась взглядом по письмам. Рабочая переписка, которая всегда начиналась одинаково: кто-то не понял, кто-то «не успел», кто-то «передал другому», кто-то «надеется на понимание». Аврора понимала только одно: система держится на тех, кто не надеется, а делает.
Её работа была связана с людьми и документами одновременно — самой сложной смесью. Бумаги можно привести в порядок. Людей — сложнее. Люди обижаются, манипулируют, ленятся, делают вид, что «не знали», и очень любят перекладывать ответственность на соседний стол.
Аврора занималась аналитикой и управленческими решениями: программы, финансирование, распределение ресурсов, контроль исполнения. Она не была чиновницей в карикатурном смысле — не любила кабинетные игры и показной «важности». Её уважали за другое: она умела входить в хаос, раскладывать его по полкам и заставлять работать даже тех, кто привык прятаться за словами.
В девять утра у неё был созвон.
На экране появилось лицо начальника отдела — мужчина лет пятидесяти, с привычкой говорить длинно и мутно, как будто туман в речи может скрыть отсутствие смысла.
— Аврора Сергеевна, там по цифрам… ну… возможно, мы чуть-чуть не уложимся…
— «Чуть-чуть» — это сколько? — спокойно спросила она.
— Ну… процентов десять…
Аврора отпила кофе. Пауза была той самой бабушкиной, выверенной: дать человеку услышать собственную глупость.
— Десять процентов — это не «чуть-чуть». Это либо ошибка расчёта, либо чья-то попытка красиво списать провал. Давайте без слов. Скажите мне, где дыра.
Мужчина кашлянул, начал оправдываться про «объективные обстоятельства». Аврора слушала и уже параллельно строила в голове схему: кто недоработал, кто затянул согласование, кто «потерял письмо», кто решил «погодить». Она видела это насквозь. Ирония судьбы: многие думают, что управленец живёт в мире цифр. Аврора жила в мире человеческих привычек.
— Хорошо, — сказала она, когда он наконец выдохся. — Делаете перерасчёт. Сегодня до шести. Мне — таблицу, обоснование и список ответственных. И да, слово «объективно» вычеркиваем. Объективно у нас только температура тела, и то — пока градусник не уронили.
По ту сторону экрана кто-то попытался улыбнуться. Аврора улыбки не поддержала. Не из жестокости — из ясности. Она не кормила эмоциями тех, кто должен кормить результатом.
После созвона она выключила камеру, откинулась в кресле и посмотрела в окно. Город был мокрый, серый, привычный. Её жизнь тоже была привычной: работа, спортзал два раза в неделю, редкие встречи с друзьями, книги, музыка в наушниках — Шопен или Дебюсси, когда хотелось тишины в голове. У неё было всё, что принято называть «хорошей жизнью». И она не относилась к этому как к чуду. Она относилась к этому как к норме, заработанной собственной дисциплиной.
Собственно, поэтому Аврора и не любила, когда кто-то воспринимал деньги или комфорт как «подарок судьбы». Это всегда либо труд, либо чья-то удача, либо чья-то грязь. У неё было первое.
Телефон завибрировал. Мама.
— Аврора, ты завтракала? — сразу спросила она.
— Кофе считается?
— Нет. Кофе — это обещание завтрака. Ты потом опять будешь говорить, что «что-то сердце давит»?
Аврора закатила глаза. Мама умела попадать в болевые точки без злости, просто потому что врач.
— Мам, я не в операционной. Я могу пропустить завтрак.
— Ты можешь пропустить и мозги, если продолжишь так жить, — сухо сказала мама. — Я тебе говорю как терапевт. И как мать.
Аврора усмехнулась.
— Принято. Сейчас съем что-нибудь приличное.
— И воды. Не кофе. Воды.
Она послушно открыла холодильник. В нём всё было разложено по контейнерам: салат, курица, творог, ягоды. Она действительно могла жить строго, если хотела. Просто иногда забывала, что тело не подчиняется графикам.
Отец позвонил позже. Он никогда не начинал разговор с «как дела». Он начинал с сути.
— Ты не перетягиваешь на себя чужую работу? — спросил он вместо приветствия.
— Перетягиваю.
— Зачем?
Аврора помолчала.
— Потому что иначе будет провал.
— Провал будет в любом случае, если ты одна будешь вытаскивать. Только провал у них — рабочий, а у тебя — настоящий. Организм не любит геройства. Организм любит режим.
Отец говорил так, будто ставил диагноз. Аврора это уважала. В их семье не было привычки драматизировать. Если проблема есть — её решают. Если не решают — значит, проблема станет больше.
— Я поняла, пап.
— И ещё, — голос отца стал чуть мягче. — Если сегодня снова голова болит — не умничай. Таблетку и сон. Я знаю твоё «само пройдёт».
— Пап, я взрослая.
— Вот именно поэтому я и говорю.
Она отключила звонок и вдруг поймала себя на мысли: ей стало тепло. Не от разговоров, а от факта — она не одна. И никогда не была одна, даже когда ощущала себя железной.
Железной она стала не от природы. От опыта.
В двадцать восемь у неё была попытка «нормальной семьи». Мужчина был красивый, улыбчивый, умеющий говорить правильные слова. Он так красиво говорил о поддержке, что Аврора почти поверила. Потом выяснилось, что поддержка — это когда он поддерживает себя её ресурсом. Он осторожно интересовался её связями, «не влезая», но всё время рядом — на встречах, на мероприятиях, на ужинах, где «случайно» оказывались нужные люди. Он хотел быть рядом с её работой так, как альфонс хочет быть рядом с кошельком: мягко, незаметно, уверенно.
Аврора распознала это не сразу. Она вообще не любила думать о людях плохо. Но она умела делать выводы. Один разговор, второй, третий — и в какой-то момент она услышала себя: «А ты меня любишь или мои возможности?»
Ответ был очень красивым и очень пустым. После этого она собрала его вещи молча. Без скандала. Без слёз. Он пытался шутить, потом злиться, потом уговаривать, потом обижаться — как будто обида может быть аргументом. Аврора смотрела на него спокойно.
— Ты хотел удобную женщину, — сказала она тогда. — А я не удобная. Я честная.
Вторая история была почти смешной, если бы не была так обидна. Мужчина, с которым она действительно была близка, сделал предложение. Родители уже радовались, бабушка успела сказать своё тихое: «Смотри на поступки, девочка». И Аврора смотрела. Он был убедителен. До момента, когда за две недели до регистрации он «внезапно понял», что не готов. Уехал. Перестал отвечать. Потом, спустя месяц, прислал сообщение: «Прости. Я не хотел делать больно».
Аврора прочитала и подумала: «Конечно, не хотел. Просто сделал».
После этого она больше не строила иллюзий. И научилась зализывать раны так, как её научили дома: не пафосом, а режимом.
Тогда она уехала к бабушке в деревню. Не потому что «плакать в подушку». Потому что бабушка умела создавать пространство, где боль не превращается в театральный номер. Она была сельским библиотекарем — уже на пенсии, но библиотека оставалась её вселенной. Маленький дом, запах книг, тёплая печка, чай с жасмином, сухие яблоки в миске, аккуратная скатерть без единого пятна. Бабушка не спрашивала «ну как он мог». Она просто ставила на стол тарелку и говорила:
— Ешь. Потом расскажешь, если захочешь.
Аврора тогда много молчала. Читала. Перебирала старые тома: письма, дневники, сборники стихов. Бабушка любила эпоху XIX века — не как «красоту», а как характер.
— Там люди были другие, — говорила она, поправляя прядь седых волос. — Не лучше и не хуже. Просто иначе устроены. Они жили в рамках, но и чувства у них были… плотнее. Не расплесканные.
Вечером бабушка садилась за пианино — старенькое, слегка расстроенное — и играла. Простые вещи: романсы, старые мелодии, Шопена. Аврора слушала и вдруг ловила себя на том, что впервые за долгое время дышит глубоко.
— Ты думаешь, что тебя предали, — сказала бабушка однажды, когда Аврора всё-таки заговорила. — И это правда. Но ещё тебя научили. Это тоже правда. Вопрос в том, что ты с этим сделаешь.
Аврора тогда ответила честно:
— Я больше не буду верить словам. Только действиям.
Бабушка кивнула.
— Вот и хорошо. Слова — прекрасны в книгах. В жизни они должны подтверждаться.
После деревни Аврора вернулась в город другой. Не озлобленной — собранной. Её ирония стала острее, а внутренние границы — крепче. И она больше никогда не путала любовь с удобством.
В тот день, когда всё изменилось, она сама не поняла, что стало точкой. Возможно, накопленная усталость. Возможно, головная боль, которая с утра не отпускала. Возможно, злосчастные десять процентов «чуть-чуть». Возможно, то странное ощущение тени, которое преследовало её весь день.
Вечером она заехала к брату. Он жил недалеко, в квартире поменьше, с вечной пылью от каких-то образцов и стопками книг по металловедению.
— Ты выглядишь так, будто тебя расплавили и забыли залить обратно, — заявил он вместо приветствия.
— Спасибо. В нашей семье умеют поддерживать.
— Это комплимент. Ты живая. Значит, всё ещё сопротивляешься.
Он налил ей воды и сунул таблетку.
— Голова?
— Да.
— Не геройствуй, — сказал он так же, как отец. — У нас в металлах геройство заканчивается трещиной.
Аврора усмехнулась. Брат был прямой, но тёплый. Она всегда чувствовала: с ним можно быть не «железной».
Она вернулась домой поздно. Приняла душ, надела мягкую рубашку, сделала всё по привычному порядку: крем, волосы, вода у кровати. На тумбочке лежала книга — томик с закладками, из бабушкиных. Стихи. Она открыла наугад и прочла пару строк вслух, как учили.
Голос прозвучал тихо, ровно, чуть устало.
И вдруг — странно пусто. Как будто слова ушли не в воздух, а в стену, которая не отражает.
Аврора закрыла книгу, выключила свет и легла. Обычная кровать, привычный матрас, мягкое одеяло. Никаких волнений. Она не была человеком, который боится ночи. Ночь — это просто перерыв.
Но в этот раз перерыв оказался слишком резким.
Сначала она проснулась от холода. Не от «прохлады», а от такого холода, который проникает в кожу и заставляет тело мгновенно собраться. Воздух был сухой, пах свечным воском, старым деревом и чем-то ещё — тяжёлым, тёплым, будто шерсть или густая ткань.
Аврора открыла глаза.
Над ней был потолок — низкий, белёный, с тонкими трещинами. Свет дрожал. Не лампа. Свечи.
Она села резко, и сердце ударило в рёбра так, словно пыталось предупредить. Одеяло — не её. Тяжёлое, грубое. Под руками — не простыня из её комплекта, а плотная ткань. На ногах — не пижамные шорты, а что-то длинное, мягкое, чужое.
Аврора провела рукой по голове — и замерла.
Волосы. Длинные. Густые.
Паники не было. Сначала была физиология: оценить дыхание, сердцебиение, ориентацию. Она вдохнула глубже. Воздух царапнул горло. Аврора кашлянула один раз, второй, сдержалась.
— Спокойно, — сказала она вслух, и собственный голос прозвучал иначе: мягче, выше.
Она огляделась. Комната была богатая — это она отметила мгновенно, без восторга. Тяжёлая мебель, резьба, плотные шторы, ковёр, зеркальная поверхность комода, подсвечники. Богатство для неё не было «вау». Богатство было фактом, как температура в комнате. Если факт есть — его учитывают.
Аврора встала и подошла к зеркалу.
И увидела женщину, от которой перехватывало дыхание не от восхищения, а от масштаба перемены.
Высокая причёска, идеальная линия шеи, большие светлые глаза, тонкие черты. Кукольная красота — из тех, что в реальности почти пугают. Взгляд был растерянным только первые секунды. Потом в нём появилась знакомая Авроре ясность: что бы ни происходило — надо понять и действовать.
В голове всплыло имя. Не как мысль — как знание.
Аврора.
Шаги за дверью. Тихие, женские. Шорох ткани. Затем осторожный стук.
— Сударыня… вы проснулись? — раздался голос, и в нём была привычка служить.
Аврора медленно выдохнула. Она не знала где находится, какой год, кто за дверью и как зовут её прежнюю жизнь, которая теперь смотрела на неё из зеркала чужими глазами.
Но она знала главное:
у неё есть разум, воля и опыт.
И этого достаточно, чтобы выжить в любой эпохе.
— Да, — сказала она ровно. — Войдите.
Дверь приоткрылась.

Глава 1.

Глава 1

Слова «войдите» прозвучали ровно — так, как Аврора Демидова сказала бы секретарю в своём кабинете, если бы тот стучал слишком осторожно, заранее ожидая плохого настроения начальства. Сама же Аврора в этот момент стояла у зеркала босиком, в чужой тонкой сорочке, на холодном полу, и держала лицо так, будто происходящее — неприятная внеплановая проверка, а не невозможное событие.
Дверь открылась шире, впуская в комнату девушку в простом платье, с передником и аккуратно убранными волосами. Движения — тихие, привычные, без суеты. Глаза — внимательные, но опущенные: смотреть на госпожу можно, но не «слишком».
— Сударыня… — девушка запнулась так, словно боялась произнести что-то не то. — Простите, что тревожу. Я услышала… вы уже проснулись. Мавра Петровна велела узнать, не желаете ли вы… к умыванию? И… к завтраку.
Аврора мгновенно зафиксировала: голос — русский, без явного акцента; обращение — «сударыня», не «барыня»; манеры — городские; упоминание «Мавры Петровны» — старшая в доме, возможно управляющая или компаньонка. Девушка не выглядит испуганной именно ею — скорее тем, что хозяйка «не такая», как обычно.
«Не выдать себя. Не торопиться. Сначала собрать данные», — коротко прозвучало в голове, как привычный внутренний протокол.
— Благодарю, — сказала Аврора мягче, чем хотела. Слишком жёсткая интонация в незнакомой среде — лишний риск. — Да… я проснулась. Подойди ближе. Как тебя зовут?
Девушка послушно сделала шаг.
— Варвара, сударыня. Камеристка ваша.
«Камеристка. Значит, статус высокий. Богатый дом. Не комната при кухне, не случайный приют. Я — хозяйка, и в доме есть персональная служанка», — отметила Аврора без тени восторга. Восторг — эмоция бесполезная. Ей нужны были факты.
— Хорошо, Варвара. Подай, пожалуйста, воду для умывания. И… — Аврора сделала паузу, подбирая слова так, чтобы вопрос не выглядел безумием. — Я… плохо спала. Голова тяжёлая. Если я задам странные вопросы — не пугайся. Поняла?
Варвара поспешно закивала, как человек, которому дали разрешение не удивляться.
— Поняла, сударыня. Не извольте тревожиться.
Она вышла и почти сразу вернулась с умывальным набором: таз из фаянса, кувшин с водой, полотенца. Всё чистое, пахнет мылом — не дешёвым. Аврора не удержалась и провела пальцами по полотенцу: ткань плотная, грубее современного хлопка, но качественная. Вода оказалась прохладной, и от этого прохладного прикосновения к лицу реальность ударила крепче любых слов.
Кофеварки не было. Зубной пасты не было. Сантехники тоже не было. Зато было зеркало в тяжёлой раме, свечи, серебряная щётка для волос и запах воска, который въедается в память, как запах больничного коридора.
Аврора умылась, пытаясь мысленно держать равновесие. Её тело ощущалось чужим — не больным, не слабым, но иным. Движения — чуть легче, кожа — более нежная, волосы — живые, густые, длинные. И лицо… лицо было действительно кукольным: крупные светлые глаза, ровные брови, правильная линия губ. Такая красота не радовала — она была, как высокий каблук: ресурс, но и опасность.
Варвара тем временем достала расчёску, заколки, ленты, и с привычной ловкостью начала приводить волосы в порядок.
— Вы желаете высокую причёску, сударыня? — спросила она осторожно. — Или попроще?
«Она говорит так, будто это привычный выбор. Значит, я в этом доме не гостья. И не пленница», — отметила Аврора.
— Как обычно, — сказала она, чтобы не выдать незнание. — Но не слишком тяжёлую. Я… не хочу устать.
Варвара кивнула и принялась за работу. Аврора следила за каждым движением и одновременно думала: где я? когда? кто я здесь? и где та женщина, которой принадлежит это тело?
«Если это исторический XIX век, то я не могу позволить себе “у меня амнезия”. Это опасно. Амнезия в богатом доме — повод для врача, опеки, для контроля. Меня могут запереть, лечить, объявить безумной… или начнут расспрашивать так, что я провалюсь на первой минуте», — холодно рассуждала Аврора, привычно оценивая риски.
Её спасало одно: в любой системе есть бытовые вопросы, на которые люди отвечают автоматически. Надо только спросить так, чтобы не казаться сумасшедшей.
— Варвара, — произнесла Аврора, рассматривая своё отражение, — я вчера… то есть ночью… плохо помню. Мы сейчас в Петербурге?
Служанка чуть замерла, но быстро оправилась.
— В Петербурге, сударыня. В доме вашем, как же иначе.
«Дом мой. Значит, я — Аврора здесь тоже. И фамилия, вероятно, мне известна должна быть. Но я её пока не знаю», — отметила Аврора.
— И Мавра Петровна… кто она мне? — спросила она таким тоном, будто уточняла что-то очевидное.
Варвара посмотрела на неё чуть внимательнее. Потом осторожно улыбнулась, как ребёнку, который спросил странность.
— Она компаньонка ваша, сударыня. С матушкой вашей давно знакома. Присматривает, чтоб вам… легче было. После… — она запнулась и опустила глаза. — После несчастья.
После несчастья. Значит, то, что было в «скелете истории», здесь уже случилось: жених умер. Репутация — опасная. А значит, вокруг меня ходят слухи. И каждое неверное слово будет умножено на чужую фантазию.
Аврора кивнула и не стала развивать тему. Она не знала, какое «несчастье» здесь считается главным: смерть жениха или что-то ещё. Ей нужно было больше фактов.
Когда волосы были уложены, Варвара подала нижнюю рубашку, корсет и платье попроще — домашнее, но всё равно красивое. Аврора увидела корсет и на секунду почувствовала не панику, а почти профессиональное раздражение: «вот это теперь мой новый офисный дресс-код». Однако сказала лишь:
— Спасибо. Помоги.
Корсет затянули аккуратно, но плотно. Аврора выдохнула медленно. Дышать можно. Жить — можно. Вопрос в другом: как быстро и с какими потерями.
Когда она была одета, Варвара открыла дверь в коридор и повела её к умывальной комнате — отдельной, с кувшинами, мылом, керамическими баночками. Аврора автоматически отметила: всё дорогое, всё чистое, всё устроено так, чтобы женщина была красивой и пахла хорошо. Не из прихоти — из статуса. Но она не почувствовала «вау». Её собственная квартира в XXI веке была так же выстроена под комфорт — только другим набором инструментов. В богатстве она не видела чуда. Она видела ресурс, который можно использовать — и ответственность за то, как ты этим распоряжаешься.
На столике она заметила щёточки, порошок для зубов в маленькой банке и тонкую ткань, похожую на салфетку.
«Зубной порошок. Хорошо. Значит, хотя бы это есть. Но кофе… кофе здесь будет проблемой. Если это Россия 1830-х, кофе — редкость, дороговизна, привозной товар. И нормального “моего” вкуса не будет долго», — пронеслось в голове, и от этой мысли неожиданно стало горько. Не потому что «жизнь без кофе — ад», а потому что потеря привычек всегда ощущается как потеря контроля.
Пока Аврора приводила себя в порядок, Варвара болтала осторожно, как люди болтают в присутствии госпожи, чтобы заполнить тишину, но не сказать лишнего.
— Мавра Петровна просила напомнить… после завтрака к вам придёт мадам Леклер. С тканями. Для бала, сударыня. Она сказала, что непременно надо выбрать фасон нынче… особенно, — Варвара чуть покраснела, — если вы пожелаете… открытое.
«Мадам Леклер. Француженка. Портниха или модистка. Бал. Значит, я попала в момент “перед сценой”, не на пустом месте. И это идеально: у меня есть оправдание для волнения, вопросов, изменений. Подготовка к балу — естественный стресс», — быстро сложилось в голове.
— Хорошо, — сказала Аврора. — А где будет бал?
— В доме… — Варвара замялась, будто боялась перепутать. — У княгини Нарышкиной, сударыня. На Английской набережной. Мавра Петровна говорила, что там будет весь свет.
Аврора повторила про себя: «Английская набережная. Нарышкина». Слова звучали знакомо как исторические маркеры. Не как «я помню точно», а как «я читала». И это было странно: стоять в реальности, которая пахнет воском, и понимать, что мозг пытается притянуть её к книжным координатам.
— Варвара, — сказала она, будто между прочим, — а… какая сегодня дата?
Служанка снова замерла. Вопрос про дату от хозяйки мог звучать подозрительно.
— Сударыня… — осторожно начала она. — Сегодня… вторник.
Аврора кивнула, сохраняя невозмутимость.
— А число?
— Двадцать… шестое, сударыня.
— Месяц?
Варвара уже смотрела на неё почти с тревогой. Но Аврора вовремя смягчила голос.
— У меня голова тяжёлая. Я правда путаюсь.
— Февраля, сударыня. Двадцать шестое февраля.
Аврора почувствовала, как в груди сжалось. Февраль. Петербург. Свечи. Бал. Всё сходилось в одно слово: империя.
— И год? — спросила она тихо, будто это уже не вопрос камеристке, а проверка реальности.
Варвара окончательно растерялась.
— Сударыня… — она сглотнула. — Тысяча восемьсот… тридцать шестой.
Аврора кивнула. Её лицо не изменилось. Внутри же всё стало очень ясным и очень холодным.

Глава 2.

Глава 2

Дом просыпался без всякой торжественности — просто начинал жить. Аврора заметила это почти сразу, ещё до того, как окончательно встала с постели. Не звуками — запахами. Тёплый хлеб, чуть сладковатый, как бывает только у свежей выпечки. Слабый аромат кофе, но не того плотного, привычного, а водянистого, с кислинкой. Воск. Чистое бельё. Лёгкая примесь угля — где-то растапливали камины.
Она лежала, глядя в потолок, и заставляла себя не делать резких движений. Не потому, что боялась — страх был уже осмысленным, упорядоченным, — а потому, что каждый новый день здесь требовал аккуратности. Любая привычка XXI века могла стать ошибкой. Любое неосторожное слово — поводом для слухов.
«Собираем информацию. Медленно. Последовательно. Не играем в героиню», — напомнила она себе.
Варвара пришла тихо, как и в прошлый раз, но сегодня в её движениях чувствовалось оживление. День обещал быть насыщенным.
— Сударыня, — сказала она, присев в лёгком поклоне, — Мавра Петровна просила передать: после завтрака ожидают визита. Дамы… с приглашением. И ещё… — она замялась, — сегодня почта была.
Аврора отметила последнее особенно.
— Хорошо. Сначала завтрак, — сказала она спокойно. — Потом письма.
В этот раз она одевалась внимательнее, чем накануне. Не из кокетства — из стратегии. Домашнее платье было светлым, сдержанным, подчёркивающим фигуру, но без излишней открытости. Ткань мягкая, приятная к телу, цвет — что-то между кремовым и бледно-золотым. Она поймала себя на мысли, что здесь даже «домашнее» — показатель статуса. И снова — никакого восторга. Просто факт.
За завтраком разговор был сдержанным. Мать пила чай, аккуратно держа чашку, и время от времени бросала на дочь короткие, оценивающие взгляды — не тревожные, а внимательные. Отец читал газету, шурша бумагой так, будто этот звук был частью его утреннего ритуала.
Аврора сидела прямо, ела мало, больше наблюдала. Газета в руках отца была той самой, которую она видела вчера в кабинете. Значит, он читает её регулярно. Значит, новости — часть семейной жизни.
— В свете снова обсуждают твой приезд, — произнесла мать, не поднимая голоса. — Я слышала это вчера у княгини Вяземской.
Аврора не подала виду, но внутренне собралась.
— И что именно обсуждают? — спросила она ровно.
— Что ты изменилась, — ответила мать с лёгкой усмешкой. — Что стала холоднее. И… — она сделала паузу, — что это тебя украшает.
Отец отложил газету и посмотрел поверх очков.
— Глупости обсуждают всегда, — сказал он. — Вопрос в том, кто и с какой целью.
Аврора мысленно поблагодарила его за эту фразу. Очень современную, кстати.
— А с какой целью сейчас? — спросила она.
Отец взял газету снова, но уже не читал — держал в руках, как повод говорить.
— Деньги. Связи. Браки. Репутации. Всё то, что любят прикрывать словами «интерес». — Он хмыкнул. — К слову об интересах… — и постучал пальцем по полосе текста. — Вчерашняя заметка.
Аврора наклонилась чуть ближе. Заголовок был напечатан крупно: «Благотворительное пожертвование уральских заводов». Ниже — фамилия.
Демидов.
Мир не взорвался. Сердце не ухнуло. Но что-то внутри щёлкнуло — как замок, который ты видел только на картинке, а потом услышал характерный звук вживую.
Демидов.
Та самая фамилия, с которой она жила всю сознательную жизнь в XXI веке, не задумываясь, откуда она взялась. Просто фамилия. Просто паспорт. Просто подпись в документах. А теперь — фамилия на газетной полосе, связанная с деньгами, заводами, пожертвованиями и, судя по тону отца, с определённым весом.
— Он часто жертвует? — спросила она как бы между прочим.
Отец усмехнулся.
— Часто. И щедро. Иногда слишком. — Он взглянул на неё внимательнее. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, что его имя сейчас у всех на слуху. И на завтрашнем балу — тоже.
Мать чуть заметно вздохнула.
— Павел Николаевич Демидов — человек непростой, — сказала она осторожно. — Но вежливый. И… настойчивый.
Аврора сделала глоток чая. Чай был крепким, терпким, с лёгкой горечью — такой можно пить и думать одновременно.
«Настойчивый. Значит, не романтик. Не мальчик. Фактор», — спокойно разложила она в голове.
— Благодарю, что предупредили, — сказала она. — Мне полезно знать контекст.
Отец кивнул. Разговор был закрыт — именно так, как она любила: без лишних слов, но с нужной информацией.
После завтрака Варвара принесла поднос с письмами. Три конверта. Один — от дальней родственницы. Второй — с приглашением. Третий — плотный, дорогой, с аккуратным почерком.
Аврора взяла именно его.
Печать была простой, но качественной. Бумага — плотная. Почерк — уверенный, мужской. Она не торопилась вскрывать, позволив себе несколько секунд тишины. Это была не драматическая пауза. Это была профессиональная привычка — сначала оценить носитель.
Письмо оказалось коротким.
Вежливое обращение. Сдержанные слова. Упоминание о благотворительном вечере и надежда увидеть её на балу у княгини Нарышкиной. Подпись — Павел Николаевич Демидов.
Без эмоций. Без нажима. Но с чётким посылом: я знаю, где вы будете.
Аврора отложила письмо и почувствовала странное спокойствие. Не облегчение. Не радость. Скорее ясность. Карта начала обретать очертания.
До визита дам оставалось около часа, и она решила использовать это время максимально рационально. Прошлась по дому медленно, будто просто гуляла, но на самом деле фиксировала всё: планировку, расположение комнат, расстояния, двери, окна. Дом был большим, но не лабиринтом. Продуманным. Тёплым. Здесь не экономили, но и не кичились.
В одной из гостиных она заметила томик стихов, раскрытый на закладке. Подошла, взяла в руки. Бумага была пожелтевшей, но ухоженной. На полях — карандашные пометки. Женский почерк. Мать.
Она прочла несколько строк вслух, негромко, почти для себя. Слова легли на слух неожиданно точно — как будто эта эпоха знала, как говорить о сдержанном чувстве, о достоинстве без крика.
«Стихи здесь — не украшение. Здесь ими живут», — отметила она.
Когда пришли дамы, дом словно сменил тональность. Появились новые запахи — духов, свежих тканей, холода с улицы. Голоса стали громче, движения — оживлённее. Аврора встретила их в гостиной, одетая без излишней роскоши, но с безупречной осанкой.
Она говорила мало. Слушала больше. Смеялась мягко, когда нужно. И отмечала каждую мелочь: кто смотрит с интересом, кто с настороженностью, кто с плохо скрываемой завистью.
Имя Демидова всплыло ещё раз. И ещё. Будто невзначай. Будто случайно.
— Говорят, он будет там непременно, — заметила одна из дам, делая вид, что говорит о погоде.
Аврора кивнула, не выказывая ни удивления, ни особого интереса.
— Петербург мал, — сказала она. — Мы все когда-нибудь где-нибудь встречаемся.
Эта фраза произвела нужный эффект. Дамы переглянулись. Кто-то улыбнулся. Кто-то задумался.
Когда визит закончился, Аврора почувствовала усталость — не физическую, а информационную. День был насыщен, и каждое слово требовало фильтрации. Она ушла к себе, закрыла дверь и села у окна.
Снег за стеклом был серым, тяжёлым. Город казался суровым и красивым одновременно. Она подумала о возвращении — не как о надежде, а как о гипотезе. Возможно ли это? Или эта жизнь — теперь единственная?
Ответа не было. Но был факт: она здесь. И пока она здесь — она будет жить так, как умеет. С холодной головой. С наблюдательностью. С умением превращать репутацию в инструмент.
Завтра будет бал. И завтра Петербург увидит её — не как бедную вдову, не как жертву слухов, а как женщину, которая знает себе цену.
Аврора закрыла глаза и позволила себе одну-единственную эмоцию — не страх, не восторг, а готовность.