Айдол и фанатка: Сталкер

Глава 1

Глава 1.

Твоя кожа — это твой паспорт. Твой социальный рейтинг, вытатуированный на порах и капиллярах. В Сеуле, если ты не выглядишь как ожившая фарфоровая кукла, ты не просто неудачница. Ты — общественная опасность. Ты — графити на стене стерильной операционной.

Прими это.

Генетическая лотерея
Красивые люди не просто получают бесплатный кофе. Они получают невидимый проездной в мир, где двери открываются до того, как они к ним подойдут. Это называется «гало-эффект», но давай называть это честно: биологическая взятка.

У красивых детей в подгузниках уже больше прав, чем у тебя будет за всю жизнь. Им прощают разбитые вазы. Им прощают плохие оценки. Учителя смотрят на их исправленные лица и видят интеллект там, где только пустота. Это капитал, который они не зарабатывали. Это золото, добытое из удачного слияния хромосом.

А ты? Ты родилась с долгами.

Преступление без умысла
Для женщины быть некрасивой — это тяжкое телесное повреждение, нанесенное эстетическому чувству общества. Ты — преступник, который совершил злодеяние, просто появившись на свет. Твое лицо — это улика. Твои мешки под глазами — это состав преступления.

И самое паршивое? У тебя не было выбора. Тебя признали виновной еще в утробе, когда клетки решили сложиться в этот хаос, который ты называешь физиономией.

Суён: Лицо, которое хочется стереть
Познакомься с Суён. Суён — рецидивистка.

Она идет по району Каннам, и воздух вокруг нее как будто густеет от чужого неодобрения. В Южной Корее внешность — это вежливость. Не быть красивой здесь — всё равно что плевать в лицо прохожим.

Она заходит в лифт, и люди подсознательно прижимаются к стенкам. Не потому, что она опасна. А потому, что некрасивость заразна. Она как плохой дизайн — на него больно смотреть.
Твое лицо — это твой главный кредитор. Оно выставляет счета каждое утро, когда ты смотришь в зеркало и видишь там катастрофу, за которую некому предъявить иск. В Сеуле некрасивость — это не просто отсутствие эстетики. Это налог на существование, который ты платишь наличными, временем и кусками собственной души.

Экономика дефекта
Суён знает: некрасивость — это дорого.

Красивым людям прощают опоздания. Им прощают ошибки в отчетах. Суён платит за это двойную цену. Чтобы на неё не смотрели с брезгливостью, её костюм должен быть чище, чем совесть священника. Она тратит половину зарплаты на консилеры, которые не скрывают её «преступление», лишь делают его чуть менее вызывающим. Это как пытаться закрасить трещину в фундаменте плохим гримом.

В кафе ей не улыбаются. Ей приносят остывший кофе, потому что официант подсознательно экономит энергию на тех, кто не даст ему эстетического бонуса. Она оставляет больше чаевых, чтобы её не считали еще и жадной. Она покупает право на то, чтобы на неё просто не кричали.

Её жизнь — это бесконечная серия микро-транзакций за право быть невидимой. Она доплачивает за место в конце автобуса. Доплачивает за то, чтобы менеджер на работе не морщился, когда она подает документы. Она — банкрот в мире, где единственная твердая валюта — это угол наклона подбородка и красота двойных век век.

Единственная икона
Но она хранит секрет. В её телефоне — алтарь.

Это айдол. Мальчик с лицом, которое кажется ошибкой эволюции в сторону божественности. Его зовут Джи-Хун, и его кожа светится так, будто он никогда не знал, что такое гравитация или стресс. Он — воплощение всего, за что её наказывают.

Когда она смотрит на его фото, она чувствует, как её собственная некрасивость на мгновение затихает. Это её единственная отдушина. Она любит его той болезненной, чистой любовью, на которую способны только те, кому запрещено любить самих себя.

Она покупает его мерч, тратя последние деньги на карточки с его улыбкой. Это не фанатизм. Это покупка антидота. Глядя на его совершенство, она на секунду забывает о том, что она — социальный мусор. Он — её искупление. Если в мире существует такая красота, значит, её собственное уродство — это просто необходимая тень, чтобы этот свет казался ярче.

Боль в обертке из тьмы
Жизнь — это мандариновое дерево летом. Плоды висят в зеленой кожуре. Горечь в них обязательна, сладость тоже ощущается на кончике языка. Просто до нее нужно догрызться через кислую цедру.

Суён идет по улице, и её одиночество пахнет дешевым мылом и страхом. Она не ищет сочувствия. Она ищет способ исчезнуть так, чтобы никто не заметил её отсутствия. В её мире любовь — это не когда тебя целуют под дождем. Любовь — это когда кто-то согласен смотреть на твое лицо дольше пяти секунд, не отводя глаз.

Но пока такого человека нет. У нее в руках экран телефона, холодный пластик и сияющий Джи-Хун, который улыбается всем и значит — никому.

Эстетический налог
Твое лицо — это не ты. Это фасад здания, которое ты не строила и за капитальный ремонт которого обязана платить до самой смерти.

В Сеуле красота — это не дар божий, это гражданский долг. Если ты некрасива, ты — уклонистка. Ты — та, кто ворует у прохожих визуальный комфорт. И за это воровство у общества предусмотрена целая система штрафов.

Суён платит этот налог каждый раз, когда открывает кошелек.

Штраф за сервис: Если ты не выглядишь как персонаж из дорамы, тебе не предложат «комплимент» от заведения. Тебе не простят нехватку пары вон на кассе. Чтобы получить ту же вежливость, которую красивая девушка получает за простое «привет», Суён приходится быть безупречно услужливой, почти рабски покорной.

Инфляция усилий: На собеседовании её резюме весит в два раза меньше, чем резюме девушки с идеальным овалом лица. Чтобы её просто заметили, ей нужно знать три языка вместо двух и работать на четыре часа дольше. Она покупает свое право на работу потом и выгоранием, компенсируя дефект своей оболочки.

Её квартира забита сыворотками с экстрактом улиток и плацентой. Это не косметика. Это взятки, которые она дает своей коже, надеясь, что та перестанет свидетельствовать против неё.

Глава 2.

Глава 2.
Он — айдол. Он — национальное достояние. Его лицо — это результат идеальной селекции и работы лучших хирургов нации. Он настолько красив, что кажется невозможным. В его мире нет прыщей, расширенных пор, оно защищено от косых взглядов.

Когда Суён смотрит на него в ночном эфире, она не просто фанатка. Она — утопленник, который ловит пузырек воздуха. Джи-Хун — это её алиби. Раз он существует в той же реальности, что и она, значит, эта реальность не совсем безнадежна. Она любит его не как мужчину, а как доказательство того, что материя может быть прекрасной.

Она тратит деньги на билеты в первый ряд, где он её никогда не заметит. И в этом весь смысл. Быть незамеченной им — это её обет близости. Она растворяется в его свете, и на те два часа, пока идет концерт, её собственное лицо перестает быть её тюрьмой.

Лето в её глазах
«Мир — это огромный ювелирный магазин, где Суён — всего лишь осколок бутылочного стекла, затесавшийся среди бриллиантов. Она не хочет быть алмазом. Она просто хочет, чтобы её перестали пытаться вымести веником».

Она идет домой через переулок, заклеенный плакатами о пластических операциях. «Нос как у Клеопатры за 40 минут». «Глаза, которые влюбляют». Эти плакаты смотрят на неё с жалостью.

Суён опускает голову. Её единственная свобода — это темнота. В темноте все лица становятся одинаковыми. В темноте она, наконец, перестает быть преступницей.

В Южной Корее внешность — это не «личное дело». Это твоя социальная гигиена. Если ты некрасива, ты как будто вышла на улицу, забыв почистить зубы и смыть с себя запах пота. Ты — визуальный мусор в общественном пространстве.

Здесь дискриминация не прячется в тени. Она стоит под светом неоновых ламп, в белом халате и с вежливой улыбкой.

Ритуал публичного унижения
Это произошло во вторник. Вторники — самые длинные дни, потому что до выходных еще далеко, силы скрываться за слоями тонального крема уже на исходе.

Суён стояла в очереди в популярную кофейню на Каннаме. Перед ней стояла девушка — типичный «стандарт». Лицо — как отфильтрованная фотография, ноги — бесконечные тонкие палочки. Официант, парень с внешностью главного героя дорамы, буквально расцвел. Он шутил, он предлагал ей попробовать новый сироп «бесплатно, только для вас», он заставил её смеяться так, что всё помещение наполнилось звоном хрусталя.

Потом подошла Суён.

Улыбка официанта не просто погасла. Она схлопнулась, как перегоревшая лампочка. Воздух в радиусе метра мгновенно остыл. Это не было скрытой неприязнью — это было открытое, честное разочарование.

— Ваш заказ? — голос плоский, как картон. Никаких предложений. Никаких сиропов.

Когда Суён замешкалась на две секунды, выбирая между латте и американо, он не стал ждать. Он просто постучал пальцами по прилавку и громко, на весь зал, произнес: — Девушка, за вами очередь. Пожалуйста, не задерживайте людей, которым действительно нужно успеть на работу.

В зале повисла тишина. Люди за столиками — идеальные, выглаженные, отполированные — подняли глаза. В их взглядах не было сочувствия. Там было раздражение. Как будто Суён — это застрявший пиксель на огромном HD-экране, который портит всю картинку.

Штраф за право присутствовать
Она получила свой кофе. Но вместо её имени на стакане было пустое место. Или, может быть, там было написано «Никто».

Когда она уходила, она услышала, как за её спиной официант негромко сказал следующему клиенту: — Простите за задержку. У некоторых людей самооценка слишком высока для их... данных.

И клиент — красивый мужчина в дорогом костюме — понимающе хмыкнул. Это была открытая сделка. Общественный договор, под которым Суён не подписывалась, но который она обязана исполнять: если ты не радуешь глаз, ты не имеешь права на вежливость.

Глянец против плоти... Мир Южной Кореи — это стеклянный дворец. Если ты прозрачна и сверкаешь, тебя оберегают. Если ты — камень, о тебя только спотыкаются и проклинают за то, что ты мешаешь ходить. Суён — это камень, который мечтает стать пылью, чтобы его просто не замечали.

Она шла к метро, сжимая стакан так сильно, что картон начал прогибаться. Вокруг нее висели баннеры. На одном из них — её Джи-Хун. Его идеальные глаза смотрели куда-то поверх её головы, в бесконечное светлое будущее, где нет таких, как она.

Его красота была единственным, что оправдывало этот мир. Если ради того, чтобы существовал Джи-Хун, тысячи таких, как Суён, должны быть растоптаны в кофейнях и метро — она была почти согласна на это. Почти.

Она достала телефон и открыла его фотографию. Его лицо было тихим причалом. Он не мог её оскорбить, потому что он был выше этого. Он был богом, боги не замечают насекомых. В этом было её спасение — быть никем для того, кто для неё — всё.

Твое лицо — это не просто наследственность. Это твоя доля в акционерном капитале человечества. И если твои акции падают, тебя ждет принудительный делистинг.

Суён стоит на перекрестке в районе Мёндон и чувствует, как мир вокруг нее становится... чище. Но это не та чистота, которая радует. Это стерильность операционной, где вырезают всё, что не вписывается в чертеж.

Глава 3.

Глава 3.

Эстетическая зачистка
Она замечает это не сразу. Это происходит медленно, как эрозия почвы. С каждым годом на улицах Сеула становится всё меньше «неправильных» лиц. Статистическая кривая Гаусса здесь больше не работает. Природа любит разнообразие, но Южная Корея природу уволила.

Раньше в толпе можно было встретить широкие скулы, маленькие, утонувшие в веках глаза, неровные зубы — живые приметы человеческой случайности. Теперь всё это исчезает. Как будто кто-то зашел в настройки реальности и выкрутил ползунок «Красота» на максимум.

Это называется эстетический дарвинизм.

Некрасивые люди не вымирают биологически — они просто перестают выходить на свет. Те, у кого водятся деньги, покупают себе новое право на жизнь в клиниках Каннама. Они заходят туда как «ошибки природы», выходят как серийные копии идеала. Те же, у кого денег нет, медленно превращаются в тени. Они работают в ночные смены, заказывают еду через приложения, чтобы не видеть курьера, и заклеивают зеркала в прихожих.

Мир становится похож на инстаграм-фильтр, воплощенный в бетоне и стекле. Если ты видишь кого-то с «нестандартным» лицом, это вызывает у прохожих не любопытство, искреннее недоумение: «Почему она до сих пор этого не исправила? Неужели она настолько ленива, что не может взять кредит на новые челюсти?»

Налог на естественность
Суён понимает: скоро она станет последним экспонатом в музее антропологического хаоса.

Быть некрасивой сегодня — это дорого. Но завтра это станет незаконным. Не в смысле уголовного кодекса, в смысле социального контракта. Тебя просто перестанут считывать датчики. Ты не сможешь пройти аутентификацию лицом, потому что алгоритмы будут обучены только на «золотом сечении».

Её некрасивость — это её манифест, который она не хочет предъявлять, но который за неё кричит. Она — как старый аналоговый телевизор в мире 8K-панелей. Она шумит. Она рябит. Она мешает глазу отдыхать.

Уходящее лето человечности
Раньше мир был похож на дикий сад, где сорняки дрались с розами, и в этом была жизнь. Теперь это пластиковая оранжерея. Здесь не пахнет землей, здесь пахнет антисептиком. Суён — последний живой сорняк, который еще не успели залить гербицидами.

Она смотрит на экран огромного билборда, где Джи-Хун рекламирует увлажняющий крем. Его лицо настолько гладкое, что кажется, будто на нем не может удержаться ни одна печаль. Он — предвестник этого нового мира. Мира, где страдание стерто лазером, индивидуальность принесена в жертву богу Глянца.

Суён прижимает ладони к своим скулам. Она чувствует под пальцами кость — настоящую, не стесанную фрезой хирурга. Это её маленькая, жалкая победа. Но когда она видит очередную стайку студенток, идущих навстречу — с одинаковыми носами, одинаковыми подбородками и одинаковыми надеждами — ей хочется кричать.

Потому что когда исчезнет последний некрасивый человек, само понятие красоты умрет. Останется только норма. Скучная, выглаженная, беспощадная норма.

Это стадия принятия. Когда ты долго борешься с гравитацией, твои мышцы в конце концов сдаются, и ты просто падаешь вниз.

Раньше Суён думала, что её лицо — это её крепость. Её последний бастион честности в мире подделок. Но крепости не строят из хрупкой плоти, которую каждый прохожий может проткнуть взглядом, как раскаленной иглой. Сопротивление — это роскошь для тех, у кого остались силы. А у неё остались только долги перед собственной психикой.

Капитуляция перед скальпелем
Мысль об операции просачивается в её сознание медленно, как яд через микротрещины в коже. Это не желание «стать красивой». Это желание перестать быть мишенью.

Она начинает заходить на форумы клиник. Это её новая порнография. Она смотрит на фотографии «До» и «После». На снимках «До» она видит своих сестер по несчастью: грустные глаза, тяжелые челюсти, лица, которые мир признал бракованными. На снимках «После» — победа пластика над хаосом. Одинаковые, радостные, пустые лица. Счастливые биороботы.

Суён начинает подсчитывать.

V-line операция на челюсти: Цена — полгода её жизни в режиме жесткой экономии и два месяца на жидкой диете через трубочку.

Ринопластика: Цена — три месяца работы без выходных.

Блефаропластика: Цена — просто пара недель в темных очках и отказ от ужина.

Она больше не переводит воны в еду или одежду. Она переводит их в миллиметры кости, которую нужно спилить. В кубики жира, которые нужно откачать. Она начинает ненавидеть своё лицо за то, что оно стоит так дорого в ремонте.

Молитва перед экраном
Она смотрит на Джи-Хуна. Раньше он был её утешением, теперь он — её техническое задание. Она ловит себя на том, что изучает изгиб его губ с обожанием и с холодным расчетом ювелира. «Если я сделаю такой же разрез глаз, станет ли мне легче дышать в метро?»

Она представляет, как заходит в ту же кофейню с «новым» лицом. Как тот же официант расплывается в улыбке. Как мир, который вчера плевал ей в спину, внезапно расстилает перед ней ковровую дорожку. Это унизительно. Это жалко. Но это так заманчиво, что у неё подкашиваются ноги.

Горькие семена надежды
Надежда — это самый острый нож. Пока ты знаешь, что ты уродлива и это навсегда, ты можешь с этим жить, как с неизлечимой болезнью. Но когда ты понимаешь, что красоту можно купить в рассрочку, твоя жизнь превращается в пытку ожиданием.

Суён стоит перед зеркалом в ванной. Свет лампы безжалостно подчеркивает каждую тень, которую она хочет уничтожить. Она касается своего лица кончиками пальцев, рисуя на коже невидимые линии разрезов. Здесь отрезать. Здесь подтянуть. Здесь заполнить филлером.

Она больше не борется с миром. Она начинает бороться с собой. И в этой войне пленных не будет. Будет только новая Суён — идеальная и абсолютно чужая самой себе.

Консультация в клинике «Вечное сияние» — это не прием у врача. Это аудиторская проверка твоей несостоятельности.

Ты заходишь в здание из стекла и хрома, которое пахнет богатством и стерильной надеждой. Здесь нет больных. Здесь только «незавершенные». В холле сидят девушки с лицами, забинтованными, как у египетских мумий. Даже через бинты от них исходит аромат привилегированности.

Глава 4.

Глава 4.
Смирись. Вдыхай запах жженой плоти и антисептика.

Ты лежишь на столе, и ты больше не человек. Ты — проект. Ты — инвестиция. Ты — кусок мрамора, от которого сейчас будут отсекать все лишнее, чтобы добраться до той «себя», которую мир соизволит полюбить.

Смерть старой Суён
В операционной светло так, что кажется, будто ты внутри сверхновой. Холодный неон выжигает остатки страха. Анестезиолог улыбается тебе через маску — у него тоже идеально сделанные глаза, Суён видит это по изгибу век.

— Считай до десяти, — шепчет он.

На цифре «четыре» мир схлопывается в черную точку.

Это самая легкая часть. Пока тебя режут, тебя нет. Тебя не существует. В этот момент ты некрасива в последний раз в своей жизни. Доктор Пак работает фрезой, стачивая твою челюстную кость, и мелкая костная пыль оседает на его перчатках. Это пыль твоих старых обид. Это твоя наследственность, превращенная в строительный мусор.

Пробуждение в аду
Просыпаться после «полного тюнинга» — это как если бы твое лицо переехал грузовик, а потом водитель вернулся и решил на нем припарковаться.

Суён открывает глаза. Мир расплывается. Рот не открывается — челюсти скованы стальными шинами. Лицо — это один сплошной пульсирующий комок боли. Оно больше не принадлежит ей. Оно принадлежит гравитации, бинтам и отеку, который раздувает кожу до предела.

Она пытается вздохнуть, в носу — силиконовые турунды. Она вынуждена глотать воздух ртом, горло пересохло так, будто она неделю брела по пустыне Гоби.

Это цена. Ты хотела быть новой? Сначала ты должна сгнить и возродиться.

Зеркало в тумане
Любовь — это когда ты можешь смотреть на кого-то, кто истекает кровью, смотреть на раны и видеть будущее. Но в палате Суён не было любви. Здесь была только бухгалтерия. Каждый стон — это вычтенный цент из её будущего счастья.

Медсестра подходит и молча меняет ледяной компресс. Она делает это так привычно, будто заправляет принтер бумагой. Суён — это просто очередной серийный номер в очереди за совершенством.

Она тянется рукой к тумбочке, нащупывает телефон. Экран вспыхивает. Джи-Хун. Его лицо на заставке всё такое же спокойное. Теперь они — одной крови. Точнее, одной боли. Она смотрит на его идеальные черты и пытается представить, что под этими бинтами теперь скрывается то же самое.

Ей хочется плакать, в то время как слезные каналы забиты отеком. Боль — это единственный способ почувствовать, что она еще жива.

Одиночество в марле
Через три дня её выписывают. Она идет по улице, и люди оборачиваются. Но теперь это другой взгляд. Это не брезгливость. Это уважение к процессу. В Сеуле женщина в бинтах после пластики — это как солдат, возвращающийся с фронта. Она совершила подвиг. Она пошла на жертву ради общественного блага.

Она заходит в свою квартиру. Здесь пахнет пылью и одиночеством, которое никуда не делось. Оно просто ждет, когда спадет отек.

Суён подходит к зеркалу. Она видит чудовище. Опухшее, сине-желтое, забинтованное существо. Но где-то там, под слоями марли и гематом, спит её новый «паспорт».

Она прижимает пальцы к бинтам там, где раньше была её массивная челюсть. Там теперь пустота. И эта пустота кажется ей самым ценным, что у неё когда-либо было.

Отек спадает не сразу. Он уходит так, будто неохотно сдает позиции, миллиметр за миллиметром возвращая тебе право на мимику. Сначала ты выглядишь как жертва пчелиного роя, потом — как человек, который слишком много плакал. А потом наступает утро, когда ты просыпаешься и понимаешь: это оно.

Это твое новое лицо. Твоя новая тюрьма, только теперь с золочеными решетками.

Амнезия плоти
Самое странное — это то, как быстро мозг предает прошлое. Ты ожидаешь, что будешь вздрагивать перед зеркалом, увидев чужака. Ты думаешь, что твои пальцы будут искать старые скулы и не находить их, как фантомные боли в ампутированной конечности.

Но нет.

Через месяц Суён смотрит на свое отражение и уже не может вспомнить ту, другую женщину. Память о некрасивости стирается быстрее, чем гематомы под глазами. Новое лицо — узкое, изящное, с коротким вздернутым носом — кажется ей теперь единственно возможным. Как будто те кости, которые доктор Пак спилил и выбросил в корзину для биологических отходов, были просто налипшей грязью.

Она привыкает к тому, что в метро мужчины больше не отводят взгляд. Она привыкает к тому, что в магазинах ей предлагают помощь раньше, чем она успеет об этом подумать. Это не радость — это странное чувство восстановленной справедливости, которая на самом деле является подделкой.

Цена привыкания
Привыкнуть к красоте — значит признать, что старая ты была ошибкой, которую следовало исправить.

Суён больше не прячется под слоями консилера. Ей теперь нужно меньше косметики, чтобы выглядеть «пристойно». Она экономит время на макияже, тратит его на то, чтобы изучать свою новую внешность. Она — сама себе куратор в галерее одного экспоната.

Иногда она натыкается на свои старые фотографии в облаке. Она смотрит на них с холодным любопытством, как на снимки дальнего родственника, с которым давно оборвана связь. «Неужели это я?» — думает она. И тут же захлопывает приложение. Эта женщина мертва. Её кости превратились в пыль в операционной «Вечного сияния».

Тишина в глубине колодца
Счастье — это не когда ты получаешь то, чего хотела. Счастье — это когда ты забываешь, как сильно тебе было больно до этого. Но забвение — это тоже форма предательства. Суён купила себе мир, заплатила за него собственной историей».

Она сидит в парке, и теплый ветер касается её нового лица. Теперь это лицо — её броня.

Она достает телефон. Джи-Хун всё так же смотрит на неё с экрана. Но теперь, когда она смотрит на него, она больше не чувствует той пропасти, которая разделяла их раньше. Раньше он был богом, а она — прахом. Теперь они — существа одного порядка. Оба — продукты идеального расчета. Оба — результат чьей-то работы.

Глава 5.

Глава 5.
Эффект зеркала
Она подносит телефон к лицу. Экран светится, отражаясь в её новых, идеально очерченных глазах. Она переводит взгляд с его фото на свое отражение в зеркале в прихожей.

И её прошибает холод.

Они похожи. Не как брат и сестра, как изделия с одной конвейерной ленты. Тот же угол наклона переносицы. Тот же фарфоровый блеск скул. Тот же стандарт «красоты номер четыре», утвержденный министерством эстетики.

Её обожание начинает остывать, превращаясь в тяжелый, как мокрый песок, цинизм. Ты не можешь поклоняться богу, если знаешь, из какого пластика он сделан. Ты не можешь любить идеал, если сама стала его копией.

Конец культа
Суён понимает: её любовь к Джи-Хуну была формой самобичевания. Она любила его за то, что он — не она. А теперь, когда она стерла себя и нарисовала на этом месте его подобие, объект любви исчез. Осталась только геометрия.

Она видит в нем не мечту, такую же скурпулезную работу хирурга. Она видит филлеры в его губах. Она видит следы кантопластики в уголках его глаз. Она видит в нем — себя.

Это самая страшная форма одиночества — когда тебе не на кого смотреть снизу вверх.

Остывший чай
«Самое печальное в исполнении желаний — это то, что вместе с желанием умирает и душа, которая его породила. Суён хотела стать достойной его взгляда, став ею, она обнаружила, что смотреть больше не на что. Свет погас, потому что она сама стала лампочкой».

Она медленно кладет телефон на стол экраном вниз. Впервые за три года она не хочет проверять его соцсети. Ей неинтересно, что он ел на завтрак или какой бренд одежды он представляет.

Джи-Хун больше не её спасение. Он — её коллега по цеху. Еще один узник в золотой клетке собственного образа.

Она подходит к окну и смотрит на ночной Сеул. Город мерцает миллионами таких же «исправленных» лиц. Теперь она одна из них. Она в безопасности. Она принята. Она легальна.

Но в груди, там, где раньше жила острая, живая боль, теперь только стерильная, пустая тишина. Она больше не преступница. Она — законопослушный гражданин. И это оказалось скучнее и холоднее, чем она могла себе представить.

Это называется «ликвидация активов». Когда твоя вера банкротится, ты пытаешься спасти хотя бы наличные.

Суён раскладывает карточки Джи-Хуна на кухонном столе. Глянцевые прямоугольники картона, за которыми она охотилась месяцами. Здесь его редкая улыбка из лимитированного альбома. Здесь его взгляд в камеру, от которого у «прежней» Суён перехватывало дыхание. Раньше это были её реликвии, её святые мощи.

Теперь это просто полимер и типографская краска. Товар с высокой ликвидностью.

Демонтаж алтаря
Она открывает приложение для перепродажи. Фотографирует каждую карточку. Она делает это профессионально, ловя свет так, чтобы были видны голограммы. Но теперь её руки не дрожат от трепета. Её пальцы, тонкие и изящные после курса лимфодренажа, двигаются с холодным изяществом хирурга.

«Лот №12. Джи-Хун, зимняя серия. Идеальное состояние. Без дефектов».

«Без дефектов» — это теперь её девиз. Она продает его совершенство другим девочкам, которые всё еще сидят в своих темных комнатах, ненавидя свои отражения. Она продает им дозы обезболивающего, которое ей больше не нужно.

Когда приходят первые уведомления о покупке, Суён чувствует странное облегчение. С каждой проданной карточкой, с каждой удаленной фотографией из памяти телефона, её квартира становится просторнее. Стерильнее. Она вычищает Джи-Хуна из своей жизни, как врач вычищает инфекцию.

Цифровое самоубийство
Удаление фан-аккаунта занимает три секунды. «Вы уверены, что хотите удалить свой профиль? Все данные будут потеряны безвозвратно». Суён нажимает «Да».

Пропадают тысячи ретвитов. Исчезают восторженные комментарии, написанные глубокой ночью, когда одиночество становилось невыносимым. Весь тот цифровой шум, который она создавала, пытаясь докричаться до бога, стирается одним кликом. Сервер очищен. Её история болезни аннулирована.

Осенняя жатва
Любовь Суён была похожа на ледяную скульптуру. Она была прекрасна в темноте, под искусственными огнями. Но как только взошло светило новой реальности, скульптура начала таять, превращаясь в грязную лужу. Суён просто вытерла эту лужу тряпкой и пошла дальше.

Она запечатывает конверты с карточками. Завтра она отнесет их на почту. Деньги упадут на её карту — небольшая компенсация за годы фанатичного безумия. Она купит на них что-нибудь полезное. Может быть, качественный увлажняющий крем. Или оплатит следующий взнос по кредиту за челюсть.

Она больше не хочет быть «спасенной». Она хочет быть правильной и полезной.

Когда последняя коробка с мерчем отправляется в мусорный бак на улице, Суён замирает на мгновение. Ветер треплет её волосы, обнажая идеальный профиль, который она так долго планировала. На неё смотрит прохожий — молодой парень. В его глазах читается мимолетное восхищение.

Суён не улыбается ему в ответ. Она просто фиксирует этот факт. Система работает. Её новая кожа принята обществом. А Джи-Хун... Джи-Хун теперь просто красивый парень из телевизора, один из многих. Один из тысяч таких же, как она.

Она возвращается домой, где её ждет абсолютная, чистая тишина. В этой тишине больше нет кумиров. Только она и её отражение, к которому она, наконец, больше не имеет претензий.

Смирись. Самая большая ирония в мире — это когда ты платишь целое состояние, чтобы стать частью толпы, и именно это делает тебя невидимой для бога.

Суён больше не молится. Она платит налоги. Раз в месяц с её счета списывается сумма, равная стоимости её нового подбородка и свободы от старых комплексов. Это честная сделка. Она отдает цифры, банк забирает остатки её прошлого.

Обыденность божества
Это произошло в дождливый вечер в самом обычном круглосуточном магазине «CU» на окраине округа. Никаких красных дорожек, никаких вспышек камер. Только гул холодильников с пивом и запах дешевого рамёна.

Глава 6.

Глава 6.
Он встал рядом.

Черная кепка, натянутая по самые брови, огромный худи, маска, закрывающая половину лица. Стандартная униформа тех, кто хочет исчезнуть. Но Суён знала эту линию плеч. Она знала этот разрез глаз даже сквозь полумрак магазина. Это был Джи-Хун.

Раньше бы её сердце разорвало грудную клетку. Раньше она бы упала в обморок или начала задыхаться от осознания того, что их разделяют всего двадцать сантиметров линолеума.

Сейчас? Сейчас она просто почувствовала, как её новый нос слегка зачесался от запаха его дорогого парфюма.

Разговор на равных
Джи-Хун долго смотрел на полку с витаминной водой. Его пальцы, длинные и изящные, дрогнули. Он выглядел... уставшим. Не как идол, а как человек, который не спал трое суток и у которого болят колени.

— Простите, — его голос был тихим, без студийной обработки. — Вы не знаете, какая из этих менее сладкая?

Он повернул голову к ней. И впервые в жизни он посмотрел на неё. Не сквозь неё, не на толпу фанаток, на женщину рядом.

Суён посмотрела ему прямо в глаза. Её новый взгляд был спокойным и холодным. В нем не было обожания. В нем была выверенная правильность, которую он узнал на подсознательном уровне. Он увидел в ней свою «породу». Своего соплеменника по касте исправленных людей.

— Синяя, — ответила она. Голос не дрогнул. — В красной слишком много сахарина. От него потом горькое послевкусие.

— Спасибо, — он едва заметно кивнул. — Горькое послевкусие — это последнее, что мне сейчас нужно.

Он взял синюю бутылку. Между ними не было охраны. Не было менеджеров. Не было барьеров из пятизначных сумм за билет. Был только стеллаж с бытовой химией и два человека, чьи лица стоили больше, чем этот магазин вместе с товаром.

Встреча в сумерках
Любовь умирает не от ненависти. Она умирает от сходства. Когда ты становишься зеркалом того, кого любил, тебе больше не нужно смотреть на оригинал. Суён стояла рядом со своим богом и видела в нем всего лишь усталого прохожего, у которого тоже заканчиваются силы притворяться счастливым.

Он не узнал в ней ту фанатку, что плакала в первом ряду. Конечно, нет. Ведь той женщины больше не существовало. Перед ним стояла красивая, ухоженная незнакомка, чье лицо было безупречно вежливым.

— Хорошего вечера, — бросил он, направляясь к кассе.

— И вам, — отозвалась Суён, возвращаясь к выбору кондиционера.

Она не побежала за автографом. Она не стала фотографировать его спину. Она просто почувствовала странное, почти родственное сочувствие. Она поняла, что они оба — жертвы одного и того же культа. Просто он — его главный жрец, она — удачливая прихожанка.

Когда он вышел в дождь, Суён осталась стоять у полки. Она купила свой кондиционер, расплатилась картой, с которой завтра спишут очередной взнос за её «лицо», и вышла на улицу.

Мир был серым, мокрым и абсолютно обычным. И в этой обыденности было столько свободы, что ей впервые за долгое время захотелось по-настоящему улыбнуться.

Вливай это и не подавись.

Самое паршивое в исполнении мечты — это осознание того, насколько она была мелкой. Суён стоит у кассы, сжимая в руке этот чертов кондиционер для белья, и чувствует, как внутри нее закипает что-то черное, густое и едкое. Это не любовь. Это даже не разочарование.

Это ярость. Чистая, дистиллированная злость на то, что она потратила годы жизни на поклонение этой картонной фигуре.

Эстетический реванш
Она смотрит на его спину в дверях магазина. Джи-Хун, идол нации, бог идеальности. Сейчас он кажется ей просто... подделкой. Глядя на его безупречный затылок, она чувствует трепет и зуд в кулаках. Ей хочется подойти и ударить его. Не потому, что он плохой человек. А потому, что он — символ той лжи, в которую она ввалила все свои сбережения, свои нервы и свои кости.

Она злится на то, что он такой обычный. Что он может просто стоять и выбирать воду, пока она вырезала куски своего прошлого, чтобы просто иметь право дышать с ним одним воздухом.

«Я убила себя ради того, чтобы ты на меня посмотрел?» — думает она, и эта мысль обжигает горло.

Её новое лицо, стоившее столько боли, сейчас кажется ей форменной одеждой, которую её заставили купить, чтобы пустить на этот жалкий праздник жизни. И Джи-Хун здесь — главный распорядитель, который даже не помнит имен приглашенных.

Ожог на земле
Злость — это тоже форма близости, она честнее обожания. Суён смотрела на него и видела не свет, а вора, который украл её время, её подлинность и её право быть собой. Она хотела бы швырнуть в него эту бутылку, чтобы увидеть, как на его идеальном лице расцветет обычный, некрасивый синяк.

Она выходит из магазина следом за ним, сворачивает в другую сторону. Дождь хлещет по её «инвестиции» — по её новой коже, по её тонкому носу. Она идет быстро, почти бежит, и каждый шаг отдается в челюсти тупой, фантомной болью.

Она злится на него за то, что он существует. За то, что он так лениво пользуется своей красотой, пока она выгрызала её зубами у судьбы. За то, что он — живое напоминание о том, как легко её было сломать.

Ликвидация последствий
Дома она швыряет покупки на пол. Зеркало в прихожей отражает её ярость — и, черт возьми, в этом гневе она выглядит по-настоящему живой. Красота без боли была скучной. Красота со злостью — это уже оружие.

Она достает последнюю вещь, которую не успела продать — крошечный брелок с его инициалами, затерявшийся в сумке. Она не кладет его в конверт. Она не выставляет его на аукцион.

Она берет кухонные ножницы и скрежещет металлом по пластику, пока имя «Джи-Хун» не превращается в нечитаемое месиво из царапин.

Ей не нужно его прощение. Ей не нужно его внимание. Ей нужно было это мгновение ненависти, чтобы окончательно разорвать пуповину, связывавшую её с миром глянцевых иллюзий.

Суён смотрит на свои руки. Они всё еще дрожат. Но это уже не дрожь фанатки. Это дрожь человека, который только что понял: она переплатила за входной билет, но теперь, когда она внутри, она собирается устанавливать здесь свои правила.
Вечер повторяется, как заезженная пластинка, только иглу в этот раз поставили глубже. Тот же неоновый свет, тот же запах озона и залежалого хлеба. Сеул — это город-симулятор, где ты обречена встречать одних и тех же призраков, пока не выучишь урок.

Глава 7.

Глава 7.
Опавшие листья слов
Самое жестокое "я знаю" — это то, которое произносится без тени восторга. Это не признание в любви, это констатация смерти. Суён убила его в себе так чисто и аккуратно, что даже не осталось пятен крови на её новой, безупречной совести».

Его рука замирает на полпути к губам. Удар прилетает не по лицу, по его эго, которое привыкло к мягким подушкам лести. В её голосе — не фанатская преданность, усталость свидетеля, который видел слишком много лжи.

Вдыхай это, Джи-Хун. Впитывай этот холодный воздух, перемешанный с табачным дымом и моим безразличием.

Он стоит там, в ореоле дешевого электрического света, и его лицо — это шедевр, за который миллионы готовы продать почку. Он протягивает тебе свое имя, как милостыню, уверенный, что сейчас ты упадешь на колени.

— Я знаю, — бросает Суён.

И всё.

Короткое замыкание
Два слова. Никакого придыхания. Никакого расширения зрачков. Суён произносит это так, будто он только что сообщил ей, что вода мокраяи налоги — это неизбежность. «Я знаю» — это не признание в любви. Это эпитафия на могиле её фанатизма.

Огонек тлеет, пожирая бумагу, он смотрит на неё, и в его взгляде — секундный сбой программы. Он ждал взрыва, а получил последствие взрыва - вакуум.

Суён не дает ему времени опомниться. Она не дает ему шанса на вторую реплику. Она просто разворачивается на своих новых каблуках и уходит.

Ритм ухода
Она идет прочь, и звук её шагов по мокрому асфальту — это ритм метронома, отсчитывающего секунды его унижения.

Она не оборачивается. Не проверяет, смотрит ли он ей вслед. Она знает, что смотрит. Красивые люди, привыкшие к обожанию, зацикливаются на тех, кто прошел мимо, не заметив их сияния. Она стала для него занозой, маленьким дефектом в его идеальном мире.

Её спина — прямая, безупречная. Она несет свое новое лицо как трофей, который она больше не собирается возлагать ни на чей алтарь.

Листопад в тишине
«Самая большая сила женщины — не в её красоте, в её способности уйти, не оглядываясь. Суён оставила его там, под козырьком магазина, вместе с его славой и его одиночеством. Она больше не была его тенью. Она стала тишиной, которая оглушает сильнее любого крика».

Она заходит в лифт своего дома. Зеркало в кабине подмигивает ей её собственным, купленным за огромные деньги совершенством.

Суён нажимает кнопку этажа. Она знает, кто он. Но гораздо важнее то, что она теперь знает, кто она. Она — та, кто больше не нуждается в богах.

Смирись. Почувствуй, как на зубах хрустит песок от осознания собственной ненужности.

Джи-Хун стоит в тени козырька, и окурок обжигает ему пальцы. Он не отбрасывает его. Боль — это единственное, что доказывает: он всё еще сделан из мяса и нервов, не из пикселей и рекламных контрактов.

Его карьера не просто идет к закату. Она падает в пропасть с грацией подбитого истребителя.

Эффект затухающей звезды
В агентстве уже не улыбаются, когда он заходит в лифт. Менеджеры смотрят на него как на просроченный йогурт — упаковка всё еще яркая, срок годности вышел, и от нее начинает попахивать убытками. Появились новые «проекты». Мальчики, которым по восемнадцать, чья кожа еще не знала десяти слоев грима в день, чьи глаза еще светятся искренним, не выдрессированным азартом.

Джи-Хун стал слишком дорогим в обслуживании антиквариатом. Его лицо — это бренд, который приелся.

И эта женщина... Эта незнакомка с лицом, которое кажется ему смутно знакомым, как отражение в кривом зеркале, стала последним гвоздем.

Её «я знаю» прозвучало как приговор. Раньше его узнавали с воплями. Раньше его узнавали с дрожью в коленях. А она... Она узнала его так, как узнают плесень на стене или старую царапину на столешнице. Скучное, сухое узнавание факта.

Это - закат. Когда ты перестаешь вызывать эмоции. Когда твоя божественность превращается в обыденность.

Продукт с истекающим сроком
Он затягивается в последний раз. Дым дерет горло, но ему плевать. Джи-Хун смотрит на свои руки. Те же руки, которые подписывали контракты на миллионы вон. Теперь они просто держат дешевую зажигалку.

Он понимает: он — это не он сам. Он — это консенсус группы продюсеров и хирургов. И если консенсус изменится, если завтра мода на такие скулы пройдет, он исчезнет. Станет призраком, который бродит по круглосуточным магазинам в поисках витаминной воды, которая не оставляет горечи.

Но горечь уже повсюду.