Баба Зина и Звездный десант

Глава 1. Падение

Зинаида Петровна, известная в деревне Большие Васюки и окрестностях просто как Баба Зина, проснулась ровно в пять утра. Как всегда.

За шестьдесят с лишним лет самостоятельной жизни организм выработал четкий рефлекс: если не встать в пять, куры разнесут двор, петух сойдет с ума от одиночества, сорняки на грядках вырастут до размеров баобабов, а главное — утренняя дойка козы Зорьки превратится в пытку. Зорька не терпела опозданий.

Баба Зина кряхтя поднялась с продавленного дивана, накинула пуховый платок поверх ночной рубашки, август в этом году выдался прохладный, утренний туман стелился по земле, как молоко по краям миски, сунула ноги в разношенные тапки и, шаркая, поплелась на веранду.

Кот Кузя, рыжий наглый мордоворот с оторванным в молодости ухом, результат неудачного романа с соседской кошкой Муськой, даже не пошевелился, только презрительно приоткрыл один глаз и тут же закрыл обратно. Его график сна и бодрствования не совпадал с бабушкиным. Кузя ложился с петухами, но вставал с солнцем, и чужие проблемы его не волновали.

— Ишь, развалился, барин, — проворчала Баба Зина, проходя мимо. — Понаедут тут всякие, наворуют, а я вставай, обороняйся.

Кузя был единственным существом в радиусе пяти километров, с которым Баба Зина разговаривала исключительно ворчливым тоном. Соседям, продавщицам в сельпо, участковому Сергею Иванычу и даже приезжей внучке из города она улыбалась и была само радушие. А Кузя терпел. Потому что кормила и потому что знал: за ворчанием скрывается любовь. Кошки это чувствуют.

Утро начиналось по накатанной колее.

Печь. Вода. Куры. Коза. Завтрак. Мысли о том, что внучка Катерина опять позвонить забыла. Хотя вчера вроде бы прислала сообщение в этом, как его... ватсапе. Баба Зина в телефоне разбиралась плохо, но научилась открывать сообщения. Внучка писала: "Бабушка, привет! Как ты там? Целую". И смайлик какой-то, вроде цветочек. Баба Зина каждый раз умилялась до слез, хотя никому в этом не признавалась.

Она вышла на крыльцо, втянула носом прохладный утренний воздух, пахнущий росой, прелой листвой и дымком от соседской бани, Петровна с краю всегда топила пораньше, чтобы к обеду попариться. Где-то далеко за лесом вставало солнце, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. Хорошо то как.

Баба Зина поправила платок и направилась к курятнику.

Петух, увидев её, заорал так, будто его режут. Баба Зина привычно сунула ему горсть зерна, проверила поилку, обшарила гнезда — пять яиц, одно еще теплое. Вот и замечательно.

Потом была Зорька. Коза встретила её привычным боданием в колено, игры у нее видетили такие, уууу коза одним словом, получила порцию сена и ведро воды. Баба Зина присела на скамеечку, приставила ведро и начала доить. Теплое молоко заструилось в ведро, Зорька довольно жевала сено и поглядывала на хозяйку умными янтарными глазами.

— Хорошая моя, — приговаривала Баба Зина. — Умница. Дай молочка, деток кормить будем. Кузька вон совсем обнаглел, сметаны требует. А где я ему сметаны возьму, если ты молока не дашь? То-то же.

Зорька согласно мекнула.

Жизнь налаживалась.

Ровно до того момента, как небо полыхнуло зеленым.

Сначала Баба Зина подумала, что это молния. Но гроза не обещалась, неужто синоптики по телевизору врали про ясную погоду, а телевизор у Бабы Зины был старый, ламповый, "Рекорд" еще семьдесят третьего года, но работал исправно, и прогнозы она смотрела религиозно, записывая в специальную тетрадочку.

Звук был странный. На гром, не очень похож, а скорее протяжный вой, переходящий в визг, а потом в утробный гул, от которого задребезжали стекла в доме, а Зорька испуганно шарахнулась в угол сарая.

Баба Зина выскочила во двор и задрала голову.

С неба, прочерчивая ярко-зеленый след, падало что-то большое. Очень большое. Оно оставляло за собой шлейф, похожий на северное сияние, только днем, и горело так, что глазам больно.

— Мать честная, — выдохнула Баба Зина и перекрестилась. — Неужели война?

Про войну Баба Зина знала не понаслышке. Детство в оккупации, голод, похоронка на отца под Сталинградом, потом эвакуация, работа в тылу, после войны — восстановление, голодные годы, постоянный страх. С тех пор любое непонятное явление в небе она классифицировала как "НАТО прилетело". А что? В девяносто первом тоже говорили, что НАТО не летит, а оно вона как вышло. Страну развалили. Баба Зина политику не очень понимала, но помнила, что при Советской власти жили хоть и бедно, но дружно, а потом началась неразбериха. А где неразбериха — там жди беды.

Грохот был такой, что земля под ногами задрожала, с полки упала кружка, а Кузя пулей вылетел из сеней, вздыбив шерсть и зашипев, как проколотая шина. Из курятника донесся истерические кудахтанье — куры неслись пачками от страха.

— Твою ж дивизию! — Баба Зина схватила лопату, прислоненную к забору, и, забыв про больные колени, припустила в огород так быстро, как не бегала лет двадцать.

Картина, открывшаяся ей, не поддавалась описанию.

Её любимый парник, гордость и кормилец, тот самый, где огурцы росли такими, что хоть сейчас на выставку в Москву посылай, превратился в груду покореженного поликарбоната и арматуры. Стекла (точнее, пластик) были разбросаны по всему огороду, в помидорах торчали какие-то обломки, а в центре этого безобразия возвышался... предмет.

Глава 2. Пирожковая дипломатия

Пока пирожки разогревались на сковородке, Баба Зина краем глаза наблюдала за гостями.

Сереброволосый, который, судя по всему, был тут за главного, сидел за столом с прямой спиной, положив руки на колени, и напоминал статую в парке культуры. Только глаза бегали. Он сканировал взглядом каждый уголок кухни: иконы в красном углу, завешанные вышитыми рушниками, старенький холодильник «Зил», который ещё внучка Катя родилась, уже был древним, этажерку с книгами, радиолу на тумбочке и, конечно, самогонный аппарат, гордо стоящий на подоконнике.

Аппарат блестел медными боками, переливался на солнце и явно вызывал у пришельцев культурный шок. Сереброволосый смотрел на него так, будто это было какое-то священное устройство, и даже, кажется, пытался понять принцип работы.

Худощавый, в очках, про себя Баба Зина мысленно окрестила его «Умник», наоборот, крутил головой во все стороны, пытаясь, кажется, впитать как можно больше информации. Его пальцы нервно подрагивали, будто он хотел всё потрогать, пощупать, замерить и записать в блокнот. Он особенно уставился на книжные корешки на этажерке — там были и Дарья Донцова, и кулинарная книга, и «Лекарственные растения средней полосы», и даже старый учебник физики за восьмой класс, который внучка забыла.

А великан с грустными глазами, его же Баба Зина назвала «Грустилка», просто смотрел в одну точку на стене, где висел ковёр с оленями у лесного озера, и вид у него был такой, будто он сейчас разрыдается от нахлынувших чувств. Ковёр был старый, ещё советский, с длинным ворсом, и олени на нём выглядели очень благородно. Видимо, великан оценил.

— Ладно, — Баба Зина поставила перед ними тарелку с горой румяных пирожков. — Жуйте, пока горячие. С капустой, с картошкой, с ливером, есть пара с яйцом и луком. Вон сметана в миске, не стесняйтесь. Молоко в крынке, парное, сегодня утром Зорька дала.

Гости уставились на пирожки.

Сереброволосый осторожно взял один двумя пальцами, будто это была не еда, а радиоактивный элемент или боевой снаряд. Поднёс к носу. Понюхал. Глаза его расширились — запах, видимо, был неожиданно приятным.

— Нюхай, нюхай, — одобрила Баба Зина, наливая им в кружки молоко. — С пылу с жару. Такие только у меня. Весь секрет в тесте — я на кефире делаю и дрожжи только живые, никакого порошка.

Сереброволосый откусил маленький кусочек.

И тут произошло нечто, чего Баба Зина никак не ожидала.

Глаза у пришельца расширились до невозможности. Вертикальные зрачки задрожали, расширились, сузились, снова расширились. Он замер на секунду, будто пораженный громом, а потом издал такой звук, будто у него внутри включился маленький турбинный моторчик. Что-то среднее между урчанием, стоном удовольствия и тихим рычанием.

— О-о-о-о-о... — выдохнул он. — О-о-о-о...

И впился зубами в пирожок, забыв про всякий этикет, про свою идеальную выправку и про то, что он командир элитного инопланетного спецназа.

Грустилка и Умник смотрели на командира с ужасом. Такого они не видели никогда. Их командир, элитный воин, прошедший сотни битв, сдерживавший улыбку под пытками, не моргнувший глазом, когда его ранили в бою, — ел пирожок с таким лицом, будто ему открылась истина мироздания и смысл жизни одновременно.

Сереброволосый, кажется, спохватился, сглотнул, вытер губы тыльной стороной ладони, у них, видимо, салфеток не было, и принял невозмутимый вид. Но рука его уже тянулась за вторым пирожком.

Баба Зина довольно хмыкнула.

— То-то же. Ешьте, ешьте. Витамины. А то вон худющие каки, кожа да кости. Один грустный вон хоть мясистый, и то — неупитанный какой-то. Видно, что кормят вас там плохо, одной синтетикой.

Умник, превозмогая страх и недоверие, тоже взял пирожок. Надкусил. И его лицо, доселе напряжённое, скептическое, изучающее, разгладилось, расслабилось, стало почти блаженным. Он прикрыл глаза и замер, пережёвывая медленно, смакуя. Потом открыл, посмотрел на Бабу Зину с совершенно новым выражением — смесью благоговения, священного ужаса и научного интереса — и что-то быстро заговорил на своём, тыча пальцем в пирожок.

Сереброволосый ответил. Завязался оживлённый диалог, жестикуляция, явно обсуждали пирожок, его состав, способ приготовления и влияние на организм.

Грустилка тем временем осторожно, как ребёнок, который боится обжечься, взял пирожок, откусил — и по его щеке покатилась слеза. Настоящая, крупная, прозрачная слеза.

— Ты чего, родимый? — всполошилась Баба Зина, подаваясь вперёд. — Заболел? Или невкусно? Может, соли мало? Или пересолила?

Грустилка посмотрел на неё влажными голубыми глазами, в которых плескалась целая вселенная эмоций, и вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, лучистая, совсем не соответствующая его чудовищным габаритам. И кивнул. Мол, вкусно, очень вкусно, просто... нахлынуло. Слишком давно он не чувствовал ничего подобного.

— Ну, слава богу, — перевела дух Баба Зина. — А я уж думала, сглазила пирожки, или соль плохая попалась. А это у тебя, значит, на душе накипело. Бывает. Ты ешь, ешь, слезами горе не зальёшь, а пирожок хоть немного утешит.

Она пододвинула к ним сметану.

— Вы это, макайте. Вкуснее будет. Особенно с капустой — объедение. – Она жестом показала, что макает в тарелку.

Глава 3. Банный день

Утро в деревне Большие Васюки началось с петушиного крика, который ворвался в сны инопланетян, как сигнал боевой тревоги.

Аэрон подскочил на кровати мгновенно, приняв боевую стойку прямо сидя. Руки автоматически потянулись к поясу, где обычно висел бластер. Бластера не было. Вместо него — только мягкая, вытертая до дыр пижама, которую Баба Зина выдала ему на ночь, пижама была внучкина, с мишками, и Аэрону отчаянно жала в плечах. Как он смог ее одеть полная загадка.

— Тревога! — выдохнул он.

— Кукареку! — ответил петух за окном.

Лейан, спавший на соседней кровати, перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне на галактическом. Торн на раскладушке даже не пошевелился — только рука его бессознательно поглаживала Кузю, который так и проспал всю ночь у него на груди, развалившись звездой и оглашая комнату мерным урчанием, похожим на работу реактора.

Аэрон перевел дух и опустился обратно на подушку. Подушка пахла травами — Баба Зина, видимо, сушила их и набивала наволочки. Мята, ромашка, ещё что-то... Аэрон вдохнул поглубже и вдруг понял, что хочет спать дальше. Просто спать, не думая о миссии, об Империи, о приказах. Просто лежать в этой мягкой постели, пахнущей летом, и слушать, как за окном орут какие-то птицы.

— Странно, — подумал он. — Очень странно.

Но глаза уже слипались.

---

Разбудил их запах.

Запах был такой силы, такой концентрации, что даже Торн, который спал как убитый, он участвовал в семнадцати боевых операциях и мог спать под артобстрел, открыл глаза и принюхался.

— Что это? — спросил он, глядя на Лейана.

Лейан уже сидел на кровати, задрав нос, и его ноздри раздувались, как у охотничьей собаки.

— Неизвестное соединение, — пробормотал он. — Белки, жиры, углеводы... Но есть что-то ещё. Какие-то летучие вещества... Я не могу идентифицировать.

— Блины, — раздалось из-за двери. — Со сметаной и вареньем. Вставайте, сони, остынет же!

Это была Баба Зина.

Через три минуты вся троица сидела за столом. Торн — с Кузей на коленях, кот категорически отказался слезать, видимо, решив, что этот большой и тёплый — его личная собственность, Лейан — с блокнотом, он умудрился найти в комнате старую тетрадь и теперь записывал всё подряд, Аэрон — с невозмутимым лицом командира, которое, впрочем, плохо сочеталось с пижамой в мишек.

На столе высилась гора блинов. Золотистых, румяных, тонких, почти прозрачных, с дырочками, истекающих маслом. Рядом стояли плошки со сметаной, вареньем (малиновым, клубничным, вишнёвым), мёдом в сотах и даже сгущёнкой.

— Это что? — спросил Лейан, указывая на сгущёнку.

— Молоко сгущённое, — объяснила Баба Зина. — Вкуснота. Ты попробуй.

Лейан попробовал. У него закатились глаза.

— Там такой уровень сахара... — прошептал он. — Это же мгновенная энергия! Почему мы не знали об этом в Империи?

— Потому что в Империи дураки сидят, — отрезала Баба Зина. — Ешьте, давайте. Сегодня день тяжёлый.

— А что сегодня? — спросил Аэрон, наматывая блин на вилку, он быстро научился.

— Баня, — сказала Баба Зина. — Сначала баня, потом обед, потом картошка.

— Баня? — переспросил Лейан. — Это то самое помещение с высокой температурой и влажностью?

— Ага, — кивнула Баба Зина. — Парилка. Там вениками хлещутся.

— Вениками? — Торн навострил уши. — Хлещутся? Зачем?

— Для здоровья, — объяснила Баба Зина. — Чтобы хворь выгнать, кровь разогнать, душу очистить. Вы, поди, никогда не парились?

Инопланетяне переглянулись.

— У нас есть санитарные капсулы, — осторожно сказал Лейан. — Ультразвуковая очистка, ионизация, дезинфекция...

— Вот я и говорю — дураки, — вздохнула Баба Зина. — Какая ж это баня? Это как суп без соли. Вроде и еда, а не то. Ладно, сами всё увидите. Доедайте — и в предбанник.

---

Через час баня была истоплена.

Это было отдельное строение в глубине участка, рядом с огородом. Бревенчатое, с покосившейся трубой, из которой валил густой дым. Вокруг пахло дымом и берёзой.

Инопланетяне стояли перед баней, как перед входом в храм. Или в пыточную камеру — это как посмотреть.

— Заходите, чего встали? — Баба Зина распахнула дверь, и оттуда вырвалось облако пара, пахнущего мятой, эвкалиптом и берёзовыми листьями. — Раздевайтесь давай, не стесняйтесь. Я на вас не смотрю.

— Раздеваться? — Лейан побледнел так, что даже очки стали заметны на фоне белого лица. — Полностью?

— А ты в чём мыться собрался? В скафандре? — удивилась Баба Зина. — Снимай давай, герой. Комбинезоны ваши вон в сенях оставьте, не мокнуть же им.

Лейан посмотрел на Аэрона с мольбой. Аэрон пожал плечами. Он и сам не знал, как к этому относиться. В Империи нагишом ходить было не принято. Даже в санитарных капсулах они были в специальных повязках.

Но Баба Зина смотрела так уверенно, так по-хозяйски, что спорить было бесполезно.