Бабочка

Пролог

Айрис

Действия происходят за 7 лет до основных событий

Я ненавижу это платье. Ненавижу всем своим существом. Оно ужасного приторно-сладкого розового цвета, как сахарная вата, от которой тошнит уже при первом взгляде. А этот воротник! Узкая тесьма, которая впивается в шею, будто змея, готовая затянуться туже. Я еще не застегнула его до конца, и лишь поэтому пока что могу дышать.

Если бы мама была рядом… Она бы все поняла. Она бы взглянула на меня своими добрыми карими глазами, вздохнула и сказала: «А ну-ка сними эту неудобную тряпку!». Потом достала бы мое любимое синее платьице, мягкое и уютное, в котором можно свернуться калачиком и уснуть, даже не переодеваясь. Или вообще разрешила бы не выходить к этим гостям. Мы бы соврали всем, что у меня болит голова или живот. Она так искусно прикладывала ладонь ко лбу, делая серьезное лицо, и все сразу верили. Но мамы нет. И теперь некому даже помочь мне справиться с этой дурацкой молнией.

Кто вообще придумал делать застежку сзади? Это же самое несправедливое изобретение на свете! Наверное, тот, у кого есть кто-то, кто всегда поможет. Папа, например, всегда помогал маме застегивать такие платья. Он делал это очень медленно и аккуратно, а потом всегда целовал ее в то место на шее, где начинаются маленькие волосики. Она смеялась тихим, счастливым смехом. Это изобретение точно придумали для влюбленных, а не для одиннадцатилетних девочек, которых от одной мысли о женихах и поцелуях тошнит.

Я уже целую вечность кручусь перед зеркалом в своей комнате, пытаясь дотянуться до непослушной молнии. Я изгибаюсь, как акробат в цирке, рука затекает и ноет, а эта маленькая железная собачка никак не хочет цепляться. От злости и бессилия у меня горят щеки, а в глазах стоит влага. Еще чуть-чуть, и я разревусь прямо здесь, на полу, среди лоскутков этой ткани. Но нельзя. Нельзя плакать. Нельзя расстраивать папочку. Он уже внизу, встречает гостей своим натянутым смехом, ему не до меня.

Выход один — найти Линду, нашу экономку. Она иногда ругается, но всегда поможет, потыкает пальцем в бок и скажет что-нибудь доброе. Только бы по дороге не встретить моего брата Райана. Лучше пролезть через черный ход или затеряться в тенях длинного коридора, только бы не попасться ему на глаза, не портить его праздник. А то я, как всегда, стану причиной его дурного настроения, хотя до сих пор не пойму — что я такого сделала? Просто существую.

Сегодня брат стал совершеннолетним, большим и важным. Скоро он уедет учиться далеко-далеко, и в этом огромном доме не будет его колких взглядов и обидных шуток, от которых сжимается все внутри. Мы будем видеться только по праздникам. Какое же это облегчение! Уж несколько дней в году я точно смогу быть невидимкой, спрятавшись от него и его издевок.

Я аккуратно, совсем чуть-чуть, приоткрываю тяжелую дверь и высовываю нос в полутемный коридор. С первого этажа доносится гул голосов, смеха и звон бокалов. Наверняка их наполнили тем кислым и противным лимонадом, который мне пить «не положено». Конечно, я уже успела однажды украдкой отхлебнуть из одного забытого фужера, пока никто не видел. Боже, какая гадость! Почему нельзя просто налить колы?

Сделав глубокий вдох, я выскальзываю из комнаты и крадусь по ковровой дорожке, ворсистой и мягкой под босыми ногами. Я заглядываю в приоткрытые двери — кабинет папы, гостевая комната с зелеными обоями — в поисках Линды. Где же она?

И тут я слышу шаги, которые раздаются с лестницы. Сердце тут же начинает колотиться где-то в горле. Только бы не Райан! Или, что еще хуже, не один из его друзей-великанов! Никто из них не должен видеть меня в этом дурацком платье, которое вот-вот сползет с плеч! Я умру на месте от стыда, просто рухну и умру!

Я мечусь взглядом по коридору и кидаюсь к спасительной складке массивной портьеры цвета спелой вишни. Забиваюсь в угол между тяжелой тканью и холодной стеной, стараюсь не дышать, превратиться в тень, в пылинку. Шаги приближаются, проходят мимо и… замирают. Я зажмуриваюсь.

Слышу голос — женский, со знакомым акцентом, который растягивает слова, делая их округлыми и мягкими:

— Ну, и кто это у нас тут решил в прятки поиграть?

Облегчение волной накатывает на меня. Это же Линда! Мои опасения были напрасны. Я радостно вываливаюсь из своего укрытия, запутываюсь в складках бархата, и в этой неловкой суматохе дурацкое платье, которое и так держалось на честном слове, окончательно сползает с моего плеча и соскальзывает вниз, к поясу.

— Боже правый, Айрис! — вскрикивает экономка, и я вижу, как ее глаза становятся круглыми-круглыми от ужаса. Она тут же набрасывает на мои оголенные плечи большое махровое полотенце, которое держала в руках.

Затем Линда хватает меня за руку и заводит обратно в мою спальню, сердито цокая языком.

— Ну и что это было? Что ты делала там в таком виде, малютка Рейвенскрофт? — начинает она свой выговор, но я уже не могу сдержаться. Все это — платье, страх, стыд — переполняет меня, и слезы сами катятся из глаз по щекам.

— Я искала тебя! Правда-правда! — всхлипываю я, подбирая сползшее платье и укутываясь в полотенце, как в кокон. — Я не могла застегнуть эту глупую молнию… сзади… я полчаса пыталась…

Линда сразу смягчается и вытирает мои мокрые щеки своими теплыми руками.

— Ну, полно тебе, пташка, не плачь. Сейчас все исправим.

Я смотрю на нее сквозь пелену слез. Ее руки такие заботливые и нежные, совсем как у мамы… И от этой мысли становится больно и горько внутри, как от того самого лимонада.

Глава 1.

Айрис

Восьмое сентября. Дата, отмеченная в моем календаре сердца золотыми чернилами. День, когда я должна была проснуться принцессой. Я должна была отрыть глаза и первое, что увидеть — папу с огромным букетом моих любимых гортензий, таким тяжелым, что мне бы не хватило сил удержать его. Так начинался каждый мой день рождения, каждый год.

Но сегодня, в день собственного совершеннолетия, я просыпаюсь в аду.

Первым моим ощущением становится не запах любимых цветов, а леденящая тревога. Мои веки с трудом разлепляются, и взгляд падает на позолоченные часы на камине. Время для поздравлений уже пришло. Но тишина в спальне наполнена лишь громким стуком моего сердца. Или это стук в висках? В комнате пусто. Папы нет.

Я резко встаю, и комната начинает вертеться в вихре черных и золотых пятен, тошнота подкатывает к горлу кислым комом. Холодный пот мгновенно выступает на лбу, на спине, превращая шелковую рубашку в ледяной саван. Я зажмуриваюсь, судорожно глотая воздух, и снова опускаюсь на подушки. Знакомый ритуал. Знакомое унижение. Мое непослушное тело снова подводит меня, начиная день с предательской слабости.

— Сейчас пройдет, — шепчу я себе, — просто дыши. Совершенство требует жертв.

Я лежу, считая удары в висках и вслушиваясь в непривычные звуки за дверью. Какая-то приглушенная суета: глухой топот быстрых шагов по паркету, голоса. Сердце сжимается еще болезненнее. Что-то не так. Что-то ужасно неправильно.

Силы ко мне возвращаются медленно, как всегда — обманчивой волной, которой суждено вскоре отхлынуть. Я отбрасываю одеяло и встаю, придерживаясь за изголовье кровати. Мои ноги дрожат. В зеркале напротив мелькает бледное, испуганное привидение с огромными карими глазами, безвольно опущенными уголками губ и паутиной светлых волос, ставшими за последний год безжизненными и жидкими. Я отворачиваюсь. Не время думать об этом.

Выхожу в коридор, и мир рушится окончательно.

Дом, обычно погруженный в чинное, почти церемониальное спокойствие, теперь полон людей. Слуги бегают по гулкому коридору с испуганными лицами. И среди них — чужие, резко контрастирующие своим белым, нарочито стерильным видом врачи.

Ледяная рука сжимает мое горло. Ноги сами несут меня вперед, к двери в отцовские покои. Она оказывается распахнутой настежь, что уже является кощунством, нарушением уклада.

И тогда я вижу Линду, нашу экономку, эту гордую, несгибаемую женщину, которая помнит меня с пеленок. Она стоит, прислонившись лбом к косяку двери, и ее плечи содрогаются от отчаянных рыданий. Звук, который рвется из ее груди, похож на хрип раненого зверя.

А рядом, в нескольких шагах, застывший, как изваяние из темного мрамора, стоит Райан. Его поза — воплощение холодной, отстраненной невозмутимости. Одна рука с длинными тонкими пальцами поглаживает идеально подстриженную бороду. В другой он держит телефон, и большой палец лениво что-то листает. Свет от экрана выхватывает из полумрака его бесстрастное, почти скучающее лицо.

— Что происходит? — Мой голос эхом разносится под высокими сводами потолка.

Я делаю шаг, потом другой, не в силах остановиться. Мне нужно увидеть. Мне нужно знать.

Вдруг, как из-под земли, передо мной возникает Руфус. Наш дворецкий, столп этого дома, человек, чье лицо всегда было маской учтивого нейтралитета. Сейчас на этом лице читается скрываемая тревога. Он преграждает мне путь.

— Айрис, вернись в комнату, не надо тебе этого видеть.

Его слова будто не долетают до меня. Они разбиваются о гул паники в моих ушах.

— Видеть что? — Мой взгляд возвращается к Линде.

Та поднимает на меня заплаканное, распухшее лицо, и в ее глазах я читаю такой ужас, такую бездонную жалость, что мои ноги подкашиваются. Ее новый пронзительный всхлип становится ответом хуже любых слов.

Я рвусь вперед, к двери, за которой находится правда, какой бы ужасной она ни была. Инстинкт требует увидеть, подтвердить, проститься.

Но Руфус оказывается быстрее. Его сильные руки хватают мои плечи, он легко, почти без усилий, разворачивает меня и тащит прочь, назад, в мою комнату, в мою позолоченную клетку.

Я не могу сопротивляться. Страх — не тот, что заставляет бороться, а тот, что парализует волю и превращает тебя в немую куклу, — сковывает меня. Я позволяю ему вести себя, мое тело обмякает, повинуясь непреложному закону: я должна слушаться. Я не имею права на протест. Даже перед лицом того кошмара, что неумолимо просачивается в мое сознание.

Папа не пришел. Он уже никогда не придет.

Сегодня мне исполнилось восемнадцать. И это самый худший день в моей жизни. День, когда мир не просто померк. Он умер вместе с ним, унеся с собой последний лучик света, последний намек на спасение, оставив меня наедине с братом и с моим собственным ненавистным отражением, которое стало теперь моей единственной, самой верной и самой разрушительной компанией.

Боль кажется не острой и режущей, а тупой, давящей, разлитой по всему телу свинцовой волной. Она сдавливает горло, наполняет грудную клетку до самого верха, угрожая разорвать меня изнутри. Я жду, что сейчас хлынут слезы, дающие хоть каплю облегчения. Но их нет. Слезы, кажется, застыли где-то глубоко, сдержанные годами дрессировки, железным обручем воли, который не ослабевает даже сейчас. Плакать — значит проявлять слабость. А слабость — это грех.

Глава 2.

Айрис

Тяжелая дверь закрывается за мной с глухим щелчком, отсекая мир строгих правил, приглушенных голосов и давящего горя. Я делаю шаг, потом другой, и солнечный свет, такой яркий и нестерпимый сегодня, заставляет зажмуриться. Воздух — живой, прохладный, напоенный ароматом увядающих осенних роз, влажной земли и далекого дыма — ударяет в легкие. Я делаю глубокий вдох, пытаясь наполнить себя хоть каплей спокойствия, каплей той свободы, которую я могу найти только здесь, в пределах сада, за высокими каменными стенами нашего поместья.

В руке я сжимаю книгу. Не потрепанный томик с любовным романом, что обычно живет на моем прикроватном столике и уносит в мир страстных признаний и счастливых концовок. Нет. Сегодня его сладкая ложь резала бы слух, как фальшивая нота в этюде. Мой выбор пал на иное — на тонкую, со строгой обложкой книгу Сартра «Тошнота». Это не чтение для удовольствия, а погружение в родственную душу. Это поиск слов для того невыразимого, давящего чувства, что разрывает меня изнутри. Его тошнота становится моей тошнотой. Его отчуждение — моим одиночеством в стенах собственного дома, полного людей.

Я всегда считала, что чтение — это тонкий танец между текстом и состоянием души. Если вам весело, печальная книга станет черной дырой, что поглотит весь ваш свет. Если вам грустно, веселая книга превратится в язвительную насмешку над вашей болью. Сегодня мне нужен не побег, а подтверждение. Зеркало, в котором я смогу увидеть свое отражение и понять, что я не одна в этом чувстве всепоглощающей потерянности.

Ноги, словно помня дорогу лучше моего сознания, сами несут меня по вымощенной камнем дорожке, мимо идеально подстриженных кустов самшита, к старому дубу на краю сада. Он, словно молчаливый страж, хранит мои самые сокровенные воспоминания. Его мощные ветви, уже начавшие терять листву, образуют ажурный купол.

Именно здесь, под его сенью, когда мне было одиннадцать, я нашла свое первое и единственное настоящее утешение. Его принес тот голубоглазый юноша — Алистер. Я уже не помню черт его лица — время стерло их, оставив лишь размытый образ. Но я помню его глаза. Небесно-голубые. В них таилась глубокая, взрослая печаль, которая странным образом резонировала с той болью, что сидела в моем собственном сердце после смерти матери. Он просто сидел рядом, гладил мою руку, и его тихое, понимающее присутствие было тем бальзамом, в котором я так нуждалась. С тех пор это место стало моим святилищем, моим тайным убежищем.

Я бежала сюда, когда Райан приезжал на каникулы. Его нахождение в доме висело тяжелой, гнетущей тучей, и только здесь, под старым дубом, я могла дышать свободно. Отец, с его пристальным, всевидящим взглядом, заметил это. Он распорядился соорудить здесь беседку для меня. Простую, деревянную, с покатой крышей и качелями внутри.

Именно к этим качелям я и подхожу сейчас. Легко толкаясь ногой, я запускаю их в движение и открываю книгу. Мне всегда казалось, что читать на свежем воздухе — занятие глубоко неудобное — ветерок норовит перелистнуть страницу, свет слишком ярок, либо слишком недостаточен, в зависимости от погоды и времени суток, — но безумно романтичное. Слияние с природой, искусством и своими мыслями.

Приближаются холода, сырость, дожди. Я не хочу упускать эту последнюю возможность укрыться здесь, в своем убежище, пока еще можно. Вдруг зимой, когда сад будет засыпан снегом, мне отчаянно захочется сюда, и я буду кусать локти, что не использовала этот шанс?

Но глубоко внутри, под слоями тоски, страха и «Тошноты» Сартра, таится другая, тихая и совсем детская надежда. Та, в которой я боюсь признаться даже себе. Я мечтаю снова увидеть здесь те самые голубые глаза. Глаза Алистера. Его имя кажется эхом из другого времени. И теперь, когда мир рухнул окончательно, мое сердце, вопреки всему, наивно и отчаянно надеется на чудо. На то, что он снова появится и утешит меня. Как тогда.

Я чувствую, как по коже бегут мурашки — не от осенней прохлады, а от осознания собственного, наверное, начинающегося безумия. Я, Айрис Рейвенскрофт, наследница империи, девушка, чья жизнь расписана по минутам правилами и условностями, всерьез лелею в душе образ призрака. Парня, которого видела один-единственный раз семь лет назад. Он сказал, что является братом Сайласа, сына нашего конкурента. Но это просто смешно. Сайласа я видела многократно — он часто сопровождал своего отца на различных приемах. Но Алистера — никогда. Ни единого намека, ни одного случайного упоминания.

Как же он тогда попал сюда, в самое сердце нашего охраняемого поместья? Мимо всех камер, всех охранников? Или… что, если его и не существовало вовсе? Вдруг мой детский мозг в момент самой глубокой обиды и отчаяния просто… придумал его? Создал идеального утешителя с грустными голубыми глазами, который пришел не извне, а из самых потаенных глубин моего сознания, чтобы спасти меня от полного распада? Нет, глупости. Но почему-то мне безумно хочется встретить его вновь.

Даже если он и был реальным, что он мог запомнить? Ту версию меня. Жирную. Да, я позволяю себе это слово сейчас, в своем внутреннем монологе, потому что это правда. Я была толстой, неуклюжей девочкой с заплаканным, опухшим лицом, сопливой и абсолютно мерзкой. Мое тело было моим врагом, источником стыда и насмешек Райана. Меня до сих пор передергивает от этих воспоминаний, от того ощущения собственной противности и несовершенства.

Именно тогда я и начала брать себя в руки. Я приняла решение: если не могу контролировать боль в душе, возьму под контроль свое тело. Это начиналось так невинно, с почти здорового порыва. Простые диеты. Сначала — только фрукты и овощи. Я чередовала их с «белковыми» днями, когда позволяла себе крошечный кусочек отварной куриной грудки без соли или несколько ложек обезжиренного творога. Мне потакали. Все думали, что это просто временное увлечение подростка, каприз, этап взросления. Папа одобрительно улыбался — его дочка заботится о себе.

Глава 3.

Айрис

Я облачаюсь в черное платье — идеально выглаженное и пахнущее трауром. Линда выбрала его со свойственной ей практичностью: простой крой, никаких излишеств, ткань, которая не помнется во время носки. Наряд висит на мне, как на вешалке. Я наблюдаю за своим отражением в огромном зеркале моей спальни: кожа на фоне угольной ткани кажется не просто белой, она отливает мертвенным серым перламутром. Я — негатив той самой «принцессы», которой мне надлежит быть.

Гости уже собираются внизу. Приглушенный гул голосов, похожий на отдаленный рой ос, просачивается сквозь дверь. Они заполняют гостиную, превращенную в импровизационную часовню: ряды стульев, горы безликих цветов. Все эти люди в черном — марионетки в трауре.

Они — весь его мир, собирающийся в одном зале. Я с детства помню эти лица: старые мужчины с обрубленными пальцами — наследие кровавого прошлого нашей семьи, чьи рукопожатия до сих пор могли быть и предупредительным жестом, и напоминанием о старых долгах; молодые парни в безупречно сидящих костюмах, чей холодный расчет скрывается за маской почтительности; союзники, чья верность измеряется толщиной конвертов, и конкуренты, пришедшие лично убедиться, что архитектор их бесчисленных сделок мертв.

Они пришли отдать долг не человеку, а Системе, которую он построил. Прошептать заученные соболезнования о том Фредерике Рейвенскрофте, которого уважали, но не знали. О титане, чья тень накрывала весь город. Никто из них не видел моего отца настоящим. Того, кто, отбросив галстук и калькулятор, смеялся, подбрасывая меня в воздух, и чьи глаза — те самые, что могли леденить душу на переговорах одним взглядом — теплели, когда он смотрел на дочку, видя в ее чертах свою Сессилию.

Их соболезнования — лишь ритуал, такой же фальшивый, как цветы на кладбище. Каждое пожатие руки, каждый вздох — все это часть большой игры, первым актом которой станет эта похоронная церемония. Они уже оценивают Райана, гадают, сможет ли он удержать хрупкий баланс между умом и грубой силой. А он, стоя у гроба, принимает эту дань как нечто должное. Для них папа был иконой влияния, и теперь они пришли поклониться новому идолу.

Но настоящая причина, по которой мне невыносима мысль спуститься вниз, не в них. Она в том лакированном ящике, обитом бархатом, что стоит в центре комнаты на постаменте, словно некое жуткое произведение искусства.

Безжалостная память вонзается в висок: мне шесть, тот же приторный аромат цветов, смешанный с запахом свечей и химии. Я стою на цыпочках у края такого же гроба, только меньше. В нем лежит мама. Но это не она. Это ее бледная восковая копия. Высохшая кожа натянута на острых скулах, глаза ввалились в глубокие темные колодцы, а губы, всегда такие мягкие и готовые к поцелую, сжаты в тонкую безжизненную нить. Ее прекрасные густые волосы, в которые я так любила зарываться лицом, лежали редкими, тусклыми прядями на шелковой подушке.

Я помню, как тогда подумала, что она просто крепко спит. Я звала ее, шептала: «мама, проснись, ты нужна мне». Я не понимала, почему мое солнце, мой источник тепла, не просыпается от моего зова. Ее рука на ощупь была холодной и чужой.

Последние недели жизни она угасала тихо, тая, как свеча. Энергия покидала ее с каждым днем, делая движения медленными и осторожными, а взгляд — отстраненным, устремленным куда-то внутрь себя или вовсе за пределы этой комнаты. Но даже тогда, когда боль напоминала дикого зверя, разрывающего ее изнутри, мама оставалась сильной. Для нас. Для меня. Она улыбалась, гладила мои волосы и рассказывала сказки о принцессах, которые были такими же храбрыми, как рыцари. Она прятала свою агонию за любовью, как за щитом.

И теперь, глядя вниз на ту лестницу, что ведет к моему отцу, я чувствую ту же детскую беспомощность. Тот же ужас перед неизбежным прощанием. Я сжимаю руки в кулаки, и знакомая боль от свежих ран на костяшках пальцев, скрытых под шелковыми перчатками, заставляет меня вздрогнуть. Физическая боль кажется якорем, единственным, что удерживает меня здесь и сейчас.

Я не хочу видеть его таким. Не хочу, чтобы последним образом отца в моей памяти стал этот бездушный макет, созданный руками гримера. Я хочу помнить его живым. Таким, каким он был до того, как боль унесла и его, пусть и по-другому.

Сделать глубокий вдох, расправить плечи — доспехи послушной дочери. Я обязана спуститься. Я должна быть безупречной. Идеальной картинкой скорби, не вызывающей лишних вопросов. Как мама. Она ведь тоже никогда не показывала своей боли.

Я прикасаюсь пальцами к холодному стеклу зеркала.

— Прости меня, папа, — шепчу я. — Я не смогу посмотреть на тебя сейчас. Но я буду идеальной. Обещаю. Я буду такой идеальной, что однажды это убьет все, что мешает мне быть сильной. Или убьет меня саму.

Каждый шаг по мраморной лестнице отдается глухим эхом в висках. Я спускаюсь вниз, словно на эшафот, вжав голову в плечи и упорно глядя в пол перед собой, в черные лакированные туфли. Но периферией зрения я все равно вижу его. Десятки свечей, расставленные по периметру зала, образуют жуткий ореол вокруг центрального объекта — открытого гроба.

Воздух кажется неподвижным, он пропитан удушающим коктейлем из ароматов: воск, пылающие фитили, сладковатая пыльца лилий и гладиолусов, терпкий запах ладана и под всем этим — холодный отсвет смерти, который нельзя ни с чем спутать. Мне трудно дышать.

И тут же, словно стервятники, учуявшие легкую добычу, на меня набрасываются гости. Их лица искажаются в уместно-скорбные маски, из их ртов льются заученные пустые фразы.

Глава 4.

Айрис

Сознание возвращается ко мне не с рассветом, а с внезапным адским спазмом в ногах. Резкая выкручивающая боль, знакомая до слез, пронзает икры, заставляя меня согнуться пополам на постели. Судороги. Они сводят мышцы в каменные узлы, и от этого невыносимого ощущения нет спасения. В эти мгновения, сквозь пелену боли, мне искренне хочется одного — чтобы эти конечности просто исчезли. Просто отрезать их и наконец обрести покой. Это еще один побочный эффект моего стремления к эфемерному идеалу, еще одна кровавая цена, которую я плачу.

Я сжимаю зубы, пытаясь потянуть носочки на себя, чтобы растянуть сведенные мышцы. Но боль такая острая, что ноги отказываются слушаться, оставаясь скованными судорожным параличом. От бессилия, от изнеможения, от этих бесконечных мучений из моей груди вырывается болезненный стон. Я утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь заглушить его.

Постепенно, мучительно медленно, боль начинает отступать, оставляя после себя ноющую ломоту и чувство полнейшей опустошенности. Но едва физическая боль ослабевает, как ее место тут же занимает другая, куда более страшная. Память, как кинжал, вонзается в самое сердце, принося с собой обрывки вчерашнего вечера. Стальные глаза Сайласа. Жестокая ярость Райана. Давящая тяжесть ожерелья на шее. Оскверняющие прикосновения. И слова. Эти ужасные слова.

Сайлас Синклер будет моим мужем.

Нет. Пожалуйста, пусть это будет просто ночным кошмаром. Я сжимаю веки, пытаясь прогнать видение, но оно становится лишь четче, ярче, неумолимее. На фоне этого осознания любые судороги, любая физическая боль кажутся сущими пустяками, досадным фоном для настоящей трагедии.

Мне хочется умереть. Просто перестать существовать, раствориться в небытии. Но даже эта мысль непозволительна. Я уверена: Райан достанет меня и с того света. Он найдет способ причинить мне боль даже за гранью бытия.

С горечью мне приходится признать правду его слов. Вся моя жизнь, мое безупречное воспитание, моя «идеальность» — все это было лишь подготовкой к единственной цели. Я — дорогая вещь, которую растили и лелеяли, чтобы в нужный момент продать нужному человеку для укрепления бизнеса, для заключения союза, для усиления власти.

Нужно принять это. Принять свою судьбу. Не с ревом и плачем, а с гордо поднятой головой, как подобает настоящей Рейвенскрофт. Я должна найти в этом плюсы. Во всем нужно искать плюсы. Может быть, с Сайласом, мне будет… лучше? Он хотя бы смотрел на меня без ярости в глазах. Может, он не станет бить? Может, его будет достаточно просто слушаться?

С невероятным усилием я заставляю себя сесть на кровать. Комната плывет перед глазами, в висках стучит. Я делаю паузу, глубоко дыша, пока голова не перестает кружиться. Затем очень медленно, держась за спинку кровати, поднимаюсь на ноги. Все тело ноет и протестует. Горло пересохло так, будто я наглоталась песка, губы потрескались и болят, даже кожа на лице ощущается стянутой и безжизненной. Жажда пылает внутри огненным шаром. О, как хочется пить! Но нет. Пока нельзя. Сначала ритуал.

Я бреду в ванную, холодный кафель обжигает босые ноги. Перед зеркалом я останавливаюсь, встречая взгляд бледного призрака с впалыми глазами и синяками на шее. Видимо, Руфус заботливо снял ожерелье, когда укладывал меня спать. Спасибо.

Быстрыми движениями я снимаю с себя всю одежду — платье, нижнее белье, все до последней нитки — и встаю на весы.

Утренняя рутина, от результата которой зависит мое настроение, моя сила, мое право на существование на весь грядущий день. Да, я могла бы не снимать одежду и просто мысленно вычесть эти несчастные триста граммов. Но мне необходимо видеть на маленьком электронном табло наименьшее из возможных чисел.

Цифры плывут, замирают и наконец фиксируются. Тридцать девять килограммов и девятьсот граммов. Улыбка трогает мои потрескавшиеся губы. Я сбросила триста граммов. Это хорошо. Это очень хорошо. Значит, сегодня можно поесть.

Горячая вода хлещет из душевой лейки, обжигая кожу, но не может прогнать внутренний холод, въевшийся в самые кости. Я стою под почти кипящими струями, закрыв глаза, позволяя воде смыть с себя остатки сна, слез и отпечатки чужих пальцев. Но когда я поднимаю руки, чтобы вымыть волосы, острая боль пронзает затылок, напоминая о том, что со мной сделал Райан. Я моюсь осторожно, почти боясь прикоснуться к себе, смывая пену с предельной аккуратностью, будто счищая с кожи не просто грязь, а сам вчерашний вечер.

Выбираюсь из душа, выпуская облако пара, и сразу же кутаюсь в длинный халат цвета слоновой кости. Выходя из ванной, надеваю теплые тапочки, но холод все равно подбирается к ногам. Как бы я ни куталась, мои ступни и пальцы всегда ледяные, будто кровь просто отказывается доходить до этих забытых Богом конечностей. Я знаю, что это из-за гипотонии — вечного спутника моего голодания. Поэтому мое утро немыслимо без кофе. Это мой допинг, чтобы поднять давление, заставить сердце биться чуть чаще и не превратиться окончательно в ледяную статую.

К тому же, мой организм, в тщетной попытке согреть себя, упрямо отращивает длинный бесцветный пушок по всему телу — жалкий атавизм, призванный сохранить тепло. Но я веду с ним беспощадную бойню, тщательно следя за абсолютной гладкостью кожи. Пусть я и хожу всегда в закрытой одежде, мне самой омерзительно осознавать это напоминание о своей ущербности.

Подхожу к туалетному столику, и тут мой взгляд падает на ожерелье. Рубины, темные, как венозная кровь, холодно поблескивают в утреннем свете. Меня передергивает от одного вида. Я с отвращением хватаю его и запихиваю в самую дальнюю шкатулку, которую затем задвигаю в глубину ящика. С глаз долой.

Глава 5.

Алистер

Последний выдох — и я отпускаю гриф. Тяжелый металл с громким звоном ложится на упоры, и в наступившей тишине слышится лишь пульс в ушах. Тренировка, доводящая до изнеможения, — мой единственный способ заглушить навязчивый шепот этого города. Он всегда что-то хочет, этот серый, пропитанный памятью бетон.

Выкатываюсь из-под штанги, чувствуя, как горячая кровь пульсирует в каждой натянутой мышце. Иду по прохладному кафельному полу в сторону ванной — смыть с себя эту соленую усталость. Дом… Он, конечно, не тот помпезный мавзолей, где я вырос, не ледяная галерея фамильных портретов и вылизанных паркетов. Зато здесь пахнет свободой, смешанной с запахом свежей краски и дерева. Просторный двухэтажный лофт, четыре спальни, три ванные — для нас с Дином это больше, чем нужно. Это наша крепость, наш временный ковчег. И, черт возьми, хоть мы и приехали сюда месяц назад, он до сих пор выглядит как с картинки, что удивительно, учитывая, что мой друг — воплощение творческого хаоса. Пока что он, слава богам, умудрился засрать лишь собственную спальню.

Вообще, если быть точным, только Дин приехал сюда впервые, а я же — вернулся. Я вырос на этих улицах и смог сбежать телом, но душа… Раз за разом она возвращалась сюда, на поводке из призраков. Этот город — мой незакрытый гештальт, как сейчас модно выражаться у психологов. Пора его закрыть. Пора посмотреть в глаза всем своим демонам и выжечь их каленым железом.

Струи контрастного душа — то ледяные, то обжигающие — смывают с кожи липкую пленку усилий. Я стою под ними, запрокинув голову, позволяя воде бить в лицо, сбивая дыхание. Очищение. Почти ритуальное.

Выхожу из кабины, и туманное зеркало тут же запотевает еще сильнее, скрывая мою нагую фигуру. Я провожу ладонью по стеклу, стирая конденсат. В стекле возникает отражение: в жесткой линии подбородка читается наследие отца, а в глубине холодных голубых глаз плещется неизменный груз.

Поворачиваюсь спиной, чтобы накинуть полотенце на плечи, и в зеркале проступают воспоминания, которые я ношу на себе. Не чернилами, как мой друг, а шрамами. Жуткие полосы, рассекающие спину от плеч до поясницы. Неаккуратные, грубые, будто память о когтях какого-то чудовища. Дин, этот ходячий холст, раз двадцать предлагал их «забить». Говорит, мол, нечего девчонок пугать. На самом деле, ему плевать на моих «девочек». Ему не терпится разукрасить очередной чистый кусок плоти, превратить его в часть своей бесконечной фрески, ибо на собственном теле, за десять лет безумств, кожи без краски просто не осталось.

Я никогда не скрою эти шрамы под чужими рисунками. Они — не позорное клеймо. Они — мои титулы. Причина, по которой я сбежал. И та самая нить Ариадны, что в конце концов привела меня обратно, чтобы наконец разорвать паутину кошмара, в которой я когда-то запутался. Это не шрамы. Это швы, которыми сшита моя душа. И я не собираюсь их прятать.

Дина я нахожу, как и предполагал, в его естественной среде обитания — в кресле перед батареей мониторов, чье мерцание отбрасывает синеватые блики на стены. По этому медведю, чьи плечи готовы порвать швы любого худи, не скажешь, что увлекается он вовсе не тем железом, которое сразу приходит на ум.

Нас связывает шесть лет — с того самого дня в колледже, когда мы поняли, что скучные лекции и пыльные учебники не для нас. У меня была стратегия и нужные знания, у него — почти магический дар к тому, чтобы заставить коды и серверы плясать под свою дудку. Бросить учебу было не поражением, а началом нашей собственной игры. Мы не стали ждать, пока нам вручат дипломы, дающие право сидеть в душных офисах. Мы построили свою империю.

— Эй, Ал! — бросает Дин, не отрывая взора от монитора. С характерным шипением он вскрывает банку какого-то ядовито-зеленого энергетика. — Еще одна сделка в кармане. Черт, мне начинает нравиться этот город!

— Я в тебе не сомневался, гений, — отвечаю я, приближаясь. — Но не обольщайся местной мелочевкой. Нас здесь ждет рыбка покрупнее.

На ходу я быстрым движением выхватываю банку из его руки. Холодный алюминий приятно обжигает ладонь.

— Эй! — Его возмущение фальшиво, как трехдолларовая купюра. Он почти что ожидал этого. — До минибара два метра, ленивая аристократическая жопа. Возьми себе новую.

— Зачем? Эта уже открыта и, несомненно, вкуснее, — парирую я, разваливаясь на соседнем диване. Мягкая кожа с легким скрипом принимает мой вес.

— Знаешь, любителей пить из чужих открытых бутылок однажды ждет суровая кара в виде подсыпанной наркоты и пробитого в хлам очка, — философски замечает Дин, наконец отворачиваясь от экрана. Его зеленые глаза смотрят на меня с прищуром.

— Ужасно жаль. — Я делаю небольшой глоток. Сладковатая химическая гадость бодрит. — А я-то думал, что между нами есть хоть капля доверия.

— Доверия у нас с лихвой, но теперь буду прислушиваться, когда ты подкрадываешься сзади, — отвечает он. И затем, с той самой непредсказуемостью, что делает его Дином, добавляет: — Я тут подумал…

Я притворно ужасаюсь, прижимая руку к груди:

— Ты? О нет. Это никогда добром не кончается. Мир не готов к твоим мыслям.

— Кретин, — беззлобно бросает Дин и запускает в меня пустой стеклянной бутылкой со стола. Я с легкостью уклоняюсь, и снаряд отскакивает от кожаной спинки дивана, падая на пол и разбиваясь вдребезги. Я же говорил — воплощение хаоса.

— Столько работы за последний месяц, — продолжает он, словно ничего не произошло. — Давай вырвемся куда-нибудь. Отметим сделку как положено. Покажешь мне, наконец, этот свой город.