Багряный Феникс. Том 2.

Глава 1. Последний шанс старого зверя

Воздух в кабинете густел от табачного дыма и застыл в неподвижности, будто боясь потревожить человека за столом.

Он больше не мог этого видеть. Руки взметнулись, с силой сгребли разложенные перед ним листы. Давил на них, вминая в стол, сжимая в кулаках. Рвал, но бумага лишь тянулась и коряво рвалась по краям, не желая поддаваться. Долгие годы расчётов, все эти тщетные комбинации — всё, что превратилось в ничто и не стоило теперь даже бумаги, на которой было записано. Пальцы путались, сила ослабевала, и с каждой неудачной попыткой гнев перерастал в старческое отчаяние.

Не совладав с бумагами, он швырну их на стол, задев и опрокинув пепельницу. Стол мгновенно почернел от пепла и окурков. Эти чёрные пятна были похожи на землю с могилы — могилы всех его тщетных комбинаций и долгих расчётов.

— Сволочи… — выдохнул он.

Е Шэнмин[1] молча наблюдал за отцом. Он уже научился пережидать эти вспышки. В голове сами собой складывались слова утешения, но сейчас они бесполезны. Не говоря ни слова, он поднялся, налил в стакан воды и достал из коробочки таблетку.

Протянул отцу. Старик не замечал её, уставившись в пустоту. Сидел, тяжело дыша. Всё, что так долго выстраивал, рухнуло в одно мгновение. Его блестящие расчёты оказались ловушкой, из которой не было выхода. И это была его вина.

— Пять лет… Пять лет я тащу их! А они вытирают об меня ноги…

Цзишэн вскочил и зашагал по кабинету, сбивчиво, спотыкаясь о клочья собственной ярости. Дыхание хрипело в груди, сердце сжималось в свирепом гневе на подонков из Вееров. А глубже — сидело что-то старое и гнилое, что всегда просыпалось в такие минуты.

— Как-нибудь выкрутимся, отец.

Но слова затерялись, не долетев до отца.

— Я им кровь отдал. Кровь, Шэнмин. А они… плюют мне в лицо! Я помог! Я устроил!

Уже который раз его оставляли за бортом, но не мог ровным счётом ничего поделать. Начать мстить Веерам — выкопать себе могилу. Оставалось лишь сглотнуть унижение. Теперь клан Е зажат между молотом и наковальней.

— И какова цена, Шэнмин? Весь мой опыт отдан этому сброду… и все ради того, чтобы услышать: «просто повезло»? — он горько усмехнулся, и усмешка обожгла ему горло, как кислота. — Это не просто плевок. Это надругательство над самой сутью моего ремесла.

Но кого он пытался обмануть? Гнев на Вееров был лишь жалкой ширмой. Истинная ярость копилась глубже, обращённая на самого себя.

«Пять лет я играл в их грязные игры, думая, что сохраняю хоть тень контроля. Какой идиотизм. Сам вырыл яму, сам в неё и запрыгнул. Предал орден, предал память отца… и все ради того, чтобы стать приживалом у бандитов. Великий стратег Е Цзишэн. Посмотри на меня, Шэнмин. Посмотри и запомни, к чему приводит гордыня».

Но вслух не произнесёт ни слова. Признать своё падение — окончательно похоронить честь рода. Нет. Нужно выпутываться. Любой ценой.

«Шаньвэнь, ты как всегда оказался прав. Отдал бы просто свою доченьку мне, и ничего бы не было...»

В миг самоедства старая рана разверзлась с новой силой, подменив гнев на себя правильной, выстраданной ненавистью. Мысль о Ли была как палец, тычущий в открытый нерв. Уже не Ли Шаньвэнь, а его брат, Тяньжун.

Перед глазами, как всегда некстати, бледное, расплывчатое пятно лица Тяньжуна. И запах. Не пафосный дым сигар, а едкий, колючий дым от горящих складов у реки. Четверть века, а в ноздрях сверлит.

Всего один выстрел. Один!

Память возвращала ту ночь вспышками. Мозг выдёргивал обрывки, как клочья мяса из-под ножа.

Лицо отца, когда тот смотрел на уходящего Тяньжуна, с усталостью. Знал ли он тогда? Или уже всё понял? А Цзишэн не понял.

Вот он, сам, молодой дурак, проверяет обойму. Шепчет: «Прорвёмся. Главное — отвлечь их». Верил. Как последний идиот.

А потом — тишина. Та, что после предательства. Мёртвая, пустая. Ни выстрела, ни взрыва. Только треск раций полицейских, сжимающих кольцо.

И дальше — каша. Собственный крик. Кровь на руках. Тело отца, которое несли, а он бежал рядом и пытался зажать рану на шее, и кровь сочилась сквозь пальцы, липкая и тёплая.

«Он струсил. Тяньжун струсил. А я... а я что сделал потом?»

Вот он — тот самый вопрос-упырь, который глодал его изнутри каждую ночь.

«А я? Что сделал я? Предал. Ушёл. Плюнул на тысячелетия верности[2], на могилу отца[3], потому что обиделся. Потому что гордыня зашумела в ушах громче, чем долг».

«Гениальный стратег. Ха! Старый кретин, который из-за обид на одного человека сдал всех. И ради чего? Ради этих ублюдков из Вееров, которые теперь меня же и презирают?»

Он остановился, опёршись ладонями в стол. Тело тряслось от стыда. От осознания полной, абсолютной неудачи. Он проиграл не Ли. Он проиграл себе, тому дураку, который когда-то считал честь чем-то настоящим.

И самое поганое в том, что Ли Шаньвэнь, этот вечный мечтатель, оказался прав. Надо было не уходить, а меняться. Перешагнуть. Но как перешагнёшь, когда с той ночи в глотке стоит комом невыплаканный крик[4], а в глазах — отцовская кровь?

Он сгребал со стола бумаги, в попытке смахнуть с себя эти картинки, эти воспоминания.

«Ничего не вернуть. Всех похоронил своими руками. И теперь последний шанс — подложить девочке собственного сына. Какая низость. До чего ты докатился, Цзишэн», — в этой мысли не было даже злобы. Только густой, черный позор, который заполнял все внутри.

Спина коснулась кожаного кресла, будто против воли. Внутри пустотой провалилось.

Тогда, в тот августовский день, они сидели вдвоём. За окнами накрапывал дождь, шелестел по ветвям деревьев в саду.

— Подумай, — говорил Ли Шаньвэнь тогда, меряя шагами кабинет. — Если мы хотим удержаться, нам нужна экономическая основа. Хошэнь, Байхэ, Мояо... Им нужен ты, тот кто возьмёт наши старые связи и превратит их в систему. Такую, где каждый контракт будет душить конкурентов, каждый шаг — укреплять позиции. Мы дадим им структуру. Ордену — будущее.

— Ты хочешь, чтобы я работал на государство? — спросил Цзишэн. — На этих крыс, которые резали наших? Это предательство[5].