Барин

Глава 1

Возможно, и не приключилось бы этой истории, если бы не получил молодой помещик Петухов извещение о том, что разорившийся помещик Хромов, живущий за сто вёрст, по причине больших долгов продаёт крестьян.

И не случись на ту пору большой мор меж крестьян самого Петухова. Так что и зерна на полях чуть не треть перезрело – некому убирать было.

От двух этих обстоятельств история и приключилась.

***

– Батюшка, кормилец, голубчик, Христом Богом молю, не разлучай! Буду, где направишь, хоть в поле, хоть в свинарник. Пойду, куда скажешь. Молю, батюшка, голубчик, не разлучай!

Пожилая крестьянка в грязных лохмотьях ползала по соломе, что густо устилала пол в просторной избе. Женщина причитала и срывалась на рыдания. Голос её, пронзительный и резкий, неприятно тревожил слух. Петухов старался отстраниться от протянутых к его сапогам рук.

– Не губи, поимей милость, батюшка! Не разлучай с кровиночкой! Не разлучай, батюшка!

Петухов брезгливо поморщился.

– Убери, – зло зыркнул на крепкого крестьянина и мотнул головой Хромов.

Мужик приподнял женщину и практически поволок за одежду. Она упиралась, цеплялась за все, что на пути вставало, а громкие её крики уже стали настолько дотошными, что хотелось поскорее избавиться от этих навязчивых нот.

– Ну что ж, – залебезил Хромов, только вынесли крестьянку. Глазки его будто жили своей жизнью – они то и дело перемещались с одного предмета на другой, лишь иногда останавливались на лице Петухова. – Думаю, вам, так же как и мне, собственно, приятна наша сделка. Извольте по такому случаю откушать. Хозяйка моя уж и на стол собрала.

– Некогда обеды сидеть, время поджимает. А посему благодарствую, Никанор Фомич, пора нам и в дорогу выдвигаться. Путь-то неблизкий.

– Нет, так нет. Не буду и настаивать.

На дворе людно. Телеги с купленными крестьянами. Несколько дюжих парней, что с ними справляются, коляска самого Петухова и с пару десятков провожающих.

Хромов проводил до крыльца, глянул на двор, махнул рукой, да чуть кивнув на прощанье, опять в избу вошел.

Когда коляска уже неслась меж полями, а деревня Хромова давно скрылась за холмом, Петухов спросил у управляющего:

– Что эта крестьянка так шумела?

– Вроде дочку Хромов отдал, а эту по старости не взяли. Больная, мол, помрёт не сегодня-завтра, а деньги за крестьян немалые плачены. Хромов ни в какую уступить не желал. Что же нам за такую цену чуть не покойников за собой тащить?

– И то верно, – Петухов равнодушно глянул в окно и мысли его потекли в совсем другом направлении.

Планы у Ивана Ильича Петухова грандиозные намечались. Та деревня, что в имущественном у него владении, мала как-то показалась. Да и эпидемия сколько люду положила. Решил ещё крестьян подкупить да переселить. Благо средства сейчас пошли хорошие, нужно бы не в кубышку складывать, а на развитие хозяйства запустить. Так как поля у Петухова пространные, то в последние год-два случилось недостаток в рабочей силе почувствовать.

А тут совсем кстати помещик Хромов, сказывали, за долги расплачивается, крестьянами откупается. Недолго Петухов задумывался – когда ещё такая возможность получится? – написал Хромову. О цене сговорились. За крестьянами Иван Ильич решил лично приехать, с верными подручниками. Всё-таки в первый раз крупную сделку с людьми совершает. А купил ни много ни мало почти двести душ. Большей частью мужики до сорока пяти лет, женщины также, да пять десятков малолетних наберётся.

Известие о продаже крестьян пришло неожиданно, и на первых порах разместить такое количество людей было негде, кроме как рассовать по избам в деревне, по амбарам да сеновалам. Но ввиду того, что рабочей силы очень прибавилось, в небольшой срок соорудили на окраине деревни вместительные бараки. В них-то и поселили всех вновь прибывших.

У бараков – всегда людно. Пока не на поле, бабы с корытами за стиркой, детишки скачут, меж белья шныряют. Вечером так вообще народу тьма. Порой весело, шумно. Часто ругань промеж бабами слышна, а то и у мужиков драка завяжется.

Поначалу чувствовалось – живут те бараки своей, отдельной от других крестьян жизнью. Иногда и меж деревенскими шумок ходил. Недовольство. Но чуть времени прошло, улеглось всё. Ведь и старожилы понимали, без прибывших крестьян как поля обрабатывать?

А у барина земли о-го-го сколько. Знай меряй, за неделю не померяешь.

Немного погодя поутихло, вроде так и было. Пошло житьё обыкновенное. За год все пообвыкли, будто и жили здесь.

Ходили порой, те, что семейные, к барину на поклон, мол, избу бы сколотить – помоги. Пару раз Петухов не отказывал, семьи большие попались. Помогал где лесом, где и мужиков на постройку спровадит. Так ко второму году с дюжину семей в избы из бараков переехали. Разрослась деревня.

А Иван Ильич всё по купеческим делам. Товарную жилу поймал и сидит на ней, пока в пятьсот процентов за товар дают, а как кончится спрос, что-то другое ухватит. Есть у Петухова чуйка торговая. Всякий раз именно то закупает, что вот-вот в цене взлететь должно. Тем и промышляет. Тем и денег больших заработать сумел.

Ничего, что молод. Ведь от роду Петухову всего-то двадцать два с копейками.

-----

Помещик средней руки Иван Ильич Петухов мало что увидал из тех средств, что получил в наследство от батюшки. По той, собственно, причине, что кредиторы, которые оббивали пороги его дома, требовали немедленного погашения векселей и закладных, какие Петухов старший после скоропостижной смерти оставил.

Удивительно, но это обстоятельство вовсе не выбило Ивана Ильича из колеи, а напротив, даже разозлило и заставило предпринимать действия не совсем ему привычные. Купеческое дело до смерти отца мог только наблюдать, а тут пришлось влиться в него с головой, и даже бросить обучение в столичном университете. Для незамедлительного спасения того, что ещё осталось, от полного разорения. И конечно, своего собственного положения, а также положения матушки, что находилась теперь на полном попечении Ивана.

Глава 2

Много важных дел у Ивана Ильича. Без конца в разъездах по договорам да сделкам. Чуть не всю губернию обкатал, кое-где и в соседние заглянул. Везде поинтересуется, всюду побывает. Без устали колесит Петухов по городам и деревням – денежную лямку мотает. Другой раз и по несколько месяцев в родном доме не показывается. Такое избрал себе беспокойное занятие и не жалуется. Напротив даже, чувствуется в нём какая-то ненасытность к денежным делам. Недоспать может, недоесть, только бы выгодную сделку устроить.

Бывало, ухватиться за какое-то дело, и не успокоится, пока не завершит. Слуг замучит, лошадей загонит, а по-своему поступит. С обозами вместе не ходил, всё опередить старался. Пока обоз с товаром идёт, Иван Ильич уж и до места доедет, там с делами управится и дальше.

Мужикам только знай, товары береги. А брал он таких в дорогу, что не один разбойник битым был. Те бандиты, что в лесах промышляли, в стороне от петуховских обозов норовили держаться. Оттого как наслышаны были о жестокости, с какой мужики петуховские с разбойничьей братией расправлялись.

По молодости своей и некоторой опаске торговал Иван Ильич пока только в губернии, но цель, была намного глубже продвинуться. Оттого и заглядывал в другие места. Дума его всё дальше думалась. К тому и двигался. Лени не знал, всё на развитие дела положить готов.

А когда среди путешествий этих купеческих домой вдруг получится вернуться, устраивал себе заслуженный отдых, но недолгий. Всё казалось, если засидится, обязательно кто-то без него его товарами обогащаться начнёт. Оттого старался много не отдыхать. Чуть побудет, и снова в дорогу.

Возвращается как-то из дальней поездки. Резво лошадки бегут, лёгкую коляску везут. А деревня уж – вон она, на холме видна. Ещё версты три, и постель мягкая, и стол полный. Присматривается Иван Ильич, радуется возвращению.

Но тут лошади что-то ход замедлили. Кучер чертыхнулся.

– Что там? – Иван Ильич из коляски выглянул.

– Лошадь расковалась, подкова отлетела, теперь на заднюю припадает. Сейчас мимо кузни поедем, нужно бы завернуть, Иван Ильич. Не то две версты ещё, а потом сюда же и возвертаться придётся. А кузня вон, за поворотом.

– Делай, – отозвался барин.

Чуть погодя свернула коляска в сторону. Там, в отдалении двух вёрст от петуховской деревни, стояла кузня. Рядом хозяйство. Коровы, свиньи, куры. Это для того чтобы запахи отсюда, до барского дома, не долетали, да звуки с кузни барыню не тревожили.

Подъехали. Из постройки деревянной человек вышел. Это Данила – кузнец местный. Не поймёшь, то ли молод, то ли стар. Борода черная с проседью чуть не всё лицо закрывает. Глаза с прищуром, с хитринкой. Фигура его некрупная, поджарая. Рукава до локтя закатаны, на загорелых руках жилы синюшные. Чувствуется в нём сила непомерная.

– Ну? – говорит. – Не больно-то много отбегала. А я еще когда говорил?

Гришка кучер с подножки спрыгнул. Плечами пожимает.

– Приветствуем, барин, – Данила поклон отвесил.

Иван Ильич дверцу открыл и тоже на воздух вышел, потянулся всем телом.

– И тебе приветствие шлём. Как тут? Справляетесь без меня?

– Справляемся помаленьку, – Данила вроде как улыбнулся, но за бородой это не слишком увиделось.

– Пройдусь маленько, пока вы тут работаете. А то ноги затекли, нужно бы расходить. Заодно и хозяйство проверю.

– Воля ваша, – кузнец ответил. – Тут работы немного, коли торопитесь?

– Куда мне уже торопиться? Дом, вон он, на пригорке, а в хозяйстве, когда ещё побываю, всё некогда, – Иван Ильич повернулся и пошел в сторону густо настроенных, один к одному, широких сараев.

Хозяйство у Ивана Ильича, довольно обширное. Тут и коров с телятами небольшое стадо, пара племенных бычков. Свиней три дюжины, несколько свиноматок да два хряка. Гуси, утки, куры – устанешь пересчитывать. Кролей опять же по клетям много выводков, да ещё плодятся. В общем, мяса полно, какого хочешь. К тому ж молочных продуктов не перечесть. А ну столько живности в тесноте содержать не слишком-то удобно. Вот и занимало то хозяйство обширную территорию.

Идёт Иван Ильич, осматривает. У кролей остановился, понаблюдал. Полная крестьянка из сарая вышла, поклонилась до земли.

– Доброго здоровья вам, барин.

– И тебе того же. Как тут, хозяйство моё, стоит?

– Стоит, барин, куда ж ему деваться.

– Это хорошо, что стоит, – кивнул довольно и дальше пошел.

В коровнике пусто. Видно, стадо в луга увели. Благо трава сейчас наливается. Сочная. Да и клевер полным цветом взялся. Самое то для скотины.

У свинарника Иван Ильич остановился. Смотрит, девочка навоз подгребает. Поросенок у неё меж ногами суетится, она его тихо так отталкивает и смеётся. Весело, заливисто. Гребёт навоз и смеётся. Босые ноги в коричневой жиже. Сарафан чуть не колом стоит от засохшей глины. Грязные волосы в хлипкой косе. Повернулась, щёки и лоб чумазые, лица не разберёшь. Смотрит Иван Ильич, всё равно узнал. Ведь это та девка, что кочергой его огрела.

Смотрит и дивится. Добрая она, видно, весёлая. А зачем кочергой его ударила, непонятно. Что такого он сделал ей, чтобы так наказать хотела. Ведь вон, не злая она совсем. Почти ребёнок ещё. Но тогда, в столовой, как злобно смотрела, чуть не в горло вцепиться старалась. Отчего это?

Тут обернулась девчонка, барина увидала и словно кто её переменил. Взгляд сердитым сделался. Взяла лопату да пошла в сарай. И, видать, оттуда сквозь щель наблюдать стала.

Развернулся Иван Ильич и к кузне пошел. Не нужно, чтоб чего доброго она снова на него набросилась. Кто знает, что там у неё в голове творится.

Лошадь подковали, сел барин в коляску. Тронулись. А когда за поворот должны были свернуть, глянул Иван Ильич на сараи, а свинарка та у двери стоит и всё вслед смотрит.

-----

О женитьбе Иван Ильич вовсе не задумывался. Хоть и повторяла матушка с навязчивым постоянством, что вопрос этот нужно уже давно и безотлагательно решать. Но молодой барин всякий раз, бывало даже с грубостью, матушку осаживал. Некогда, мол, свадьбы водить, дела нынче. Но Ольга Филимоновна не отступалась.

Глава 3

Совершенной тайной оказалась, отчего так произошло, что в семье Савельевых старшая дочь родилась красавицей. Это было непонятно абсолютно всем. Но сам Егор Пантелеевич лично двадцать пять лет назад новорожденную дочку из рук доктора принял. С тех пор клялся на все стороны, что такой красавицей она с самого рождения и была.

Говаривали, что, мол, кто-то детей перепутал. Будто родила Марфа Васильевна девочку-урода и так горевала, что страсть. А тогда проходили мимо паломники с новорожденной девочкой, попросились у двора отдохнуть возле лавки, да поесть малость, а служанка Савельевых взяла дитя подержать. Поносила, а потом другое дитя и отдала. Но это – только говорят. На самом деле как всё было – неизвестно.

Ни Егор Пантелеевич, ни супруга его Марфа Васильевна, с рождения за него просватанная, от природы никогда не обладали ни одним, даже самым малейшим проявлением внешней красоты. Оттого и удивление окружающих достигало невероятных форм. Иные шутили, мол, погуляла Марфа с красавчиком. Так если бы была у Марфы Васильевны возможность погулять, а ведь не было совсем, да и в слугах у Савельевых, никогда красавцы не ходили. Опять же непонятно, что за удалец мог на такую лягушку позариться.

А она и впрямь, точно лягушка. Внешность как раз лягушачьей под стать. Глазки выпученные, рот плоский и будто по лицу в обе стороны растянут. Фигурка маленькая и кругленькая, а голова всегда приподнята, будто она всё время вверх смотрит. Ну чем не лягушка?

Две дочери, что вслед за Екатериной родились, совершенные копии отца и матери. Понятно было, когда и средняя и младшая дочери родительские черты унаследовали. Средняя прямиком как есть – в мать. Толстенькая и с такими же точно глазами и ртом. А младшая, чахленькая с рождения и немного всё же на отца похожа, но выпуклыми глазками – тоже в мать.

И вот скажите, откуда в этой породе статная красавица с формами? Ну никак не может быть. Остаётся только гадать. Что вышло, то вышло.

Красота-то красотой, но девица эта с характером очень скверным уродилась. В общении с ней не сразу понимаешь, что за человек, но чуть времени проходит, и поступки её сами за себя говорят. То служанку за пустяки поколотит, что та еле ноги унесёт, то коту на хвост наступит, а тот орёт на весь дом, то у отца целковый вытянет да на сестёр свалит. А ещё, как она себя несла, так это только смотреть поспевай. Важно, горделиво, высокомерно. Со знакомыми общается пренебрежительно, так что после с ней никто и встречаться не желает. В общем, характер препротивнейший.

Вот такое богатство родители Савельевы уж давно как мечтают с рук сбыть. Но по статусу за кого попало не хотелось бы. А все местные статусные женихи давно уже про нрав Катерины наслышаны. Все открещиваются, ни красота её, ни формы, ни даже папашина лавка не завлекают.

И вот появись на ту пору сваха Лукерья Львовна. Савельевы ей чуть не в ноги бросились. «Помоги, матушка, шибко просим. Отблагодарим – а то».

С большим вниманием выслушала Лукерья Львовна слёзную родительскую просьбу. Она, вообще-то говоря, за дело бралась только когда чувствовала, что дело выгорит. А тут – задача сложная. Но пораскинула несколько умом, погадала на картах, сверилась со звёздами, и вполне себе рассудила, что, возможно, даже и получится партия, какую она наметила. Знала не понаслышке, а по опыту, что не слишком хорошие характеры иной раз очень между собой и ничего так сходятся. Верно оттого, что как никто такие люди друг друга понять в силах.

Сложила Лукерья в голове два плюс два и перед взором её Иван Ильич Петухов как месяц ясный предстал. Не стала дело в долгий ящик складывать, тут же и приступила. А Савельевым крепко накрепко приказала, как приедет Иван с письмом, чтобы Екатерина даже рот не раскрывала. Нечего жениха раньше времени пугать.

Так по воле заботливой свахи и попал Петухов к Савельевым.

Уезжал Иван Ильич от Савельевых, в состоянии некоторого лёгкого замешательства. В какой-то момент даже подумал дела отложить, на денёк в городе задержаться. Но потом одумался и решил – в другой раз обязательно останется. А теперь и вовсе некогда, дела запланированы, не стоит их отодвигать.

Много в этот раз ездил, много сделал. Часто останавливался и задумывался. Образ Катерины, такой прекрасный, стоял перед глазами неотступно. И как-то сразу в голове его стало складываться всё удобно. Катерина – красавица писаная. Лавка отца – забитая товарами доверху. Опять же близость к деревне. Всё одно к одному. Матушкины причитания вспомнились, скучно ей одной. А тут вон сколько людей в доме, пусть себе и общаются. И как-то далеко в думах Ивана Ильича всё заходило, и родство уже и детишки даже виделись. Ух.

В этот раз, как вернулся домой, только матушка об одиночестве своём заголосила, а Иван Ильич ей:

– Всё, мать, засылай сватов.

Ольга Филимоновна так и села.

– Это куда ж, помилуй Бог?

– К Савельевым. Женюсь, мать. Ты же давно хотела.

– Хотела, ой как хотела, – засуетилась матушка. – Ванюша, а ты что же и невесту выбрал?

– А из кого там выбирать, одна чахлая, другая словно та жаба глаза пучит. Там только одна у них в невесты годится. Катерина.

Долго не откладывали, на следующий день заслали сватов, пару недель поженихались и свадьбу сыграли безо всяких там отлагательств. Уже спустя месяц поселилась Катерина в доме Петуховых к большой радости Ольги Филимоновны и неудовольствию служанки Насти.

------

Как так получилось, и что именно насмотрела в своих гаданиях сваха Лукерья, только скверный характер Катерины в петуховском доме как раз ко двору пришелся. То, что в доме родном всем виделось как нехорошие поступки и неправильные рассуждения, в доме Петуховых вдруг оказалось, самым что ни есть правильным и верным. Хочешь служанку поколотить – да пожалуйста, конюха за чуб оттаскать – не проблема. Говори, что хочешь, делай, как считаешь правильным. За красотой Катюши ни Иван Ильич, ни Ольга Филимоновна недостатков не замечали. А может, для них и вовсе не было у неё никаких недостатков. Верно ведь народ говорит – каждой лягушке своё болото.

Глава 4

Среди крестьян, что Петухов у Хромова купил, Любка – ничейная оказалась. В бараке все её шпыняли да гнали отовсюду. В конце концов получилось спать ей в общих сенях, возле коз и овец. Скрутится калачиком, в сено поглубже зароется, или к овце прижмётся, и засыпает чутким, дрожащим сном. Пропитания с общего котла порой и не хватало. Кинет кто по жалости краюху – и на том спасибо. Жила детина никому не нужной, оторвавшейся щепой.

Мать её не купил Петухов – по старости. А ведь как просила баба, умоляла Христом Богом, а он сапогом отшвырнул, точно шавку. Видела это Любка. И так стало мать жалко, что аж до слёз. Сдавила тогда девка глаза руками, ни звука не проронила. После сбежать хотела, к матушке податься, но наслушалась историй, как беглых крестьян наказывают, испугалась.

А тем временем зародилась в юной девичьей душе горькая обида. Зрела холодными ночами терпеливая злость. Решила непременно отомстить барину за его жестокосердие.

А потом совсем неожиданно её как подростка в дворовые девки позвали, чтобы не в поле – как все, а на барском дворе управляться. Тут и возможность появилась отомстить барину-злодюге. И решила она, как позовут в дом, непременно с ножом на него кинется. Непременно, решила.

Ну а когда случай подходящий представился, не сумела Любка как полагается воспользоваться. Сил недостало. Шибанула, конечно, барина по плечу кочергой, но не слишком, видать, ушибла. Оттого и набросился он, как зверь на добычу. Сильно Любку сапогом пришиб. Первые дни, как на свинарник её приволокли, даже встать не могла, так внутри кости болели. Потом ничего, расходилась.

Тогда, ещё большую злобу на барина затаила. Жила теперь одной только мыслью быстрее вырасти, стать немного сильнее и проучить мучителя как полагается.

Так на свинарнике и росла девка. А как восемнадцать годков набежало, стали все вокруг на Любку как-то странно смотреть. Пастухи и птичницы с самого начала мало заговаривали, а тут и вовсе почти перестали. Как будто даже стороной обходить пытаются. И невдомёк девке, отчего так?

Только одна работница Фрося, что с кролями возится, раз Любке сказала:

– Ты, девка, со своими формами наплачешься, ох наплачешься.

Что это могло значить, Любка не догадывалась.

Из обширного барского хозяйства хуже всего служить в свинарнике. Даже в знойные дни, когда везде земля сухая, двор свинарника в бурой зловонной жиже. Кто служит здесь, на барских хозяйствах, уж принюхались. Но для новичка – поистине пытка.

Запах свинарника будто в кожу проникает и в волосы. Это хорошо, что Любке нигде бывать не приходилось. В деревню она не ходила, в бараки тоже никогда больше не возвращалась, а к барскому двору, и тем более дому, её на пушечный выстрел никто не подпустит. Но самой Любке запахи эти уже давно не докучали. Поначалу часто кишки выворачивало, теперь уже нет.

Работа нечистая, зато никто над душой стоять не пытается. Благо, вонь всех надзирателей вокруг разгоняет. Работники хоть этому рады. Живи себе спокойно, работай на барина, да животину подавай, когда просят. Вот и вся забота. Придет с барского дома слуга, то Митька, а то ещё кого пришлют, пройдёт по хозяйству, соберёт, чего нужно к барскому столу, и уходит. И никаких тебе нареканий. Благодать.

Как-то выходит Люба из свинарника. А за забором стоит Мишка, самого барина охранник. Стройный, кудри светлые, на солнце выгоревшие, глазами голубыми смотрит, краями губ улыбается. Хорош, ничего не скажешь.

– За поросенком барыня прислали. Митька что-то шибко приболел. Лежит, встать не может, – говорит Мишка.

Поймала Люба поросеночка и в котомку Мишке засовывает. А он от запахов морщится, но Любку взглядом пожирает. С того дня стал частенько захаживать. Спросит что-то, или рядом пройдёт, глянет. Бывает, невдалеке остановится и наблюдает.

Поначалу Люба совсем будто не замечала этого. Ходит, ну и пусть себе ходит. Ей то что?

А Фроська, говорит:

– Гляди-ка, Мишка ходить повадился. Неровен час и замуж тебя позовёт. Он-то парень хороший. Хоть и глуповат маленько, дак это и не главное. Хорошо уже то, что при барине служит, будешь на подхвате у барыни.

– Ненужно мне замуж. С чего это говоришь?

– А вот посмотришь. Туды-сюды, придёт. Вижу я, ты ему запала. И как тут удержаться? Что он дурачок, что ли? Глуповатый, но не настолько.

Любка отмахивалась. А однажды и вправду пришел Мишка, при параде. Картуз с цветком надел, рубаху чистую, штаны. Поясом нарядным подпоясался.

– Люба! – кричит.

Выходит Люба из свинарника.

– Чего тебе?

– Поди ближе.

Подошла. Встала за забором. Сарафан навозом измазан, на руках грязь застыла. Лицо перепачкано.

– Ну?

– Люба. Давай вместе жить, – потом спохватился. – А хочешь, повенчаемся?

Рассмеялась Люба ему в лицо:

– Совсем сдурел? С чего это я с тобой венчаться должна?

– Больно ты мне сердце зацепила. Хочу жить с тобой.

– Ты, Михаил, уходи лучше по-доброму, не то вилы возьму и наколю куда нужно.

Михаил потоптался.

– Что же, отказываешь, что ли?

– Верно понял. И не приходи больше, не околачивайся. Не то вилы возьму.

Ушел Михаил расстроенный. Думал, с радостью девка за него кинется. За такого-то жениха. Не понял совсем, отчего отказала. И решил надежду пока не терять. Кто знает, может, одумается девка да спустя некоторое время сама прибежит, запросится. А если нет, то он снова попытается. На том и остановился.

-----

Зима обычно тянулась в постоянных мучениях. Печурка, что едва согревала комнатушку, где спали работницы, почти не позволяла переставать дрожать. Зато летом можно было спать прямо на сеновале, что тут же, рядом со свинарником. Это спасало от жары и давало возможность хоть иногда почувствовать веяние чистого воздуха. Запах сена, хоть и не перекрывал остальных, но хотя бы смешивался с ними, и во время сна давал возможность забыться и почувствовать себя где-то в другом месте. Или даже на свободе.