Бедствие

1. Это он

Будильник на телефоне взорвался стандартным и безликим сигналом.

Аланас, лежавший ничком, содрогнулся всем телом, и его рука, еще не принадлежавшая ему до конца, рванулась к звону. Пальцы сонно поелозили по экрану, нащупали шнур, дернули. В тишине щелкнула розетка, и телефон рухнул с тумбочки. Звук пообещал больше не тревожить его – по крайней мере, в ближайшие пять минут – ровно до следующего звонка.

В комнате было светло ровно настолько, чтобы различать очертания. Свет – осенний, скользкий и безэмоциональный. Тепло. От батареи, от плотного одеяла, от женской спины, повернутой к нему вполоборота.

Он перекатился на бок, и теперь мир медленно возвращался в свои привычные и осязаемые рамки. Напряжение уползало из мышц, оставляя после себя будто бы свинцовую, но все еще комфортную усталость.

Спокойно. Тепло. Тепло.

Осторожно он прильнул к Рут, встроился в изгиб ее тела так, словно был создан исключительно для него. Его ладонь легла на ее живот – плоский, теплый, знакомый до каждой молекулы. Ее волосы, прямые и прохладные, расползлись по наволочке. Он задел их щекой, и она во сне вздохнула с легким раздражением – поправила прическу резко, даже не открывая глаз.

Этот жест его не остановил. Аланас прижался губами к ее затылку, потом ткнулся носом, как самый нежный кот, ищущий запах своего хозяина. И нашел его – смесь чистоты, хлопка, шампуня и чего-то неуловимого, что было просто ею. В этот миг счастье и тоска сошлись в одной точке, образовав идеальный, неподвижный шар.

Все было правильно, идеально, тихо и совершенно невыносимо.

Он обнял ее чуть крепче, зажмурил глаза и сделал вид, что засыпает, уже зная, что следующий будет еще более раздражающим.

Никакого движения. Сонный мозг просил еще раз прижаться губами к ее затылку, и это случилось. Тяжело и сонно он выдохнул тепло в ее волосы. Зажмурился сильнее, пытаясь втянуть этот миг обратно в себя, в темноту под веками.

— Ты сопишь мне на ухо, — пробормотала она сквозь сон. Голос низкий, припудренный хрипотцой.

Аланас хмыкнул – звук получился не бодрым, а глухим и утробным. Слегка сполз вниз по простыне, остановившись только тогда, когда губы остановились на уровне изгиба ее шеи, там, где пульс бился под тонкой кожей. Дважды поцеловал это место – медленно, без страсти. Просто отмечал, что она рядом.

— Не соплю, — таким же бормотанием ответил он. — Просто дышу.

Она не ответила. Вместо этого – завела свою руку назад и тыльной стороной холодных пальцев провела по его теплой щеке, грубовато и нежно одновременно, будто стирая паутину. Он повернул голову, поймал губами ее пальцы, поцеловал суставы смазано.

— Повернись, — попросил он, и его голос прозвучал хрипло от неиспользования.

Рут вздохнула, но повернулась. Не сразу, не всей собой – сначала плечом, потом бедром. И оставила между ними расстояние в примерно половину подушки. Клин из простыни сам по себе вбился между ними. Открыла глаза – всего на несколько секунд. Он успел поймать этот взгляд: серый, прозрачный, неосмысленный и пустой, как окно в особенно пасмурное утро. В нем не было ни раздражения, ни нежности – только сам факт присутствия. Но было что-то такое, от чего внутри у него все съежилось – хотя и отпустило быстро.

Словно издеваясь, с пола снова заскулил будильник – настойчивый, стеклянный и не терпящий игнорирования.

Аланас, лениво пробормотав себе под нос что-то крайне нечленораздельное, сполз по простыни и свесился с кровати. Вытянутая рука нащупала на полу холодное стекло экрана. В этот момент Рут, словно все еще во сне, двинулась за ним, тяжело и мягко навалившись на него откуда-то сбоку, на спину, мешая вернуться в прежнее положение. Он так и остался полулежать-полусвешиваться, чувствуя тепло ее груди, прижатой к нему, и ее руку, которая сонно, почти без цели, гладила его плечо, пропуская под пальцами мурашки. Она упрятала лицо ему в шею, и ее дыхание – горячее, ровное – обжигало кожу.

— Ты сопишь мне на ухо, — передразнил он ее интонацию, глухо улыбаясь в пол.

Рут лениво посмеивалась – вибрация передалась от ее груди к его спине.

— Давай все проспим, — выдохнула она ему в кожу, и слова слились с теплом дыхания.

Он хмыкнул, нащупал кнопку блокировки экрана и легким жестом загнал телефон под кровать.

— Третьего сигнала не будет – я все выключил, — прошептал он, наконец-то утягивая себя обратно под одеяло и переворачиваясь к ней. Расстояние в половину подушки исчезло, клин из простыни смялся – теперь они лежали, соприкасаясь грудями, животами и бедрами, в теплом, душном коконе, вылезать из которого, казалось, нет никакого смысла. Ее дыхание снова выровнялось, будто она готова была вот-вот провалиться в дрему. Ее рука теперь лежала на его груди, ладонью к сердцу.

Аланас попытался закрыть глаза, позволить себе раствориться в этом тепле, но внезапная тишина – та самая, которую он только что купил по цене выключенных будильников – накрыла его с головой. Она казалась густой, звенящей и почему-то пугающей. Очень. Словно вместе с будильниками отрубился какой-то последний проводок, связывающий его с миром, где есть обязательства, время, движение. Теперь они были в подвешенном состоянии, в вакууме, ни здесь, ни там – от этого становилось не по себе.

Он начал водить ладонью по ее спине – медленно, широкими кругами, чувствуя под пальцами позвонки, лопатки, ткань домашней футболки. Знал, что где-то под ней прячутся несколько родинок, слегка приподнятых над уровнем кожи. Она ответила почти тем же: не поднимая ладони с его груди, лишь слегка водила кончиками пальцев по его грудной клетке, в радиусе пары сантиметров. Это было похоже на ленивую азбуку Морзе, расшифровать которую было невозможно.

Аланас смотрел в потолок. Моргал редко, завороженно наблюдая, как в сероватом свете плывут и тают неясные тени. Его взгляд был пустым и пристальным одновременно.