Бегущие по пеплу

Часть I. Трагедия в Овлесе Глава I. Если бог падает на тебя с неба, отойди, а то пришибёт

Ма Онши

Смертные считают, что боги существуют только для того, чтобы карать неверных, тех, кто не чтит законы божьи. И для того, чтобы даровать праведникам счастье, богатство, долголетие и прочую белиберду, в которую верят одни дураки.

Знали бы эти самые смертные, как глубоко заблуждаются.

Некоторые боги существуют лишь для того, чтобы их опустили с вершины на глубокое илистое дно затхлого озера, лишили могущества и отправили в изгнание на тысячелетие за то, что бог не захотел влачить жалкое существование небесного отброса, вынужденного бегать по поручениям вышестоящих божеств.

За примерами далеко ходить не надо, ведь я и есть тот самый бедолага, которому посчастливилось заслуженно побывать на пьедестале Верховного бога, а затем получить пинок под зад и настоятельное пожелание не возвращаться в Небесную Твердь в ближайшую тысячу лет.

Не всё так печально, как может показаться на первый взгляд. Хоть я, великий Ма Онши, верный последователь Войны и похититель божественных детей, стал странником в мире смертных, но былое величие моё никто отобрать не в силах. А потому я и среди людей остаюсь непокорным, могущественным и…

— Эй, крестьянский сын, ты чего тут бездельничаешь? Солнце ещё высоко, ты должен на полях трудиться.

Ладно, я солгал. Вот уже четыре сотни лет я — бродяга без единой монеты в дырявом кармане, давно спустивший гордость в карточных играх с разбойниками с Дороги.

— Глухой что ли? С тобой говорю, отрепье.

Вечно эти надзиратели не дают спокойно полениться.

Не открывая глаз, я закинул руки за голову и поудобнее устроился на сене, предвкушая, как вскоре меня копьями погонят из деревни Суррон. Когда же меня нагло пихнули тяжелым сапогом в ребро, пришлось-таки подать голос и заявить, что:

— Я не работаю на полях, я сын ремесленника.

Надзиратель ненадолго притих, видимо, не ожидал, что я нагло продолжу валяться на солнцепёке, не обращая на него должного внимания.

— Тогда почему ты лежишь здесь, в стоге сена, когда должен трудиться в мастерской отца?

Хороший вопрос. Эту часть прикрытия мне было лень продумывать заранее, поэтому я принялся импровизировать:

— Мой отец сгинул в пожаре вместе со своей мастерской, инструментами и драгоценными тайнами ремесленного искусства. Недоучка я, и нет мне места нигде в целом свете.

Надзиратель, судя по голосу, немолодой мужчина, снова притих, но вместо него зазвенел новый юный голос, наверное, его товарища:

— Тогда почему ты не пустился в странствие и не стал вольным ремесленником? Учиться можно и на Дороге.

Ох уж мне эта молодёжь! Старик бы удовлетворился моим ответом о пожаре, но нет, этому подавай продолжение.

— Я и пустился. Да только силушки во мне маловато, обкрадывают меня почём зря все, кому не лень. Не дано мне стать великим мастером.

Всхлипнув для достоверности, повернулся на бок и вытянул затёкшие от долгого сна ноги. Днями напролёт бы спал, честное слово, если бы всякие не пытались наставить меня на путь истинный. Не рождён я для труда, что ж теперь поделать.

— Но руки-то всё ещё при тебе! — Закричал юнец. — Ты должен продолжать трудиться, тогда боги ниспошлют тебе благодать, и дело твоё пойдёт в гору!

И где только, скажите мне на милость, таких воспитывают? Самоуверенность, принципиальность и узколобость — так часто мне попадались люди с подобным набором качеств, и ничем хорошим их жизнь пока ещё не заканчивалась. С такой философией малец и до тридцати не доживёт: загнётся сам, либо его загнут другие. Увы, но таков удел мечтателей и романтиков, которые из своего радужного мирка далеко не выглядывают, а если и выглядывают, то только затем, чтобы облить грязью постылую реальность. Они находят в этом извращённое удовольствие.

— Да, руки при мне и голова моя тоже, — я потянулся и протяжно зевнул. — Поэтому и не ходок больше на Дорогу.

Парень притих. Неужели отстали? Но нет, звонкий голос затрещал вновь:

— Тогда почему ты не стал хотя бы разбойником? Почему лентяйничаешь здесь?

Что, простите? Вот это заявленьице! Я аж глаза раскрыл от удивления и подскочил на сене.

— Чего? А вы точно надзиратели?

Они испугались моей внезапности и направили на меня свои копья. Старик от чего-то слегка подрагивал, бренча бронзовыми поножами, а юнец с блеском в золотисто-карих глазах ехидно ухмылялся.

Где-то я видал уже эту конопатую наглую рожу.

— Чего подскочил как ужаленный? Али есть что скрывать? — Юнец с рыжими вихрами сальных волос грозно потряс медным копьём.

Да уж, похоже, в этой деревеньке я застряну надолго.

— Мне нечего скрывать. Просто удивился тому, что надзиратель, — я театрально округлил глаза и прижал ладонь к груди, — советует мне свернуть с праведного пути и идти грабить честной народ.

— Праведный путь? — Опешил парень. Он прямо-таки побелел от злости. — Это в каких божественных трактатах прописано, что можно валяться сутками напролёт, не имея никакого занятия?

Глава II. Падшая душа

Дилфо

— Эй, ты чего? Заснула, что ли? — Светловолосый мальчик, лет десяти, нагнулся над девушкой, которая сидела прямо посреди дороги, обняв тощие коленки, и бессмысленным взглядом взирала на немногочисленных прохожих. — Заболеешь же!

Мальчуган взял девицу за рукав холщовой туники и потянул вверх. Незнакомка на удивление мальчишки поддалась и легко встала на ноги, но дальше этого дело не двинулось.

— Ты слепая, что ли? — Мальчик помахал ладонью перед сиреневыми глазами незнакомки, та, неосознанно проводив руку взглядом, снова уставилась в пустоту. — Да вроде не слепая. Одержимая, значит?

Мальчишка, не получив никакого ответа, самостоятельно сделал вывод и тут же с ним согласился.

— Это ничего, мой батюшка и не такое лечит, он у меня великий целитель! Все люди в округе так говорят. Идём со мной, мы тебя быстро приведём в порядок.

Взяв девушку за холодную руку, мальчик повёл её за собой по пыльной дороге на заросший полевыми цветами холм. Мимо них проходили путники всех видов и размеров: торговцы с телегами, забитыми всякой всячиной, бедняки с полными карманами «ничего», дети с корзинками ягод, взрослые с косами через плечо — никто не обращал на парочку никакого внимания, ибо мысли прохожих занимали предметы куда более важного, внутреннего характера.

Незнакомка немного оживилась и принялась с лёгким интересом оглядываться по сторонам, но это было похоже, скорее, на обмен любезностями с новым, ранее не виданным местом, чем на искреннее стремление узнать больше об окружающем мире.

— И откуда ты только такая взялась? Я тебя раньше здесь не видел, а я, между прочим, тут всех знаю! — Мальчик на ходу звонко щебетал о всякой незначительной для незнакомца ерунде: рассказывал о соседях; своём учителе словесности; о кошке, родившей двенадцать котят; о слухах из соседней страны, где среди бела дня упавшее солнце выжгло деревню; и о сестре, которая недавно удачно вышла замуж.

— Мы с отцом очень рады, что она замуж вышла за хорошего парня, за Пирта, — звонко отчеканил мальчишка, из-за плеча поглядывая на свою «находку». — Пускай он не местный, но мужчина — хоть куда! Пирт у нас кузнец, суровая у него работа, конечно, но заказов целая куча и денег много, ведь Пирт такие мечи делает — загляденье! Если останешься у нас подольше, я тебе покажу.

Поднявшись на холм, путники оказались в большом поселении, раскинувшемся во все стороны на многие мили. Здесь было столько домов и людей, сновавших по своим делам между небольшими бревенчатыми постройками, которые словно грибы торчали из земли, что девушка резко затормозила, растерянно озираясь.

— Ты чего? — Мальчишка обернулся и заинтересованно, с частичкой покровительственного сочувствия проговорил: — Ты не бойся, тут все хорошие, никто тебя не обидит. Идём, я покажу тебе свой дом.

Мальчик вёл новую знакомую по широким улицам, заполненным селянами в лёгких хлопковых рубашках цвета свежевскопанной земли. Все вокруг были светловолосыми, краснощёкими и улыбчивыми до приторности. Парнишка здоровался со всеми, кого видел, а ему в ответ приветливо махали руками, игнорируя особу, которая явно не вписывалась в местный антураж.

— Жители тут прямо светятся от доброты и счастья! — Продолжал вдохновенно петь мальчишка. — Ты знала, что наша деревня, Овлес, самая процветающая в царстве? Мы здесь чего только не выращиваем, а местные ткани и оружие славятся на весь Орджен, и даже вайсы их покупают, представляешь? Я тебе всё покажу, только сначала батюшка вылечит твою одержимость духами.

Девушка пропускала болтовню мальчишки мимо ушей. Она рассеянно окидывала потухшим взглядом одинаковые лица мужчин и женщин, и безвольно тащилась за неуёмным ребёнком.

— Кстати, меня зовут Дилфо, сын Борфа, лучшего целителя в деревне. А ты своё имя не скажешь? — Дилфо заискивающе посмотрел на девушку, но та даже глаз на него не опустила. — Ну ладно, как хочешь, потом познакомимся. Мы, кстати, уже пришли. Заходи внутрь, только осторожно, там ступеньки крутые.

Дилфо привёл незнакомку к низенькому белёному домику, треугольную крышу его покрывал толстый слой мха, а дверь была слишком низкой даже для ребёнка.

— Пригнись, а то головой стукнешься, и под ноги смотри, а то упадёшь! — Дилфо, выкрикивая наставления, вёл девушку по узким деревянным ступеням куда-то вниз, в темноту и сырость. — У нас в деревне все дома такие, наполовину в земле, наполовину наружу. Это чтобы от россов прятаться. Они глупые, да вот только нападать на нас любят, забирают скот и маленьких детей. Только ты не бойся, россов здесь уже лет десять никто не видел, мне бабуля про них рассказывала.

Они оказались в просторной сумрачной комнате, освещённой тремя свечами: две стояли под огромной картиной, изображавшей печальную женщину с серпом в руке, а одна уютно пристроилась в земляном кармашке слева от двери. Стены комнатушки состояли из деревянных брусьев, пол был полностью земляной, утоптанный многими поколениями. Посреди комнаты стоял большой деревянный стол, заставленный склянками и усыпанный разноцветными сушёными травами, за этой кучей не сразу удалось заметить, что в комнате есть кто-то живой.

— Батюшка! Я привёл к тебе больную, кажется, она одержима, — Дилфо оставил свою «находку» и бросился за стол, за которым оказалась широкая скамья. На ней тихо постанывал старик. Его голова была закутана белоснежной тканью, а по ней бесформенными пятнами расползались красноватые разводы. Рядом со стариком, в его ногах, сидел невысокий мужчина с землистым лицом, с сеткой глубоких морщин, плавно перетекающих в шрамы непонятного происхождения: круглые, словно кто-то долго тыкал пальцем ему в лицо, пока кожа не сдалась и не приняла причудливую форму.

Глава III. Больше не одинокий одиночка

Ма Онши

Мне удалось догнать падшую богиню на окраине деревни Суррон, которую она так тщательно и основательно сожгла. Свергнутая стояла посреди пепелища, где раньше располагался дом сельского старосты, и, схватившись за грудь, тяжело дышала. На лице её была неописуемая смесь эмоций из ужаса, недоверия, смятения и чего-то ещё. Разочарования?

— Эй, ты так рванула, уж думал, не поспею… — начал было я, но богиня вдруг резко вцепилась в мою руку и указала на себя.

— Что это такое? В груди? Почему так тяжело дышать?

Она с трудом перевела дыхание. По её смуглому лицу катились капельки пота, золотистые волосы выбились из тугого пучка и спутанными прядями спустились на плечи, плотно укрытые золотым доспехом.

Забавное зрелище.

Я, наверное, выглядел также, когда меня спихнули с Небесной Тверди и окунули лицом в грязь смертной Юдоли. Хорошо, что никто не встречал меня внизу, какой это был бы позор.

— А, ты про это. Привыкай, — усмехнулся я, пытаясь отделаться от её руки, но богиня словно прилипла ко мне. — Тело без божественной энергии слишком слабое и неповоротливое, ему всё время нужно отдыхать, а возможности его существенно ограничены. Я уже не говорю о постоянной нужде в еде, воде, сне и иных вещах, о коих я из вежливости перед женщиной упоминать не буду.

Свергнутая богиня уставилась на меня, как на умалишённого, но затем до неё дошёл смысл сказанного, и лицо её скривилось.

— Есть? Что есть? — Спросила она срывающимся от недавнего бега голосом.

— Как что? Человеческую еду, что же ещё. Души твоё тело сейчас не примет.

— О боги, — простонала богиня. Она наконец-то отцепилась от меня, утерла пот со лба и несказанно удивилась влаге, появившейся на ладони.

Как дитё малое, честное слово. Хотя, чего говорить, сам долго привыкал к этой жидкости, которую так любит выделять слабое человеческое тело в огромных количествах.

— Да, скажем спасибо верховным богам за возможность на собственной шкуре прочувствовать тяжесть смертного бытия, — я хмыкнул, а богиня зыркнула на меня испепеляющим взором, коим так славятся её старшие братья. О, сколько раз солнечные боги пронзали меня пиками острых взглядов в словесных перепалках. Эх, счастливые и беззаботные деньки!

Но не время сейчас предаваться воспоминаниям — реальность уж слишком настойчиво стучалась в двери моего сознания.

Богиня уже отдышалась, но на лице её всё ещё проявлялись судороги от чрезмерного физического напряжения. Так и недолго свалиться от изнеможения в самый неподходящий момент. Я знаю, каково это, когда смертное тело предаёт тебя. Однажды и я проходил через все стадии осознания своей беспомощности и ничтожности, чтобы затем надолго остаться в стадии принятия и абсолютного безразличия к своему положению. Но это я: сотни лет прошло, прежде чем я окончательно смирился. А эта девчонка только сверзилась с небес, представляю, что должно сейчас твориться в её в голове.

— Ты, надеюсь, в курсе, что в любой момент можешь умереть? — Осторожно начал я. — Бессмертие твоё, конечно, никуда не делось, но неосторожность и безрассудство теперь могут привести к непоправимым последствиям.

— Умереть? — Вопросила она дрожащим от волнения голосом.

— М-да, послушай, солнышко, тебе вообще хоть что-нибудь рассказывали перед изгнанием?

Свергнутая как-то странно посмотрела на меня, я ожидал чего угодно: вспышки ярости, гневную тираду или просто равнодушный взгляд, но увидел нечто другое, похожее на скрытую улыбку. По крайней мере, мне привиделось, что её золотистый глаз на мгновение задорно блеснул, а уголки губ ненадолго приподнялись, но тут же заняли своё привычное место.

Странная она, надеюсь, её свергли не за сумасшествие, а то у нас, бессмертных, таких примеров пруд пруди.

Но у этой богини, похоже, с самообладанием было всё в порядке. Она глубоко вздохнула, прикрыла глаза, а затем в полном спокойствии, без тени иронии или недовольства произнесла:

— Знаешь, боги не церемонились со мной особо, когда сталкивали сюда, а я как-то заранее не интересовалась, что бывает с теми, кого вышвыривают с Небес, — богиня скептически оглядела себя, прежде чем добавить: — Конечно, неприятно находиться в теле смертного, но радует то, что моё обличие почти не изменилось. На большее я и не рассчитывала.

Я усмехнулся: вот это выдержка. Ещё и дня не прошло после изгнания, а она уже способна критически оценивать своё положение и говорить о нём так спокойно. Когда я был на её месте, то рвал и метал от негодования, пока не свалился на землю от усталости посреди сожжённой и уничтоженной мною рыночной площади какого-то города, какого именно — и не вспомнить.

Но не об этом сейчас.

Свергнутая солнечная богиня не заметила моей усмешки, она безрезультатно пыталась отряхнуть запылившийся доспех, окончательно вернув себе утраченное на миг самообладание. Богиня снова была безразлична к окружающему её миру, совершенно позабыв о недавно пережитом сильном волнении.

Не так, ой не так должны выглядеть свергнутые боги. Она словно на прогулку спустилась и вот-вот возвратится обратно. Но что-то я сомневался в том, что её наказание продлится меньше года — если бога свергают, то минимум на сотню лет, иначе это и не наказание вовсе.